И.КАНТ

.

И.КАНТ

Какое бы понятие мы ни составили себе с метафизической точки зрения о свободе воли. необходимо, однако, признать, что проявления воли, человеческие поступки, подобно всякому другому явлению природы определяются общими законами природы. История, занимающаяся изучением этих проявлений, как бы глубко ни были скрыты их причины, позволяет думать, что если бы она рассматривала действия свободы человеческой воли в совокупности, то могла бы открыть ее закономерный ход; и то, что представляется запутанным и не поддающимся правилу у отдельных людей, можно было бы признать по отно­шению ко всему роду человеческому как неизменно поступатель­ное, хотя и медленное, развитие его первичных задатков. Так, браки, обусловливаемые ими рождения и смерти, на которые свободная воля человека имеет столь большое влияние, кажутся не подчиненными никакому правилу, на основании которого можно было бы наперед математически определить их число. Между тем ежегодные данные о них в больших странах показы­вают, что они также происходят согласно постоянным законам природы, как те столь изменчивые колебания погоды, которые в единичных случаях нельзя заранее определить, но которые в общем непрерывно и равномерно поддерживают произрастание злаков, течение рек и другие устроения природы. Отдельные люди и даже целые народы мало думают о том, что когда они, каждый по своему разумению и часто в ущерб другим, преследуют свои собственные цели, то они незаметно для самих себя идут к неведомой им цели природы как за путеводной нитью и содействуют достижению этой цели, которой, даже если бы она стала им известна, они бы мало интересовались.

Так как люди в своих стремлениях действуют в общем не чисто инстинктивно, как животные, но и не как разумные гражда­не мира, по согласованному плану, то кажется, что и не может быть у них планомерной истории (так же как, скажем, у пчел или бобров). Нельзя отделаться от некоторого неудовольствия, когда видишь их образ действий на великой мировой арене. Тогда нахо­дишь, что при всей мнимой мудрости, кое-где обнаруживающейся в частностях, в конечном счете все в целом соткано из глупости, ребяческого тщеславия, а нередко и из ребяческой злобы и страсти к разрушению. И в конце концов не знаешь, какое себе соста­вить понятие о нашем роде, столь убежденном в своих преиму­ществах. Для философа здесь остается один выход: поскольку нельзя предполагать у людей и в совокупности их поступков какую-нибудь разумную собственную цель, нужно попытаться от­крыть в этом бессмысленном ходе человеческих дел цель природы, на основании которой у существ, действующих без собственного плана, все же была бы возможна история согласно определен­ному плану природы.— Посмотрим, удастся ли нам найти путеводную нить для такой истории, и тогда предоставим природе произвести того человека, который был бы в состоянии ее написать. Ведь породила же она Кеплера, подчинившего неожиданным образом эксцентрические орбиты планет определенным законам, и Ньютона, объяснившего эти законы общей естественной причи­ной.

Положение первое

Все природные задатки живого существа предназначены для совершенного и целесообразного развития. Это подтверждают внешнее наблюдение над всеми животными и изучение их ана­томии. Орган, не имеющий применения, устройство, не достигающее свой цели, представляют собой противоречие в телеологиче­ском учении о природе. В самом деле, если мы отказываемся от этих основоположений, то имеем не закономерную, а бесцельно действующую природу; и, как ни печально, вместо разума путе­водной нитью становится случай.

Положение второе

Природные задатки человека (как единственного разумного существа на земле), направленные на применение его разума, раз­виваются полностью не в индивиде, а в роде. Разум, которым наделено существо,— это способность расширять за пределы при­родного инстинкта правила и цели приложения всех его сил; замыслам его нет границ. Но сам разум не действует инстинктив­но, а нуждается в испытании, упражнении и обучении, дабы посте­пенно продвигаться от одной ступени проницательности к другой. Вот почему каждому человеку нужно непомерно долго жить, чтобы научиться наиболее полно использовать свои природные задатки; или если природа установила лишь краткий срок для его суще­ствования (как это и есть на самом деле), то ей нужен, быть может, необозримый ряд поколений, которые последовательно передавали бы друг другу свое просвещение, дабы наконец довести задатки в нашем роде до той степени развития, которая полностью соот­ветствует ее цели. И этот момент должен быть, по крайней мере в мыслях человека, целью его стремлений, иначе природные за­датки следовало бы рассматривать большей частью как бесполез­ные и бесцельные; а это свело бы на нет все практические принципы и позволило бы заподозрить природу, мудрость которой должна служить правилом при рассмотрении всех прочих установ­лений, в том, что только с человеком она сыграла глупую шутку.

