Б. СПИНОЗА

.

Б. СПИНОЗА

Если бы повелевать умами было так же легко, как и языками, то каждый царствовал бы спокойно и не было бы никакого на­сильственного правления, ибо каждый жил бы, сообразуясь с нра­вом правящих, и только на основании их решения судил бы о том, что истинно или ложно, хорошо или дурно, справедливо или не­справедливо. Но, как мы уже в начале главы XVII заметили, это, т. е. чтобы ум неограниченно находился во власти другого, не может статься, так как никто не может перенести на другого свое естественное право, или свою способность свободно рас­суждать и судить о каких бы то ни было вещах, и никто не может быть принужден к этому. Из этого, следовательно, выходит, что то правление считается насильственным, которое посягает на умы, и что верховное величество, видимо, делает несправедливость подданным и узурпирует их право, когда хочет предписать, что каждый должен принимать как истину и отвергать как ложь и какими мнениями, далее, ум каждого должен побуждаться к бла­гоговению перед богом: это ведь есть право каждого, которым никто, хотя бы он и желал этого, не может поступиться. Я признаю, что суждение может быть предвзято многими и почти невероят­ными способами, и притом так, что оно хотя прямо и не находит­ся во власти другого, однако до такой степени зависит от другого, что справедливо можно считать его несвободным. Но, как бы ни изощрялось в этом отношении искусство, никогда дело не доходило до того, чтобы люди когда-либо не сознавали, что каждый обладает в достаточной степени своим разумением и что во взглядах существует столько же различий, как и во вкусах. Моисей 36, ко­торый не посредством хитрости, но благодаря божественной до­бродетели в высшей степени воздействовал на суждение своего народа, потому что считался человеком божественным, говорив­шим и делавшим все по божественному вдохновению, и тот, од­нако, не мог избежать народного ропота и превратных толкова­ний, а тем менее остальные монархи; и если это можно было бы мыслить каким-нибудь образом, то оно было бы во всяком случае мыслимо лишь для монархического государства, но отнюдь не для демократического, которым коллегиально управляют все или боль­шая часть народа; думаю, что причина этого для всех ясна.

Таким образом, сколько бы ни думали, что верховные власти распоряжаются всем и что они суть истолкователи права и бла­гочестия, они, однако, никогда не будут в состоянии заставить людей не высказывать суждения о каких-нибудь вещах сообразно с их собственным образом мыслей и соответственно не испыты­вать того или иного аффекта. Верно, конечно, что власти по праву могут считать врагами всех, кто с ними не согласен безусловно во всем, но мы рассуждаем теперь не о праве их, но о том, что полезно. Я ведь допускаю, что по праву они могут царствовать с величайшим насилием и обрекать граждан на смерть по самым ничтожным поводам; но никто не скажет, что это можно делать, не повредясь в здравом рассудке. Более того, так как они могут это делать только с большим риском для всего государства, то мы можем также отрицать, что у них есть неограниченная мощь для этого и подобных вещей, а следовательно, у них нет и неогра­ниченного права для этого, мы ведь показали, что право верхов­ных властей определяется их мощью.

Итак, если никто не может поступиться своей свободой судить и мыслить о том, о чем он хочет, но каждый по величайшему праву природы есть господин своих мыслей, то отсюда следует, что в государстве никогда нельзя, не опасаясь очень несчастных последствий, домогаться того, чтобы люди, хотя бы у них были различные и противоположные мысли, ничего, однако, не говорили иначе, как по предписанию верховных властей, ибо и самые опыт­ные, не говоря уже о толпе, не умеют молчать. Это общий недос­таток Людей — доверять другим свои планы, хотя и нужно мол­чать; следовательно, то правительство самое насильническое, при котором отрицается свобода за каждым говорить и учить тому, что он думает, и, наоборот, то правительство умеренное, при ко­тором эта самая свобода дается каждому. Но поистине мы ни­коим образом не можем отрицать, что величество может быть ос­корблено столько же словом, сколько и делом; и, стало быть, если невозможно совершенно лишить подданных этой свободы, то и, обратно, весьма гибельно будет допустить ее неограниченно. По­этому нам надлежит здесь исследовать, до какого предела эта свобода может и должна даваться каждому без ущерба для спо­койствия в государстве и без нарушения права верховных властей; это, как я в начале главы XVI напомнил, было здесь главной моей целью.

