13.  История как человеческий продукт: развитие теории действия. - В поисках субъекта деятельности

.

13.  История как человеческий продукт: развитие теории действия. - В поисках субъекта деятельности

Возможно, уже тогда, когда человек только еще начал осозна­вать себя, он стал задумываться над тем, что является движущей силой процессов, происходящих в обществе, кто в конечном сче­те ответствен за судьбу людей. В течение длительного времени эти вопросы были одной из главных тем социальной мысли. Зна­чительно позднее социологическая наука определила данную тему как поиск пружин, лежащих в основе социальной динамики, уп­равления и преобразования общества. На протяжении долгой эво­люции человеческой мысли «агент- постепенно был секуляризо­ван, гуманизирован и социализирован.

Первоначально он помещался вне человеческого и социаль­ного мира, в область сверхъестественного. Под видом сил приро­ды, персонифицированных духов, богов или метафизического провидения субъект всегда действовал извне, формируя и кон­тролируя индивидуальную и коллективную жизнь, человеческие биографии и социальные истории.

На следующей стадии он был спущен на землю. Человеческое общество, его функционирование и изменение квалифицирова­лись как прямой продукт, определяемый естественными силами — физическими, биологическими, климатическими, географичес­кими и даже астрологическими. Субъект деятельности был секу­ляризован. Он еще находился вне общества и человечества, но уже придвинулся поближе.

Прошло время, и энергию субъекта действия начали припи­сывать человеческим существам, хотя и не всем. Речь шла ис­ключительно о великих людях: пророках, героях, лидерах, изо­бретателях, гениях. Они считались двигателями общества, но их харизматические характеристики не связывались с ним, а полага­лись врожденными, генетически наследуемыми и индивидуально развиваемыми. Субъект стал более гуманизирован, но еще не со­циализирован. Интересный вариант этой темы можно найти в современном структурном функционализме, где ответственность за изменения общества (противопоставляемые изменениям в обществе) возлагается на девиантов — тех, кто подрывает установлен­ный образ жизни. Но отклонение «происходит по неизвестным для социологов, а тем самым и для структуралистов, непознавае­мым причинам. Это бацилла, которая атакует систему из темных глубин индивидуальной души или небесных сфер внешнего мира» (88; 116).

С появлением социологии произошел удивительный поворот: субъект деятельности социализировался, но вновь дегуманизировался. Он помещался строго в пределы общества, которое рас­сматривалось в организмических терминах как саморегулирую­щаяся и самотрансформирующаяся целостность. «Метафора ор­ганизма», использовавшаяся для описания функционирования об­щества, и «метафора роста», применявшаяся к его развитию, имели то же приложение: субъект действия рассматривался как сила со­циального организма, его специфическая, принимаемая на веру elan vital, проявляющаяся в социальной жизни и в направленном, необратимом социальном изменении. Эта «социологическая несо­стоятельность» (312; 203), этот «первородный грех» преследовал со­циологию в течение долгого времени. Он лежал в основе всех вари­антов эволюционизма и теории развития, с точки зрения которых история вершится где-то над человеческими головами; он стал од­ной из наиболее очевидных слабостей ортодоксального функцио­нализма, представляющего нам странные модели общества без лю­дей. Критики требуют: «Позвольте вернуть людей обратно и влить в них немного крови» (196; 113). Эти призывы были услышаны, и субъект деятельности занял, наконец, должное место. Он был гуманизирован и социализирован одновременно.

Великим Мужам (а позже и Великим Женщинам) была воз­вращена роль «агентов», но их исключительная власть рассмат­ривалась как результат мистического истечения творческой энер­гии общества, а не как их врожденное качество. В них видели средоточие, воплощение структурных напряжений, социапьных настроений, исторических традиций. Они были лидерами, но, как это ни парадоксально, лишь потому, что знали, как поддержи­вать тех, кого вели за собой. Их поведение принимало форму «репрезентативной активности, предпринимаемой в интересах людей с тем, чтобы раскрыть им их будущее» (90; 18), или, иначе говоря, оно было проявлением «мета-власти», которая формиру­ет социальный контекст для других: «власти для структурирова­ния социальных отношений, изменения «типа игры», в которую играют актеры, манипулирования ресурсами либо изменения спо­собов их распределения, изменения условий взаимодействия или обмена» (37; 225).

