Annotation 25 страница

«Братья» Рогонян занимались неблаговидным делом ненавязчиво, а в некоторых случаях и вполне навязчиво, если не сказать агрессивно. Они осуществляли посредническую миссию между двумя порочными и вечно соприкасающимися группами людей с нестандартной для здорового общества тягой к удовлетворению — болезненно жаждущих и корыстно утоляющих эту жажду, равнодушно дающих и дрожаще берущих. «Братья» Рогонян неплохо на этом зарабатывали и делились заработанным с окружающим их миром, то есть с той его частью, которая непосредственно контролирует их не до конца респектабельную деятельность. — Где ты берешь таких талантливых девочек, армянская морда? — восхищался оперуполномоченный Слава Савоев, насмешливо глядя на белобрысого Арама Рогоняна, более известного под кличкой Армян. — А где это ты видел курносую армянскую морду? — задал Арам вопрос Савоеву и воровато нахмурился. Дело в том, что Арам Рогонян по кличке Армян был латышом по отцу и русским по матери. Откуда у него взялась такая фамилия, объяснить трудно, но в России это случается. — Я тебе сейчас рыло подрифтую, и вся твоя курносость примет формы обыкновенной грушеобразной носастости, — не стал вдаваться в подробности Савоев. — Гражданин лейтенант! — возмутился Армян и, сникая, спросил: — Я не прав? — Прав, — оправдал его Савоев и четко сформулировал это оправдание: — Хватит брехать, гони деньги. Савоев был «взяточником» со странными интонациями, которые брали свое начало в его личном и достаточно неординарном профессионализме… Обвиняя милицию во взяточничестве, общество ведет себя некорректно. За редким исключением, действительно редким, как тяжкое преступление, которых сейчас много, мздоимство в органах милиции не является таковым. Это скорее гибкая, мгновенно реагирующая на события форма действующего наказания. Этакий портативный и незлобивый упрек возмездия, который заделывает дыры в несовершенных законах государства. Милиция, в профессиональной ее части, отлично ориентируется в определениях тех или иных пороков и отлично понимает, что можно изжить, а что нельзя. Если вдруг и сразу — страшно представить! — милиция перестанет брать взятки и начнет следовать букве закона во всех, даже самых незначительных, деталях, то стон прокатится по всей России, от края до края. …Савоев взял деньги, положил их в карман и, глядя на Рогоняна в упор, спросил: — Где второй Рогонян? — В бане, — не стал задерживаться с ответом Рогонян и, усмехнувшись, добавил: — Финской.
У Роберта Рогоняна отец был армянином с ярко выраженным талантом путешественника, и следы его существования не задержались в памяти Роберта, а мать — русская, но с несвойственной для русских тягой к авантюрным приключениям на не совсем нравственной основе. — Роберт! — притворно изумился Савоев, выбивая двери в сауне при яхт-клубе и объясняя: шел мимо, думаю, дай зайду. Роберт Рогонян слегка напоминал спившегося Аполлона, перепуганного итальянца и разъяренного турецкого грузчика одновременно. — Савоев! — вполне искренне изумился он. — Двери на себя открываются, я их никогда не закрываю. — Молчи, — посоветовал ему Савоев, с интересом рассматривая удивительно фигурной красоты девушку, которая была голой, но с лицом, обмотанным полотенцем. — Ты что, насилуешь ее? — неуверенно встал на путь дознания оперуполномоченный. — Делать мне нечего! — возмутился Роберт. — У нее фигура богини, а рожа как у бомжа небритого. У нас любовь с воображением. Я ее спрашиваю, кто она, а она мне отвечает, что Мэрилин Монро. Савоев сдернул с девушки полотенце и, вздрогнув от отвращения, приказал: — Пошла вон отсюда. Полотенце снова на лицо накинь и не снимай, а то на пятнадцать суток посажу.
