Разгадка 1937 года 5 страница

На заседании Московского комитета 18–19 октября критике был подвергнут первый секретарь МК Угланов за «терпимое отношение к правому уклону». 19 октября на заседании выступил Сталин. Хотя он категорически отказывался «заострять вопрос на лицах, представляющих правый уклон», Сталин впервые резко поставил вопрос о «правом уклоне» и его опасности. Резюмируя, как и прежде, что оба уклона «хуже», Сталин тем не менее указал, что на сей раз необходимо сделать акцент на борьбу с правым уклоном.

Сопротивление Сталину пытался оказать Томский на VIII съезде проф‑союзов, проходившем в декабре 1928 года, но он оказался в меньшинстве. Тогда Томский подал в отставку с поста руководителя ВЦСПС, который он занимал с 1918 года, но отставка не была принята. В отставку с постов редактора «Правды» и политического секретаря ЦК ВКП(б) подал и Бухарин.

Отношение к Бухарину и его сторонникам резко изменилось после 20 января 1929 года, когда вышла в свет подпольная троцкистская брошюра, содержавшая запись переговоров Бухарина с Каменевым. Разбору факта этих переговоров и их содержания было посвящено объединенное заседание Политбюро ЦК и Президиума ЦКК ВКП(б), открывшееся 30 января и продолжавшееся до 9 февраля. Бухарин и его сторонники выступили 30 января с декларацией, в которой они обвиняли Сталина в проведении гибельной политики «военно‑феодальной эксплуатации крестьянства», разложении Коминтерна, насаждении бюрократии и предрекали: «Все наши планы грозят рухнуть».

И все же и на этот раз 7 февраля Сталин предложил Бухарину компромисс на следующих условиях: «1. Признание им ошибкой переговоры с Каменевым; 2. Признание им, что утверждения в заявлении от 30 января “сделаны сгоряча, в пылу полемики” и отказ от них; 3. Признание им необходимости дружной работы в Политбюро; 4. Отказ от отставки с постов в “Правде” и Коминтерне; 5. Отказ от заявления 30 января».

Лишь отказ Бухарина от компромисса заставил Сталина покончить с попытками «не выносить сор из избы». Ссылаясь на то, что до сих пор терпимое отношение к ним объяснялось незнанием об их сговоре с оппозицией, Сталин 9 февраля заявил: «Могли ли мы знать… что в архиве Каменева имеется некая “запись”, из которой ясно, что мы имеем внутри ЦК особую группу со своей платформой, пытающуюся сблокироваться с троцкистами против партии?.. Не пришло ли время положить конец этому либерализму?»

В решении, принятом на этом заседании Политбюро, переговоры Бухарина с Каменевым расценивались как «фракционный шаг, рассчитанный на организацию блока с целью изменения партийного курса и смены руководящих органов партии». Было принято обращение к членам ЦК с просьбой рассмотреть вопрос о внутрипартийном положении. В период подготовки пленума ЦК по всей стране проводились собрания, пленумы партийных комитетов, конференции, участники которых принимали резолюции с осуждением «правого уклона».

Состоявшийся с 16 по 23 апреля 1929 года объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) подвел итог конфликту, который тянулся уже более года. С большой речью на пленуме выступил Сталин. Впервые за пределами Политбюро он открыто говорил о своих разногласиях с Бухариным и его сторонниками. Одновременно он напомнил о нелестных словах Ленина о сомнительности марксизма Бухарина. Сказал он и о борьбе Бухарина против Ленина в связи с заключением Брестского мирного договора.

В своих выступлениях на пленуме А.А. Андреев, К.Е. Ворошилов, С.М. Киров, В.В. Куйбышев, Г.К. Орджоникидзе, Я.Э. Рудзутак, то есть все те лица, которые, по расчетам Бухарина, занимали либо колеблющуюся позицию, либо сочувствовали ему, единодушно, безоговорочно и резко осудили «правых», то есть сторонников Бухарина. Резолюция пленума «По внутрипартийным делам» объявила платформу правого уклона «знаменем, под которым группировались все идейные противники и классовые враги Советского государства».

