Марио ПЬЮЗО

                               ЧЕТВЕРТЫЙ К




                               КНИГА ПЕРВАЯ


                                    1

     В Страстную пятницу, накануне Пасхи, в Риме семеро  террористов  были
заняты последними приготовлениями к покушению на главу католической церкви
Папу Римского. Они именовали себя Христами Насилия и свято  верили  в  то,
что являются освободителями человечества.
     Главарь этой группы,  молодой  итальянец,  в  совершенстве  владевший
приемами проведения террористических актов, для задуманной  операции  взял
себе кличку "Ромео", что выражало его  ироническое  отношение  к  жизни  и
сентиментальную сладость любви к человечеству.
     В конце дня в Страстную пятницу Ромео отдыхал в конспиративном  доме,
который обеспечила  Международная  Первая  Сотня.  Раскинувшись  на  мятой
простыне, усыпанной сигаретным пеплом и пропитанной ночным потом, он читал
дешевое издание "Братьев Карамазовых".  Мышцы  его  ног  сводила  судорога
страха, но для него это не имело значения. Пройдет, как проходило  всегда.
Однако, нынешняя операция была совершенно необычной,  особенно  сложной  и
сопряженной с серьезными физическими и духовными опасностями, где он будет
выступать  настоящим  Христом  Насилия.  В   этом   имени   было   столько
иезуитского, что ему хотелось рассмеяться.
     На самом деле его звали Армандо Джаньи, он родился в  богатой  семье,
родители занимали высокое положение в обществе и обеспечили ему  приличное
религиозное воспитание, которое так оскорбляло  его  аскетическую  натуру,
что в шестнадцать лет он отверг и мирские блага, и католическую церковь. И
сейчас, когда ему исполнилось двадцать три, для него ничего не могло  быть
более впечатляющим, чем убийство Папы. И все же Ромео испытывал  суеверный
страх. Получив в детстве святую конфирмацию из  рук  кардинала  в  красной
тиаре, он никогда не забывал, что такая зловещая красная тиара  изображена
в самом центре адского огня.
     И вот теперь Ромео, прошедший когда-то обряд  конфирмации,  готовился
совершить преступление столь чудовищное,  что  его  имя  будут  проклинать
сотни миллионов людей. Арест Ромео - это часть задуманного плана,  а  все,
что произойдет потом, зависит от  Ябрила.  Но  придет  время,  когда  его,
Ромео, провозгласят героем, изменившим жестокий  социальный  порядок.  Что
значит позор в одном столетии, если в следующем он будет объявлен  святым?
И  наоборот,  думал  он,  улыбаясь,  Первый  Папа  много  столетий  назад,
принявший имя Иннокентий  Непорочный,  издал  папскую  буллу,  разрешавшую
пытки, и прославился как распространитель истинной  веры,  спасавшей  души
еретиков.
     Юношескому ироническому складу характера Ромео импонировало и то, что
церковь обязательно канонизирует Папу, которого он  собирался  убить.  Так
что он породит нового святого. Как он их всех ненавидит! Всех этих Римских
Пап: Папу Иннокентия IV, Папу Пия, Папу Бенедикта - всех их,  причисленных
к лику святых, любителей  богатств,  гонителей  истинной  веры  в  свободу
человека, этих напыщенных колдунов, прикрывающих мирские  страдания  своим
невежеством, надругательством над легковерными душами.
     Он, Ромео, один из Первой Сотни Христов  Насилия,  поможет  разрушить
эту пошлую  магию.  Первая  Сотня,  которую  грубо  именуют  террористами,
действует в Японии, Германии, Италии, Испании и даже в  Голландии,  стране
тюльпанов. Не имеет значения,  что  Первая  Сотня  не  распространилась  в
Америке.  В  этой  стране   демократии,   родине   свободы   есть   только
революционеры-интеллектуалы, которые теряют сознание от одного вида крови.
Они взрывают свои бомбы в  пустых  домах,  после  того  как  предупреждают
людей, чтобы те покинули здание; они думают, что, публично совокупляясь на
ступеньках общественных  зданий,  они  совершают  акт  идейного  протеста.
Презренные людишки! Не удивительно, что Америка не дала ни одного человека
в Революционную Сотню.
     Ромео прервал дневную дрему. Какого черта! Он  ведь  даже  не  знает,
насчитывается ли там сто человек. Их может быть пятьдесят или  шестьдесят,
а Сотня - это просто символическая цифра. Но  такие  символы  завораживают
людей,  прельщают  средства  массовой  информации.  Единственно,  что  ему
действительно известно, это то, что он, Ромео, является  одним  из  Первой
Сотни, как и его друг и товарищ по заговору Ябрил.
     В одной из многочисленных церквей Рима зазвонил колокол - было  около
шести вечера Страстной пятницы. Через час появится Ябрил, чтобы  проверить
всю подготовку сложной  операции.  Убийство  Папы  будет  первым  ходом  в
блестяще задуманной шахматной партии - целой серии дерзких актов, радующих
романтическую душу Ромео.
     Ябрил был единственным человеком,  перед  которым  Ромео  трепетал  и
физически, и душевно.  Ябрил  знал  вероломство  правительства,  лицемерие
законных властей, опасный оптимизм идеалистов, потрясающую веру в  иллюзии
даже у самых преданных террористов. Но самым главным было  то,  что  Ябрил
являлся гением революционной борьбы.  Он  презирал  мелкое  сострадание  и
детскую жалость, испытываемые большинством людей, и видел только одну цель
- будущее освобождение человечества.
     К тому же Ябрил был беспощаднее, чем мог оказаться даже Ромео.  Ромео
лишил жизни много безвинных людей, предал своих родителей и  друзей,  убил
судью, который однажды защитил его. Он понимал, что политические  убийства
могут быть проявлением душевной болезни, и готов был заплатить такую цену,
но когда Ябрил сказал ему: "Если ты не можешь бросить бомбу в детский сад,
ты не настоящий революционер", Ромео ответил: "Этого я  никогда  не  смогу
сделать".
     Но Папу Римского убить он может.
     И  несмотря  на  это,  темными  римскими  ночами  ужасные   маленькие
чудовища, зародыш страшных сновидений, покрывали его тело ледяным потом.
     Ромео вздохнул и  вылез  из  постели,  чтобы  успеть  принять  душ  и
побриться до того, как появится Ябрил. Он хотел, чтобы  Ябрил  оценил  его
опрятность  как  добрый  знак  того,  что  дух  его  стоек   перед   лицом
предстоящего испытания. Ябрил, как многие сластолюбцы,  любил,  чтобы  все
вокруг блестело. Ромео, подлинный аскет, мог жить и в дерьме.


     На  римских  улицах,  идя  к  Ромео,   Ябрил   прибегал   к   обычным
предосторожностям. На самом  деле  все  зависело  от  организации  системы
внутренней безопасности заговора, от преданности заговорщиков, от верности
Первой Сотни. Но ни они, ни даже Ромео не знали всего размаха операции.
     Ябрил был арабом, который,  как  и  многие,  легко  выдавал  себя  за
сицилийца.  У  него  было  тонкое  смуглое  лицо,  нижняя  часть  которого
выглядела неожиданно тяжелой, словно  там  пряталась  еще  одна  кость.  В
свободное время он отращивал шелковистую бородку,  чтобы  скрыть  это,  но
участвуя в операциях, чисто выбривался. Подобно Ангелу Смерти он показывал
врагу свое подлинное лицо.
     У Ябрила были светло-карие глаза, в волосах виднелись седые  нити,  а
тяжесть подбородка соответствовала мощным плечам и широкой груди. Ноги, по
сравнению  с  коротким  туловищем,  выглядели  длинными  и   скрывали   ту
физическую  силу,  которую  он  мог  применить.  Ничто  не  могло   скрыть
настороженность его умных глаз.
     Ябрил ненавидел саму идею Первой Сотни, считал ее модной уловкой  для
общественного мнения, презирал прокламированное отречение от мирских благ.
Эти воспитанные в университетах революционеришки, вроде Ромео,  оставались
слишком романтичными в своем идеализме, слишком склонными к  компромиссам.
Ябрил понимал, что  небольшая  гнильца  в  бродящем  тесте  революционного
движения необходима.
     Ябрил давно уже перестал быть  тщеславным.  Обладая  ясным  сознанием
тех, кто верит и знает,  что  они  всем  сердцем  преданы  идее  улучшения
человечества, он никогда не осуждал себя за  свои  корыстные  действия.  У
него бывали заказы на убийства политических соперников от нефтяных шейхов,
от новых глав  африканских  государств,  которые,  получив  образование  в
Оксфорде, научились поручать кому-то грязные дела.  Подвертывались  заказы
на террористические акты от различных уважаемых политических деятелей,  от
всех тех людей, которые контролируют все в этом мире, за исключением права
на жизнь и смерть.
     Такие операции никогда не становились известны Первой  Сотне,  и  уж,
конечно, он никогда не признавался в них Ромео. Ябрил  получал  деньги  от
датских,  английских  и  американских  нефтяных   компаний,   от   русских
коммунистов, а однажды - давненько,  в  начале  своей  карьеры  -  получил
изрядную сумму от американского ЦРУ  за  весьма  сложное  и  засекреченное
убийство. Но все это происходило в давние времена.
     Теперь он жил отнюдь не как аскет, хотя и прошел  через  добровольную
нищету. Он любил  хорошее  вино  и  изысканную  еду,  предпочитал  жить  в
роскошных  отелях,  получал  удовольствие  от  азартных  игр  и  частенько
предавался любовным утехам. И за это он готов  был  платить  деньгами  или
подарками, и пускать в ход все свое обаяние. Единственно чего он панически
боялся - это испытать искреннюю привязанность.
     Несмотря на все это, Ябрил славился в своих  кругах  силой  воли.  Он
совершенно не испытывал страха смерти и, что еще удивительнее,  не  боялся
боли и, возможно, именно поэтому отличался такой жестокостью.
     Ябрил закалял себя  в  течение  многих  лет  и  теперь  абсолютно  не
поддавался никакому физическому или психологическому давлению. Он  побывал
в тюрьмах Греции, Франции, России, а однажды его  два  месяца  допрашивала
израильская Служба безопасности, чье умение вызывало у него восхищение. Он
одержал  над  ними  победу,  вероятно,  потому,  что  его  тело   обладало
способностью терять  чувствительность  при  физическом  насилии.  В  конце
концов все поняли, что Ябрил выдерживает любую боль.
     Поскольку ему частенько удавалось обворожить свои жертвы, он осознал,
что некоторое безумие, жившее в  нем,  является  неотъемлемой  частью  его
обаяния и страха,  который  он  внушал.  Может  быть  потому,  что  в  его
жестокости не было ярости. Как бы не шли дела, этот беззаботный  террорист
продолжал наслаждаться жизнью. Даже сейчас,  хотя  он  готовился  к  самой
опасной в  его  жизни  операции,  он  любовался  восхитительными  римскими
улицами, сумерками Страстной  пятницы,  наполненными  звоном  бесчисленных
колоколов.
     Все было готово. Люди Ромео на местах. Люди самого Ябрила прибудут  в
Рим завтра. Обе группы расположатся в разных конспиративных  домах,  связь
между ними осуществляют только два их  главаря.  Ябрил  понимал,  что  это
великий момент, что предстоящее Пасхальное воскресенье и следующий за  ним
день станут днями его триумфа.
     Он, Ябрил, отбросит прочь всех таящихся в тени владык, которые станут
пешками в его руках, пожертвует всеми, даже  беднягой  Ромео.  Его  планам
может помешать только смерть или, если сдадут нервы, или малейший  просчет
во времени. Но вся операция настолько сложна,  настолько  совершенна,  что
это доставляло ему наслаждение.  Ябрил  остановился  полюбоваться  шпилями
соборов, счастливыми лицами римлян,  насладиться  своими  сентиментальными
раздумьями о будущем.
     Однако, подобно всем людям, полагающим, что они  могут  изменить  ход
истории по собственной воле, силой своего интеллекта, своей властью, Ябрил
не придавал должного значения ни случайностям и совпадениям в истории,  ни
тому факту, что могут найтись люди, безжалостнее, чем он.  Воспитанные  на
строгих нравственных понятиях, носящие  маску  милосердных  законодателей,
они могут оказаться более жестокими.
     Глядя на  благочестивых  и  веселых  пилигримов  на  римских  улицах,
верящих во всемогущество Бога, он  ощущал,  как  его  переполняет  чувство
собственной   непобедимости.   Он   гордо   перешагнет   через   господнее
всепрощение, ибо зло обернется добром.
     Сейчас Ябрил оказался в одном из беднейших кварталов Рима, где  людей
легче всего запугивать и  подкупать.  До  конспиративного  дома  Ромео  он
дошел, когда уже стемнело. К старинному  четырехэтажному  зданию  примыкал
большой двор, наполовину окруженный каменной стеной; все кварталы  в  доме
контролировались подпольным революционным движением. Ябрила впустила в дом
одна  из  трех  женщин  из  группы  Ромео,  худая,  в  джинсах  и  голубой
хлопчатобумажной рубашке, расстегнутой  почти  до  талии.  Она  не  носила
лифчика и казалась безгрудой. Когда-то эта женщина участвовала в одной  из
операций  Ябрила,  и,  хотя  она  ему  не  нравилась,  он  восхищался   ее
жестокостью. Однажды они поссорились, и она не уступила ему.
     Женщину звали Анни. Черные, как смоль, волосы,  причесанные  по  моде
принца Вэлианта,  не  украшали  ее  сильное,  грубоватое  лицо,  но  и  не
заслоняли сверкающих глаз, взирающих на всех, даже на Ромео  и  Ябрила,  с
яростью. Появление последнего подсказало ей, не  полностью  посвященной  в
предстоящую операцию,  что  это  дело  чрезвычайной  важности.  Она  молча
улыбнулась, впустила Ябрила и заперла за ним дверь.
     Ябрил с отвращением отметил, как  грязно  в  доме.  В  жилой  комнате
валялись немытые тарелки и стаканы, повсюду были разбросаны остатки  пищи,
пол завален газетами. Группа Ромео  состояла  из  четырех  мужчин  и  трех
женщин, все они были итальянцы. Женщины отказывались прибирать в доме, так
как это противоречило их революционному убеждению, что во время подготовки
к операции мужчины должны делить с ними домашние хлопоты. А  мужчины,  все
до одного студенты университета, хотя и разделяли эти убеждения,  но  были
избалованы своими материями и, к тому же, знали, что после того,  как  они
покинут этот дом,  дублирующая  группа  очистит  его  от  всех  следов  их
пребывания здесь. По негласному соглашению на грязь не обращали  внимания.
Это раздражало одного только Ябрила.
     - Ну и свиньи же вы, - сказал он Анни.
     Она посмотрела на него с холодным презрением и ответила:
     - Я не домашняя хозяйка.
     И Ябрил тут же оценил ее по достоинству: не боясь ни его,  ни  вообще
кого-либо, она обладала истинной верой и готова  была  взойти  на  костер.
Колокола тревоги в его мозгу смолкли.
     Ромео, такой красивый, такой оживленный, что Анни  даже  отвернулась,
сбежал по лестнице с неподдельной радостью, обнял Ябрила и  повел  его  во
внутренний двор, где они уселись на низкую каменную скамью. Ночной  воздух
был напоен ароматом весенних цветов, до их слуха доносился отдаленный гул,
крики и разговоры множества тысяч пилигримов на улицах  Рима  в  последний
день Великого поста.  И  весь  этот  гул  покрывал  то  усиливающийся,  то
затихающий  звон  колоколов  сотен  церквей,  приветствующих   наступающее
Пасхальное воскресенье.
     Ромео зажег сигарету и произнес:
     - Наше время наконец пришло, Ябрил. Неважно, чем все это кончится, но
наши имена навсегда останутся в памяти человечества.
     Ябрил  мог  только  посмеяться  над  этим  высокопарным  романтизмом,
поскольку сам он испытывал легкое презрение к жажде личной славы.
     - Останутся... как символы позора, - съязвил он.
     Ябрил думал об их объятии. Как он представлял, это было объятие  двух
людей одной профессии, но отравленное ужасной  памятью,  словно  они  были
отцеубийцами, стоявшими над телом убитого ими отца.
     Поверх каменной стены во внутренний двор проникал  тусклый  свет,  но
лица их оставались в темноте.
     - В свое время, - продолжал Ромео, - люди  узнают  про  нас  все.  Но
поверят ли они в наши  мотивы?  Или  будут  считать  нас  душевнобольными?
Впрочем, какого дьявола, поэты будущих времен поймут нас.
     - Сейчас нас это не должно волновать, - заметил Ябрил.
     Его всегда смущало, когда Ромео начинал принимать  театральные  позы,
что заставляло сомневаться в его решительности, хотя тот и доказывал ее не
раз. Несмотря на свою привлекательную внешность, Ромео  был  по-настоящему
опасным человеком. Ромео слишком  бесстрашен,  Ябрил,  возможно,  чересчур
хитер.
     Примерно год назад они  вместе  шли  по  улицам  Бейрута.  На  дороге
валялся коричневый бумажный пакет, просаленный находившейся в нем когда-то
едой и, по всей видимости, пустой. Ябрил  обошел  его  стороной,  а  Ромео
поддал ногой и отшвырнул в канаву. Сработали разные инстинкты:  Ябрил  был
уверен, что все на этой земле таит опасность, Ромео по своей наивности был
склонен к доверию.
     Различались они не только в этом: Ябрил с его маленькими,  холодными,
желтоватыми глазками выглядел пугалом, Ромео же почти  красавчиком.  Ябрил
гордился своим уродством, Ромео стыдился своей красоты. Ябрил был  уверен,
что  когда  неискушенный  человек  целиком  посвящает  себя   политическим
переворотам, это неминуемо приводит его к убийству. Ромео пришел  к  этому
убеждению позднее и с неохотой.
     Благодаря физической красоте, Ромео одерживал сексуальные  победы,  а
семейные  деньги  защищали  его  от  финансовых  затруднений.  Ромео   был
достаточно умен, чтобы понимать, что его счастливая судьба с точки  зрения
морали порочна,  и  ему  было  противно  благополучие  его  жизни.  Чтение
литературы и занятия наукой утвердили его в этом убеждении,  а  радикально
настроенные профессора уверили, что он должен улучшить мир.
     Он не хотел походить на своего отца, итальянца,  который  проводил  у
парикмахера больше времени, чем куртизанки, не желал растратить свою жизнь
на охоту за красивыми женщинами. И прежде всего, он  никогда  не  стал  бы
жить на деньги, пахнущие потом бедняков. Бедняки должны быть свободными  и
счастливыми, только тогда он сможет наслаждаться жизнью. Он получил второе
причастие, познакомившись с книгами Карла Маркса.