Сутенерство было, есть и будет. До той поры, пока на земле рождаются женщины и мужчины с неуправляемым либидо, сутенеры, эти труженики криминального, а в некоторых случаях и официального, бизнеса, будут пытаться собрать таких людей в некое подобие организации и будут делать на этом деньги. Среди них есть вожди, гении и свои пророки. Это сообщество, государство, возникшее, как птица феникс, из пламени похоти, гордо шествует по планете и завоевывает ее. Светлые лики Мазоха, де Сада и Фрейда заполнили алтари этого государства. Изощренный Восток вкинул в них скрижали «Камасутры», злонамеренно не сделав Западу прививку, не дав ему вакцину своей тщательно замаскированной культуры. Всеобъемлющая тяга к организованной проституции стала доминирующей политикой человечества, в гордыне своей оно забыло, кто есть кто, и стало холодно относиться к проституткам, а сутенеров, как диктаторов, даже преследовать по закону… — Трудно жить, — печально вздохнул Роберт Рогонян и, на всякий случай отойдя в сторону, поглядел на Савоева. — Трудно, говоришь? — странно посочувствовал Роберту Савоев и, протянув ему фотографию некогда живой Ольги Останской, зловеще прервал свое сочувствие: — Рассказывай все, и по порядку. — Убойная гимназистка. Где она сейчас? — обрадовался Роберт и затараторил: — Врожденный талант, подогретая малина на помповой основе неразработанной молодости. Ее не остановить, приманка для сексуальных маньяков, ей в одиночку нельзя сниматься, только под «крышей», а не то влюбятся и зарежут… — Стой! — заорал Савоев. — Я тебя убью! Какая малина, что за помпа, какой братишка?
Выкопанная из могилы и беспечно брошенная в сквере больницы оболочка Ольги Останской доставляла уголовному розыску и полковнику Самсонову лично массу забот. Были непонятны акценты преступления, которое могло и не быть таковым. Слух о нем уже влез в уши горожан и распространился по городу с вездесущностью юго-западного ветра. Об этом говорили везде: на пляжах, в парке, на работе, знакомые при встрече сразу же спрашивали: «А вы слышали?» — и в ответ получали: «Конечно же». Ужас, что наделал нестандартный труп Ольги Останской, так безнаказанно возникший из земли и незаконно выброшенный в сквере городской больницы. Горожане были переполнены негодования, все настаивали на возмездии, но никто точно не знал, как это возмездие должно выглядеть. Выкапывание умерших девочек из земли еще не стало привычным для провинциального обывателя, его психика еще была достаточно ранимой и наивно-сопереживающей. «Гадство какое-то, — думал Самсонов и, постукивая кончиком ручки по столу, добавлял в свои мысли: — Оскотинеть можно». Полковника совершенно не интересовало, что об этом могильном выкапывании говорили на пляжах, в парке и на работе, но ему было интересно, что об этом говорит начальство, а несколько часов назад он в полной мере узнал об этом. — Самсонов! — как бы увидев его в новом свете, воскликнул начальник областного Управления внутренних дел комиссар Кияшко. — У тебя там что, кладбище под картошку перекапывают? — Да нет, товарищ комиссар… — замялся Самсонов и подумал про себя: «Ничего себе ирония». — Случай, конечно, единичный, но, судя по нестандартности, демонстративный. Так что, Самсонов, не мне тебя учить: если еще раз у тебя в городе потревожат мертвых, то готовься к инфаркту, это визитная карточка маньяка. Сказав это, комиссар встал из-за стола, подошел к массивному сейфу, быстро, за десять минут, открыл его и, вытащив из-под груды документов сигарету, закурил ее. Закрыв сейф, он снова сел за стол и, коротко взглянув на Самсонова, объяснил: — Сердце.