Правда, даже после этого грозного решения ни Бухарин, ни его союзники не были выведены из Политбюро. Очевидно, что решающим оказалось мнение Сталина, который заявил на пленуме: «Некоторые товарищи настаивают на немедленном исключении Бухарина и Томского из Политбюро ЦК. Я не согласен с этими товарищами. По‑моему, можно обойтись в настоящее время без такой крайней меры». Кроме того, были приняты меры для того, чтобы не разглашать содержание дискуссий на пленуме и персональных решений. Сталин потребовал: «Надо установить специальные меры, вплоть до исключения из ЦК и из партии, против тех, которые попытаются нарушить секретность решений партии, ее ЦК, ее Политбюро». Перестал быть кандидатом в члены Политбюро лишь Угланов.

Правда, вскоре Бухарин был освобожден от должности ответственного редактора «Правды» и выведен из состава ИККИ, а Томский снят с поста председателя ВЦСПС. Рыков же был оставлен на посту председателя Совета народных комиссаров СССР и исполнял эти обязанности до декабря 1930 года. Бухарин был выведен из состава Политбюро в ноябре 1929 года. Томский не был избран в состав Политбюро после XVI съезда партии в июле 1930 года Рыков был выведен из состава Политбюро в декабре 1930 года.

Рассмотрение событий в политической жизни СССР 1924–1930 годах показывает, что оно не соответствует господствующим ныне представлениям о том, что Сталин осуществлял заговор с целью последовательно и коварно расправиться с членами руководства правящий партии.

Из предыдущего видно, что инициатором столкновений в руководстве выступал не Сталин. Как и при жизни Ленина, так и после его смерти Троцкий, Зиновьев, Бухарин, Рыков и ряд других противопоставляли свою позицию той политике, которая была согласована коллективным руководством и должна была строго осуществляться. Эти люди не раз отказывались не только от согласованных решений, но и от провозглашенных ими же принципов в ходе полемики. Так, Зиновьев и Каменев отреклись от своих антитроцкистских заявлений, Троцкий отказался от своей жесткой критики Зиновьева и Каменева, а Бухарин вступил в тайный сговор с Каменевым, на исключении которого из Политбюро и ЦК он недавно настаивал.

В этих столкновениях Сталин неизменно занимал не только наиболее последовательную, но и миролюбивую позицию. Он возражал против исключения и даже ареста Троцкого, когда на этом настаивали Зиновьев и Каменев, против изгнания Бухарина из руководства, когда это требовали Зиновьев и Каменев. Он предлагал компромиссные решения в конфликтах с Зиновьевым и Каменевым, а затем – в конфликте с Бухариным и его сторонниками. Однако, столкнувшись с господствующим интриганством в руководстве партии, Сталин порой не выдерживал и объявлял о своем желании выйти из правящего коллектива.

Победа Сталина над интриганами из Политбюро объяснялась не тем, что он прибегал к внезапным арестам или убийствам из‑за угла. Даже недоброжелательный к Сталину его биограф Дейчер признавал, что «в то время многим людям казалось, что, по сравнению с другими большевистскими лидерами, Сталин не обладал наибольшей нетерпимостью. Он был менее злобен в своих атаках на противников, по сравнению с другими триумвирами. В его речах всегда звучали нотки добродушного и немного бодряческого оптимизма, что отвечало преобладавшим благодушным настроениям. В Политбюро, когда обсуждались важные политические вопросы, он никогда не навязывал коллегам свои взгляды. Он внимательно следил за ходом дискуссии, чтобы увидеть, куда ветер дует и неизменно голосовал с большинством, если он только не добивался заранее того, чтобы большинство действовало так, как он считал нужным. Поэтому он всегда был приемлем для большинства. Для партийной аудитории он не казался человеком, имевшим личную корысть или затаившим личную обиду. Он казался преданным ленинцем, хранителем доктрины, который критиковал других исключительно во имя дела. Он производил такое впечатление даже в тех случаях, когда он говорил за закрытыми дверями Политбюро».