     Обращение Ябрила в новую веру происходило по  более  личным  мотивам.
Мальчиком он жил в Палестине,  как  в  Райском  саду.  Он  рос  счастливым
ребенком, очень умненьким и послушным. Особенно  он  любил  отца,  который
каждый день обязательно один час читал сыну Коран.
     Семья жила на большой вилле с множеством слуг;  широко  раскинувшиеся
владения казались волшебным зеленым оазисом  среди  пустыни.  Но  однажды,
когда Ябрилу исполнилось пять лет, он был изгнан  из  этого  Рая.  Любимые
родители пропали, вилла и сады исчезли к клубах багряного дыма. Неожиданно
он оказался в  маленькой  грязной  деревушке  у  подножья  горы,  сиротой,
существующей на подачки родственников. Единственным его сокровищем остался
отцовский Коран, написанный на пергаменте, с золотыми заглавными буквами и
текстом синего цвета. Он навсегда запомнил, как отец читал ему Коран прямо
с листа, согласно мусульманскому обычаю, заветы Бога, врученные им пророку
Мохаммеду, слова, которые никогда нельзя  обсуждать  или  оспаривать.  Уже
будучи взрослым человеком, Ябрил заметил однажды  своему  приятелю  еврею:
"Коран - это тебе не Тора", и они оба расхохотались.
     Правда об изгнании из Райского сада открылась ему почти сразу же,  но
осмыслить ее он смог только спустя несколько лет. Его отец  был  одним  из
лидеров подполья и тайно поддерживал освобождение Палестины из-под  власти
Израиля. Отца предали  и  застрелили  во  время  налета  полиции,  а  мать
покончила жизнь самоубийством, когда вилла и все поместье были  уничтожены
израильтянами.
     Для   Ябрила   было   совершенно   естественно   стать   террористом.
Родственники и учителя в местной школе учили его ненавидеть  всех  евреев,
но не добились в этом полного успеха. Ябрил возненавидел  своего  Бога  за
то,  что  тот  изгнал  его  из  детского  Рая.   Когда   ему   исполнилось
восемнадцать, он за большие деньги продал отцовский  Коран  и  поступил  в
Бейрутский  университет.  Истратив  большую  часть  своего  наследства  на
женщин, после двух  лет  пребывания  в  университете  он  стал  участником
палестинского подполья и спустя годы оказался смертельным оружием в  руках
этого  движения.  Однако,  деятельность  Ябрила  была  направлена  не   на
освобождение его народа, а на поиск внутреннего согласия с самим собой.
     Во дворе конспиративного дома Ромео и Ябрилу  потребовалось  немногим
более двух часов, чтобы обсудить еще раз все  детали  их  операции.  Ромео
безостановочно курил. Его беспокоило только одно обстоятельство.
     - Ты уверен, что они отпустят меня? - спрашивал он.
     - А как они могут не отпустить тебя, -  вкрадчиво  отвечал  Ябрил,  -
если у меня в руках будет такой заложник? Поверь мне, ты будешь  у  них  в
большей безопасности, чем я в Шерабене.
     Прощаясь, они  еще  раз  обнялись  в  темноте,  не  зная,  что  после
Пасхального воскресенья никогда больше не увидятся.


     После ухода Ябрила Ромео выкурил в темном дворике последнюю сигарету.
За каменной оградой виднелись остроконечные крыши великих римских соборов.
Он направился в дом, так как пришла пора ввести людей в курс дела.
     Анни, выполнявшая обязанности оружейника, отперла  большой  сундук  и
достала из него оружие и боеприпасы. Один  из  мужчин  расстелил  на  полу
комнаты грязную простыню, и Анни выложила туда ружейное  масло  и  тряпки.
Они будут чистить и смазывать оружие,  пока  Ромео  рассказывает  им  план
операции.
     Несколько часов они слушали его  и  задавали  вопросы.  Анни  раздала
одежду, в которую каждый  должен  облачиться,  и  все  пошутили  по  этому
поводу. Уже будучи в курсе дела, они сели вместе с Ромео за  ужин,  выпили
за успех  операции  молодого  вина,  а  потом,  прежде  чем  разойтись  по
комнатам, еще час играли в карты. Выставлять охрану не было нужды, так как
они накрепко заперли все двери и, кроме того, у каждого рядом  с  постелью
лежало оружие. И тем не менее все долго не могли заснуть.
     После полуночи  женщина-оружейник  Анни  постучала  в  дверь  комнаты
Ромео. Он читал. Когда  он  впустил  ее,  она  быстренько  сбросила  книгу
"Братья Карамазовы" на пол и с презрением сказала:
     - Ты опять читаешь это дерьмо?
     Ромео передернул плечами, улыбнулся и ответил:
     - Это развлекает меня, а герои  поразительно  похожи  на  итальянцев,
которые изо всех сил стараются выглядеть серьезными.
     Они быстро разделись и легли рядом. Их тела были напряжены, но не  от
сексуального  возбуждения,  а  от  таинственного  чувства   ужаса.   Ромео
уставился взглядом в потолок, а Анни закрыла глаза. Она  лежала  слева  от
него и начала правой рукой медленно и нежно массировать его член. Они едва
касались друг друга плечами.  Когда  она  почувствовала,  что  член  Ромео
напрягся, то, продолжая поглаживать  его  правой  рукой,  левой  принялась
мастурбировать себя. Ее руки двигались в медленном  ритме  и  когда  Ромео
попытался дотронуться до ее маленькой груди, она, как  ребенок,  состроила
гримасу, при этом глаза ее были зажмурены. Пальцы Анни  сжимали  его  член
все теснее, движения их становились все безумнее и  неритмичнее,  и  Ромео
испытал  оргазм.  Когда  его  сперма  вылилась  на  ее  руку,   она   тоже
содрогнулась в оргазме, глаза ее были открыты, а худенькое тело подбросило
вверх; она повернулась к Ромео, словно для того, чтобы поцеловать его,  но
только на мгновение  спрятала  голову  на  его  груди,  пока  ее  тело  не
перестало сотрясаться. Потом, совершенно естественно, она села  и  вытерла
свою руку грязной простыней,  взяла  сигарету  и  зажигалку  с  мраморного
ночного столика и закурила.
     - Я чувствую себя лучше, - заявила она.
     Ромео вышел в ванную, намочил полотенце, вернулся, обтер  себе  руки,
все тело, протянул полотенце ей, и она протерла себе между ног.
     Они уже совершали такую процедуру накануне другой операции,  и  Ромео
понимал, что это естественное проявление привязанности, которое она  может
себе позволить. Анни так яростно отстаивала  свою  независимость,  что  не
могла допустить, чтобы не любимый ею мужчина вторгался в нее.  Однажды  он
предложил ей взять его член в рот, но она восприняла это  тоже  как  некую
форму подчинения мужчине. То, что она  сейчас  делала,  было  единственным
способом удовлетворить ее потребность, не предавая идеалов независимости.
     Ромео изучал ее лицо. Теперь оно было не  таким  жестким,  взгляд  не
столь яростным. Он спросил себя, как она, такая молодая, могла за короткое
время стать настолько беспощадной?
     - Ты не хочешь поспать со мной сегодня ночью, просто для компании?  -
поинтересовался он.
     Она отбросила сигарету и ответила:
     - О нет. Зачем мне это? Мы оба получили то, что хотели.
     Анни начала одеваться.
     - В конце концов, - заметил он насмешливо, - ты могла бы перед уходом
сказать мне что-нибудь нежное.
     Она обернулась в дверях,  и  на  мгновение  Ромео  подумал,  что  она
вернется в постель.  Она  улыбнулась,  и  он  впервые  увидел  ее  молодой
девушкой,  которую  мог  бы  полюбить.  Но  она  привстала  на  цыпочки  и
произнесла:
     - Ромео! Ромео! Почему ты Ромео?
     Показав ему нос, она исчезла за дверью.


     В университете Бригам Янга, находившемся в городке Прово,  штат  Юта,
два студента, Дэвид Джатни и Крайдер Коль, готовили  свое  снаряжение  для
традиционной охоты на человека, устраиваемой раз в семестр. Эта игра снова
вошла  в  моду  после  избрания  Фрэнсиса   Ксавье   Кеннеди   президентом
Соединенных  Штатов.  По  правилам  игры  студенческая  команда   получает
двадцать  четыре  часа  на  совершение  убийства,  то  есть  выстрела   из
игрушечного  пистолета  в  вырезанную  из  картона  фигуру  президента   с
расстояния не более пяти шагов.  Для  предотвращения  покушения  действует
команда охраны из более чем сотни студентов. Денежный приз расходуется  на
Банкет Победы по окончании охоты.
     Администрация колледжа под влиянием мормонской церкви не одобряла эти
игры,  хотя  они  стали  популярными  в  студенческих  кампусах  по   всем
Соединенным Штатам, как одно из порочных проявлений  свободного  общества.
Дурной вкус, тяга к насилию стали частью духовной жизни молодежи.  В  этом
был выход раздражению против  власти,  протест  тех,  кто  еще  ничего  не
добился, против тех, кто уже достиг успеха в  жизни.  Протест  этот  носил
символический  характер  и,  конечно,  был  предпочтительнее  политических
демонстраций или сидячих забастовок.  Игра  в  охоту  стала  клапаном  для
бунтующих гормонов.
     Два охотника, Дэвид Джатни и Крайдер Коль, прогуливались рука об руку
по университетскому городку. Джатни был мозговым центром, а Коль  актером,
и пока они шли к  команде,  охранявшей  изображение  президента,  говорил,
главным образом, Коль. Вырезанную из картона фигуру президента легко  было
узнать, она была причудливо раскрашена:  синий  костюм,  зеленый  галстук,
красные носки без ботинок. На ногах была нарисована римская цифра IV.
     Охрана стала угрожать Джатни и Колю своими игрушечными пистолетами, и
оба охотника ретировались. Коль при этом выкрикивал веселые  ругательства,
а Джатни шел молча, с мрачным лицом. Он относился к своему заданию  весьма
серьезно. Джатни заново просматривал план и уже начинал  испытывать  дикое
удовлетворение от его  абсурдности,  которая  и  обеспечивала  успех.  Эта
прогулка на глазах у противника должна была  зафиксировать,  что  охотники
одеты в лыжные костюмы, закрепить этот зрительный образ, чтобы  обеспечить
последующий сюрприз, а также создать впечатление, что охотники  уходят  из
кампуса на уик-энд.
     Правила  игры  предусматривали,  что  маршрут  поездки   "президента"
публикуется. На этот вечер у  него  запланирован  банкет.  Джатни  и  Коль
решили нанести удар как раз перед полуночью, когда по условиям игры  охота
кончается.
     Все шло как задумано. Джатни и Коль встретились в шесть часов  вечера
в назначенном ресторане, владелец которого ничего не знал  об  их  планах.
Для него они оставались просто двумя юными студентами, подрабатывающими  в
ресторане последние две недели.  Они  оказались  прекрасными  официантами,
особенно Коль, и хозяин заведения был весьма ими доволен.
     В девять вечера охрана  "президента",  состоявшая  из  сотни  крепких
студентов, появилась в ресторане с  макетом,  все  входы  были  взяты  под
контроль. Макет установили в центре круга, образованного столиками. Хозяин
ресторана потирал руки, глядя  на  этот  наплыв  гостей,  и  только  когда
заглянул  на  кухню  и  увидел,  как  два  его  молодых  официанта  прячут
игрушечные пистолеты в супницы, он все понял.
     - О, Боже! - только и мог вымолвить он. - Значит, парни,  сегодня  вы
увольняетесь.
     Коль в ответ ухмыльнулся, но Дэвид Джатни глянул на него с угрозой, и
они вышли в зал ресторана, высоко держа супницу, чтобы не  были  видны  их
лица.
     Команда охраны уже поднимала  победный  тост,  когда  Джатни  и  Коль
поставили свои супницы  на  центральный  столик,  сняли  с  них  крышки  и
вытащили игрушечные пистолеты. Они направили их на безвкусно  раскрашенный
макет, и прозвучали щелчки, изображавшие выстрелы. Коль выстрелил один раз
и разразился хохотом, а Джатни трижды неторопливо нажимал на курок,  после
чего бросил пистолет на пол. Он не двигался и не улыбался,  когда  команда
охраны окружила его с поздравительными проклятьями, и все уселись за ужин.
Джатни пихнул макет ногой так, что тот свалился на пол,  где  его  уже  не
было видно.


     Это был один из самых  простых  вариантов  игры  в  охоту.  В  других
колледжах страны игра  выглядела  более  серьезно.  Создавались  тщательно
разработанные структуры охраны, макеты снабжались  сосудами  с  жидкостью,
изображавшую кровь. В  наиболее  либеральных  колледжах  макет  президента
делали черным.
     Однако в Вашингтоне, округ Колумбия, генеральный прокурор Соединенных
Штатов Кристиан Кли собирал досье на  всех  шутников-убийц.  И  фотография
Джатни, и справка о нем вызвали у него интерес. Он пометил себе, что  надо
поручить последить за тем, как будет в дальнейшем протекать  жизнь  Дэвида
Джатни.


     В ту же Страстную пятницу накануне Пасхи двое гораздо более серьезных
молодых людей с гораздо более идеалистическими убеждениями, чем у Джатни и
Коля,  и  более  озабоченные  будущим  мира,  выехали  из  Массачусетского
технологического института в Нью-Йорк и оставили  небольшой  чемоданчик  в
камере хранения  в  Порт  Офорити  Вилдинг.  Они  шли  туда  среди  пьяных
бездомных  бродяг,  остроглазеньких  сутенеров,  начинающих   проституток,
толпившихся в холлах этого здания. Эти молодые люди были два  вундеркинда,
в двадцать лет уже ставшие профессорами в физике, участники  разветвленной
университетской программы. В чемоданчике лежала маленькая  атомная  бомба,
которую они сконструировали из украденных ими в лаборатории  материалов  и
необходимой окиси плутония. Два года у них ушло на то, чтобы  по  крупицам
выкрадывать материалы для своей затеи, фальсифицируя отчеты и опыты, чтобы
никто ничего не заметил.
     Звали их Адам Грессе и Генри Тиббот, их  считали  гениями,  когда  им
было еще по двенадцать лет. Родители  воспитывали  ребят  так,  чтобы  они
осознавали свою  ответственность  перед  человечеством.  Они  не  обладали
никакими пороками, кроме знаний. Блестящий интеллект вынудил их  презирать
соблазны,  таящиеся  внутри  человека,  такие   как   алкоголь,   женщины,
обжорство, наркотики.
     Но они не устояли перед  могучим  наркотиком  абстрактного  мышления.
Обладая социальным сознанием,  они  видели  все  зло  мира  и  знали,  что
создание атомной бомбы было порочным актом, что судьба человечества  висит
на волоске, и решили сделать все, что  в  их  силах,  чтобы  предотвратить
всеобщую катастрофу. После целого года мальчишеских разговоров они  решили
напугать   правительство,   продемонстрировав   ему    насколько    просто
какому-нибудь сумасшедшему обрушить кару  на  человечество.  Они  создадут
маленькую атомную бомбу, мощностью всего в полкилотонны,  установят  ее  и
потом предупредят власти о ее существовании.  Молодые  люди  ощущали  себя
равными Господу  Богу  и  не  знали,  что  подобная  ситуация  предсказана
психологическими   исследованиями   в    престижном    мозговом    центре,
финансируемом правительством, как одна из возможностей в атомный век.
     Будучи в Нью-Йорке, Адам  Грессе  и  Генри  Тиббот  отправили  почтой
письмо-предупреждение в "Нью-Йорк Таймс", в котором объясняли свои  мотивы
и просили  опубликовать  их  письмо,  прежде  чем  его  перешлют  властям.
Изготовление письма  потребовало  довольно  много  времени,  и  не  только
потому, что нужно было очень тщательно  подбирать  слова,  чтобы  не  было
впечатления, что оно  продиктовано  озлоблением,  но  и  потому,  что  они
вырезали слова и отдельные буквы из старых газет и клеили на  чистый  лист
бумаги.
     Бомба не взорвется до следующего  четверга.  К  тому  времени  письмо
попадет  в  руки  властей,  и  бомбу,  конечно,   обнаружат.   Это   будет
предупреждением правителям всего мира.