— И все-таки как она попала к вам в команду? — продолжал настаивать на своей заинтересованности Савоев, разминая уставшую руку. — Это порода такая, она родилась, чтобы стать проституткой или женой парализованного миллионера, — объяснял Роберт, растирая покрасневшее и опухающее лицо, на котором, кроме опухания, были заметны следы вынужденной вежливости. В удивительном городе, впрочем, как и по всей России, вежливость всегда давалась через силу. — Ну?! — понукал Савоев Роберта. — Городскую баню знаешь? — спросил Роберт и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Иду мимо нее, уже стемнело. Вижу, кто-то в окна подсматривает. Обошел с тыла это место, вижу, бабец молочный в окна подсматривает. Глаза расширенные, красивые. Вся дрожит!… Рассказывая, Роберт возбудился и чем-то стал напоминал молодого политика Кикиренко. Если того раздеть догола, обмотать простыней, скинуть лет десять, дать выпить стакан водки, обклеить ноги, грудь и спину волосами, приставить вызывающе кавказский нос, он был бы точной копией Роберта Рогоняна. — …В общем, классика — мой контингент. У меня ведь девочки разной квалификации. Есть ремесленницы, есть мастера, а Школьница была талантливой. Я это сразу понял, у нее большое будущее, — загрустил Роберт и, потянувшись к Савоеву, горячо спросил: — Где она, лейтенант, куда пропала?! — Так! — стал заводиться Савоев. — Я тебе скажу!… Подлец! — От возмущения Савоев стал пошлым и раздражительным, и лишь произведя два удара — правой рукой пробив пресс, а левой отправляя в нокдаун, — он успокоился.
— Когда-то, давным-давно, были произнесены вполне равнодушные пророчества. Пророки не могут быть пристрастными или чрезмерно эмоциональными. Этим они здорово отличаются от лжепророков, которые истекают любовью к людям, к жизни и времени. Работа лжепророков не выдерживает никакой критики, она рассчитана на дураков, изначально безбожных, обуянных страстью к жизни. Пророки на то и пророки. Они знают цену пророчествам, знают, что основная масса живущих их не услышит, и лишь в силу врожденного инстинкта к передаче информации произносят их, а потом, спокойно сплюнув, скучающе зевают. Пророчества в общем-то и предназначаются для пророков, этакий обмен опытом или беседы спасенных душ, если хотите, — произнес Леня Светлогоров и тоскливо, с собачьей преданностью в глазах, посмотрел на Самвела Тер-Огонесяна, шеф-повара и владельца ресторана «Морская гладь». — Как ты мог, Леня? — укорял его Самвел, сокрушенно цокая языком. — Такую женщину ты назвал жабой, как ты мог? — Да, но она попирала меня ногами, — оправдывался Леня. — Она прошла по мне, как по вафельному полотенцу в душе для грузчиков, а мне там не место, — сделал неожиданный вывод Леня и, посмотрев на Самвела глазами раздраженного хулигана, напомнил: — Буксы горят, дай на пиво, будь другом. — Эх, Леня… — недоумевал Самвел. — Я все помню. Я тебе уже с пятого класса деньги одалживаю, и ни одного перерыва в этом процессе еще не было… — Привычка — как вторая кожа, — посочувствовал ему Леня и, спохватившись, смягчил формулировку: — Ну ты даешь! — Не дам я тебе денег, Леня, — удивил Светлогорова Самвел и стал доставать из холодильника продукты класса «Ничего себе!». — Ты назвал Глорию жабой. Как ты мог, Леня? — Самвел поставил на стол бутылку коньяка «Наири» десятилетней выдержки. — Не получишь от меня денег на этот раз. — Не надо, — пошел навстречу Самвелу Светлогоров и, не обращая на него внимания, стал разливать по рюмкам коньяк. — Извинись перед Глорией Ренатовной, а то я тебе морду набью, Леня, — пригрозил Самвел и, приподняв рюмку, сурово взглянул на хулиганистого представителя городской богемы. — Прямо-таки морду? — возмутился Леня и, опрокидывая в рот коньяк, добавил: — Ладно, уговорил.
Ольге Останской снились странные сны. В этих снах все было многоцветным, грубым и нежным. Она не могла понять своего томления, но оно ей нравилось своей бархатистостью и какой-то особой, пронзительной, ласковой теплотой, располагающей к восторженному и всхлипывающему крику. В одиннадцать лет она, конечно, не могла знать, что это называется гипертрофированной предрасположенностью к оргазму, но это незнание ничего не меняло в снах Ольги Останской. Они по-прежнему были многоцветными, грубыми и нежными…
— Ты платил ей? — спросил Савоев у Роберта. — Да, — ответил Савоеву пришедший в себя Роберт.