Значительная часть борьбы в руководстве партии велась в условиях гласности. Разногласия между членами Политбюро были предметом открытых обсуждений в Центральном комитете партии или широких дискуссий в партии. Выбор между Сталиным и его сторонниками, с одной стороны, и троцкистами, зиновьевцами, бухаринцами, с другой стороны, был сделан подавляющим большинством членов ЦК и подавляющим большинством членов партии.

 

Глава 3. Почему советские люди пошли за Сталиным?

 

Объясняя победу Сталина, его соперники уверяли, что он одержал верх над ними благодаря тому, что использовал против них механизм партийного аппарата. Бухарин говорил об «интриганстве» Сталина. Троцкий уверял: «Аппарат создал Сталина». Поэтому они сокрушались, что им не удалось во время добиться снятия Сталина с поста генерального секретаря.

Не сбрасывая со счетов значение поста генерального секретаря для успеха Сталина, американский историк Роберт Таккер указывал, что лишь этим обстоятельством «нельзя объяснить события того времени. Претенденту на роль руководителя понадобилось бы предложить привлекательную программу и сделать ее убедительной для высших партийных кругов». Соглашаясь с ним, видный американский советолог Джерри Хаф обращал внимание на то, «всего лишь 45 процентов из членов Центрального комитета были партийными функционерами, в то время как программа индустриализации, предложенная Сталиным, была привлекательна для растущего числа хозяйственных руководителей в составе Центрального комитета. (Их было 20 % от общего числа членов ЦК в 1927 году.)».

Подчеркивая сознательный характер поддержки Сталина рядовыми членами ЦК, не входившими в Политбюро, Оргбюро и Секретариат ЦК, Стивен Коэн указывал на значительную роль в принятии решений «неофициальной группы старших членов ЦК… – двадцати – тридцати влиятельных лиц, таких как высшие партийные руководители и главы важнейших делегаций в ЦК (представляющих в первую очередь Москву, Ленинград, Сибирь, Северный Кавказ, Урал и Украину)». Они, по словам Коэна, «в большинстве своем не были бездумными политическими креатурами, а сами являлись крупными, независимо мыслящими руководителями… К апрелю 1929 года эти влиятельные люди предпочли Сталина и обеспечили ему большинство в высшем руководстве».

Не в последнюю очередь выбор в пользу Сталина был сделан потому, что он гораздо ответственнее относился к работе и гораздо лучше с ней справлялся, чем его оппоненты. Члены ЦК и другие видные деятели партии могли наблюдать, что, пока его оппоненты пребывали на курортах и писали статьи об искусстве, он в это время был вынужден в одиночку заниматься вечными и трудными вопросами российского хозяйства. Они не раз были свидетелями того, как оппоненты Сталина уходили от решения сложных вопросов, предпочитая им яркие декларации с трибун.

Люди, привыкшие видеть Троцкого, Зиновьева, Бухарина и других не только на трибунах, а там, где решались важнейшие вопросы советского государства, не имели иллюзий относительно их деловых качеств. Им было известно, что шумная репутация Троцкого была в значительной степени преувеличена, а его организационные «таланты» проявлялись главным образом в приказах с угрозами расстрелов. Член РВС Республики К.Х. Данишевский вспоминал: «Не помню, в какой из моих приездов в Москву из Арзамаса и свиданий с Владимиром Ильичом зашел разговор о Троцком и его роли на фронте. Я передавал общее недовольство фронтовых политработников партизанскими наскоками поездов Троцкого на тот или другой боевой участок. Недовольно было и командование, ибо часто при проездах и во время пребывания поездов Троцкого на фронте создавалось двоевластие, путались действия, планы, потому что Троцкий часто о своих распоряжениях и действиях не ставил в известность ни командование, ни Реввоенсовет… При этом Троцкий пытался и непосредственно командовать. Все это вносило путаницу на фронте, нервировало и политработников, и командование».