     Оливеру Оллифанту исполнилось сто лет, а ум его оставался  совершенно
ясным. Это был такой ясный ум и, в то же самое  время,  такой  утонченный,
что, нарушая множество моральных норм, оставлял  его  совесть  чистой.  Ум
Оливера Оллифанта был настолько изощренным, что его  владелец  никогда  не
попадал в почти неизбежные в повседневной жизни ловушки - он  ни  разу  не
женился, не пытался занять какой-либо политический пост и у  него  никогда
не было друга, которому бы он абсолютно доверял.
     В огромном, тщательно охраняемом поместье, всего в  десяти  милях  от
Белого дома, Оливер Оллифант, самый богатый человек Америки  и,  вероятно,
самое  могущественное  частное  лицо,  ожидал  приезда  своего  крестника,
генерального прокурора Соединенных Штатов Кристиана Кли.
     Обаяние Оливера Оллифанта  не  уступало  блеску  его  ума,  его  сила
зиждилась и на том, и на другом. Даже теперь, когда  ему  исполнилось  сто
лет, крупные деятели искали его совета, до такой степени полагаясь на  его
аналитические способности, что он заслужил прозвище "Оракул".
     Будучи  советником  нескольких   президентов,   Оракул   предсказывал
экономические  кризисы,  крахи  на  Уолл-стрит,  падение  доллара,  утечку
иностранных капиталов, фантастические прыжки цен на нефть.  Он  предсказал
политические перемены в Советском Союзе, неожиданные  объятия  соперников,
принадлежащих  к  демократической  и  республиканской  партиям.  Но  самое
главное заключалось в том, что он обладал состоянием в  десять  миллиардов
долларов. Естественно, что совет такого богатого человека высоко  ценился,
даже если оказывался ошибочным. Оракул почти всегда бывал прав.
     В эту Страстную пятницу Оракула беспокоило только  одно  -  прием  по
случаю его столетия, который должен был состояться в Розовом  саду  Белого
дома, и хозяином будет не  кто  иной,  как  президент  Соединенных  Штатов
Фрэнсис Ксавье Кеннеди.
     Для Оракула на миг получить удовольствие  от  такого  спектакля  было
вполне  позволительным  тщеславием.  Это  будет,  грустно  думал  он,  его
последнее появление на сцене.


     В  Риме  в  эту  Страстную  пятницу  Тереза  Катерина  Кеннеди,  дочь
президента  Соединенных  Штатов,  готовилась  завершить  свою  европейскую
ссылку и вернуться, чтобы жить вместе с отцом в Белом доме.
     Ее телохранители из Службы  безопасности  уже  продумали  все  детали
предстоящего отъезда. Следуя ее инструкциям, они купили билеты на  самолет
Рим - Нью-Йорк, вылетающий в Пасхальное воскресенье.
     Терезе Кеннеди исполнилось двадцать три года, она училась  в  Европе,
сначала в Париже, в Сорбонне, а потом в Риме, где  у  нее  только  что,  к
взаимному  облегчению,  завершился  серьезный  роман  с  одним  радикально
настроенным итальянским студентом.
     Она любила отца, но ненавидела его пост президента, потому  что  была
слишком  лояльна  по  отношению  к  отцу,  чтобы  публично  излагать  свои
политические взгляды. Она верила в социализм, в братство всех людей, в то,
что все женщины должны быть  сестрами;  была  феминисткой  в  американском
духе,  считая,  что  экономическая  независимость   является   фундаментом
свободы, так что она не ощущала вины за отцовские деньги,  гарантировавшие
ее свободу.
     В соответствии с несколько странной, но, впрочем, весьма естественной
моралью она отрицала саму идею привилегий и редко посещала  отца  в  Белом
доме. Возможно, она подсознательно осуждала отца за смерть матери, за  то,
что он боролся за политическую власть в  то  время,  когда  мать  умирала.
Потом она захотела затеряться в Европе, но согласно закону, ее, как самого
близкого члена семьи президента, должна была охранять Служба безопасности.
Она пыталась отказаться от такой защиты, но  отец  попросил  ее  этого  не
делать. Фрэнсис Кеннеди сказал, что не перенесет, если  с  ней  что-нибудь
случится.
     Терезу Кеннеди охраняла команда из двадцати человек, дежуривших в три
смены. Когда она отправлялась в ресторан или шла в кино с  приятелем,  они
сопровождали ее. Телохранители снимали квартиры в том же доме, что и  она,
на улицах пользовались автофургонами. Тереза  никогда  не  могла  остаться
одна и должна была ежедневно сообщать главе охраны свой распорядок дня.
     Охрана представлялась  ей  чудовищем  с  двумя  головами:  наполовину
слуги,   наполовину   хозяева.   С   помощью   современного   электронного
оборудования  они  могли  прослушивать  ее  занятия  любовью,  когда   она
приводила  любовника  в  свою  квартиру.  В  телохранителях  было   что-то
угрожающее:  они  двигались  как  волки,  крадучись  и  молча;  быстро   и
настороженно оборачивались, чтобы уловить запах, приносимый ветром,  а  на
самом деле они прислушивались к микрофонам в ушах.
     Отказавшись от  "всеобъемлющего"  наблюдения,  которое  подразумевало
неотступное следование за ней, Тереза Кеннеди ездила в собственной машине,
не  разрешила  команде  безопасности  поселиться  в   соседней   квартире,
запретила телохранителям ходить с ней рядом. Она настояла на  расположении
"по периметру", что означало, что они могут возвести вокруг нее стену, как
вокруг большого сада. Таким образом, она могла жить своей  личной  жизнью,
что  приводило  иногда  к  неожиданностям.  Однажды  она  отправилась   за
покупками, и ей понадобилась мелочь для звонка по телефону. Увидев  одного
из своих охранников, притворяющегося, что он тоже занят покупками, девушка
подошла к нему и спросила:
     - Вы можете дать мне двадцатипенсовик?
     Мужчина удивленно посмотрел на нее, и она, поняв, что  ошиблась,  что
это не был человек из ее охраны, принялась хохотать и извиняться.  Мужчина
остался доволен и, вручая ей монету, шутливо сказал:
     - Для Кеннеди ничего не жалко.
     Как и многие молодые люди, Тереза Кеннеди без всяких на то  оснований
верила, что все люди хорошие, поскольку и себя считала хорошим  человеком.
Она участвовала в маршах за свободу, выступала за правду, а в повседневной
жизни старалась никогда не совершать нечестных поступков.  В  детстве  она
отдала деньги, собранные в копилке, в пользу американских индейцев.
     Будучи  дочерью  президента  Соединенных   Штатов,   она   испытывала
неудобство,  выступая  за  разрешение  абортов,  включая  себя  в   списки
радикальных и левых организаций. Она  терпела  обиды  со  стороны  средств
массовой информации и оскорбления политических  противников.  Тереза  была
безупречно  честной  в  своих  любовных   делах,   верила   в   абсолютную
откровенность, ненавидела обман.
     Ей пришлось получить несколько ценных уроков. В Париже группа бродяг,
обитающих под одним из мостов, пыталась ее изнасиловать, когда она бродила
по городу в поисках местного колорита. В Риме двое нищих пытались  вырвать
у нее сумочку в тот момент, когда она искала там для них мелочь.  В  обоих
случаях  ее  выручали  терпеливые,  бдительные   телохранители.   Но   эти
происшествия не поколебали ее убежденности в том, что  нет  плохих  людей.
Каждый человек обладал в душе бессмертными семенами добра, никто не  лишен
надежды на спасение от греха. Будучи феминисткой, она,  конечно,  знала  о
том,  как  мужчины  тиранят  женщин,  но,  сталкиваясь  с  мужчинами,   не
осознавала, что они могут прибегнуть к грубой  силе.  Она  не  могла  себе
представить, что одна  личность  может  предать  другую  самым  гнусным  и
беспардонным образом.
     Начальник ее охраны, человек слишком пожилой для того, чтобы охранять
более важных лиц в правительстве, ужасался ее невинности  и  пытался  хоть
как-то просветить ее. Он рассказывал ей страшные  истории  о  человечестве
вообще, эпизоды из своей долгой службы в безопасности,  рассказывал  более
откровенно, чем обычно, потому что это была его последняя должность  перед
уходом на пенсию.
     - Вы слишком молоды, чтобы понимать этот мир, - говорил он. - В вашем
положении вы должны быть очень осторожны. А вы считаете, что если  кому-то
делаете добро, то все будут добры к вам.
     Эту историю  он  начал  рассказывать  ей,  потому  что  накануне  она
посадила к себе в машину человека, голосующего на дороге, а тот  счел  это
за  приглашение  особого   рода.   Начальник   охраны   немедленно   начал
действовать, две машины телохранителей прижали автомобиль  Терезы  к  краю
дороги как раз в тот момент, когда пассажир полез ей под юбку.
     - Я вам расскажу кое-что, - сказал шеф охраны. - Однажды я работал  с
самым умным и приятным  человеком  на  правительственной  службе,  который
занимался тайными операциями. Только один раз его перехитрили, он  попался
в ловушку и оказался в руках дурного человека. Тот мог уничтожить его. Это
был по-настоящему плохой человек, но по какой-то причине он отпустил моего
босса с крючка, сказав ему: "Помни, что ты у меня в  долгу".  У  нас  ушло
шесть месяцев на то, чтобы выследить того человека, и мы его поймали.  Мой
босс уничтожил его, не дав ему шанса сдаться. И знаете почему? Он сам  мне
сказал, что человек однажды обладал всемогущей властью над чужой жизнью  и
поэтому стал слишком опасен, чтобы оставлять его в живых. А  мой  босс  не
знал, что такое благодарность, он считал милосердие того  человека  просто
уловкой, а полагаться в следующий раз на такие уловки просто нельзя.
     Шеф охраны не сказал Терезе Кеннеди, что  его  босс  был  человек  по
имени Кристиан Кли.