…В седьмом классе среди мальчишек-одноклассников распространилась удивительная форма ухаживаний под лозунгом «Дай пощупать». Стоило девочке слегка отвлечься, как ее сразу же прощупывали шаловливые руки созревающих подростков. Как-то само собой Ольга сделалась рассеянной и непроизвольно податливой. Целомудренные руки подростков щупали груди юных одноклассниц из озорства и любопытства. Именно щупали. Секунда, и рук на встрепенувшейся груди уже нет, они исчезали вместе с их обладателем, который, обалдев от своей смелости, лихо прятался за угол школы. И так всегда, и так во веки веков мужчина не в состоянии понять женщину. Ольга испытывала досаду, но пока не понимала этого.
— Роберт, падла носатая… — стал официальным Савоев. — Я тебя на срок пущу за совращение малолетней и за эксплуатацию детского труда. — Я тебе говорю! — защищался Роберт. — Я ее к дисциплине смолоду приучал, чтобы она стихийной шалашовкой не стала.
…И вот они, пятнадцать неподсудных лет. Когда Роберт оторвал Ольгу от просмотра мужских, достаточно уродливых тел через окно бани, она уже была в том состоянии, после которого начинается сумасшествие. В исторической медицине (психиатрия) это называется «ред бад блю». Как это переводится, не знают даже психиатры, но в просторечии это звучит «и хочется, и колется, и мама не велит». Супруги Останские воспитывали дочь в строгости и с чувством меры, то есть консервативно. Они не могли знать, хотя и смутно догадывались, что Ольга уже в будущем, уже свободна. Ольга Останская, вглядываясь в свой внутренний мир, совсем не обращала внимания на мир внешний, но когда перед ней явился Роберт, то он был вылитый, именно так он ей виделся, идеал ее внутреннего мира.
— …Смотри у меня, — пригрозил Савоев. — Обижаешь, начальник, — успокоил его Роберт.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Когда принимаешь душ, попеременно меняя горячую воду на холодную, то через некоторое время чувствуешь себя тем, кто ты есть на самом деле. Если говорить обо мне, то это очень опасно. Я телохранитель класса «солнечный убийца», хотя мой отец называет меня частным сыщиком государственного уровня. Его заблуждение основано на незнании, поэтому он прав. Он прав и потому, что он мой отец. Я натягиваю поверх мокрого тела халат и направляюсь в кухню. Открываю холодильник и восторженно вздрагиваю от предвкушения завтрака. В холодильнике, как всегда, пусто, и предвкушение продлевается до обеда. Это же надо, мир переполнен продуктами, а в моем холодильнике пусто. Я подхожу к окну и разглядываю город с высоты первого этажа. Пустота в холодильнике и в моем желудке не может испортить радостного настроения. Несмотря ни на что, мир достаточно прекрасен. Неожиданно звонит телефон, и я беру трубку. «Алло? Да, конечно, Алексей Васильевич, уже вы_ хожу». Я же говорим, что я — убийца, сыщик-палач по особо важным поручениям. Обыкновенный столичный суперментяра с гипертрофированной тягой к справедливости. Я убиваю по приказу в одном случае и по вдохновению в другом. У меня есть четко обозначенные пристрастия, по которым я определяю возможность вдохновенной казни. По приказу убиваю неохотно, но обязательно. Мне претит в приказах несоответствие с моими симпатиями, а также излишняя щепетильность к интеллектуалам. Но ничего не поделаешь — служба: убивать, как и жить, необходимо. Этого оспорить нельзя. В дверь позвонили. Открываю и вижу расширенные от негодующего восторга глаза соседки по площадке, профессорши из раскинувшегося неподалеку университета. Она отпрыгнула от двери и молча (зачем приходила?) стала отступать к своей квартире, сменяя негодующий восторг в глазах на возмущенное восхищение. Черт, опять распахнулся халат. Где мои плавки? В форме зада соседки есть нечто, что отличает