Рой Медведев привел отрывок из письма армейского работника В. Трифонова, который в разгар Гражданской войны Троцкого называл «бездарнейшим организатором» и подчеркивал: «Армию создавал не Троцкий, а мы, рядовые армейские работники. Там, где Троцкий пытался работать, там сейчас же начиналась путаница. Путанику не место в организме, а военное дело именно такой организм и есть».

Среди ведущих руководителей страны дурную славу работника имел и Зиновьев. Троцкий не сильно преувеличивал, когда так характеризовал Зиновьева: «В благоприятные периоды… Зиновьев очень легко взбирался на седьмое небо. Когда же дела шли плохо, Зиновьев ложился на диван, не в метафорическом, а в подлинном смысле». Эту характеристику Троцкий подтверждал словами Свердлова: «Зиновьев – это паника». Суммируя эти и другие оценки Зиновьева, Рой Медведев, отнюдь не склонный к очернительству противников Сталина, писал: «Многие люди, хорошо знавшие Зиновьева, не без основания отмечали не только его большую активность, но и отсутствие выдержки, неразборчивость в средствах, склонность к демагогии, а также исключительное честолюбие и тщеславие. Это был человек, который мало у кого вызывал искреннюю симпатию».

Низко оценив деловые качества Зиновьева, Медведев еще ниже оценивал наличие этих качеств у Каменева, замечая, что тот «уступал им (Зиновьеву и Сталину) как администратор». Хотя Ленин полагался на его исполнительность, Каменев не отличался деловым рвением и не раз заявлял в кругу друзей о том, что было бы гораздо лучше, если бы большевики не брали власть, а ограничились пребыванием в парламентской оппозиции. Склонный к сибаритству Каменев считал, что для него было бы легче произнести обличительную речь в Думе и затем отдыхать от трудов праведных, чем решать нескончаемые дела по управлению страной, не дававшие ни минуты покоя.

Объясняя, почему члены партийного руководства предпочли Сталина Бухарину, С. Коэн писал: «В какой‑то степени их выбор безусловно определялся тем, что они ощущали родство с генсеком, как с волевым “практическим политиком”, тогда как мягкий, погруженный в теорию Бухарин по сравнению с ним, мог, возможно, показаться “просто мальчиком”». С. Коэн признавал, что «Сталин имел огромное преимущество над Бухариным, который характеризовал себя как “худшего организатора в России”». Комментируя это замечание Бухарина о себе, Коэн писал: «Хотя это, вне сомнения, преувеличение, Бухарин, по всей видимости, сильно манкировал своими организационными обязанностями».

Люди, постоянно наблюдавшие высших советских руководителей, не могли не замечать, что, в отличие от своих соперников, Сталин принимал на себя огромный груз поручений, исполнение которых было зачастую сопряжено с напряженной и нередко неблагодарной работой. Именно за эти качества ценил Сталина Ленин.

Работа во имя государственных дел была главным для Сталина. В.М. Молотов вспоминал: «У Сталина была поразительная работоспособность… Я это точно знаю. То, что ему нужно было, он досконально знал и следил… И смотрел не в одну сторону, а во все стороны. Политически важно было, скажем, авиация – так авиация… Пушки – так пушки, танки – так танки, положение в Сибири – так положение в Сибири, политика Англии – так политика Англии, одним словом, то, что руководитель не должен выпускать из своего поля зрения… Сталин спросит: “Важный вопрос?” – “Важный”. Он тогда лезет до запятой».