     Все  перечисленные  выше  события  замыкались  на  одном  человеке  -
президенте Соединенных Штатов Фрэнсисе Ксавье Кеннеди.
     Президента Фрэнсиса Кеннеди и его избрание на этот  пост  можно  было
рассматривать  как  одно  из  чудес  в  американской  политике.  Он   стал
президентом благодаря магии имени  и  своим  исключительным  физическим  и
интеллектуальным данным, несмотря на то, что  до  своего  избрания  пробыл
сенатором США всего один срок.
     Он был якобы племянником Джона Ф.Кеннеди, президента, убитого в  1963
году, но не входил в узкий семейный  клан  Кеннеди,  все  еще  активный  в
американской  политике.  На  самом  деле  он  приходился  ему   двоюродным
племянником и единственным  в  этой  разветвленной  семье,  унаследовавшим
обаяние двух своих знаменитых "дядей" - Джона и Роберта Кеннеди.
     Фрэнсис Кеннеди оказался вундеркиндом в  области  права,  в  двадцать
четыре года став профессором Гарвардского университета. Позднее он  создал
собственную юридическую фирму, которая объявила крестовый поход за широкие
либеральные  реформы  в  правительстве  и  в  секторе  частного   бизнеса.
Юридическая фирма не давала больших доходов, что для него было не  так  уж
важно, поскольку он получил в наследство значительное состояние, но  и  не
принесла  ему  национальной  славы.  Он  сражался  за  права  национальных
меньшинств,   за   благосостояние   экономически    ущемленных,    защищал
беспомощных.
     Все эти добрые дела не обеспечили бы ему никакой политической выгоды,
если бы не другие его качества. Он был очень красив, с эдакими  бархатными
синими глазами и замечательной черной шевелюрой. Он обладал острым умом  и
таким чувством юмора, которое обезоруживало его  противников  без  всякого
намека на какие-нибудь угрозы.  Кеннеди  никогда  не  бывал  напыщенным  и
властным, был хорошо осведомлен в науках и изящных  искусствах  и  превыше
всего на свете ценил человеческие качества.
     Однако самым  важным  оказалось  его  необыкновенное  воздействие  на
телевизионную аудиторию: на экране он выглядел завораживающе.  Именно  это
качество и фамилия  Кеннеди  дали  ему  президентский  пост.  Предвыборной
кампанией руководили четверо его друзей: Кристиан Кли, Артур  Викс,  Юджин
Дэйзи и Оддблад Грей - которые и вошли в его личный президентский штаб.
     Когда Фрэнсис Кеннеди  был  выдвинут  кандидатом  от  демократической
партии в президенты, он совершил невероятный поступок. Вместо того,  чтобы
положить полученное им наследство на закрытые счета в банке, он отдал  его
на  благотворительные  цели.  Его  жена  и   дочь   имели   свои   вклады,
обеспечивающие их, сам же он был достаточно  талантлив,  чтобы  заработать
себе на благополучную жизнь собственными силами. Как он утверждал, это  не
было большей  жертвой  с  его  стороны,  чем  со  стороны  одного  из  его
соперников, но он хотел послужить в некотором роде примером.  Таково  было
одно из его главных  убеждений  -  ни  один  гражданин  страны  не  должен
обладать чрезмерным состоянием. Фрэнсис Кеннеди  не  был  коммунистом,  он
верил в то, что каждый человек должен иметь возможность обеспечивать  свою
жену и детей, свою семью, но с какой стати  один  человек  должен  владеть
миллиардом долларов? Его поступки и высказывания принесли  ему  восхищение
миллионов и ненависть нескольких тысяч.
     Ожидались большие перемены, но, к сожалению, избранный одновременно с
Кеннеди конгресс, в котором большинство имела демократическая  партия,  не
захотел  принять  его  честолюбивую  социальную  программу.   Выступая   в
телевизионных программах, Фрэнсис Кеннеди  обещал  каждой  семье  дом  или
квартиру,  объявил   чрезвычайную   программу   в   области   образования,
гарантировал каждому гражданину равное медицинское обслуживание,  заверял,
что богатая Америка  создаст  невод  экономической  безопасности,  который
будет вылавливать тех, кто оказался на дне общества. Эти обещания с экрана
телевизоров при завораживающем голосе и внешней привлекательности Фрэнсиса
Кеннеди возбуждали избирателей. Когда он стал  президентом,  то  попытался
выполнить свои обещания, однако конгресс нанес ему поражение.
     В эту Страстную пятницу  он  встречался  со  своим  штабом,  главными
советниками и вице-президентом, чтобы сообщить им новость, которая, как он
знал, их расстроит.
     Он принял  их  в  Желтой  Овальной  зале  Белого  дома,  его  любимом
помещении, которое было больше и комфортабельнее, чем знаменитая  Овальная
комната. Желтая Овальная зала больше походит на жилое помещение и всем там
будет удобнее, когда подадут чай по-английски.
     Они уже ожидали его и встали, когда охранники из Службы  безопасности
впустили его в зал. Кеннеди  жестом  предложил  всем  сесть,  одновременно
приказав охране ожидать за дверью. Два момента в  этом  маленьком  эпизоде
раздосадовали его: во-первых, в соответствии с протоколом  он  должен  был
лично отдать приказ охране выйти из залы, а во-вторых,  вице-президент  из
уважения к президенту должен был встать. Дело в  том,  что  вице-президент
была  женщина,  и  политическая  вежливость  брала   верх   над   светской
вежливостью. Его досада усугублялась тем, что вице-президент Элен  Дю  Пре
была на десять лет старше его, все  еще  оставалась  красивой  женщиной  и
обладала  исключительным  политическим  и  общественным  влиянием.  Именно
поэтому он выбрал  ее  в  качестве  партнера  в  предвыборном  состязании,
несмотря на сопротивление видных деятелей в демократической партии.
     -  Черт  побери,  Элен!  -  сказал  Фрэнсис  Кеннеди.  -  Перестаньте
вставать, когда я вхожу в комнату. Теперь я обязан налить  вам  всем  чаю,
чтобы продемонстрировать мою скромность.
     - Я хотела бы выразить вам свою благодарность, - отозвалась  Элен  Дю
Пре. - Когда вице-президента вызывают на совещание вашего штаба, то обычно
для  того,  чтобы  мыть  грязную  посуду.  Они  оба   рассмеялись.   Члены
президентского штаба не присоединились к их смеху.
     Фрэнсис Кеннеди подождал, пока все нальют себе чаю и  произнес:  -  Я
решил не выдвигать свою кандидатуру на второй срок. Вот почему я пригласил
вас, Элен, на это совещание, - обратился он к вице-президенту. -  Я  хочу,
чтобы вы готовились выдвинуть свою кандидатуру. Вам обеспечена моя  полная
поддержка, сколько бы мне это не стоило.
     От удивления все лишились дара речи, и только Элен Дю Пре  улыбнулась
ему.  Все  мужчины,  присутствовавшие  в  комнате,  отметили,  что  у  нее
очаровательная улыбка, и при этом подумали, что это ее мощное политическое
оружие.
     -  Фрэнсис,  -  сказала  она,  -  я  думаю,  что  ваше   решение   не
баллотироваться на второй срок требует серьезного обсуждения вашим  штабом
без моего участия. Прежде чем я уйду, позвольте мне сказать следующее. Я в
настоящий момент понимаю, насколько вы  обескуражены  позицией  конгресса.
Но, если даже допустить, что я буду избрана, я не смогу ничего сделать.  Я
думаю,  что  вы  должны  проявить  больше  терпения.  Второй  срок  вашего
президентства может оказаться более эффективным.
     - Элен, - нетерпеливо возразил президент Кеннеди, - вы знаете так  же
хорошо, как и я, что президент Соединенных Штатов в первый  срок  обладает
большими возможностями, чем во второй.
     - В большинстве случаев, да, - согласилась Элен Дю Пре. - Но,  может,
на ваш второй срок у нас будет другая палата представителей.  И  позвольте
мне подумать о моих  собственных  интересах.  В  качестве  вице-президента
после одного срока я оказываюсь в худшей позиции, чем после двух сроков. И
ваша поддержка, как президента, отслужившего два  срока,  будет  для  меня
более ценной, чем президента, изгнанного со своего поста  его  собственным
демократическим конгрессом.
     Она взяла папку с бумагами и собралась уходить, когда Фрэнсис Кеннеди
сказал:
     - Не уходите.
     Элен Дю Пре одарила всех присутствующих той же обаятельной улыбкой.
     - Я уверена, что ваш штаб в моем отсутствии будет высказываться более
свободно, - заявила она и покинула Желтую Овальную залу.
     Четверо мужчин, окружавших Кеннеди, молчали, пока она не вышла. Когда
дверь за ней закрылась, послышалось легкое шуршание бумаг  в  папках,  все
взялись за чай и сандвичи. Глава штаба президента  заметил  как  бы  между
прочим:
     - Элен, наверное, самый умный человек в этой администрации.
     Это сказал Юджин Дэйзи, известный  своей  слабостью  по  отношению  к
красивым женщинам.
     - А что ты думаешь, Юдж? - улыбнулся ему Кеннеди. - Ты полагаешь, что
я должен проявить больше терпения и снова вступить в предвыборную борьбу?
     Все присутствующие от чувства неловкости слегка заерзали  в  креслах.
Как бы ни была умна Элен Дю Пре, она не знала Фрэнсиса Кеннеди так хорошо,
как  они.  Все  четверо  были  с  президентом  в  гораздо  более   близких
отношениях, шли рядом с ним с самого начала его политической карьеры.  Они
знали, что за его легким и непринужденным заявлением о поддержке  избрания
Элен Дю Пре скрывается непреклонное решение, а также то, что это  означает
конец их власти. Они  хорошо  ладили  с  вице-президентом,  но  не  питали
иллюзий насчет ее действий после избрания президентом. Она  подберет  себе
свой собственный штаб.
     Глава штаба президента Юджин Дэйзи был человек  вежливый,  обладавший
великим даром избегать вражды с людьми, с которыми не находил общего языка
президент. Дэйзи склонил лысеющую голову над бумагами, и его бочкообразный
торс плотно заполнил превосходно сшитый пиджак.
     - А почему не остаться на второй срок? - небрежно  спросил  он.  -  У
тебя будет неплохой старт. Конгресс станет объяснять тебе, что  делать,  и
отказывать тебе в том, что ты захочешь делать. Все останется  по-прежнему.
Не считая иностранной  политики,  где  ты  весьма  позабавишься.  Ты  даже
сможешь осуществить что-то хорошее.  Конечно,  мир  распадается  и  другие
страны, даже всякая мелюзга, гадят  нам  с  помощью  больших  американских
корпораций  с  их  международными  филиалами.   Наша   армия   сокращается
наполовину, мы воспитали детей так хорошо, что  они  стали  слишком  умны,
чтобы быть патриотами. Конечно, у нас есть  технологии,  но  кто  покупает
нашу продукцию? Наш платежный  баланс  безнадежен.  Япония  обошла  нас  в
экспорте, а у Израиля более боеспособная армия, чем у нас. Мы можем только
разориться.  Я  говорю,  переизбирайся  и  отдыхай,   наслаждайся   жизнью
последующие четыре года. Черт возьми, это не такая уж плохая работа, и  ты
можешь применить заработанные деньги.
     Дэйзи улыбнулся и помахал рукой, показывая, что он шутит, по  крайней
мере наполовину.
     Четверо членов штаба внимательно глядели на Кеннеди, хотя и старались
казаться незаинтересованными. Никто из них не считал,  что  Дэйзи  проявил
неуважение к президенту, ведь  Кеннеди  все  последние  три  года  поощрял
игривость его замечаний.
     Артур Викс, советник по вопросам национальной безопасности,  дородный
горожанин с крупным лицом, у которого отец был евреем, а мать  итальянкой,
мог быть дьявольски хитрым, однако  испытывал  некоторое  благоговение  по
отношению к аппарату президента и к  самому  Кеннеди.  Сейчас  он  не  был
склонен к шуткам, считая, что пост советника по национальной  безопасности
обязывает его придерживаться серьезного  тона  более,  чем  остальных.  Он
старался говорить убедительно, при этом в его голосе слышался нью-йоркский
выговор.
     - Юдж, - он кивнул в сторону Дэйзи, - думает, что это  шутка,  но  вы
действительно можете внести весьма ценный вклад во внешнюю политику  нашей
страны. У нас гораздо больше рычагов давления, чем думают в Европе и Азии.
Я считаю, что вы должны баллотироваться на следующий  срок.  Помимо  всего
прочего, в сфере внешней политики президент  Соединенных  Штатов  обладает
королевской властью.
     И вновь все присутствующие следили за реакцией Кеннеди, но он  только
повернулся к самому близкому для него человеку, даже более  близкому,  чем
Дэйзи.
     - А что ты думаешь по этому поводу, Крис? - спросил он.
     Кристиан Кли был генеральным  прокурором  Соединенных  Штатов.  Кроме
того, вопреки традиции, Кеннеди  назначил  его  главой  Федерального  бюро
расследований  и  руководителем  Службы  безопасности.  По  существу   Кли
контролировал всю внутреннюю систему безопасности Соединенных  Штатов,  за
что Кеннеди заплатил высокую  политическую  цену:  он  позволил  конгрессу
назначить  двух  судей  в  Верховный  суд,  отдал  им  три   должности   в
правительстве и пост посла в Великобритании.
     - Фрэнсис, - ответил Кристиан Кли, - ты  должен  принять  решения  по
двум вопросам. Во-первых, действительно ли ты хочешь остаться  президентом
на второй срок? С твоим голосом и улыбкой на  телевизионном  экране  можно
выиграть выборы. Так хочешь ли ты этого на самом деле? Во-вторых,  ты  все
еще желаешь что-то сделать для этой  страны?  Собираешься  ли  воевать  со
всеми ее врагами, внутренними и внешними? Хочешь ли направить нашу  страну
по правильному пути? Потому что я уверен, эта страна умирает. Для меня это
динозавр, который неминуемо должен исчезнуть.  Или  же  ты  просто  хочешь
насладиться четырехлетними каникулами и использовать Белый  дом  как  свой
собственный клуб? -  Кристиан  на  мгновение  замолк  и  потом  с  улыбкой
добавил. - Итак, я задал три вопроса.
     Кристиан  Кли  и   Фрэнсис   Кеннеди   познакомились   в   Гарвадском
университете, где Кристиан был одним из самых одаренных молодых людей, а у
Кеннеди имелся свой замкнутый круг почитателей, к которому присоединился и
Кристиан.
     Президент Кеннеди посмотрел на Кристиана Кли и сухо произнес:
     - Ответ на все твои три вопроса - нет.
     Он обернулся к своему главному политическому советнику и  связному  с
конгрессом. Это был Оддблад Грей, самый  молодой  член  штаба  президента,
который всего десять лет назад окончил университет.
     Оддблад Грей вышел из левого крыла негритянского  движения,  закончил
Гарвард  и  курсы  Роудса.  Его  юношеский  идеализм,  возможно,  оказался
несколько  развращен  природной  политической  смекалкой.  Он  знал,   как
функционирует правительство, где можно нажать, на какие рычаги, где  нужно
использовать  грубую  силу  власти,   в   каком   случае   уклониться   от
противостояния, а когда  и  элегантно  отступить.  В  свое  время  Кеннеди
проигнорировал его предупреждение не пытаться протолкнуть  свою  программу
через конгресс, что чревато целой серией поражений.
     - Отто, - обратился он к нему, - выскажите свое мнение.
     -  Плюньте  на  это,  -  сказал  Оддблад.  -  Пока  вы   все   только
проигрываете.  -  Кеннеди  улыбнулся,  остальные  мужчины  рассмеялись,  а
Оддблад продолжал: - Конгресс срет  на  вас,  пресса  лягает  вас  в  зад.
Лоббисты  и  большой  бизнес  удушил  ваши  программы.   Рабочие   в   вас
разочаровались, интеллектуалы считают, что вы их предали. Правые и левые в
нашей стране сходятся в одном - в том, что вы тряпка. Вы  управляете  этим
проклятым огромным "Кадиллаком" - всей страной, а  рулевое  управление  не
действует. И держу пари, что каждый дерьмовый маньяк в этой стране получит
в свое распоряжение еще четыре года, чтобы покончить с вами. Забьет третий
мяч. Давайте-ка все уберемся из этого проклятого Белого дома.
     - Вы думаете, я  могу  добиться  переизбрания?  -  улыбаясь,  спросил
Кеннеди.
     - Конечно, - Оддблад Грей изобразил на своем лице изумление. - В этой
стране всегда переизбирают никуда не годных президентов. Даже ваши злейшие
враги жаждут вашего переизбрания.
     Кеннеди улыбнулся. Они все хотят побудить его  вновь  выдвинуть  свою
кандидатуру, взывая к его гордости. Никто из них не хочет  уйти  из  этого
центра власти, из Вашингтона, из Белого дома. Лучше быть львом без когтей,
чем вообще не быть львом.
     Оддблад Грей снова заговорил:
     - Мы могли бы сделать кое-что хорошее, если бы работали иначе и  если
бы вы отдались этому всем сердцем.
     - Действительно, Фрэнсис, - вступил в  разговор  Юджин  Дэйзи,  -  ты
единственная надежда. Богатые слишком  богаты,  а  бедные  слишком  бедны.
Страна превращается в луг, на котором  кормятся  большие  корпорации,  вся
Уолл-стрит. Они совсем ошалели и не думают о  будущем.  Могут  пройти  еще
десятилетия, но беда, большая  беда  приближается.  У  тебя  есть  шанс  в
ближайшие четыре года предотвратить это.
     Они ждали  его  ответа  с  разными  чувствами.  Редко  бывает,  чтобы
политические  советники   испытывали   личную   привязанность   к   своему
президенту, но эти четверо в известной мере преклонялись перед ним.
     Фрэнсис  Кеннеди  обладал  непостижимым  обаянием.  И   фокус   здесь
заключался не только в его импозантной фигуре - он  был  красив  и  чем-то
напоминал своих знаменитых дядей, - а еще и в том, что  он  поражал  своим
блестящим интеллектом, встречающимся среди политиков  довольно  редко.  Он
был удачливым адвокатом, автором научных книг, хорошо соображал в физике и
обладал  безупречным   литературным   вкусом.   Он   даже   разбирался   в
экономических теориях без помощи незримых финансовых советников. И еще его
отличали симпатии к простым людям, что несвойственно тем,  кто  родился  в
богатых семьях и никогда в жизни не испытывал экономических затруднений.
     Молчание нарушил Юджин Дэйзи:
     - Ты должен еще как следует подумать, Фрэнсис. Элен права.
     Однако им всем было уже ясно, что Кеннеди принял решение: он не будет
вновь выдвигать свою кандидатуру. Для них всех это конец пути.
     Кеннеди пожал плечами.
     - После пасхальных каникул я  сделаю  официальное  заявление.  Юджин,
пусть твой аппарат начинает готовить все бумаги. Мой  вам  совет,  ребята:
ищите работу в крупных юридических фирмах и в военной промышленности.
     Они поняли, что тем самым он их отпускает,  и  все,  кроме  Кристиана
Кли, удалились.
     - Что, Тереза будет дома на каникулах?  -  словно  невзначай  спросил
Кристиан.
     - Она в Риме со своим новым  парнем,  -  Фрэнсис  Кеннеди  передернул
плечами. - Вылетит сюда  в  Пасхальное  воскресенье.  У  нее  пунктик:  не
соблюдать религиозные праздники.
     - Рад, что она уберется оттуда. Я на самом деле не могу защитить ее в
Европе. А она думает, что может болтать там все, что ей вздумается, и  это
не станет известным здесь. - Он помолчал. - Если ты решишь баллотироваться
на второй срок, тебе придется держать свою  дочь  подальше  от  рампы  или
отречься от нее.
     - Это уже не имеет значения, Кристиан, - рассмеялся Кеннеди. -  Я  не
буду выдвигать свою кандидатуру. Тебе надо строить другие планы.
     - Хорошо, - отозвался Кристиан. - Теперь насчет приема по случаю  дня
рождения Оракула. Он очень ждет.
     - Не беспокойся, - сказал Кеннеди. - Я ему все обеспечу. Бог мой, ему
сто лет, а он озабочен приемом по случаю дня рождения.
     - Он всегда был и останется великим человеком, - заметил Кристиан.
     Кеннеди кинул на него взгляд.
     - Ты всегда  к  нему  лучше  относился,  чем  я.  У  него  есть  свои
недостатки и он часто делал ошибки.
     - Конечно, - согласился Кристиан. - Но я никогда не  видел  человека,
который бы был  организован  так.  Своими  советами  и  рекомендациями  он
изменил мою жизнь. - Кристиан помолчал. - Сегодня вечером я у него ужинаю,
так могу я передать, что прием состоится?
     Кеннеди сухо улыбнулся.
     - Ты смело можешь сказать ему это.


     В конце дня Кеннеди подписал кое-какие бумаги в  Овальной  комнате  и
остался сидеть за своим письменном столом, глядя в окно.  Ему  были  видны
верхушки ограды, окружающие полянки Белого дома, черные железки  с  белыми
шипами,  через  которые  пропущен  электрический  ток.  Как   всегда,   он
чувствовал себя неуютно из-за близости к улице, к толпе, хотя и знал,  что
кажущаяся возможность нападения иллюзорна: он  был  стопроцентно  защищен.
Белый дом охраняло семь оцеплений охраны; в радиусе  двух  миль  в  каждом
доме, в квартирах и на крышах, сидели люди  из  Службы  безопасности.  Все
улицы, ведущие к Белому дому, можно в любую минуту начать простреливать из
тайных укрытий. В толпы туристов, сотнями приходивших по  утрам  поглазеть
на помещения первого этажа Белого дома, втесывались в  большом  количестве
агенты Службы безопасности, затевавшие мимолетные разговоры и  внимательно
наблюдавшие за любым посетителем. Каждый дюйм  помещений  Белого  дома,  в
которые допускались туристы, просматривался телекамерами  и  прослушивался
специальной  аппаратурой,  упрятанной  в  стенах.  Вооруженные   охранники
дежурили  у  компьютерных  установок,  расположенных  на  каждом  повороте
коридоров, которые  могли  бы  послужить  баррикадами.  В  часы  посещений
публики Кеннеди всегда должен был  находиться  в  специально  надстроенном
четвертом этаже, где располагались его апартаменты.  Этот  этаж  охранялся
специально укрепленными дверями, стенами и потолками.
     Сейчас, в знаменитой Овальной комнате, которой он редко  пользовался,
за  исключением  случаев  подписания  официальных  документов  на   особых
церемониях, Кеннеди отдыхал, наслаждаясь теми редкими минутами,  когда  он
оставался наедине с самим собой. Из увлажнителя  на  письменном  столе  он
достал тонкую кубинскую сигару, ощутив  пальцами  маслянистую  поверхность
табачных листьев, обрезал кончик сигары, аккуратно поджег  ее,  затянул  и
вновь стал смотреть сквозь пуленепробиваемые стекла окна.
     Он вспоминал себя ребенком, гуляющим по огромной зеленой поляне,  где
вдали виднеется выкрашенный в белый цвет  пост  охраны,  а  потом  бегущим
приветствовать дядю Джека и дядю Роберта. Как он любил их! Дядя  Джек  был
полон обаяния, он походил на ребенка и в то  же  время  от  него  исходило
ощущение  могущества,  рождавшего  надежду,   что   этот   ребенок   может
властвовать над всем миром. И  дядя  Роберт,  такой  серьезный,  важный  и
одновременно нежный и полный жизни. Тут Фрэнсис Кеннеди подумал:  нет,  мы
звали его дядя Бобби, а не Роберт, по-разному. Он не мог припомнить.
     Но один день он запомнил, хотя это было более сорока лет назад, когда
он бежал, чтобы встретить обоих дядей, как они взяли его  за  руки,  стали
раскачивать, и ноги его не доставали до земли, пока они несли его к Белому
дому.
     И вот теперь он  оказался  на  их  месте,  и  власть,  внушавшая  ему
благоговение, принадлежала теперь ему. Жаль,  что  память  может  вызывать
такую боль и такое разочарование. То, ради чего они погибли,  он  не  смог
осуществить.
     В Страстную пятницу Фрэнсис Кеннеди  не  знал,  что  привычная  жизнь
может быть взорвана в Риме двумя жалкими революционерами.



                                    2

     Утром в Пасхальное воскресенье  Ромео  и  его  группа,  состоящая  из
четырех мужчин  и  трех  женщин,  полностью  экипированная  для  операции,
высадились из автофургона. Они шли по римским  улицам  к  площади  Святого
Петра, смешавшись  с  толпами  разрядившихся  ради  Пасхи  людей:  женщин,
красующихся  в  весенних  платьях  пастельных  тонов,  мужчин  в  нарядных
блестящих кремовых костюмах с желтыми крестами, вышитыми на лацканах.  Еще
более ослепительно выглядели дети: маленькие девочки в перчатках и платьях
с оборками, мальчики  в  синих  матросках  для  конфирмации,  с  бордовыми
галстуками на белоснежных рубашках. В толпе то и дело мелькали священники,
с улыбкой благословляющие верующих.
     Ромео  принял  обличье  скромного   пилигрима,   серьезного   зрителя
Воскресенья Христова, празднуемого в это пасхальное утро. Он  был  одет  в
черный костюм, накрахмаленную белую рубашку и  почти  неразличимый  на  ее
фоне белый галстук,  черные  ботинки  на  каучуковой  подошве.  Он  плотно
застегнул пальто из верблюжьей шерсти, чтобы  скрыть  ружье,  висевшее  на
специальных ремнях. С этим ружьем он тренировался  последние  три  месяца,
пока не добился абсолютной точности попадания в цель.
     Мужчины его группы были одеты, как монахи ордена капуцинов, в длинные
ниспадающие  сутаны  бурого  цвета,  подпоясанные   толстыми   матерчатыми
поясами. В волосах выбритые тонзуры, прикрытые  скуфейками.  Под  сутанами
прятались гранаты и ручные пулеметы.
     Женщины, в том числе Анни, тоже были одеты, как монахини, и оружие их
скрывалось под просторными одеяниями. Они шли  впереди,  люди  перед  ними
расступались,  и  Ромео  беспрепятственно  шествовал  в  этом  черно-белом
окружении. За ним следовали четверо "монахов" из его группы,  настороженно
осматривавшиеся вокруг, готовые вмешаться, если папская полиция  остановит
Ромео.
     Так банда Ромео продвигалась к площади Святого Петра,  затерявшись  в
огромной, стекавшейся туда толпе. Потом они остановились в  дальнем  конце
площади, прижавшись к мраморным колоннам и каменным  стенам.  Ромео  стоял
несколько в стороне и ждал сигнала с другого конца площади,  где  Ябрил  и
его люди прилаживали к стенам статуэтки святых.
     Ябрил и его группа из  трех  мужчин  и  трех  женщин  надели  широкие
куртки.  Мужчины  прятали  под  ними  ручные  пулеметы,  а  женщины  несли
статуэтки   святых,   начиненные   взрывчаткой,   готовой   сработать   по
радиосигналу. Спинки  статуэток  приклеивались  к  любой  поверхности  так
прочно, что их не мог бы оторвать никакой любопытный из толпы. Кроме того,
статуэтки были прекрасно выполнены из  дорогой  терракоты,  выкрашенной  в
белый цвет и наращенной на каркас из проволоки. Они походили на пасхальные
украшения и поэтому их не должны были трогать.
     Когда статуэтки были пристроены на места, Ябрил увел  свою  группу  с
площади Святого Петра к ожидавшему их  автофургону.  Одного  из  банды  он
послал  к  Ромео  вручить  ему  механизм,  который  должен  был   передать
радиосигнал для взрывов. Потом Ябрил и его люди расселись в автофургоне  и
поехали к римскому аэропорту.  Папа  Иннокентий  появится  на  балконе  не
раньше, чем через три часа, так что в расписание они укладывались.