образованную женщину от асфальтоукладчицы. Соседка читает лекции по древнеиндийской физиологической пластике. Такое ощущение, что она мне будет звонить в двери каждое утро, такова сила восторга, который преобразовался в ее глазах в восхищение. По-моему, она сумасшедшая. Впрочем, это не имеет никакого значения, я сегодня улетаю в Сочи… — И все-таки Каин убил Авеля, Иуда предал Христа. Так было всегда. Иуда свят, как и все остальные апостолы. Без него не осуществилось бы христианство. Авель знал о том, что Каин совершил предательство, и только поэтому погрузился в ложь и низость. Авель был упреком беспощадной нравственности, и Каин убил его. У него, как в дальнейшем у Иуды, не было выбора. Все предопределено, мир погрузился в ложь лишь благодаря воинственной нравственности. Любое действие подпитывается противодействием. Если нравственность непримирима, то она не нравственность, а разновидность безнравственности, фашизм тому пример. — Так говорил заместитель Аскольда Борисовича Иванова Байбаков Сергей Иванович по прозвищу Карандусик. Выпив рюмку водки, он виновато посмотрел на сидящих за столом. — О да, конечно! — поддержал Карандусика Аскольд Иванов и ласково, с легким хлопком, положил руку на колено сидящей рядом с ним Ирочки Васиной. Красота не в состоянии спасти мир, а мир не имеет возможности для спасения красоты, и поэтому, со свойственной для мира бесшабашностью, он ее выдумал, придал этой выдуманной красоте свои, развращенные, критерии. Ирочка Васина совсем недавно, пять дней назад, завоевала титул «Мисс курорта Сочи», а полчаса назад вылезла из постели, где ее со вчерашней ночи пытался сделать женщиной Аскольд Иванов, председатель Азово-Черноморского банка из города Таганрога, но с постоянным местом проживания в Москве. Ирочка в свои восемнадцать лет оказалась нетронутой, и это настолько удивило Аскольда Иванова — а он уже давно ничему не удивлялся, — что у него на почве потрясенного удивления снизилась потенция. Аскольд Иванов не расстроился — днем раньше, днем позже, но Ирочка Васина, к своей досаде, оставалась девственной. Она была вне себя. Ее девственное тело вступило в прямой конфликт с ее внутренним миром, который во весь голос требовал наслаждений с хорошо обеспеченными партнерами. Аскольд Иванов был не первым, кто пытался сорвать печать ангела со входа во внутренний мир Ирочки Васиной. Претенденты осаждали ее с шестнадцати лет, но все их приступы оканчивались провалом и позором, а также тихим отчаянием обладательницы этого двусмысленного входа. Впрочем, после того как Ирочка стала Мисс курорта Сочи, она считала такое положение со своей затянувшейся девственностью неким особым знаком. И верила, что придет настоящий мужчина, весь осиянный роскошью стати, власти и свободно конвертируемой валюты, и сделает все, что обычно делают с девственницами люди, желающие взять их в жены. Ирочкина наивность имела под собой основание и поэтому не являлась наивностью; она училась в ЛГУ, знала, и неплохо, три европейских языка, разбиралась в музыке и литературе, увлекалась горными лыжами плюс к этому несла в себе великолепные гены России и Греции, которые соединились в ней благодаря отцу курского рода и матери-гречанки из русского города Анапы. То есть Ирочка вполне могла рассчитывать на то, чтобы всю жизнь прожить в безмятежности, любви и роскоши. Ей было ровно столько лет, когда не думают об ироничной даме с насмешливым именем Судьба, и поэтому Ирочка восторженно примеряла у зеркала пляжный костюм фирмы Валентина Юдашкина, который подарил ей Аскольд Иванов. После этого, с таким же удовольствием и восторгом, сидела в дорогом ресторане и благосклонно принимала грубоватые ласки подвыпившего банкира. Она примирилась и с ним, и с оставшейся с нею девственностью.