Отдавая всего себя работе, Сталин требовал того же и от других. Н.К. Байбаков вспоминал: «Работа требовала много сил и нервов. Громадные физические и психологические перегрузки выработали в нас, руководителях, особый, беспощадный к себе стиль работы. Если наркомы работали в “сталинском режиме”, то есть по ночам, то их заместители фактически и дневали, и ночевали в наркоматах. Иногда я не спал по двое суток подряд. Обычно в 4–5 часов утра Поскребышев, заведующий Секретариатом ЦК ВКП(б), звонил по телефону членам Политбюро и сообщал, что Сталин ушел отдыхать. Только после этого расходились».

Увлеченность Сталина работой органично соединялась с его деловитостью и готовностью обсуждать сложные государственные вопросы с людьми разного положения. Дейчер замечал: «Его облик и поведение олицетворяли скромность. Он был более доступен для среднего служащего или партийного работника, чем другие лидеры… Будучи замкнутым, он был непревзойденным мастером в умении терпеливо слушать других. Иногда можно было видеть, как он сидит в углу, попыхивая трубкой и не шелохнувшись, слушает взволнованного рассказчика час, а то и два часа, лишь порой прерывая свое молчание парой вопросов. Это одно из его качеств, которое демонстрировало отсутствие эгоизма».

О высокой требовательности Сталина к себе свидетельствовали многие. Дейчер отмечал, что «личная жизнь Сталина была безупречной и не вызывала подозрений». Его личный секретарь, сбежавший за границу Бажанов, писал: «У этого страстного политика нет других пороков. Он не любит ни денег, ни удовольствий, ни спорт, ни женщин. Женщины, кроме его жены, не существуют».

Образ жизни Сталина отвечал представлениям о пролетарском вож‑де, в отличие, например, от Троцкого, любившего устраивать в Кремле шумные вечеринки, которые венчались коллективными выездами на охоту в Подмосковье. Дейчер признавал, что Сталин и Аллилуева «жили в небольшой квартире в доме, который был предназначен для прислуги в Кремле… Печать обыденности и даже аскетизма лежала на личной жизни генерального секретаря и это обстоятельство производило благоприятное впечатление на партию, члены которой руководствовались пуританскими нравами и поэтому были озабочены первыми признаками коррупции и распущенности в Кремле».

О том, что такой стиль поведения супругов сохранился и после того, как Сталин стал первым вождем партии и страны, подтверждает переписка между Надеждой Аллилуевой и Сталиным. Так, в сентябре 1929 года Аллилуева, которая в это время обучалась в Промакадемии, пишет из Кремля: «Иосиф, пришли мне, если можешь руб. 50, мне выдадут деньги только в 15/IX в Промакадемии, а сейчас я сижу без копейки. Если пришлешь, будет хорошо. Надя». Через десять дней Сталин отвечает ей из Сочи: «Забыл прислать тебе деньги. Посылаю их (120 р.) с отъезжающим сегодня товарищем, не дожидаясь очередного фельдъегеря. Целую. Твой Иосиф». Поскольку речь идет о сумме, составлявшей тогда около месячной заработной платы квалифицированного рабочего, совершенно ясно, что у супругов не было никаких денежных накоплений. Также ясно, что супруга Сталина даже не помышляла о том, чтобы приобретать что‑либо в «кредит».

Из переписки ясно, что во многих случаях супруги привыкли обходиться без посторонней помощи. Так, находясь в Сочи, Сталин просил не обслуживающих его секретарей, а Аллилуеву, чтобы та подыскала ему самоучитель английского языка, учебник по металлургии и учебник по электротехнике, а та, не обращаясь ни к кому за помощью, сама искала эти книги. При этом Сталин посылал свои письма жене обычной почтой. Однажды одно письмо Сталина из Сочи пропало, и розыск его ни к чему не привел.