     В автофургоне, изолированном  от  пасхальной  атмосферы  Рима,  Ябрил
вспоминал, как все это начиналось...
     Несколько лет назад, во  время  одной  из  террористических  операций
Ромео как-то упомянул, что у Папы Римского самая сильная  охрана  из  всех
государственных руководителей в Европе. Ябрил расхохотался и сказал: "Кому
нужно убивать Папу? Это все равно, что раздавить змею, у которой  уже  нет
яда. Бесполезный старикашка, чисто декоративная фигура,  которую  окружает
дюжина таких же никчемных старцев,  готовых  занять  его  место.  Христовы
женихи, дюжина марионеток в красных камилавках. Что изменится в мире, если
умрет Папа? Я могу представить себе его похищение, ведь он  самый  богатый
человек в мире. А убивать его  это  все  равно  как  прихлопнуть  ящерицу,
спящую на солнце".
     Ромео отстаивал свою идею и в конце концов заинтересовал  ею  Ябрила.
Папу почитают сотни миллионов католиков во всем  мире.  И,  конечно,  Папа
является  символом  капитализма,  его  поддерживают  западные   буржуазные
христианские государства.  Он  представляет  собой  один  из  краеугольных
камней в здании  этого  общества,  из  чего  следует,  что  убийство  Папы
окажется сильнейшим психологическим ударом по враждебному миру. Это  будет
убийство представителя Господа Бога на земле. Царствующие особы в России и
во Франции были убиты, потому что они тоже правили по божественному праву,
и эти убийства способствовали прогрессу человечества. Бог - это  обман  со
стороны богатых, обман бедняков, а Папа является земным  воплощением  этой
злой силы. Однако это стало только частью замысла. Ябрил  расширил  его  и
теперь  операция  приобрела  величие,  вызывавшее  восторг   у   Ромео   и
переполнявшее Ябрила чувством самовосхищения.
     Ромео, несмотря на все его высказывания и принесенные жертвы, не  был
в  представлении   Ябрила   настоящим   революционером.   Изучив   историю
итальянских террористов, Ябрил знал, чем они были  хороши,  когда  убивали
глав государств. Здесь они шли по стопам  русских,  которые  после  многих
попыток  все-таки  убили  своего   царя.   Итальянские   террористы   даже
позаимствовали у русских это название, которое Ябрил ненавидел,  -  Христы
Насилия.
     Однажды Ябрил встретился с  родителями  Ромео.  Отец  -  ничтожество,
паразит на теле человечества,  у  которого  ничего  нет  за  душой,  кроме
шофера, лакея и большой, как  теленок,  собаки,  используемой  в  качестве
приманки для знакомств на бульварах с женщинами. Но  при  этом  мужчина  с
великолепными манерами, перед  которым  никто  не  мог  устоять,  если  не
считать его собственного сына.
     И мать -  прекрасный  продукт  капиталистической  системы,  преданная
католичка, жадная на деньги и бриллианты. Каждое утро, изысканно одетая, в
сопровождении горничных, она отправлялась к мессе.  Отбыв  епитимью,  весь
остальной день она посвящала наслаждениям. Как и ее муж, была рабой  своих
страстей,  неверной  женой,  испытавшей  привязанность  только  к   одному
человеку, своему сыну Ромео.
     И вот теперь эту счастливую  семью  постигнет  кара.  Отец  -  рыцарь
Мальтийского ордена, мать, ежедневно общающаяся с Христом, и сын -  убийца
Папы Римского. "Какой  позор,  -  подумал  Ябрил.  -  Бедный  Ромео,  тебе
предстоит тяжелая неделя, когда я предам тебя".
     Ромео был в курсе всего плана, за  исключением  последнего  кульбита,
добавленного Ябрилом. "Совсем как в шахматах, -  говаривал  Ромео.  -  Шах
королю, еще шах королю и мат. Прекрасно".


     Ябрил посмотрел на часы - оставалось еще пятнадцать минут. Автофургон
шел на небольшой скорости к аэропорту.
     Пришло время начинать операцию. Он собрал оружие и  гранаты  у  своих
людей и  спрятал  в  сумку.  Перед  автовокзалом  Ябрил  вылез  первым,  а
автофургон проехал дальше,  чтобы  высадить  остальную  группу  у  другого
выхода. Ябрил медленно шел через вокзал, неся  сумку,  и  высматривал  где
притаились люди из Службы безопасности.  Не  доходя  нескольких  шагов  до
контрольно-пропускного пункта, он  зашел  в  магазинчик,  где  продавались
сувениры и цветы. На двери изнутри висела табличка с  надписью  "Закрыто",
сделанной ярко-красными и зелеными буквами.  Это  был  сигнал,  что  можно
входить без опаски, и он же не пропускал покупателей.
     В магазинчике хозяйничала крашеная блондинка с большим слоем грима на
заурядном лице, обладавшая мягким, завлекающим голосом и  пышной  фигурой,
выгодно подчеркнутой простым шерстяным платьем, с поясом на талии.
     - Извините, - обратилась она к  Ябрилу,  -  но  вы  могли  видеть  на
табличке надпись, что мы  закрыты.  В  конце  концов,  сегодня  Пасхальное
воскресенье.
     Однако голос ее звучал дружески и совсем не резко, при этом она  мило
улыбнулась.
     Ябрил произнес фразу-пароль:
     - Христос воскрес, но я все-таки должен уехать по делам.
     Она тут же взяла у него из рук сумку.
     - Самолет вылетает вовремя? - спросил Ябрил.
     - Да, - ответила  женщина.  -  У  вас  есть  час.  Есть  какие-нибудь
изменения?
     - Нет, - сказал Ябрил, - но помните, все зависит от вас.
     С этими словами он вышел из магазинчика. Он никогда раньше  не  видел
эту женщину и никогда больше  не  увидит,  ей  был  известен  только  этот
участок операции. На табло вылетов он  проверил  расписание.  Да,  самолет
вылетит вовремя.
     Хозяйка магазинчика была одной из немногих  женщин  -  членов  Первой
Сотни. Три года назад ей поручили роль владелицы магазинчика, и в  течение
всего этого времени она осторожно  устанавливала  отношения  с  персоналом
аэровокзала и охранниками Службы безопасности. Она хитро внушила  дежурным
у контрольно-пропускных  установок,  что  проносит  в  самолеты  пакеты  с
покупками пассажиров, и проделывала это не слишком часто, но не так  уж  и
редко. На третий год она завели роман с одним из  вооруженных  охранников,
который мог пропускать ее через проход, где не было контрольной установки.
В это Пасхальное воскресенье ее любовник дежурил, и она обещала ему ленч и
сиесту в задней комнатке магазинчика.
     Ленч уже был на столе в задней комнате, когда женщина вытащила все из
сумки и упаковала оружие в красивые  коробки  для  подарков  фирмы  Гуччи.
Уложив коробки в розовато-лиловую бумажную сумку для покупок, она выждала,
пока часы не покажут, что до вылета осталось двадцать минут. Тогда, боясь,
что сумка от тяжести может порваться, она взяла ее в  обнимку  и  неуклюже
побежала к проходу без контрольной установки. Ее любовник стоял на посту и
галантно пропустил ее. Послав ему  ласковую  и  извиняющуюся  улыбку,  она
поднялась на борт самолета, где стюардесса узнала ее и прохихикала:
     - Опять Ливия!
     Женщина прошла через салон для туристов, пока не увидела Ябрила и его
людей, трех мужчин и трех женщин, сидевших рядом. Одна из женщин протянула
руки, и Ливия передала ей сумку, после чего  повернулась  и  поспешила  из
самолета.  Вернувшись  в  свой   магазинчик,   она   занялась   последними
приготовления к ленчу.
     Фаэнци, охранник из Службы безопасности,  был  великолепным  образцом
итальянской мужественности, без сомнения, созданным с единственной целью -
услаждать женский пол. Красота была не самым главным  из  его  достоинств.
Гораздо важнее было то, что он был из  тех  добродушных  мужиков,  которые
чрезвычайно удовлетворены количеством своих талантов и  диапазоном  своего
тщеславия. Ливия приметила его в римском аэропорту в первый  же  день  его
дежурства в качестве охранника Службы безопасности.
     Фаэнци носил свою форму так же величаво, как  наполеоновский  маршал,
усы его были столь  же  аккуратными  и  красивыми,  как  вздернутый  носик
субретки. Можно было легко разглядеть, что он  убежден  в  важности  своей
службы, в том, что он выполняет важный государственный  долг.  Проходивших
мимо женщин, он оглядывал любовно и благожелательно, ведь  они  находились
под его защитой. Ливия тут же остановила на нем  свой  выбор.  Сначала  он
относился к ней  с  чрезмерной  сыновней  почтительностью,  но  скоро  она
положила этому конец, обрушив  на  него  водопад  лести,  сопровождавшийся
несколькими очаровательными подарками, намекавшими на скрытое богатство, а
потом угощая его по вечерам ужинами. Теперь он уже  был  влюблен  или,  по
крайней мере, предан ей, как пес хорошему хозяину. Она оказалась для  него
источником наслаждения.
     Ливия тоже  получала  от  него  удовольствие  как  от  прекрасного  и
неунывающего любовника,  без  каких-либо  серьезных  мыслей  в  голове.  В
постели она предпочитала его  унылым  молодым  революционерам,  угнетаемым
чувством вины, измученным  угрызениями  совести,  с  которыми  она  спала,
поскольку они были ее политическими товарищами.
     Охранник стал ее баловнем, и она нежно называла его Зонди.  Когда  он
вошел в магазинчик и  запер  за  собой  дверь,  она  бросилась  к  нему  с
горячностью и нескрываемым желанием, испытывая угрызения совести.  Бедняга
Зонди,  отдел  по  борьбе  с  терроризмом  выследит  все  и   отметит   ее
исчезновение с места происшествия, ведь их связь будет обнаружена.  Зонди,
конечно же, хвастался своей победой. Что ж, она была достаточно  зрелой  и
опытной женщиной, и ее честь не нуждалась в  защите.  Бедный  Зонди,  этот
ленч станет последним часом его счастья!
     Они  занялись  любовью,  она  действовала  быстро  и  умело,   он   с
энтузиазмом и весело. Ливия с иронией  думала,  что,  отдаваясь  ему,  она
испытывает истинное наслаждение и в то же время служит своим революционным
задачам. Зонди будет  наказан  за  свою  гордость  и  самонадеянность,  за
снисходительную любовь к женщине старше его, а она одержит  тактическую  и
стратегическую победу. И все-таки жаль бедняжку Зонди.  Как  он  прекрасен
обнаженный, с этой  оливковой  кожей,  большими,  как  у  оленя,  глазами,
густыми черными волосами и хорошенькими усиками; а чего стоит этот член  и
твердые, словно бронзовые, яйца.
     - Ах, Зонди, Зонди, - шептала она, уткнувшись лицом в  его  ляжки,  -
всегда помни, что я люблю тебя.


     Это была неправда, но она могла  помочь  его  ущемленному  самолюбию,
когда он будет отбывать свой срок в тюрьме.
     Ливия  накормила  его   превосходной   едой,   они   выпили   бутылку
замечательного вина, а потом опять занялись любовью. Наконец, Зонди оделся
и поцеловал ее на прощанье, весь светясь от сознания, что  заслужил  такую
удачу. После его ухода женщина оглядела магазинчик и, собрав свои  вещи  и
кое-какую одежду, уложила все в сумку Ябрила. Это входило в полученные  ею
инструкции: здесь не должно было остаться никаких следов Ябрила. Последнее
задание заключалось в уничтожении всех  отпечатков  пальцев,  которые  она
могла оставить в магазине, но это имело чисто символическое значение. Вряд
ли можно уничтожить все отпечатки. Потом она заперла магазин  и  вышла  из
здания аэровокзала на залитую солнцем улицу, где в машине ожидала  женщина
из ее группы. Ливия скользнула в машину,  мимоходом  поцеловала  шофера  в
знак приветствия и почти с сожалением сказала:
     - Слава Господу, здесь все кончилось.
     А вторая женщина отозвалась:
     - Было не так уж плохо. Мы из твоего магазинчика деньги имели.


     Ябрил со своей группой  летел  в  туристическом  классе,  потому  что
Тереза Кеннеди, дочь президента Соединенных Штатов, летела в первом классе
с шестью охранниками из Службы безопасности. Ябрил  не  хотел,  чтобы  они
видели, как передано оружие, спрятанное в  подарочных  коробках.  Он  знал
также, что Тереза Кеннеди появится в самолете только перед самым  вылетом,
что ее охрана не поднимется на борт заранее, потому  что  они  никогда  не
знают, что взбредет в голову Терезе Кеннеди в последний  момент,  и  кроме
того, думал Ябрил, они обленились и стали беспечными.
     Огромный реактивный лайнер был едва заполнен. Не так уж много нашлось
в Италии желающих путешествовать в Пасхальное воскресенье, и Ябрил не  мог
понять, почему дочь президента выбрала именно этот день.  Несмотря  ни  на
что, она принадлежала к католической церкви,  хотя  и  тяготела  к  новому
либерально-левому крылу в этой религии.  Небольшое  количество  пассажиров
вполне его устраивало, так как сотню заложников легче контролировать.
     После часа полета Ябрил развалился на своем сиденье, а женщины начали
срывать с коробок оберточную бумагу фирмы Гуччи. Трое мужчин,  склонившись
над ними и переговариваясь, заслоняли их своими телами. Рядом  с  ними  не
было пассажиров, и, таким образом, образовалось  безопасное  пространство.
Женщины передали Ябрилу гранаты, завернутые в бумагу для  подарков,  и  он
быстро их к себе привязал.  Трое  мужчин  получили  небольшие  автоматы  и
спрятали их  под  пиджаками.  Ябрил  тоже  взял  автомат,  и  три  женщины
последовали его примеру.
     Когда все было готово, Ябрил перехватил проходившую мимо  стюардессу.
Она увидела гранаты и автомат еще раньше, чем Ябрил шепотом скомандовал ей
и схватил за руку. Это выражение шока, потом удивления и, наконец,  страха
было ему знакомо. Он держал ее вспотевшую руку  и  улыбался,  а  двое  его
людей встали так, чтобы контролировать туристский  салон.  Ябрил  все  еще
держал стюардессу за  руку,  когда  они  вошли  в  салон  первого  класса.
Телохранители из Службы безопасности тут же увидели его, заметили  гранаты
и автомат.
     - Оставайтесь на местах, джентльмены, - улыбаясь, произнес Ябрил.
     Дочь президента медленно  повернула  голову  и  посмотрела  Ябрилу  в
глаза, при этом лицо ее напряглось, но следов страха на нем не было видно.
Храбрая девушка, подумал Ябрил, и красивая, как ни жаль. Он подождал, пока
три женщины его группы заняли свои позиции в салоне первого класса и потом
заставил стюардессу открыть дверь, ведущую в кабину пилотов. У Ябрила было
такое чувство, словно он проникает в мозг огромного кита, лишив жизни  его
туловище.


     Когда Тереза Кеннеди увидела  Ябрила,  она  вся  содрогнулась,  узнав
демона, против которого ее предупреждали. Его тонкое смуглое лицо выражало
жестокость, а грубая массивная челюсть придавала  лицу  нечто  из  ночного
кошмара. Поверх пиджака висели гранаты,  выглядевшие  как  жирные  зеленые
жабы. Потом она увидела трех женщин  в  темных  брюках  и  белых  жакетах,
которые держали в руках большие, отливающие сталью автоматы. После первого
приступа чисто животного страха у Терезы Кеннеди возникло детское ощущение
вины. Какое же она дерьмо, вовлекла отца в неприятности, а самой ей теперь
уже никогда не освободиться от  охранников  из  Службы  безопасности.  Она
видела, как Ябрил дошел до двери кабины пилотов, все еще держа  стюардессу
за руку. Она обернулась на шефа своей охраны, но он пристально наблюдал за
вооруженными женщинами.
     В этот момент человек Ябрила вошел в салон первого класса с  гранатой
в руке, а одна из женщин приказала второй стюардессе  включить  внутреннюю
телефонную связь, и в репродукторе зазвучал дрожащий голос:
     - Всем пассажирам застегнуть ремни.  Самолет  в  руках  революционной
группы.  Пожалуйста,  сохраняйте   спокойствие   и   ожидайте   дальнейших
распоряжений. Не вставайте. Не трогайте  свой  ручной  багаж.  Ни  в  коем
случае не вставайте со своих  мест.  Пожалуйста,  сохраняйте  спокойствие.
Сохраняйте спокойствие.
     В рубке управления пилот, увидев  входящую  стюардессу,  взволнованно
сообщил ей:
     - Слушай, радио только что сообщило, что кто-то стрелял в Папу.
     В этот момент он увидел Ябрила, появившегося вслед за стюардессой,  и
все слова застряли у него в глотке. Похож на  карикатуру,  подумал  Ябрил,
поднимая руку с гранатой. Пилот сказал: "Стрелял в Папу". Значит  ли  это,
что Ромео промахнулся? Значит, весь план провалился?  В  любом  случае,  у
Ябрила не было выхода.  Он  приказал  пилоту  изменить  курс  и  лететь  в
арабское государство Шерабен.