До конца идут лишь поэты и влюбленные женщины. У них нет выбора. Это произошло с банальной неожиданностью, которую можно принять за предопределенность. Он был маленького роста, сутулый, одетый в дорогой, но какой-то опереточно белый костюм, его лицо неординарное, все в каких-то ускользающих, бликующих выражениях, нос слегка кривоват и, по странной ассоциации, насмешлив, но не это, совсем не это поразило Ирочку Васину. Ее поразил взгляд, глубинный, смотрящий сквозь нее, и смесь безумия и высшей мудрости. Если бы Ирочка верила в существование Сатаны, то этого относительно молодого человека она бы сделала символом веры. Женщины, особенно красивые, а еще больше красивые девственницы, мечтают об объятиях мужчины с сатанинскими предпосылками. Чистота чувства и порядочность божественного этих женщин не вдохновляет. Он подошел к ней в ресторане с букетом цветов и, не обращая внимания на Аскольда Иванова и других бизнесменов, сидящих за столом, преподнес его Ирочке. Цветы, экая важность, хотя и приятно. Но такие цветы, голубые тюльпаны и черные розы, заставляют вздрагивать. Ирочка вздрогнула и напряглась. Аскольд и его самоуверенные друзья тоже притихли, даже слегка опешили. Маленький человек со странным бликующим лицом и жутковатым взглядом, в смешном костюме, с чудесным и страшноватым букетом цветов, был столь отстранен от каких-либо высказываний в свою сторону, что их и не последовало. — Глассик! — представился он и усмехнулся, и в этой усмешке мелькнула гримаса ужаснувшейся судьбы. Так показалось, хотя ни словами, ни мыслью она не смогла бы этого объяснить Ирочке Васиной. Она хотела назвать свое имя, но он уже уходил, и вся его уходящая бликующая фигура уже забыла ее, а она, об этом ей сказало ее встрепенувшееся тело, уже желала его…
— Кто это такой? Напоминает Люцифера с гомосексуальными наклонностями, — спросил у Ирочки пришедший в себя Карандусик. — Я не знаю, — задумчиво ответила Ирочка и непроизвольно добавила: — Честное слово. Ресторан «Лимпопо» был излюбленным местом для отдыхающих в Сочи представителей шоу-бизнеса, банкиров, шулеров и политических деятелей, состоящих заместителями у лидеров второго эшелона власти. Живой, колоритный, дорогой и с легким налетом порочной гнильцы, что придавало ему неповторимое обаяние респектабельного вертепа. На эстраде, выполненной в форме площадки с антуражем предполагаемого кораллового острова, сладкоголосо выступал талантливый певец не до конца понятного пола. — Вот так в жизни всегда, — усмехнулся Аскольд Иванов. — Напрягаешься, идешь к какой-то цели, созидаешь, зарабатываешь деньги, пытаешься овладеть понравившимися тебе женщинами, а приходит какой-нибудь эксцентрик с мордой серийного убийцы, и ты понимаешь, что есть люди, которым на все это начхать. Аскольд наклонился и что-то шепнул сидящему рядом с ним начальнику службы безопасности банка. Тот понятливо кивнул и, встав из-за стола, направился к выходу. — Я бы ему тоже морду набил, — догадливо произнес Карандусик. — Бросьте выдумывать глупости, Сергей Иванович. — Аскольд с видимым интересом уставился на эстраду, где пара профессиональных танцоров из московского театра «Варьете без границ» великолепно танцевала танго.
Сочи — лукавый город с армяно-греческим лицом на фоне русской самобытности. Я медленно шел по улице и улыбался своим мыслям. Мой путь от отеля «Рэдиссон-Лазурная» к гостинице «Жемчужина» и ресторану «Лимпопо» напоминал путь изнывающего от скуки бездельника. Но на самом деле — я самый высокооплачиваемый и самый надежный телохранитель в России. Вот и ресторан «Лимпопо». Где-то здесь рядом, недалеко от гостиницы, в доме номер восемь живет эта бабушка, «хитрый одуванчик». Жуть до чего смешная. Алексей Васильевич быстро ее разгадал. Доктор селекционных и сельскохозяйственных наук («Ах, голубые тюльпаны вперемежку с черными розами!» — впечатляюще, конечно, как и всякая ложь с научным обоснованием). Покрасила цветы, как куриные яйца на Пасху, и ни в одном глазу, морда диссертационная. Алексей Васильевич ничего, лишь