Разумеется, материальное положение супругов было несравнимо лучше, чем рядовых советских граждан. И все же многие стороны жизни семьи не отличались от жизни большинства москвичей. Из писем Аллилуевой следует, что члены семьи Сталина перемещались по Москве не на персональных машинах, а с помощью общественного транспорта, как и остальные жители столицы. Аллилуева делилась со Сталиным впечатлениями от своих поездок в московском трамвае. Она сообщала Сталину и о возникших в конце 1929 года очередях за молоком, и о настроениях людей осенью 1930 года, о строительстве в Москве и состоянии московских улиц. Писала она Сталину в Сочи и о том, что, несмотря на минусовую температуру в начале октября 1930 года, московские власти распорядились не топить дома до 15 октября и ей, как и остальным студентам Промакадемии, приходилось сидеть на занятиях в пальто.

Нетребовательность в быту сохранялась у Сталина до конца его жизни. Даже такой критик Сталина, как А.И. Микоян, признавал: «В личной жизни Сталин был очень скромен, одевался просто». Маршал Советского Союза Г.К. Жуков вспоминал: «Как известно, И.В. Сталин вел весьма скромный образ жизни. Питание было простое – русской кухни, иногда готовились грузинские блюда. Никаких излишеств в обстановке, одежде и быту у И.В. Сталина не было». Подобное же впечатление сложилось и у главного маршала авиации А.Е. Голованова: «Мне довелось наблюдать Сталина и в быту. Быт этот был поразительно скромен. Сталин владел лишь тем, что было на нем надето. Никаких гардеробов у него не существовало». Суммируя свои впечатления о быте и личной жизни Сталина, Голованов замечал: «В его личной жизни не было чего‑либо примечательного, особенного. Мне она казалась серой, бесцветной. Видимо, потому, что в привычном нашем понимании ее у него просто не было».

Сталин был крайне непритязателен к своей одежде. В своем дневнике его родственница М.А. Сванидзе записала 4 ноября 1934 года о Сталине: «Он с трудом всегда меняет по сезонам одежду, долго носит летнее, к которому, очевидно, привыкает, и та же история весною и так же с костюмами, когда они снашиваются и надо одеть новый». Охранник А. Рыбин рассказал, на какие хитрости приходилось идти обслуживавшему персоналу сталинской дачи, чтобы сменить развалившуюся мебель или хотя бы заставить генералиссимуса одеть новые полуботинки. В последнем случае Сталин сурово требовал вернуть ему старую, изношенную обувь, и горничным с трудом «удавалось блеском крема скрыть ветхость обуви».

Ссылаясь на воспоминания начальника правительственной охраны генерала В.С. Рясного, Феликс Чуев писал, что после его смерти «выяснилось, что хоронить Сталина не в чем. Рясной открыл шкаф, а там всего четыре костюма – два генералиссимусских и два гражданских, серый и черный. Черный сшили, когда приезжал Мао Цзэдун, специально сшили, насильно, и Сталин его так ни разу и не надел. Да еще бекеша висела – старинная, облезлая, выцветшая. «Лет сто ей, наверно, было, ей‑богу, – говорит Рясной. – Бекеша или архалук вроде шубейки – наденет, бывало, и по саду гуляет. (Видимо, Рясной имел в виду доху, которую Сталин вывез из Туруханской ссылки. – Примеч. авт.) Один генералиссимусский китель был весь замазанный, засаленный, а другой – обштрипанный… Новый костюм не шили. Сталин лежал в гробу в своем стареньком, но сносном: рукава подшили, китель вычистили».

Вряд ли такую непритязательность к своей одежде можно было объяснить стремлением культивировать аскетизм напоказ, хотя бы потому, что личная жизни руководителей в советское время была закрыта от глаз общественности. Сталин вел тот образ жизни, который в основном отвечал потребностям человека, воспитанного в бедности и приученного в духовных училищах к умеренности в своих потребностях и скромности во внешнем виде. Сталин не поддался стремлению к удовлетворению мыслимых и немыслимых потребностей, типичному для многих руководителей, получивших такие возможности в силу своего властного положения. Скорее всего, считая самым главным в своей жизни свою работу, Сталин не придавал большого значения тому, как он выглядит со стороны, и соответствует ли его наряд представлениям о моде или нет. Так, например, его нежелание приобретать новую обувь объяснялось его хроническими болями в ногах, и он предпочитал хорошо разношенные ботинки. Он даже проделывал сам дырки в сапогах, чтобы не травмировать больные ноги.