Из выше объясненных оснований государства весьма ясно следует, что конечная его цель заключается не в том, чтобы гос­подствовать и держать людей в страхе, подчиняя их власти дру­гого, но, наоборот, в том, чтобы каждого освободить от страха, дабы он жил в безопасности, насколько это возможно, т. е. дабы он наилучшим образом удерживал свое естественное право на существование и деятельность без вреда себе и другому. Цель госу­дарства, говорю, не в том, чтобы превращать людей из разумных существ в животных или автоматы, но, напротив, в том, чтобы их душа и тело отправляли свои функции, не подвергаясь опасности, а сами они пользовались свободным разумом и чтобы они не со­перничали друг с другом в ненависти, гневе или хитрости и не относились враждебно друг к другу. Следовательно, цель госу­дарства в действительности есть свобода. Далее, мы видели, что для образования государства необходимо было только одно, имен­но: чтобы вся законодательная власть находилась у всех или нескольких или у одного. Ибо так как свободное суждение людей весьма разнообразно и каждый в отдельности думает, что он все знает, и так как невозможно, чтобы все думали одинаково и го­ворили едиными устами, то они не могли бы жить мирно, если бы каждый не поступился правом действовать сообразно с решением только своей души. Таким образом, каждый поступился только правом действовать по собственному решению, а не правом рас­суждать и судить о чем-либо; стало быть и никто без нарушения права верховных властей не может действовать против их реше­ния, но вполне может думать и судить, а следовательно, и гово­рить, лишь бы просто только говорил или учил и защищал свою мысль только разумом, а не хитростью, гневом, ненавистью и без намерения ввести что-нибудь в государстве благодаря авторите­ту своего решения. Например, если кто показывает, что какой-нибудь закон противоречит здравому рассудку, и поэтому думает, что он должен быть отменен, если в то же время он свою мысль по­вергает на обсуждение верховной власти (которой только и по­добает постановлять и отменять законы) и ничего между тем не делает вопреки предписанию того закона, то он, конечно, оказы­вает услугу государству, как каждый доблестный гражданин, но если, напротив, он делает это с целью обвинить в неправосудии начальство и сделать его ненавистным для толпы или мятежно старается вопреки воле начальства отменить тот закон, то он всецело возмутитель и бунтовщик. Итак, мы видим, каким образом каждый, не нарушая права и авторитета верховных властей, т. е. не нарушая мира в государстве, может говорить [то] и учить тому, что он думает, именно: если он решение о всем, что должно сделать, предоставляет им же и ничего против их решения не предприни­мает, хотя и должен часто поступать против того, что он считает хорошим и что он открыто высказывает. Это, конечно, он может делать, не нарушая справедливости и благочестия, даже должен делать, если хочет показать себя справедливым и благочестивым, ибо, как мы уже показали, справедливость зависит только от ре­шения верховных властей и, стало быть, никто не может отсюда быть справедливым, если он не живет по общепринятым решениям. Высшее же благочестие (по тому, что мы в предыдущей главе показали) есть то, которое проявляется в заботах о мире и спо­койствии государства, но оно не может сохраниться, если каж­дый стал бы жить по изволению своего сердца; стало быть, и не благочестиво делать по своему изволению что-нибудь против реше­ния верховной власти, подданным которой являешься, так как от этого, если бы это каждому было позволено, необходимо после­довало бы падение государства. Даже более: он ничего не может делать против решения и предписания собственного разума, пока он действует согласно решениям верховной власти; он ведь по со­вету самого разума всецело решил перенести на нее свое право жить по собственному своему суждению. Впрочем, это мы можем подтвердить и самой практикой, ибо в собраниях как высших, так и низших властей редко что-нибудь делается по единодушному голосованию всех членов, и, однако, все делается по общему реше­нию всех, именно: как тех, кто подавал голос против, так и тех, кто подавал его за.

Спиноза Б. Богословско-политический трактат / / Избранные произведения: В 2 т. М., 1957. Т. 2. С. 258—262

и он не живет по общепринятым решениям. Высшее же благочестие (по тому, что мы в предыдущей главе показали) есть то, которое проявляется в заботах о мире и спо­койствии государства, но оно не может сохраниться, если каж­дый стал бы жить по изволению своего сердца; стало быть, и не благочестиво делать по своему изволению что-нибудь против реше­ния верховной власти, подданным которой являешься, так как от этого, если бы это каждому было позволено, необходимо после­довало бы падение государства. Даже более: он ничего не может делать против решения и предписания собственного разума, пока он действует согласно решениям верховной власти; он ведь по со­вету самого разума всецело решил перенести на нее свое право жить по собственному своему суждению. Впрочем, это мы можем подтвердить и самой практикой, ибо в собраниях как высших, так и низших властей редко что-нибудь делается по единодушному голосованию всех членов, и, однако, все делается по общему реше­нию всех, именно: как тех, кто подавал голос против, так и тех, кто подавал его за.

Спиноза Б. Богословско-политический трактат / / Избранные произведения: В 2 т. М., 1957. Т. 2. С. 258—262