усмехнулся и попер с этим букетом на рандеву в «Лимпопо». Я все видел, я обязан все видеть. Ну и рожица была у этой пластмассовой штучки околоподиумного мировоззрения, и цветы ей как нельзя к лицу, крашеные. Алексей Васильевич спокоен и благодушен, он своего добился, закодировал дитя цветами. Он говорит, что девственницы с генотипом проститутки вырабатывают фермент, необходимый для создания психобиологического препарата. У Алексея Васильевича фантазия — как у таганрогского таксиста, попавшего в ночную аварию в собственном гараже при включенной сигнализации. О! Это что такое?! Ну да, конечно, этот богатый парень решил, что вот так, на почве уязвленного самолюбия, можно избить выдающегося ученого-генетика, который находится под защитой УЖАСа. Он — этот богатый банковский парень — дурак. А его пес — ишь ты, как сосредоточенно готовится выполнить приказ шефа, — уже покойник. Я не выдерживаю и смеюсь…
ГЛАВА ПЯТАЯ

Начальник службы безопасности банка, телохранитель и друг детства Аскольда Иванова Сергей Васильев был рад. Желание шефа совпало с его желанием. Этот клоун в белом костюме, напоминающий карточного каталу, которые слетаются в Сочи со всех краев страны, вызывал в нем раздражение и конкретную тягу к мордобою. «Накажу его как Сидорову козу», — простодушно подумал Сергей и поспешил к выходу. Несмотря на самоуверенность мыслей, свойственную людям, имеющим спецподготовку десантных войск офицерского уровня и чемпионский титул по таэквондо, Сергея кое-что насторожило. Это «кое-что» имело расплывчатые черты человека, смотрящего в зал ресторана через стекло двери, ведущей на территорию администратора. Это «кое-что» проскользнуло в движениях и лице опереточного шулера. — Видите того клоуна карликовых пропорций, что по лестнице спускается? — указал Сергей Васильев на Глассика. — Видим. — На улице его остановите и слегка подрифтуете. Вас трое, И вы большие, а он один и маленький. Ребята направились к широкой лестнице парадного входа, которая с голливудской пышностью стекала к непрекращающемуся шуму очарованного югом моря. Сергей Васильев проводил взглядом «шулера» и ребят. Неожиданно его взгляд наткнулся на человека, стоящего у подножия лестницы, в нем он инстинктивно признал профессионала и те же черты лица, что насторожили его еще там, в зале, за стеклом двери, ведущей на территорию администрации ресторана. — Стой! — крикнул Сергей своим подчиненным и взмахом руки вернул их обратно. — Все отменяется, идите на место. Уже уходя, Сергей остановился и оглянулся через плечо. На лестнице стоял «шулер» и так же — через плечо — смотрел в сторону Сергея Васильева. «Чертовщина какая-то», — подумал Сергей и быстрым шагом вошел в ресторан. — Это какой-то крупняк, поверь мне, Аскольд, его нельзя трогать. — Да?… — удивился Аскольд и, помрачнев лицом, жестко произнес: — Я тоже крупняк, и меня тоже нельзя трогать. Как бы то ни было, а оскорбленное самолюбие сродни оборванному проводу высоковольтной линии, оно опасно для жизни. Самолюбие Аскольда Иванова было оскорблено до самых высших пределов. И дело даже не в том, что некто, с идиотскими замашками неангажированного клоуна, загипнотизировал его до явного испуга, а в том, что все видели, как его женщине за его столом, не обращая на него внимания, пренебрежительно вручили букет цветов и при нем не проявили к его женщине элементарной вежливости. Но даже не это задело самолюбие Аскольда Иванова, а то, что его лучший друг и подчиненный не выполнил его просьбы по той причине, что посчитал хама, оскорбившего его, носителем права на такое оскорбление. Аскольд уже отдал приказ об увольнении Сергея Васильева и о назначении на должность начальника СБ банка другого, пока еще неизвестного, человека. Как работодатель и как человек, имеющий на это право, Аскольд Иванов, увольняя Сергея Васильева, был прав, но как стратег проигрывал. Обладание безукоризненной овчаркой никак не компенсирует отсутствие умного и достаточно прозорливого друга. Аскольда Иванова можно понять, ему было обидно, но председателя