Поскольку он искал в окружавших его условиях прежде всего наибольшего удобства для своей работы, то для него было неважно, как это достигалось: возможностью носить полуразвалившиеся, но разношенные ботинки или пребывать в большом парке, обеспечивающем уединение, одеть древнюю, но необыкновенно теплую доху и поспать в ней на зимнем воздухе или ездить в быстроходной государственной машине, обходиться большую часть времени без назойливых слуг или иметь огромный штат охраны, обеспечивающий ему безопасность и защиту от надоедливых посетителей.

Поскольку же, выбирая между дешевым и простым удобством и дорогостоящей модой, он был безоговорочно на стороне удобства, то его дачи, в которых он жил, не обладали теми модными дорогими сооружениями, без которых потом не строились дачи высокопоставленных руководителей или коттеджи современных богатых людей. Рыбин писал о «Ближней» даче Сталина: «Никаких бассейнов или массажных на даче не имелось. Никакой роскоши – тоже». Хотя Сталин пользовался государственными автомашинами и жил на различных дачах, они не были его личной собственностью. Ни один из дорогих подарков, преподнесенных ему как руководителю страны, ни один из предметов домашнего быта кремлевской квартиры или дач не остался в собственности его детей. Небогатыми оказались и денежные накопления Сталина, переданные в наследство его детям. В своих воспоминаниях А. Рыбин писал, что после смерти Сталина сотрудник его личной охраны Старостин «обнаружил сберегательную книжку. Там скопилось всего девятьсот рублей – все богатство вождя (в 1953 году подобная сумма составляла примерно около полумесячной заработной платы квалифицированного рабочего. – Примеч. авт.). Старостин передал сберкнижку Светлане».

Несмотря на то, что стиль работы и образ жизни советских руководителей не были предметами всеобщей гласности, о том, как они работают и живут, было хорошо известно членам ЦК и другим видным деятелям партии. Для многих из них Сталин служил примером того, как надо отдавать себя работе и как не злоупотреблять служебным положением в личных целях. Но и в широких партийных массах Сталин пользовался популярностью. Прежде всего, в нем видели человека, который с первых дней советской власти подчинялся строгой дисциплине и боролся против раскола в рядах партии.

С самого ее начала история большевистской партии была отмечена не прекращавшейся внутрипартийной борьбой, чреватой расколом. Перспектива раскола партии, преодолевавшей огромные трудности подпольной жизни, а после прихода к власти оказавшейся в окружении подавляющего беспартийного большинства страны, вызывала тревогу всех ее членов, а потому «раскольники» решительно осуждались ее большинством. «Раскольниками» считались меньшевики, отзовисты, ликвидаторы, ультиматисты, левые коммунисты, военная оппозиция, рабочая оппозиция, децисты, всевозможные «национальные уклонисты», авторы различных «писем» и «платформ», то есть все, кто на протяжении нескольких десятилетий выступал против «генеральной линии» партии.

Боязнь раскола партии была особенно велика среди коммунистов после Октябрьской революции, поскольку они сознавали, что его последствия могут быть гибельными для них в стране, где правящая партия была окружена океаном беспартийных людей, которые могли поддержать антикоммунистические силы. Многие коммунисты оценивали взгляды лидеров оппозиции прежде всего с точки зрения того, как их борьба против руководства повлияет на единство партии.