Положение третье

Природа хотела, чтобы, человек все то, что находится за преде­лами механического устройства его животного существования, все­цело произвел из себя и заслужил только то счастье или совершенство, которое он сам создает свободно от инстинкта, своим собст­венным разумом. Природа не делает ничего лишнего и не расто­чительна в применении средств для своих целей. Так как она дала человеку разум и основывающуюся на нем свободную волю, то уже это было ясным свидетельством ее намерения наделить его [способностями]. Она не хотела, чтобы он руководствовался инстинктом или был обеспечен прирожденными знаниями и обучен им, она хотела, чтобы он все произвел из себя. Изыскание средств питания, одежды и крова, обеспечение внешней безопасности и защиты (для чего она дала ему не рога быка, не когти льва и не зубы собаки, а только руки), все развлечения, могущие сделать жизнь приятной, даже его проницательность и ум, даже доброта его воли,— все это должно быть исключительно делом его рук. Природа, кажется, здесь сама находит удовольствие в величай­шей бережливости, и она так скупо наделила людей животными качествами, так строго нацелила уже первоначальное существо­вание их на высшую потребность, как если бы она хотела, чтобы человек, когда он от величайшей грубости возвысится до величай­шей искусности, до внутреннего совершенства образа мыслей (по­скольку это возможно на земле) и благодаря этому достигнет счастья,— чтобы только он воспользовался плодами своих трудов и был обязан ими только самому себе. Похоже на то, что она рассчитывала больше на его разумную самооценку, чем на его внешнее благополучие. Ведь на этом пути человека ждут неисчи­слимые трудности. Кажется, однако, что природа беспокоилась вовсе не о том, чтобы человек жил хорошо, а о том, чтобы он сам достиг такого положения, когда благодаря своему поведению он станет достойным жизни и благополучия. При этом всегда удивля­ет то, что старшие поколения трудятся в поте лица как будто исключительно ради будущих поколений, а именно для того, чтобы подготовить им ступень, на которой можно было бы выше возво­дить здание, предначертанное природой, и чтобы только поздней­шие поколения имели счастье жить в этом здании, для построения которого работал длинный ряд предшественников (хотя, конечно, не преднамеренно), лишенных возможности пользоваться подго­товленным ими счастьем. Но каким бы загадочным ни казался такой порядок, он необходим, если раз навсегда признать, что одаренные разумом животные, которые, как класс разумных су­ществ, все смертны, но род которых бессмертен, должны достиг­нуть полного развития своих задатков.

Положение четвертое

Средство, которым природа пользуется для того, чтобы осу­ществить развитие всех задатков людей,— это антагонизм их в обществе, поскольку он в конце концов становится причиной их законосообразного порядка. Под антагонизмом я разумею здесь недоброжелательную общительность людей, т. е. их склонность вступать в общение, связанную, однако, с всеобщим сопротивлением, которое постоянно угрожает обществу разъединением. Задатки этого явно заложены в человеческой природе. Человек имеет склонность общаться с себе подобными, ибо в таком состоянии он больше чувствует себя человеком, т. е. чувствует развитие, своих природных задатков. Но ему также присуще сильное стрем­ление уединяться (изолироваться), ибо он в то же время находит в себе необщительное свойство — желание все сообразовать толь­ко со своим разумением—и поэтому ожидает отовсюду сопро­тивление, так как он по себе знает, что сам склонен сопротив­ляться другим. Именно это сопротивление пробуждает все силы человека, заставляет его преодолевать природную лень, и, побуж­даемый честолюбием, властолюбием или корыстолюбием, он соз­дает себе положение среди своих ближних, которых он, правда, не может терпеть, но без которых он не может и обойтись. Здесь начинаются первые истинные шаги от грубости к культуре, кото­рая, собственно, состоит в общественной ценности человека. Здесь постепенно развиваются все таланты, формируется вкус и благо­даря успехам просвещения кладется начало для утверждения об­раза мыслей, способного со временем превратить грубые природ­ные задатки нравственного различения в определенные прак­тические принципы и тем самым патологически вынужденное согласие к жизни в обществе претворить в конце концов в моральное целое. Без этих самих по себе непривлекательных свойств необщительности, порождающих сопротивление, на кото­рое каждый неизбежно должен натолкнуться в своих корысто­любивых притязаниях, все таланты в условиях жизни аркадских пастухов, [т. е.] в условиях полного единодушия, умеренности и взаимной любви, навсегда остались бы скрытыми в зародыше; люди, столь же кроткие, как овцы, которых они пасут, вряд ли сделали бы свое существование более достойным, чем существо­вание домашних животных; они не заполнили бы пустоту творе­ния в отношении цели его как разумного естества. Поэтому да будет благословенна природа за неуживчивость, за завистливо соперничающее тщеславие, за ненасытную жажду обладать и гос­подствовать. Без них все превосходные природные задатки чело­вечества оставались бы навсегда неразвитыми. Человек хочет со­гласия, но природа лучше знает, что для его рода хорошо; и она хочет раздора. Он желает жить беспечно и весело, а природа желает, чтобы он вышел из состояния нерадивости и бездеятель­ного довольства и окунулся с головой в работу и испытал труд­ности, чтобы найти средства разумного избавления от этих труд­ностей. Таким образом, естественные побудительные причины, ис­точники необщительности и всеобщего сопротивления, вызывающие столько бедствий, но и беспрестанно побуждающие человека к новому напряжению сил и, стало быть, к большему развитию природных задатков, прекрасно обнаруживают устройство, соз­данное мудрым творцом; и здесь вовсе ни при чем злой дух, кото­рый будто бы вмешивается в великолепное устроение, созданное творцом, или из зависти портит его.