правления Азово-Черноморского банка, Аскольда Борисовича Иванова, понять было трудно. Ни хрена себе шишка государственной значимости, да кто он такой! Конечно, кто он такой, знали многие. Знали устроители конкурса «Мисс курорта Сочи», еще бы не знать, кто платит деньги. Знали деловые партнеры, но на то они и деловые партнеры. Знал главный администратор гостиницы «Даго», как не знать человека, который платит за номер семьсот пятьдесят гринов в сутки. С Аскольдом Ивановым был в хороших отношениях и Саркис Вазгенович Ольгерт, детально-спекулятивный мафиози южного розлива по кличке Резаный, но он был в хороших отношениях со всеми до определенного момента и на соответствующем уровне. Заместитель главы администрации города Сочи полковник Краснокутский, одновременно начальник УВД города, здоровался с Аскольдом за руку. Знали его и москвичи, более того, они специально прибыли в Сочи для встречи с ним, и это хорошо, это правильно, Аскольд отмывал их деньги от противозаконной грязи законными методами провинциальной непосредственности. На этих можно было рассчитывать, но не дальше границ взаимовыгоды. Аскольда Иванова знали художники, скульпторы, поэты, интеллектуальная элита, эстрадные звезды, но эти ребята знают всех, кто платит им деньги. И что? Это же Сочи в хорошее для делового отдыха время. Здесь все как в Москве осенью, зимой и весной. Здесь в любое время подойдет кто-то в белом и кривоногий, плюнет в лицо и свалит, то бишь уйдет, а ты, весь оплеванный, останешься. Короче, Аскольд Иванов слишком уж возвысил возможности своего самолюбия, но после невыполнения его просьбы Сергеем Васильевым он просто-напросто закусил удила. — Ты для меня уже не Сергей, вы для меня Сергей Андреевич, и вы уволены, прощайте, — сообщил он пришедшему к нему за объяснением Сергею Васильеву. — Аскольд… — Борисович, — напомнил ему Аскольд Иванов. — Опустись на землю. В любом государстве были, есть и будут люди, за которых оно растопчет десяток-другой банкиров, даже не задумываясь, а то был именно такой человек. Ты понимаешь, Аскольд… — Борисович. Вы уволены, Сергей Андреевич. Аскольд Иванов еще не дорос до истинного хозяина жизни, и поэтому поле действия для его недоброжелателей было обширным. Он еще не понимал, что планка обиды должна быть на той высоте, которую можно преодолеть. Покинув номер оскорбленного банкира, Сергей Васильев вышел на улицу. «Хорошая была работа, денежная», — запоздало пожалел он и радостно улыбнулся, увидев прямо напротив себя взорвавшуюся восторженными цвета-ми магнолию…
Ну конечно, у этого финансиста с бычьим именем Аскольд разнуздалось самолюбие, и он уволил своего начальника службы безопасности. Ладно начальника, друга уволил. Преданного и умного друга. Хотя кто его знает? Как можно сочетать преданность и ум? Ну ладно, проницательного друга уволил с должности начальника службы безопасности. Мне смешно. Вот он вышел, этот Аскольд, из своих гостиничных пенатов с лицом разъяренного онаниста, и рядом с ним эта разъяренная своей девственностью девственница. Два разъяренных хищника. «Вы оторвали мне рукав пальто». Он и она хотят и могут, но не получается. Еще та ситуация. Я стою на балконе и рассматриваю синеющее невдалеке море в бинокль, даже не море, пляж рассматриваю. Вот он снял халат, вот она сняла халат, вот они… Что это такое? Она имеет свой бинокль и тоже глядит в него куда-то в море. Потрясающая в своей аккуратности задница. Впрочем, нет, это не ее, это рядом с ними две девицы из обслуживающего персонала гостиницы принимают заказы у постояльцев на пляже и доставляют им прямо в шезлонги. «Принесите мне, пожалуйста, гранату с выдернутой чекой». Мне смешно. Ага, ты куда смотришь? Ирочка Васина, смотри в свой бинокль прямо на мой балкон, прямо на меня, прямо в меня! Ну да, конечно, где мой халат? Стою один, голый, балкон высокий, по бокам защищенный, впереди пространство, море, и все равно нашлась баба, которая рассматривает меня в бинокль и, я почти уверен в этом, считает извращенцем. Мне смешно…
ГЛАВА ШЕСТАЯ