     На площади Святого Петра Ромео и его группа вынырнули из  моря  людей
на углу, образованном каменной стеной, и построили здесь свой смертоносный
островок. Анни в облачении монашенки стояла перед Ромео  с  автоматом  под
одеждой. На ней лежала ответственность прикрыть его, обеспечить ему  время
для  выстрела.  Остальные  члены  группы,  тоже  в  монашеских   одеяниях,
образовали круг, предоставляя ему пространство для обзора.
     Им предстояло три часа ждать выхода Папы.
     Ромео прислонился к каменной стене, прикрыл глаза от лучей  утреннего
солнца и быстренько в уме повторил все этапы операции. Когда Папа  выйдет,
он, Ромео, дотронется до плеча одного из группы, стоящего слева  от  него.
Этот человек подаст радиосигнал, который вызовет взрыв статуэток святых  у
противоположной стены площади. В  момент  взрыва  Ромео  вытащит  ружье  и
выстрелит, и главное - это должно совпадать во времени, чтобы  выстрел  не
услышали в шуме взрывов. Потом  он  бросит  ружье,  "монахи"  и  "монашки"
образуют вокруг него кольцо и они  вместе  с  толпой  покинут  площадь.  В
статуэтках заложены и дымовые шашки, так что площадь Святого  Петра  будет
затянута дымовой завесой. Произойдет всеобщее смятение и дикая  паника,  в
этой обстановке ему удастся  сбежать.  Конечно,  опасение  вызывают  люди,
находящиеся поблизости, так как они могут заметить его, но в бегущей толпе
все  быстро  потеряют  друг  друга  из  виду.  А   если   кто,   по-своему
безрассудству, начнет его преследовать, их застрелят.
     По  груди  Ромео  стекали  капли  холодного  пота.  Несметная  толпа,
размахивающая цветами, выглядела морем красок, белых и пурпурных,  розовых
и красных. Он дивился восторгу этих людей, их вере в  воскресение  Христа,
их экстазу надежды, что смерть побеждена. Вытерев руки о пальто, он ощутил
тяжесть висевшего на ремнях ружья, и вдруг почувствовал, что ноги начинают
неметь и болеть. Нет, пока он будет ждать выхода Папы на  балкон,  следует
отвлечься от физического напряжения.
     Перед мысленным взором Ромео стали возникать забытые картины детства.
Во время подготовки к конфирмации он узнал, что старший  из  кардиналов  в
красной камилавке всегда удостоверяет смерть Папы, постукивая его  по  лбу
серебряным молоточком. Существует ли еще этот обряд? На этот раз молоточек
будет  весь  в  крови.  Интересно,  какого  размера  этот  молоточек?  Как
игрушечный? Или достаточно  тяжелый,  чтобы  забивать  им  гвозди?  И  уж,
конечно,  это   драгоценная   реликвия   эпохи   Возрождения,   украшенная
бриллиантами,  настоящее  произведение  искусства.  Впрочем,  неважно,  от
головы Папы мало что останется, чтобы стучать по ней: ружье, спрятанное  у
него под пальто, заряжено  разрывными  пулями,  а  Ромео  уверен,  что  не
промахнется. Он левша, и это приносит ему  успех  в  спорте,  в  любви,  и
разумеется, принесет успех в убийстве.
     Ожидая выхода Папы,  Ромео  удивлялся,  что  не  испытывает  никакого
чувства святотатства, а ведь он воспитывался,  как  примерный  католик,  в
городке,  где  каждая  улица,  каждое  здание  напоминают   о   зарождении
христианства. Вот и сейчас он может разглядеть куполообразные крыши святых
зданий, сверкающие, как мраморные  диски  на  фоне  неба,  слышать  низкий
мощный и угрожающий звон колоколов. На огромной священной площади  он  мог
видеть  статуи  мучеников,  вдыхать  воздух,  напоенный  ароматом  цветов,
принесенных истинными приверженцами Христа.
     Одуряющее благоухание  множества  цветов  нахлынуло  на  него:  и  он
вспомнил мать и отца,  и  сильный  аромат  духов,  к  которым  они  всегда
прибегали,   чтобы   заглушить   запах   их   роскошной    и    изнеженной
средиземноморской плоти.
     В этот момент огромная толпа в нарядных пасхальных одеждах  принялась
кричать:
     - Папа! Папа!
     Люди, освещенные желтоватым  отблеском  раннего  весеннего  света,  с
каменными  статуями  святых  над  головами,  разразились  криками,  требуя
благословения Папы. Наконец, появились два кардинала в красном облачении и
простерли руки, благословляя  собравшихся.  Потом  на  балкон  вышел  Папа
Иннокентий.
     Это был очень старый человек в ослепительно белом одеянии, на котором
выделялся золотой крест. Шерстяной плащ расшит крестами, на  голове  белая
шапочка, на ногах традиционные низкие  туфли,  по  бокам  которых  золотом
вышиты кресты.  На  благословляющей  толпу  руке  виднелось  принадлежащее
первосвященнику рыбацкое кольцо Святого Петра.
     В воздух  взлетали  цветы,  нарастал  гул  голосов,  на  полную  мощь
заработал мотор экстатического восторга, балкон блестел  в  лучах  солнца,
словно падал вместе с водопадом цветов.
     В этот момент Ромео почувствовал благоговейный страх, который  всегда
испытывал в детстве при виде этих символов, вспомнил кардинала  в  красной
митре в день своей конфирмации, с оспинами, как у дьявола, и  его  тут  же
охватил восторг, принесший  ощущение  счастья  и  гордости.  Ромео  тронул
своего человека за плечо, чтобы тот включил радиосигнал.
     В ответ на крики Папа  воздел  руки  в  белых  рукавах,  благословляя
толпу, вознося хвалу наступающему  празднику  Пасхи,  воскресению  Христа,
приветствуя каменных ангелов,  стоящих  у  стен.  Ромео  высвободил  ружье
из-под пальто, двое монахов из его группы, стоявшие впереди, опустились на
колени, чтобы открыть ему пространство  для  выстрела.  Анни  встала  так,
чтобы он мог положить ружье ей на плечо, позади  них  другой  член  группы
включил радиосигнал для  взрыва  заминированных  скульптурных  фигурок  на
противоположной стороне площади.
     Взрывы  потрясли  площадь,  розовые   клубы   взметнулись   в   небо,
благоухание цветов смешалось со смрадом горящей человеческой  плоти.  И  в
эту минуту Ромео, прицелившись,  нажал  спусковой  крючок.  Приветственные
крики толпы заглушились взрывами на той стороне площади.
     На балконе  тело  Папы  словно  оторвалось  от  пола,  белая  шапочка
взлетела вверх, закружилась в потоках воздуха и кровавой тряпкой  упала  в
толпу. Вопль ужаса, животной ярости  заполнил  площадь,  когда  тело  Папы
повалилось на перила балкона. Золотой крест  болтался,  плащ  окрасился  в
кровавый цвет.
     Над площадью висели тучи пыли,  на  землю  падали  остатки  мраморных
ангелов и святых. Наступила леденящая душу тишина, толпа замерла при  виде
убитого Папы, все могли видеть, как разлетелась  на  кусочки  его  голова.
Потом началась паника, люди хлынули с площади, сметая и  давя  швейцарскую
гвардию, пытавшуюся перекрыть выходы. Нарядные мундиры  времен  Ренессанса
оказались похоронены под напором охваченных ужасом верующих.
     Ромео бросил ружье на землю. В окружении своих вооруженных сообщников
в одеждах монахов и монашенок он  вместе  с  толпой  бежал  с  площади  на
римские улицы. Он почти ничего не видел, его пошатывало, Анни схватила его
за руку и втолкнула в ожидавший их автофургон. Ромео, зажав ладонями  уши,
чтобы не слышать воплей, испытал шок, потом  пришло  ощущение  восторга  и
чуда, словно убийство свершилось во сне.