Положение пятое

Величайшая проблема для человеческого рода, разрешить которую его вынуждает природа,— достижение всеобщего право­вого гражданского общества. Только в обществе, и именно в таком, в котором членам его предоставляется величайшая сво­бода, а стало быть существует полный антагонизм и тем не менее самое точное определение и обеспечение свободы ради совме­стимости ее со свободой других,— только в таком обществе может быть достигнута высшая цель природы: развитие всех ее задатков, заложенных в человечестве; при этом природа желает, чтобы эту цель, как и все другие предначертанные ему цели, оно само осу­ществило. Вот почему такое общество, в котором максимальная свобода под внешними законами сочетается с непреодолимым принуждением, т. е. совершенно справедливое гражданское уст­ройство, должно быть высшей задачей природы для человече­ского рода, ибо только посредством разрешения и исполнения этой задачи природа может достигнуть остальных своих целей в отношении нашего рода. Вступать в это состояние принуждения заставляет людей, вообще-то расположенных к полной свободе, беда, и именно величайшая из бед — та, которую причиняют друг другу сами люди, чьи склонности приводят к тому, что при необузданной свободе они не могут долго ужиться друг с другом. Однако в таком ограниченном пространстве, как гражданский союз, эти же человеческие склонности производят впоследствии самое лучшее действие подобно деревьям в лесу, которые именно потому, что каждое из них старается отнять у другого воздух и солнце, заставляют друг друга искать этих благ все выше и бла­годаря этому растут красивыми и прямыми; между тем как дере­вья, растущие на свободе, обособленно друг от друга, выпускают свои ветви как попало и растут уродливыми, корявыми и кривы­ми. Вся культура и искусство, украшающие человечество, самое лучшее общественное устройство — все это плоды необщительно­сти, которая в силу собственной природы сама, заставляет дис­циплинировать себя и тем самым посредством вынужденного искусства полностью развить природные задатки.

Положение шестое

Эта проблема самая трудная и позднее всех решается чело­веческим родом. Трудность, которую ясно показывает уже сама идея этой задачи, состоит в следующем: человек есть живот­ное, которое, живя среди других членов своего рода, нуждается я господине. Дело в том, что он обязательно злоупотребляет своей свободой в отношении своих ближних; и хотя он, как разум­ное существо, желает иметь закон, который определил бы границы свободы для всех, но его корыстолюбивая животная склонность побуждает его, где это ему нужно, делать для самого себя исклю­чение. Следовательно, он нуждается в господине, который сломил бы его собственную волю и заставил его подчиняться общепризнанной воле, при которой каждый может пользоваться свободой.. Где же он может найти такого господина? Только в человече­ском роде. Но этот господин также есть животное, нуждающееся в господине. Поэтому, как ни поступит человек в данном случае: предоставит ли он верховную власть одному или сообществу многих избранных для этой цели лиц, нельзя понять, как он создаст себе главу публичной справедливости, который сам был бы справедлив. Ведь каждый облеченный властью всегда будет злоупотреблять своей свободой, когда над ним нет никого, кто распоряжался бы им в соответствии с законами. Верховный глава сам должен быть справедливым и в то же время человеком. Вот почему эта задача самая трудная из всех; более того, полностью решить ее невозможно; из столь кривой тесины, как та, из которой сделан человек, нельзя сделать ничего прямого. Только приближение к этой идее вверила нам природа*. Что эта про­блема решается позднее всех, следует еще из того, что для этого требуются правильное понятие о природе возможного [государ­ственного] устройства, большой, в течение многих веков приобре­тенный опыт и, сверх того, добрая воля, готовая принять такое устройство. А сочетание этих трех элементов — дело чрезвычайно трудное, и если оно будет иметь место, то лишь очень поздно, после многих тщетных попыток.