Следующий шаг в социологическом мышлении по поводу «агента» привел к тому, что его из личного владения переместили в область социальных ролей, особенно тех, которые обладают неотъемлемой прерогативой осуществлять изменения и даже при­нуждать к ним. На передний план выдвинулась проблема легитимности служб и их привилегий.

Но, пожалуй, наиболее важное значение имело распростра­нение идеи «агента» «вниз» — на всех людей, а не только на избранное меньшинство, на все роли, а не только на могущест­венные службы. Появилось осознание того, что, хотя каждому индивиду принадлежит лишь маленький голосок в общем хоре социальных изменений, последние являются совокупным резуль­татом деятельности всех. На каждого распределена лишь неболь­шая, практически невидимая часть власти «агента», но вместе они всемогущи. «Метафора рынка», заимствованная из экономи­ки, помогла понять, как из многочисленных и распыленных ре­шений, принимаемых бесчисленными производителями и потре­бителями, покупателями и продавцами, возникает «невидимая рука», а метафора, заимствованная из лингвистики, помогла по­нять, что в повседневной практике люди создают, воссоздают и преобразуют свое собственное общество точно так же, как в по­вседневной речи они производят, воспроизводят и изменяют свой язык. Понятие непреднамеренных, скрытых последствий человеческих действий (291) становится решающим, поскольку социальные изменения видятся как совокупный, исторически аккумулированный результат того, что делают все члены общест­ва по своим частным причинам и в эгоистических целях.

Однако не все социальные изменения можно отнести к не­преднамеренным, не все люди действуют изолированно. Поня­тие преднамеренного, планируемого изменения и концепция кол­лективного, группового действия дополняют образ спонтанных изменений, производимых индивидами. Тем самым движущие силы находят свое окончательное воплощение в коллективных, или корпоративных, субъектах действия. Одни действуют «сверху», давая указания, — это правительства, законодательные и адми­нистративные органы, корпорации и т.д. Другие действуют «сни­зу», постепенно производя изменения, — это ассоциации, груп­пы давления, лобби, социальные движения. Их комплексное вза­имодействие составляет политическую арену современных об­ществ, и преднамеренный результат их действий пересекается с распыленной повседневной активностью индивидуальных деяте­лей. Так индивиды и коллективы сообща формируют извилистый курс человеческой истории.

Мы проследили одиссею идеи, прошедшей через лабиринт со­циальной и социологической мысли. На входе она была полностью гуманизированной и социализированной в двух образах — инди­видуальных и коллективных деятелей. Последние социологичес­кие теории концентрируют внимание на тех и других, пытаясь об­наружить секрет их действия и механизмы, с помощью которых они производят и воспроизводят социальную реальность.

лективного, группового действия дополняют образ спонтанных изменений, производимых индивидами. Тем самым движущие силы находят свое окончательное воплощение в коллективных, или корпоративных, субъектах действия. Одни действуют «сверху», давая указания, — это правительства, законодательные и адми­нистративные органы, корпорации и т.д. Другие действуют «сни­зу», постепенно производя изменения, — это ассоциации, груп­пы давления, лобби, социальные движения. Их комплексное вза­имодействие составляет политическую арену современных об­ществ, и преднамеренный результат их действий пересекается с распыленной повседневной активностью индивидуальных деяте­лей. Так индивиды и коллективы сообща формируют извилистый курс человеческой истории.

Мы проследили одиссею идеи, прошедшей через лабиринт со­циальной и социологической мысли. На входе она была полностью гуманизированной и социализированной в двух образах — инди­видуальных и коллективных деятелей. Последние социологичес­кие теории концентрируют внимание на тех и других, пытаясь об­наружить секрет их действия и механизмы, с помощью которых они производят и воспроизводят социальную реальность.