     В реактивном самолете, следовавшем рейсом из Рима в Нью-Йорк, Ябрил и
его группа держали все под  своим  контролем;  салон  первого  класса  был
освобожден от всех пассажиров, за исключением Терезы Кеннеди.
     Теперь Тереза Кеннеди была больше заинтересована,  чем  испугана.  На
нее  произвело  сильное  впечатление  то,  с  какой  легкостью  террористы
запугали ее телохранителей, показав взрывные устройства  на  своих  телах.
Первый же выстрел превратил бы самолет в кучу обломков. Она отметила,  что
все террористы, мужчины и женщины,  имеют  стройные  и  подтянутые  фигуры
атлетов и на их лицах отражается  целая  гамма  эмоций.  Мужчина-террорист
вышвырнул одного  телохранителя  из  салона  первого  класса  и  продолжал
толкать его по проходу салона туристского класса. Одна из женщин стояла  в
сторонке с автоматом наготове,  и,  когда  агент  Службы  безопасности  не
захотел оставить Терезу Кеннеди, женщина приставила дуло  автомата  к  его
голове и по ее глазам было видно, что она готова выстрелить. Глаза  у  нее
косили, лицо отвердело, мускулы вокруг рта напряглись так, что губы слегка
раздвинулись и приоткрылись зубы. В этот момент Тереза Кеннеди  оттолкнула
телохранителя и заслонила его своим телом, тогда террористка улыбнулась  и
жестом приказала ей сесть на место.
     Тереза Кеннеди наблюдала за тем, как Ябрил  руководил  операцией.  Он
казался  отстраненным,  как  если  бы  был  режиссером,   наблюдающим   за
представлением актеров, при этом  он  не  приказывал,  а  только  намекал,
предлагал. Она видела,  как  он  руководил  своими  людьми,  чтобы  отсечь
пассажиров туристского салона от носовой части самолета. Он вел  себя  как
человек, наблюдающий за лицом, порученным  его  попечению,  и,  когда  она
вернулась на свое место, он одобрительно улыбнулся и отправился  в  кабину
пилотов. Один из бандитов охранял проход из туристского  салона  в  первый
класс, две женщины с автоматами остались в салоне вместе  с  Терезой,  еще
один террорист  держал  под  прицелом  стюардессу,  которая  по  микрофону
внутренней связи  обращалась  к  пассажирам.  Все  они  выглядели  слишком
незначительными, чтобы вызывать такой ужас.
     В рубке управления Ябрил  разрешил  пилоту  передать  по  радио,  что
самолет захвачен террористами, и сообщить, что он меняет курс  и  летит  в
Шерабен. Американские власти будут думать, что их единственная проблема  -
это переговоры  насчет  обычных  требований  арабских  террористов.  Ябрил
остался в рубке управления, чтобы слушать радиопередачи.
     Во время полета не оставалось ничего другого как ждать. Ябрил думал о
Палестине своего детства, о родном доме, как о зеленом оазисе  в  пустыне,
об отце и матери, как об ангелах света, о великолепном Коране, всегда  под
рукой лежавшем у отца на столе. И все это рухнуло в клубах дыма,  в  огне,
во взрывах бомб, обрушивавшихся с неба. После прихода израильтян, все  его
детство протекало в каком-то огромном концентрационном лагере, в  обширном
поселении из полуразвалившихся хижин, жителей которого  объединяло  только
одно - ненависть к евреям. К тем самым евреям, которых восхвалял Коран.
     Ябрил  вспоминал,  что  в  университете  кое-кто  из   преподавателей
отзывался о плохо выполненном задании, как об "арабской работе", он и  сам
употребил  это  выражение,  когда  мастер-оружейник  вручил  ему  ружье  с
дефектом. Ну ничего, сегодняшнее дело никто не назовет "арабской работой".
     Он  всегда  ненавидел  евреев,  вернее,  израильтян.  Когда  он   был
четырех-пятилетним  ребенком,  израильские  солдаты  устроили   налет   на
поселение, где он ходил в школу, так  как  получили  ложную  информацию  -
"арабская работа", - что в лагере скрываются  террористы.  Всем  приказали
выйти из домов на улицу с поднятыми руками, включая детей,  оказавшихся  в
длинной,  выкрашенной  в  желтый  цвет  хижине,  называвшейся  школой.  Им
приказали лечь на землю неподалеку  от  лагеря.  Ябрил  вместе  с  другими
детьми - его однолетками сбились в кучку и  с  поднятыми  руками  в  ужасе
вопили. Он навсегда запомнил одного молодого  израильского  солдата  -  из
новой поросли евреев, светловолосого, как нацисты - со страхом смотревшего
на детей, а потом по этому враждебному лицу покатились слезы. Израильтянин
опустил автомат и крикнул детям, чтобы они опустили руки, маленьким  детям
нечего бояться. Израильский солдат неплохо  говорил  по-арабски,  но  дети
по-прежнему стояли с поднятыми руками, и он, продолжая плакать, стал силой
опускать их руки. Ябрил не забывал этого солдата и позднее принял  решение
никогда не походить на него, не позволять, чтобы тебя разрушала жалость.
     Сейчас под крылом самолета  виднелись  пустыни  Аравии.  Скоро  полет
закончится, и он, Ябрил, окажется в султанате Шерабен.
     Шерабен был одним  из  крохотных  государств  в  мире,  но  настолько
богатым нефтью, что его султан, ездивший на верблюдах, народил сотню детей
и внуков, раскатывающих на "Мерседесах" и получивших образование в  лучших
заграничных университетах. Первый султан  владел  огромными  промышленными
компаниями в Германии и Соединенных Штатах  и  скончался  одним  из  самых
богатых  людей  в  мире.  Из  всех  его  внуков  только   один   выжил   в
смертоубийственных  интригах  между  сводными  братьями  и  стал  нынешним
султаном Мауроби.
     Султан Мауроби был воинственным и фанатичным мусульманином, и  жители
Шерабена стали, как и он, весьма набожными.  Женщина  не  могла  выйти  на
улицу без чадры, запрещено было ростовщичество и  во  всей  этой  высохшей
пустыне нельзя было найти ни капли  спиртного,  разве  что  в  иностранных
посольствах.
     Довольно давно Ябрил помог султану захватить  власть  и  утвердиться,
убив четырех его наиболее  опасных  сводных  братьев,  поэтому  султан  из
чувства благодарности и в силу того, что сам  ненавидел  великие  державы,
согласился помочь Ябрилу в нынешней операции.
     Самолет с заложниками приземлился и медленно покатился  к  маленькому
застекленному аэровокзалу, желтеющему под  солнцем  пустыни,  за  ним  уже
начинались бескрайние пески,  усеянные  буровыми  вышками.  Когда  самолет
остановился, Ябрил увидел, что взлетное  поле  окружено  по  крайней  мере
тысячью солдат из войск султана Мауроби.
     Теперь начнется самый сложный и самый опасный  этап  операции.  Ябрил
должен быть осторожен, пока Ромео не окажется на месте, и планировать свои
ходы в зависимости от реакции султана  на  его  тайный  и  последний  ход,
который окажется в этой шахматной партии матом.
     Из-за разницы во времени с Европой  Фрэнсис  Кеннеди  получил  первое
сообщение об убийстве Папы в Пасхальное воскресенье в шесть  часов  вечера
от пресс-секретаря Мэтью Глэдиса, дежурившего  в  этот  праздник  в  Белом
доме. Юджин Дэйзи и Кристиан Кли уже все знали и приехали в Белый дом.
     Фрэнсис Кеннеди  спустился  из  своих  апартаментов  и  нашел  мрачно
ожидавших его, Дэйзи и Кристиана в Овальной  комнате.  Под  протяжный  вой
сирен, доносившихся с улиц Вашингтона, Кеннеди сел за  письменный  стол  и
взглянул на Юджина Дэйзи, которому,  как  руководителю  штаба  президента,
надлежало докладывать.
     - Фрэнсис, - сказал он, - Папа убит. Но мы получили другое  известие,
не лучше. Самолет,  на  котором  летит  Тереза,  захвачен  террористами  и
направляется в Шерабен.
     Кеннеди почувствовал, как к горлу подступает тошнота,  потом  услышал
голос Юджина Дэйзи:
     - Захватчики держат самолет под  своим  полным  контролем,  на  борту
ничего больше не происходит. Как только они приземлятся, мы вступим с ними
в переговоры, используем любые возможности и  все  нормализуется.  Я  даже
думаю, они не знают, что в самолете Тереза.
     - Артур Викс и Отто Грей едут сюда, - вмешался Кристиан,  -  а  также
глава ЦРУ, министр обороны и вице-президент. Они будут  поджидать  тебя  в
Правительственной зале.
     - Хорошо, - отозвался Кеннеди, заставив себя улыбнуться.  -  Есть  ли
какая-нибудь связь? - спросил он и увидел, что Кристиана  этот  вопрос  не
удивил, а Дэйзи не уловил его смысла. - Между убийством Папы и похищением,
- пояснил Кеннеди и поскольку ни один из них не ответил ему, то продолжил:
- Подождите меня в Правительственной зале. Я хочу несколько  минут  побыть
один.
     Они вышли.
     Фрэнсис Кеннеди был почти недосягаем для убийц, но он не  сомневался,
что не может полностью обеспечить безопасность своей  дочери,  державшейся
слишком независимо и не позволявшей ему в чем-либо себя ограничивать. Да и
не было серьезной опасности. Едва ли можно припомнить, чтобы на дочь главы
государства нападали,  любому  террористу  или  революционной  организации
такая акция нанесла бы политический и общественный ущерб.
     После вступления  отца  в  должность  президента  Тереза  жила  своей
жизнью,  предоставляя  свое  имя  различным  радикальным  и   феминистским
политическим   группам,   утверждала   собственную   жизненную    позицию,
отличающуюся от позиции отца. Он  никогда  не  пытался  ее  убедить  вести
другой образ жизни или создать у публики ложное представление.  Достаточно
было того, что он любил ее, во время ее коротких визитов в Белый  дом  они
хорошо проводили время, споря о политике, анатомируя понятие власти.
     Консервативная  пресса  республиканской  партии,   эти   бессовестные
бульварные журналисты щелкали своими фотоаппаратами, надеясь нанести ущерб
репутации президента. Терезу фотографировали марширующей  с  феминистками,
протестующей против ядерного оружия, а однажды даже принимавшей участие  в
демонстрации, требовавшей вернуть палестинцам их государство.  Теперь  это
даст повод для иронических заметок в газетах.
     Как ни странно, американская  публика  относилась  к  Терезе  Кеннеди
доброжелательно, даже когда  стало  известно,  что  она  в  Риме  живет  с
радикально настроенным итальянцем. Появились фотографии,  где  они  вдвоем
прогуливаются по древним римским улицам, целуясь и  держа  друг  друга  за
руки, снимок балкона квартиры, где они вместе жили. Молодой итальянец  был
красив, Тереза Кеннеди со своим белокурыми волосами,  белой,  как  молоко,
кожей ирландцев,  синими  глазами  клана  Кеннеди  прелестна.  И  ее  чуть
долговязая, как у всех Кеннеди, фигура  в  небрежных  итальянских  одеждах
выглядела столь привлекательной, что в подписях под снимками не было яда.
     Фотография, на которой она  была  снята  защищающей  своего  молодого
любовника-итальянца от дубинок полиции, всколыхнула в пожилых  американцах
былые чувства и воспоминания о давнем кошмаре в Далласе.
     Она славилась  своим  остроумием.  Например,  во  время  предвыборной
кампании ее прижали телевизионные репортеры и спросили: "Итак,  разделяете
ли вы политические убеждения вашего отца?" Если бы она ответила  "да",  то
выглядела бы лицемеркой или дитем, которым командует жаждущий власти отец;
если "нет", в газетах бы писали, что она не поддерживает своего отца в его
предвыборной борьбе. Но она проявила политический гений семейства Кеннеди.
"Конечно, ведь он мой папа, - сказала она, обнимая отца, - и я  знаю,  что
он хороший парень. Но если он делает что-то, что мне не нравится, я ору на
него совершенно так же, как и вы, репортеры". Это вышло  грандиозно.  Отец
любил ее за это. И вот теперь ей угрожает смертельная опасность.
     Меряя шагами Овальную  комнату,  Фрэнсис  Кеннеди  знал,  что  отдаст
похитителям все, что они потребуют. Таким будет его заявление, которое  он
им направит, вне зависимости от того,  что  скажут  его  советники.  Пусть
провалятся к дьяволу все  соображения  о  мировом  балансе  сил  и  прочие
аргументы. Это тот единственный  случай,  когда  он  использует  всю  свою
власть, чего бы  это  не  стоило.  Внезапно  он  почувствовал  слабость  и
вынужден был опереться о стол,  терзаемый  страхом,  но  потом,  к  своему
удивлению, вдруг понял, что испытывает по отношению к дочери гнев.
     Если бы только она была более любящей дочерью и жила вместе с  ним  в
Белом доме, если бы не стояла на таких радикальных позициях, ничего  этого
не случилось бы. И зачем ей нужен  был  этот  итальяшка,  который,  скорее
всего, и предоставил похитителям нужную информацию? Потом  сам  над  собой
рассмеялся: он раздражен, как все родители, которые хотят, чтобы  у  детей
было как можно меньше тревог. Он любит ее и спасет, в  конце  концов,  это
ситуация, с которой он может бороться, не то  что  ужасная,  длительная  и
сопряженная с болями смерть его жены.
     Вошел Юджин Дэйзи и доложил, что все  ждут  его  в  Правительственной
зале.
     Когда Кеннеди вошел, все встали. Он поспешно кивнул, чтобы они  сели,
но его окружили, выражая сочувствие.  Кеннеди  прошел  во  главу  длинного
овального стола и сел в кресло поблизости от камина.
     Свет от двух белых канделябров отражался  на  коричневой  поверхности
стола, бросая блики на черную кожу кресел, которые по шесть в ряд стояли с
обеих сторон стола, и на кресла вдоль стен. Сверху излучали свет и  другие
канделябры. Между окон,  выходивших  в  Розовый  сад,  висели  два  флага:
звездно-полосатый флаг Соединенных Штатов и  флаг  президента  с  бледными
звездами на ярко-голубом фоне.
     Члены президентского штаба устроились рядом с  Кеннеди,  разложив  на
овальном столе папки с бумагами. Дальше сели министры и руководитель  ЦРУ,
а  на  другом  конце  стола  расположился  глава  Объединенного   комитета
начальников штабов, армейский генерал при полном параде,  выглядевший  как
расфуфыренный манекен  в  траурной  толпе.  Вице-президент  Элен  Дю  Пре,
единственная женщина в зале, в модном темно-синем костюме и белой  блузке,
сидела в дальней от Кеннеди стороне стола. Красивое лицо ее было  суровым.
Запахи Розового сада наполняли зал, просачиваясь сквозь тяжелые занавеси и
шторы, прикрывавшие стеклянные двери, аквамаринового цвета ковер окрашивал
залу в зеленоватые тона.
     Первым взял слово глава ЦРУ Теодор Тэппи. Одно время он занимал  пост
руководителя  ФБР  и,  не  отличаясь  ни  красноречием,  ни  политическими
амбициями, никогда не  превышал  полномочий  ЦРУ  какими  бы  то  ни  было
рискованными или нелегальными предприятиями. Личный штаб Кеннеди, особенно
Кристиан Кли, высоко ценил его.
     - За те несколько часов, что  были  в  нашем  распоряжении,  -  начал
Теодор Тэппи, - мы получили некоторую неутешительную информацию.  Убийство
Папы совершила группа, целиком состоящая из итальянцев.  Угон  самолета  с
Терезой осуществлен смешанной группой, которую возглавляет араб, по  имени
Ябрил. Выглядит совпадением, что оба инцидента произошли в один и  тот  же
день в одном городе. Хотя, конечно, мы должны это проверить.
     - В данный момент, - мягко заметил Кеннеди, - убийство Папы не  столь
важно. Наша главная забота - решить проблему с угонщиками. Они  предъявили
какие-нибудь требования?
     - Нет, - быстро и твердо отрапортовал Тэппи, - и это весьма  странное
обстоятельство.
     - Поручите вашим людям готовиться к переговорам, - приказал  Кеннеди,
-  и  докладывайте  мне  лично  о  каждом  шаге.   -   Он   повернулся   к
государственному секретарю и спросил: - Какие страны будут помогать нам?
     - Все, -  ответил  госсекретарь.  -  Все  остальные  арабские  страны
ужаснулись, они осуждают саму идею, чтобы вашу  дочь  держали  в  качестве
заложницы. Это оскорбляет их понятие чести, и, кроме того, они не забывают
о собственном обычае кровной мести. Они уверены, что ничего  хорошего  для
них из этого не получится. У Франции неплохие отношения  с  султаном,  она
предлагает нам послать туда наблюдателей. Великобритания и  Израиль  не  в
силах помочь нам, им там не доверяют. Но  пока  похитители  не  предъявили
своих требований, мы блуждаем в потемках.
     Фрэнсис Кеннеди обратился к Кристиану:
     - Крис, как ты думаешь, почему они не предъявляют требований?
     - Может быть, прошло еще слишком мало времени.  Или  же  у  них  есть
другая карта, которую они собираются разыграть.
     В  Правительственной  зале  воцарилось   мрачное   молчание,   только
отсвечивала черная кожа  тяжелых  кресел,  и  свет  белых  настенных  ламп
ложился на лица собравшихся сероватым оттенком. Кеннеди  ждал,  чтобы  все
высказались, но перестал слушать, едва они стали  говорить  о  сделке,  об
угрозе санкциями, морской  блокадой,  замораживанием  активов  Шерабена  в
Соединенных Штатах. Прозвучало и такое предположение, что террористы будут
до  бесконечности  затягивать  переговоры,   чтобы   занимать   время   на
телевидении и в сообщениях информационных агентств.
     Через некоторое время Фрэнсис Кеннеди обернулся  к  Оддбладу  Грею  и
коротко сказал:
     - Запланируйте мне и моему  штабу  встречу  с  лидерами  конгресса  и
председателями соответствующих комитетов.
     Затем он обратился к Артуру Виксу:
     - Пусть ваша национальная безопасность  разрабатывает  планы  на  тот
случай, если дело перерастет в нечто более серьезное.
     Кеннеди встал, собираясь покинуть совещание.
     - Джентльмены, - обратился он ко всем, - должен сказать вам, что я не
верю в совпадения. Я не верю, что Папа Римский мог быть убит в один и  тот
же день и в том же городе,  когда  похитили  дочь  президента  Соединенных
Штатов.
     Пасхальное воскресенье казалось бесконечным. Белый дом был переполнен
служащими  различных  комитетов,  образованных  ЦРУ,  армией,   флотом   и
государственным  департаментом.  Все  соглашались  в  одном:  более  всего
озадачивает то, что террористы до сих пор не предъявили своих требований в
обмен на освобождение заложников. За стенами Белого дома улицы были забиты
транспортом,  репортеры  газет  и  телевидения  слетелись   в   Вашингтон,
правительственные служащие были вызваны на работу, невзирая на праздник. А
Кристиан Кли распорядился выставить тысячу агентов Службы  безопасности  и
ФБР для дополнительной охраны Белого дома.
     Количество телефонных звонков в Белом доме возросло в несколько  раз,
воцарился  полный  бедлам,  люди  бегали   из   Белого   дома   в   здания
правительственных учреждений и обратно. Юджин Дэйзи изо всех сил  старался
взять все под контроль.
     Остаток воскресенья в Белом доме был  заполнен  сообщениями,  которые
Кеннеди получал от оперативного штаба, долгими и скучными  совещаниями  на
тему о том, на какие сделки можно  пойти,  телефонными  разговорами  между
главами иностранных государств и членами правительства Соединенных Штатов.
     Поздно вечером штаб президента ужинал вместе  с  ним  и  готовился  к
завтрашнему дню, одновременно следя по телевизору за сводками новостей.
     В конце концов Кеннеди решил отправиться спать.  Охранник  из  Службы
безопасности сопровождал его  по  маленькой  лестнице,  ведущей  в  личные
апартаменты президента на четвертом этаже Белого дома. Позади  шел  другой
охранник, оба они знали, что президент не любит пользоваться лифтом.
     Лестница вела в гостиную, там находился пункт связи и сидело еще  два
охранника. Миновав гостиную, Кеннеди оказался в своей квартире, где  кроме
него обитал только его личный обслуживающий персонал: горничная, дворецкий
и лакей, в чьи обязанности входило следить за довольно большим  гардеробом
президента.
     Кеннеди и не знал, что  обслуживающие  его  люди  -  тоже  сотрудники
Службы безопасности. Это было частью всеобъемлющей  структуры,  призванной
оградить президента от любых личных осложнений; деталью сложнейшего  щита,
который Кристиан Кли выстроил вокруг Кеннеди.
     Когда Кристиан создавал эту систему безопасности,  он  инструктировал
специальное подразделение, состоящее исключительно из  мужчин,  следующими
словами: "Вы будете лучшими слугами в мире и  после  этой  работы  сможете
идти прямиком на службу  в  Букингемский  дворец.  Запомните  -  ваш  долг
прикрыть президента от выпущенной в него пули. Но ваша обязанность также -
делать личную жизнь президента комфортабельной".
     Главой этого специального подразделения был камердинер, дежуривший  в
эту ночь. Считалось, что  этот  негр-стюард  по  фамилии  Джефферсон,  был
младшим офицером. В действительности же он имел высокое  звание  в  Службе
безопасности и слыл  непревзойденным  мастером  рукопашного  боя.  Он  был
настоящим атлетом, во время  учебы  в  колледже  участвовал  в  чемпионате
Америки по футболу. Коэффициент его интеллекта был весьма высок, к тому же
он обладал чувством юмора, благодаря которому находил  особую  прелесть  в
том, чтобы выглядеть безупречным камердинером.
     Сейчас он помог Кеннеди снять пиджак, аккуратно повесил  его,  принес
шелковый халат, но знал, что президент не любит, чтобы ему помогали в него
облачаться. Когда Кеннеди прошел к маленькому бару в гостиной,  Джефферсон
уже смешивал водку с тоником, добавляя туда лед.
     - Господин президент, - промолвил Джефферсон, - ванна готова.
     Кеннеди глянул на него с  улыбкой.  Джефферсон  был  чуточку  слишком
хорош, чтобы быть настоящим.
     - Пожалуйста, отключите все телефоны, - попросил Кеннеди.  -  Если  я
понадоблюсь, вы меня разбудите.
     С полчаса он нежился в горячей ванне,  в  которой  сильные  подводные
струи били по спине и бедрам, снимая напряжение  мускулов.  Вода  в  ванне
имела приятный аромат, а на полочке, рядом,  лежали  набор  разнообразного
мыла, шампуня, журналы, даже пластиковая корзинка с бумагами для записей.
     Выйдя из ванны, Кеннеди надел  махровый  халат,  на  котором  белыми,
красными  и  синими  буквами  было  выткано  "Босс".   Это   был   подарок
Джефферсона, который подумал, что такой поступок соответствует  той  роли,
какую он сейчас играет. Фрэнсис Кеннеди вытер свое белое, почти безволосое
тело халатом и подумал, что надо бы  съездить  на  юг  и  позагорать.  Его
всегда огорчала белизна кожи и отсутствие волос на теле.
     В спальне Джефферсон плотно задвинул шторы,  откинул  край  одеяла  и
включил лампу для чтения. Около  постели  находился  маленький  столик  на
колесиках с мраморной доской, покрытой роскошной бледно-розовой скатертью,
на которой стоял темно-синий кувшин с горячим шоколадом. Шоколад  уже  был
налит в лазурного цвета чашку, рядом располагалось блюдо с  шестью  видами
пирожных. Столовое серебро было начищено так, что выглядело  как  слоновая
кость. Там же стояла белоснежная масленка  с  несоленым  маслом  и  четыре
вазочки для различного джема: зеленая  для  яблочного,  голубая  с  белыми
крапинками  для  малинового,  желтая  для  апельсинового  и  красная   для
клубничного.
     - Выглядит великолепно, - заметил  Кеннеди,  и  Джефферсон  вышел  из
спальни.
     Кеннеди понимал, что эти  маленькие  знаки  внимания  доставляют  ему
больше удовольствия, чем следовало бы. Он сел в кресло, выпил  шоколад  и,
не доев бисквит, откатил столик в сторонку и лег в постель.  Начав  читать
бумаги, почувствовал,  что  слишком  устал,  выключил  свет  и  постарался
заснуть.
     Однако сквозь плотные шторы до него  доносились  отголоски  гула,  не
смолкающего за стенами Белого дома: журналисты со всего мира собрались там
для  круглосуточного  дежурства.  Сотни  машин  для  связи,  телевизионные
бригады со своими камерами, батальон  морских  пехотинцев,  вызванный  для
укрепления безопасности.
     Фрэнсисом  Кеннеди  овладело  дурное  предчувствие,  которое  он  уже
однажды испытывал в своей жизни. Он думал о своей дочери  Терезе,  которая
спала сейчас в самолете в окружении убийц. И дело было  не  просто  в  его
невезении. Судьба не раз посылала ему предупреждающие  сигналы.  Когда  он
был еще мальчиком, убили двух его дядей, а три года назад его жена  Кэтрин
умерла от рака.