*Роль человека, таким образом, весьма сложна (kunstlich). Как обстоит дело с обитателями других планет и их природой, мы не знаем; но если мы это поручение природы хорошо исполним, то можем тешить себя мыслью, что среди наших соседей во вселенной имеем право занять не последнее место. Может быть, у них каждый индивид в течение своей жизни полностью достигает своего назна­чения. У нас это не так; только род может на это надеяться.

Положение седьмое

Проблема создания совершенного гражданского устройства зависит от проблемы установления законосообразных внешних отношений между государствами и без решения этой последней не может быть решена. Что толку добиваться законосообраз­ного гражданского устройства для отдельных людей, т. е. созда­ния общественного организма? Та же необщительность, которая заставляет людей объединяться, опять-таки служит причиной того, что каждый общественный организм во внешних отношениях, т. е. как государство по отношению к другим государствам, пользуется полной свободой. Следовательно, государства должны ожидать друг от друга таких же несправедливостей, как те, кото­рые притесняли отдельных людей и заставляли их вступать в за­коносообразное гражданское состояние. Природа, таким образом, опять использовала неуживчивость людей, даже больших обществ и государственных организмов этого рода существ как средство для того, чтобы в неизбежном антагонизме между ними найти состояние покоя и безопасности; другими словами, она посредством войн и требующей чрезвычайного напряжения, никогда не ослабевающей подготовки к ним, посредством бедствий, кото­рые из-за этого должны даже в мирное время ощущаться внутри каждого государства, побуждает сначала к несовершенным попыткам, но в конце концов после многих опустошений, разру­шений и даже полного внутреннего истощения сил к тому, что разум мог бы подсказать им и без столь печального опыта, а именно выйти из не знающего законов состояния диких и всту­пить в союз народов, где каждое, даже самое маленькое, государ­ство могло бы ожидать своей безопасности и прав не от своих собственных сил или собственного справедливого суждения, а исключительно от такого великого союза народов (foedus Amphictyonum), от объединенной мощи и от решения в соответ­ствии с законами объединенной воли. Какой бы фантастической ни казалась эта идея и как бы ни высмеивались ратовавшие за нее аббат Сен-Пьер и Руссо (может быть, потому, что они верили в слишком близкое ее осуществление), это, однако, неиз­бежный выход из бедственного положения, в которое люди при­водят друг друга и которое заставляет государства принять именно то решение (с какими бы трудностями это ни было сопряжено), к которому дикий человек был также вынужден прибегнуть, а именно пожертвовать своей животной свободой и искать покоя и безопасности в законосообразном [государственном] устройст­ве.— С этой точки зрения все войны представляют собой много­численные попытки (правда, не как цель человека, а как цель природы) создать новые отношения между государствами и по­средством разрушения или хотя бы раздробления всех образовать новые объединения, которые, однако, опять-таки либо в силу внутреннего разлада, либо вследствие внешних распрей не могут сохраниться и потому должны претерпевать новые, аналогичные революции, пока наконец отчасти благодаря наилучшей внутрен­ней системе гражданского устройства, отчасти же благодаря общему соглашению между государствами и международному за­конодательству не будет достигнуто состояние, которое подобно гражданскому обществу сможет, как автомат, существовать само­стоятельно.