С начала 1920‑х годов возмутителем спокойствия был Троцкий и неудивительно, что подавляющее большинство членов партии на разных уровнях выступило против него и его сторонников. Для многих из них не было сомнений и в том, что Зиновьев и Каменев первыми выступили против Сталина, Бухарина и других членов Политбюро. Члены партии прекрасно знали, что они стали организаторами «бунта» ленинградской организации против большинства делегатов съезда. Их объединение с Троцким, этим вечным бунтарем против Ленина, а затем против Сталина, отречение от решений, за которые они голосовали, отказ от своей же яростной критики Троцкого лишь укрепило впечатление о них как о раскольниках партии и беспринципных политиканах, стремящихся узурпировать власть, не считаясь с волей большинства.

Когда же Бухарин, Рыков и Томский выступили первыми против решений Политбюро о чрезвычайных мерах, за которые они недавно голосовали, многие члены партии считали, что «правые» саботируют слаженную работу, направленную на решение государственных вопросов, и втягивают партию в неконструктивную дискуссию. Переговоры же с Каменевым показали беспринципность Бухарина и его сторонников в его борьбе за личную власть. Нарушение оппонентами Сталина согласованных решений, противопоставление ими своих «платформ» «генеральной линии» партии, их союзы с бывшими политическими противниками препятствовали привлечению на их сторону колеблющихся членов Политбюро и Центрального комитета, а затем и остальных членов партии.

В противовес своим противникам Сталин для подавляющей части руководства партии и рядовых ее членов олицетворял стремление обеспечить единство в партии. Такая позиция органично вытекала из всей его партийной деятельности. Он твердо стоял на позиции ленинского большинства с 1903 года. В 1909 году, находясь в Баку, он вместе с другими членами Бакинского комитета партии забил тревогу в связи с угрозой раскола партии «на отдельные организации». Затем он постоянно поддерживал ленинское большинство, даже в тех случаях, когда он явно не был согласен с восторжествовавшим мнением.

Постоянно выступая против оппозиционеров и в то же время стремясь обеспечить единство партии в ходе дискуссий 20‑х годов, Сталин демонстрировал не раз свою готовность к преодолению разногласий мирным путем. Он проявлял не раз способность к компромиссу и способность забыть былые острые споры во имя общего дела. Это обстоятельство также располагало членов партии к Сталину.

Однако не только страх перед расколом объединял коммунистов вокруг Сталина. В то время все материалы съездов и пленумов ЦК широко изучались рядовыми коммунистами, а потому они в неменьшей степени, чем члены ЦК и делегаты съездов, были осведомлены о сути программ Сталина и их противников. Их выбор в пользу курса Сталина на ускоренное развитие страны был сознательным.

Успехи Советской страны в мирном созидательном труде позволили правительству в конце 1927 года объявить о введении 7‑часового рабочего дня. Однако троцкистско‑зиновьевская оппозиция увидела в этом решении стремление уйти от выполнения интернационального долга перед мировой революцией и осудила его. Оппозиционеры клеймили руководство страны за срыв развития «перманентной революции». Они осуждали поддержку советским руководством Гоминьдана в Китае, «неверную» политику по отношению к профсоюзам Англии. Комментируя эти обвинения оппозиции в адрес Сталина, американский историк и советолог Адам Улам писал: «Но каким образом Советский Союз мог отвечать за то, что коммунизм не одерживал побед в 1926 году? Как Сталин мог стать причиной экономического возрождения Германии, или неудач коммунистов Франции на выборах, или провала британской всеобщей забастовки?» Оппозиционеры с пафосом заявляли о «термидорианском перерождении» партии, ссылаясь на опыт французской революции 1789–1794 годов, обличали его «нерешительность», противопоставляя деятельность премьера Франции Ж. Клемансо в 1917 году. Как справедливо замечал Дейчер, решению правительства о сокращении рабочего дня оппозиция могла противопоставить вопросы, «которые для рабочих казались абстрактными: Гоминьдан, англо‑русский комитет, перманентная революция, термидор, Клемансо и т. д. Единственный вопрос, по которому язык оппозиции не был труден для понимания, было требование улучшить положение рабочих». Теперь, после ее выступления против семичасового рабочего дня, «вокруг оппозиции возникла стена безразличия и враждебности», признавал Дейчер.