Какого бы мнения мы ни придерживались, ожидаем ли мы этого как результата эпикурейского стечения действующих при­чин 13, благодаря которым государства — подобно мельчайшим частицам материи из-за их случайного столкновения — испро­буют всевозможные образования, которые вследствие новых столк­новений вновь будут разрушены, пока наконец одно из подобных образований случайно не получится и ему удастся сохранить свою форму (счастливый случай, который вряд ли произойдет когда-нибудь!); допускаем ли мы, что природа идет своим законо­мерным порядком, приводя наш род постепенно от низшей сте­пени животности к высшей степени — человечности, и притом с помощью собственного, хотя и вынужденного, искусства челове­ка, и развивая в этом кажущемся диким беспорядке вполне закономерно первоначальные задатки; или мы предпочитаем признать, что в итоге всех этих действий и противодействий людей вообще ничего не получится, по крайней мере ничего разумного, что все останется, как было раньше, и что поэтому нельзя заранее сказать, не подготовит ли нам в конце концов несо­гласие, столь естественное для нашего рода, ад кромешный, пол­ный страданий, на какой бы высокой ступени цивилизации мы ни находились, именно тем, что человечество, быть может, вновь уничтожит варварскими опустошениями самое эту ступень и все достигнутые успехи культуры (судьба, против которой при господстве слепого случая нельзя устоять, а ведь такое господ­ство, если ему не приписать тайно связанной с мудростью путеводной нити природы, на деле тождественно анархической свободе!),— вопрос здесь сводится приблизительно к следующему: разумно ли признавать устройство природы целесообразным в ча­стях и бесцельным в целом? Итак, то, что совершает лишенное всякой цели состояние дикого, задерживающее развитие всех природных задатков нашего рода, но в конце концов через бедст­вия, которые оно ему причиняет, заставляющее его выйти из этого состояния и вступить в гражданское устройство, где все эти [естественные] зачатки могут развиваться,— то же делает и вар­варская свобода уже образовавшихся государств, а именно хотя использование друг против друга всех сил общества для вооружения, вызываемые войной опустошения, а еще в большей степени необходимость быть всегда к ней готовым и задержива­ют развитие природных задатков, но зато бедствия, отсюда выте­кающие, заставляют наш род найти закон равновесия для самого по себе благотворного столкновения между соседними государст­вами, вызываемого их свободой, и создать объединенную власть для придания этому закону силы, стало быть, создать всемирно-гражданское состояние публичной государственной безопасности. Это состояние таит в себе некоторую опасность: достигнув его, силы человечества могут быть ослаблены, однако в нем также действует принцип равенства их действия и противодействия, не позволяющий им разрушить друг друга. До совершения этого по­следнего шага (а именно образования союза государств), стало быть, почти на полпути к этому образованию человеческая природа испытывает наиболее тяжкие бедствия при обманчивой видимости внешнего благополучия. И Руссо 14 вовсе не так уж не­прав, предпочитая состояние диких, коль скоро упускают из виду последнюю ступень, на которую нашему роду еще предстоит подняться. Благодаря искусству и науке мы достигли высокой ступени культуры. Мы чересчур цивилизованы в смысле всякой учтивости и вежливости в общении друг с другом. Но нам еще многого недостает, чтобы считать нас нравственно совершенными. В самом деле, идея моральности относится к культуре; однако применение этой идеи, которое сводится только к подобию нрав­ственного в любви к чести и во внешней пристойности, состав­ляет лишь цивилизацию. Но пока государства тратят все свои силы, на достижение своих тщеславных и насильственных завоеватель­ных целей и потому постоянно затрудняют медленную работу над внутренним совершенствованием образа мыслей своих граждан, лишая их даже всякого содействия в этом направлении,— нельзя ожидать какого-либо улучшения в сфере морали. Ибо для этого необходимо долгое внутреннее совершенствование каждого обще­ства ради воспитания своих граждан. А все доброе, не привитое на морально добром образе мыслей, есть не более как видимость и позлащенная нищета. В этом состоянии род человеческий останется до тех пор, пока он не выйдет указанным нам путем из хаотического состояния отношений между государствами.

Положение восьмое

Историю человеческого рода в целом можно рассматривать как выполнение тайного плана природы — осуществить внутренне и для этой цели также внешне совершенное государственное устройство как единственное состояние, в котором она может полностью развить все задатки, вложенные ею в человечество. Это положение вытекает из предыдущего. Мы видим, что филосо­фия также может иметь свой хилиазм 15, но такой, проведению которого сама ее идея может, хотя и весьма отдаленно, содей­ствовать и который вовсе не фантастичен. Вопрос только в том, открывает ли опыт что-нибудь о таком исполнении цели природы. Я отвечаю: немногое, ибо этот круговорот требует, по-видимому, для своего завершения столько времени, что из той малой части, которую человечество прошло в этом направлении, нельзя вполне уверенно составить себе представление обо всем пути и об отно­шении частей к целому, как и на основании всех произведенных до настоящего времени астрономических наблюдений определить движение, совершаемое нашим Солнцем вместе со всем сонмом своих спутников в великой системе неподвижных звезд, несмотря на то что общее основание систематического устройства вселенной и немногие уже сделанные наблюдения достаточно достоверны, чтобы заключить к действительности такого круговорота. Между тем человеческая природа такова, что мы не можем оставаться равнодушными даже к отдаленнейшей эпохе, в которую еще будет существовать наш род, если только ее можно с уверенностью ожидать. В особенности в данном случае такого равнодушия тем более не может быть, что мы могли бы, кажется, с помощью нашего собственного разумного устройства приблизить наступле­ние этого столь радостного для наших потомков момента. Поэ­тому для нас самих весьма важны даже слабые признаки его приближения. В настоящее время отношения между государства­ми столь сложны, что ни одно не может снизить внутреннюю куль­туру, не теряя в силе и влиянии по сравнению с другими. Таким образом, если не успехи, то по крайней мере сохранение этой цели природы в достаточной мере обеспечивается даже честолю­бивыми стремлениями государств. Далее, гражданскую свободу теперь так же нельзя сколько-нибудь значительно нарушить, не нанося ущерба всем отраслям хозяйства, особенно торговле, а тем самым не ослабляя сил государства в его внешних делах. Эта свобода постепенно развивается. Когда препятствуют гражданину строить свое благополучие выбранным им способом, совместимым со свободой других, то лишают жизнеспособности все производст­во и тем самым опять-таки уменьшают силы целого. Вот почему все более решительно упраздняется ограничение личности в ее деятельности, а всеобщая свобода вероисповедания все более рас­ширяется. Так постепенно, преодолевая заблуждения и иллюзии, возникает просвещение как великое благо, которое человеческий род извлекает даже из корыстолюбивого стремления своих повели­телей к господству, когда они понимают свою собственную выгоду. Но это просвещение, а вместе с ним и некая неизбежно возника­ющая душевная заинтересованность просвещенного человека в добром, которое он постигает полностью, должны постепенно доходить до верховных правителей и получить влияние даже на принципы управления. Хотя, например, наши мироправители те­перь не имеют средств на общедоступные воспитательные учреж­дения и вообще на все то, что создается для общего блага, по­скольку все заранее откладывается для будущей войны, они тем не менее увидят собственную выгоду в том, чтобы по крайней мере не препятствовать самостоятельным, хотя и незначительным, уси­лиям своего народа в этом деле. Наконец, сама война посте­пенно становится не только искусственной и по своему исходу для обеих сторон сомнительной, но—ввиду печальных последствий, которые государства ощущают от все растущего бремени долгов (новое изобретение), погашению которых нет конца,—рискован­ным предприятием, причем влияние, которое разорение каждого государства в нашей благодаря промышленности столь тесно спа­янной части света оказывает на другие государства, так заметно, что эти государства под давлением угрожающей им самим опасно­сти предлагают себя в качестве третейских судей, не имея, правда, законного основания на это, и таким образом постепенно гото­вятся к будущему великому государственному объединению, при­мера которого наши предки не показывали. Хотя в настоящее вре­мя имеется только весьма грубый набросок такого государственно­го объединения, тем не менее все будущие его члены уже как буд­то проникаются сознанием необходимости сохранения целого в интересах каждого из них. И это вселяет в нас надежду, что после некоторых преобразовательных революций осуществится наконец то, что природа наметила своей высшей целью, а именно всеобщее всемирно-гражданское состояние, как лоно, в котором разовьются все первоначальные задатки человеческого рода.

Кант И. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане// Сочи­нения: В 6 т. М., 1966. Т. 6. С. 7—21

и долгов (новое изобретение), погашению которых нет конца,—рискован­ным предприятием, причем влияние, которое разорение каждого государства в нашей благодаря промышленности столь тесно спа­янной части света оказывает на другие государства, так заметно, что эти государства под давлением угрожающей им самим опасно­сти предлагают себя в качестве третейских судей, не имея, правда, законного основания на это, и таким образом постепенно гото­вятся к будущему великому государственному объединению, при­мера которого наши предки не показывали. Хотя в настоящее вре­мя имеется только весьма грубый набросок такого государственно­го объединения, тем не менее все будущие его члены уже как буд­то проникаются сознанием необходимости сохранения целого в интересах каждого из них. И это вселяет в нас надежду, что после некоторых преобразовательных революций осуществится наконец то, что природа наметила своей высшей целью, а именно всеобщее всемирно-гражданское состояние, как лоно, в котором разовьются все первоначальные задатки человеческого рода.

Кант И. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане// Сочи­нения: В 6 т. М., 1966. Т. 6. С. 7—21