     Первым крупным ударом в жизни  Кеннеди  стало  обнаружение  у  Кэтрин
опухоли в груди за  шесть  месяцев  до  того,  как  ее  муж  был  выдвинут
кандидатом на пост президента. Когда  определили,  что  это  рак,  Фрэнсис
Кеннеди заявил, что уйдет из политики, но она запретила ему  это,  сказав,
что хочет пожить в Белом доме, утверждала, что выздоровеет  и  муж  всегда
верил ей. Поначалу она волновалась, что  ей  придется  отрезать  грудь,  и
Кеннеди советовался с онкологами во всем мире о  возможности  исчезновения
опухоли без удаления груди. В конце  концов  они  с  Кэтрин  обратились  к
одному из самых крупных специалистов по раку в Соединенных  Штатах.  Врач,
ознакомившись  с  медицинской  картой  Кэтрин,  подтвердил   необходимость
удаления, груди и Фрэнсис Кеннеди на всю жизнь запомнил  его  слова:  "Это
очень агрессивная разновидность рака".
     Кэтрин   проходила   курс   химиотерапии,   когда   в   июле    съезд
демократической партии выдвинул его  кандидатуру  в  президенты,  и  врачи
отпустили ее домой. Она стала поправляться, прибавлять в весе,  на  костях
вновь нарастала плоть.
     Она подолгу отдыхала и не могла выходить из дома, но всегда, когда он
возвращался, была на ногах, чтобы встретить  его.  Тереза  снова  пошла  в
школу, Фрэнсис Кеннеди разъезжал по стране, начав  предвыборную  кампанию,
но при этом он составил расписание своих выступлений таким образом,  чтобы
периодически мог летать домой. С каждым его  приездом  она  выглядела  все
лучше, и эти дни были прекрасны, никогда еще они не любили друг друга  так
сильно. Он привозил ей подарки, она вязала  ему  рукавицы  и  перчатки,  а
однажды Кэтрин отпустила сиделок и служанок, чтобы остаться в доме наедине
с мужем и съесть приготовленный ею незамысловатый ужин. Она  явно  шла  на
поправку.
     Это был счастливый, ни с чем не сравнимый момент в его жизни. Фрэнсис
Кеннеди утирал слезы радости, все страхи отступили. На следующее утро  они
в обнимку погуляли по зеленым холмам вокруг их дома, вернувшись, она съела
приготовленный им завтрак с таким аппетитом, какой он  не  мог  за  ней  и
припомнить. Кэтрин всегда заботилась о  своей  внешности,  беспокоилась  о
том, как идут ей новые платья, купальник, волновалась, когда замечала, что
у нее растет второй подбородок. Когда они шли обнявшись, он ощущал  каждую
косточку в ее теле.
     Ее выздоровление придавало Фрэнсису  Кеннеди  энергию  карабкаться  к
вершине своей карьеры, продолжая предвыборную кампанию. Он сметал на своем
пути  все  препятствия,  был  остроумен,  обаятелен,  искренен,  он  нашел
взаимопонимание с избирателями и  все  опросы  свидетельствовали,  что  он
намного опережает соперника. Во всех дебатах он брал верх над  оппонентом,
уничтожая  их  своей  продуманной  тактикой,  хитроумно  избегал  ловушек,
выставляемых журналистами, побеждал врагов и  сплачивал  друзей.  Ему  все
удавалось,  все  служило  его  счастливой  судьбе:   тело   аккумулировало
необыкновенную энергию, мозг работал с фантастической четкостью.
     Но однажды, во время одного из  своих  приездов  домой,  он  оказался
низвергнут в преисподню. Кэтрин опять болела, не могла  его  встретить,  и
все его таланты и стойкость оказались бессильны.
     Кэтрин  была  для  него  идеальной  женой.  Ее  нельзя  было  назвать
необыкновенной, но она  принадлежала  к  той  категории  женщин,  которые,
казалось, генетически одарены талантом любви. Она обладала естественной  и
в то же  время  поразительной  мягкостью  характера.  Фрэнсис  никогда  не
слышал, чтобы она о ком-нибудь отзывалась  плохо,  она  прощала  людям  их
ошибки,  никогда  никого  не  третировала,  не  бывала   несправедлива   и
злопамятна.
     Приятная во всем, она обладала гибким телом и спокойной красотой,  на
которую обращали внимание почти все. Конечно, у Кэтрин были свои слабости:
любовь к роскошным туалетам и некоторое тщеславие, - но она легко  сносила
насмешки по этому поводу. Она была остроумна, но без сарказма,  и  никогда
не поддавалась унынию. Получив хорошее  образование,  до  того  как  выйти
замуж, она зарабатывала на жизнь журналистикой.  Была  одарена  и  другими
талантами: хорошо играла на рояле,  пусть  и  не  профессионально,  охотно
рисовала. Много внимания она уделяла воспитанию дочери, и они любили  друг
друга; прекрасно понимала мужа и никогда не ревновала к его  успехам.  Она
представляла собой редкий экземпляр довольного и счастливого  человека,  и
поэтому ее все любили.
     Настал день, когда врач встретил Фрэнсиса Кеннеди в коридоре  клиники
и грубо и откровенно объявил ему, что его жена должна умереть.  И  тут  не
может быть ни апелляций в вышестоящий суд, ни повторного слушания дела, ни
смягчающих обстоятельств: она была приговорена безнадежнее любого убийцы.
     Доктор все объяснил. В костях у Кэтрин Кеннеди образовались  пустоты,
в  мозгу  небольшая   злокачественная   опухоль,   которая   со   временем
разрастется, а в крови вырабатываются смертельные токсины.
     Всего этого Фрэнсис Кеннеди не мог сказать жене. Не мог,  потому  что
не   поверил.   Он   использовал   все   возможности,   мобилизовал   всех
могущественных  друзей,  обратился  даже   к   Оракулу.   Появилась   одна
единственная  надежда.  В   различных   исследовательских   институтах   и
медицинских   центрах   по   всем   Соединенным   Штатам   разрабатывались
экспериментальные  программы  с  использованием  новых  и  опасных,  из-за
токсичности, препаратов, применяемых только к смертельно больным,  которые
добровольно выражали на то  свое  согласие.  В  стране  оказалось  столько
приговоренных к смерти, что на каждое место в этих  программах  находилась
сотня желающих.
     И тут Фрэнсис Кеннеди совершил то, что в  обычных  условиях  счел  бы
аморальным. Он использовал все свои  возможности,  нажал  на  все  рычаги,
чтобы ей  вводили  в  организм  эти  смертельные,  но  продлевающие  жизнь
препараты. И он добился этого, при этом ощутив новую уверенность  в  своих
силах. Мало кому из больных удавалось устраиваться в эти исследовательские
центры. Так почему среди них не может быть его жена? Почему  он  не  может
спасти ее? Он одерживал победы всю свою жизнь, он победит и на этот раз.
     А потом наступило царство мрака. Сначала исследовательская  программа
в Хьюстоне, где он устроил Кэтрин в клинику  и  остался  с  ней  на  время
лечения, ослабившее ее настолько, что она лежала  совершенно  беспомощная.
Она заставила его продолжать свою предвыборную кампанию, и он, уверенный в
себе,  остроумный,  веселый,  вылетел  из  Хьюстона  в  Лос-Анджелес   для
публичных выступлений. А ночью полетел опять  в  Хьюстон,  чтобы  провести
несколько  часов  с  женой,  оттуда  вновь  вылетел  в   очередной   пункт
предвыборных гастролей играть роль законодателя.
     Лечение в Хьюстоне не дало результатов. В Бостоне ей вырезали опухоль
в   мозгу,   операция   прошла   успешно,   хотя   опухоль   и   оказалась
злокачественной, такими же были и опухоли в легких. Рентген  показал,  что
пустоты в костях стали больше и отчетливее. В  другой  бостонской  клинике
новые лекарства сотворили чудо: новая опухоль  в  мозгу  перестала  расти,
опухоль в оставшейся груди стала усыхать.  Фрэнсис  Кеннеди  каждый  вечер
прилетал из разных городов, где выступал  в  ходе  предвыборной  кампании,
чтобы провести с женой  несколько  часов,  почитать  ей  вслух,  пошутить.
Иногда из Лос-Анджелеса навестить  мать  прилетала  Тереза.  Отец  и  дочь
обедали вместе и потом отправлялись к больной в ее палату, чтобы  посидеть
с ней в темноте. Тереза рассказывала о своих приключениях в школе, Фрэнсис
Кеннеди говорил о разных случаях в его поездках, Кэтрин Кеннеди смеялась.
     Конечно, Фрэнсис Кеннеди вновь предложил отказаться  от  предвыборной
борьбы, чтобы быть рядом с женой. И, конечно, по этим же  причинам  Тереза
выражала желание оставить школу, но Кэтрин сказала, что она не позволит им
такое, ведь болезнь может продлиться еще долго. Они должны продолжать жить
своей жизнью, только это даст ей надежду, придаст силы переносить мучения.
Она твердо стояла на своем решении, даже пригрозила, что уйдет из  клиники
и вернется домой, если они не будут жить так,  как  если  бы  все  было  в
порядке.
     Во  время  долгих  ночных  перелетов  Фрэнсис  Кеннеди   мог   только
удивляться  ее  стойкости.  Кэтрин  Кеннеди,  чье  тело   было   напичкано
химическим ядом, яростно цеплялась за надежду выздороветь и желала,  чтобы
двое людей, которых она любила больше всего на свете,  не  потеряли  своей
дороги в жизни.
     В конце концов, этот кошмар как  будто  кончился.  Она  вновь  начала
выздоравливать, и Фрэнсис Кеннеди мог забрать ее домой. Они уже  объездили
все Соединенные Штаты, она лежала в семи  разных  клиниках,  в  каждой  из
которых на ней опробовали свои  экспериментальные  программы,  и  огромное
количество принятых химических препаратов, похоже, дали  свои  результаты.
Фрэнсис Кеннеди ликовал, так как еще раз добился  успеха.  Он  отвез  жену
домой в Лос-Анджелес и однажды вечером с Кэтрин  и  Терезой  отправился  в
ресторан поужинать: у Фрэнсиса было немного времени до отлета на очередное
выступление в предвыборной кампании. Был прекрасный летний  вечер,  мягкий
благоуханный воздух Калифорнии ласкал  их  кожу,  и  тут  произошло  нечто
странное. Официант пролил всего одну каплю соуса с блюда на  рукав  нового
платья Кэтрин, она разразилась  слезами  и,  когда  официант  ушел,  стала
всхлипывать:  "Почему  он  пролил  именно  на  меня?"  Это  было  так   ей
нехарактерно - в былые времена  она  просто  посмеялась  бы  над  подобным
происшествием,   -   что   Фрэнсис   Кеннеди   увидел   в   этом    дурное
предзнаменование. Она прошла через муки  всех  операций:  удаление  груди,
иссечение опухоли в мозгу, боли от развивающихся опухолей - и  никогда  не
плакала и не жаловалась. А  теперь  это  пятнышко,  казалось,  разбило  ее
сердце, так она была безутешна.
     На  следующий  день  Фрэнсис  должен  был  лететь  в   Нью-Йорк   для
выступления. Утром Кэтрин, оживленная и  казавшаяся  еще  привлекательнее,
чем обычно,  приготовила  ему  завтрак.  Все  газеты  печатали  результаты
опросов,  свидетельствующие,  что   Фрэнсис   Кеннеди   опережает   своего
соперника, что он победит  и  будет  избран  президентом.  Кэтрин  Кеннеди
читала эти сообщения вслух.
     - О, Фрэнсис, - говорила она, - мы будем жить в Белом доме, и у  меня
будет собственный штат сотрудников. И Тереза сможет привозить  туда  своих
друзей на уик-энды и каникулы. Подумай только, как мы будем  счастливы.  Я
больше не буду болеть, обещаю. Ты совершишь великие дела,  Фрэнсис,  знаю,
что ты это сделаешь. - Она обвила его шею руками и прослезилась от счастья
и любви. - Я буду помогать тебе. Мы  вместе  обойдем  там  все  прекрасные
комнаты, и я помогу тебе разрабатывать твои планы. Ты будешь самым великим
президентом. А я буду в порядке, дорогой, и у меня  будет  масса  дел.  Мы
будем так счастливы. Нам так везет. Правда ведь, везет?


     Она умерла осенью, октябрьский свет стал ее саваном. Фрэнсис  Кеннеди
стоял  среди  увядающих  зеленых  холмов  и  плакал.  Деревья,  казавшиеся
серебряными, создавали на горизонте дымку, а он  в  немой  агонии  прикрыл
глаза руками, чтобы отстраниться от мира. И в этот момент, в  темноте,  он
почувствовал, как в нем что-то надломилось.
     Какой-то бесценный источник внутренней энергии исчез. Впервые в жизни
его исключительный ум ничего не стоил, и здоровье не  имело  уже  никакого
значения.  Политические  способности,  положение  в   обществе   оказались
бессильными. Он не мог спасти свою жену от смерти, и поэтому все остальное
утратило всякую цену.
     Отняв ладони от  глаз,  он  величайшим  усилием  воли  заставил  себя
бороться с небытием, начал по крупицам собирать то, что осталось от  мира,
искать силы для сопротивления скорби. Оставалось меньше месяца до выборов,
и он сделал последнее усилие.
     В белый дом он вошел без жены,  только  с  дочерью  Терезой,  которая
хотела быть счастливой, но весь первый вечер плакала  из-за  того,  что  с
ними не было матери.
     И вот теперь, спустя три года после  смерти  жены,  Фрэнсис  Кеннеди,
президент Соединенных Штатов, один из самых могущественных людей на земле,
лежал один в своей постели, волновался за жизнь дочери и не  мог  заснуть.
Горе могущественных людей, что  они  не  могут  обрести  это  спасительное
убежище.
     Не в состоянии уснуть, он пытался  побороть  ужас,  не  дававший  ему
впасть в забытье. Он убеждал себя, что похитителям незачем причинять  вред
Терезе, что дочь вернется домой невредимой. Если бы не его бессилие, он не
стал бы полагаться на слабых, ненадежных медицинских  светил,  не  был  бы
вынужден сражаться с ужасными, непобедимыми раковыми клетками. Нет. Но  он
может спасти жизнь дочери, использовав мощь и авторитет своей страны.  Все
в его руках и, благодаренье Богу, у него нет никаких колебаний,  связанных
с политикой. Дочь осталась  единственным  существом  в  мире,  которое  он
по-настоящему любит, и он спасет ее.
     Затем тревога,  страх,  такой,  что,  казалось,  остановится  сердце,
заставили его зажечь свет у изголовья. Он встал с постели, сел  в  кресло,
придвинул поближе столик с мраморной крышкой и допил холодный шоколад.
     Он был убежден, что самолет захватили потому, что  в  нем  находилась
его дочь. Похищение стало возможным из-за бессилия законных властей  перед
кучкой решительных, жестоких и, судя по всему, умных террористов,  которых
подстегнуло то, что он, Фрэнсис  Кеннеди,  президент  Соединенных  Штатов,
является  символом  законной  власти.  Выходит,   его   стремление   стать
президентом стало причиной того, что дочь оказалась в опасности.
     Вновь припомнив слова врача: "Это очень агрессивная форма  рака",  он
понял их смысл. Оказывается, все гораздо опаснее,  чем  выглядит.  Сегодня
ночь решений, ночь, когда надлежит выработать план  защиты,  у  него  есть
силы заставить судьбу свернуть в сторону. Сон не мог завладеть его мозгом,
переполненным мыслями.
     Чего он желал? Приумножить славу фамилии Кеннеди? Но  он  был  только
племянником. Он вспомнил двоюродного  дедушку  Джозефа  Кеннеди,  большого
бабника, создателя огромного состояния,  который  обладал  острым  умом  в
конкретных ситуациях, но был слепым в отношении будущего. Он  с  нежностью
думал о Старом Джо, если бы тот сегодня был жив, хотя в сфере политики они
стояли бы по разные  стороны  баррикады.  Однако  когда  Фрэнсис  был  еще
малышом, дедушка Джо дарил ему на  дни  рождения  золотые  монеты  и  даже
включил его в свое завещание, хотя тот был  только  бедным  родственником.
Всю жизнь дедушка был эгоистом, развлекался с голливудскими  кинозвездами,
но сыновьям помог достичь высокого положения. Он был динозавром в политике
и прожил удачную  жизнь,  если  не  считать  последней  главы.  Убили  его
сыновей, таких молодых, поднявшихся так высоко, и старик рухнул. Последний
удар разрушил его мозг.
     Что может быть для отца большей радостью,  чем  сделать  своего  сына
президентом? И неужели старый создатель королей  принес  своих  сыновей  в
жертву впустую? Или боги наказали его не столько за гордость,  сколько  за
страсть к наслаждениям? А может все произошло случайно? Его сыновья,  Джек
и Роберт, такие богатые,  красивые  и  одаренные,  были  убиты  никчемными
ничтожествами, которые вписали  в  историю  свои  имена  убийством  лучших
людей. Нет, в этом не было смысла, только случай.  Судьбу  могут  изменить
сущие  мелочи,  незначительные  меры  предосторожности  могут   превратить
трагедию в небольшую неприятность.
     Теперь, думал Фрэнсис Кеннеди, он ничего не предоставит решать судьбе
и любой ценой вернет свою дочь домой в целости и  сохранности.  Он  отдаст
похитителям все, что может удовлетворить их, хотя Соединенные Штаты  будут
унижены в глазах всего мира. Но это не такая уж высокая цена за Терезу.
     И  все-таки...  у  него  было  странное  ощущение  обреченности.  Что
связывало убийство Папы Римского и похищение дочери президента? Почему они
не торопятся с предъявлением своих требований? Какие еще  нити  тянутся  в
этом лабиринте? И все это исходит от человека, о  котором  он  никогда  не
слышал, от таинственного араба, по имени Ябрил, и от  молодого  итальянца,
по грустной иронии названного Ромео.
     Сидя в темноте, Кеннеди с ужасом думал  о  том,  чем  все  это  может
закончиться, и испытывал знакомую, всегда сдерживаемую ярость.  Он  помнил
тот страшный день, когда еще мальчиком играл со своей кузиной  на  лужайке
около Белого дома и услышал первый шепот,  что  его  дядя  Джон  мертв,  и
долгий, душераздирающий женский крик из покоев Белого дома.
     Потом природа сжалилась над ним, видения ушли из клеточек  памяти,  и
он уснул в своем кресле.



                                    3

     Среди членов президентского  штаба  наибольшим  влиянием  на  Кеннеди
пользовался генеральный прокурор. Кристиан Кли родился  в  богатой  семье,
ведущей  свою  родословную  с  первых  дней  республики,  его   состояние,
благодаря руководству  и  советам  его  крестного  отца  Оракула,  Оливера
Оллифанта, насчитывало сейчас более ста миллионов долларов. Кристиан Кли с
самого начала хотел ухватить все, а потом пришло время,  и  его  перестало
что-либо привлекать. В нем было слишком много  энергии,  чтобы  стать  еще
одним богатым бездельником, вкладывающим  деньги  в  кино,  гоняющимся  за
женщинами, злоупотребляющим наркотиками, пьянствующим или ставшим  адептом
каких-нибудь религиозных сект. В конце  концов,  два  человека,  Оракул  и
Фрэнсис Кеннеди, привили ему вкус к политике.
     Кристиан впервые встретил Кеннеди в Гарвардском университете  не  как
товарища  по  курсу,  а  как  преподавателя.  Кеннеди  был  самым  молодым
профессором в Гарварде, преподававшим право, и в свои двадцать с небольшим
лет считался вундеркиндом. Кристиан до сих пор помнил его первую  открытую
лекцию, которую Кеннеди начал словами: "Каждый знает или слышал о  величии
закона. Это власть государства, контролирующая существовавшую политическую
систему, обеспечивающую существование цивилизации. Правильно,  без  власти
закона мы все пропадем. Но запомните, что в законе масса дерьма".
     Потом он улыбнулся студенческой аудитории. "Я могу управиться с любым
законом, который вы сочините. Закон можно  вывернуть  так,  что  он  будет
служить безнравственной цивилизации. Богатый человек может обойти закон, а
иногда это удается даже бедняку. Некоторые юристы  обращаются  с  ним  как
сутенеры со своими женщинами. Судьи торгуют законом, суды предают его. Все
так, но помня это, мы тем не менее знаем, что у нас нет ничего лучше,  нет
других способов поддерживать общественные контакты с согражданами".
     Когда  Кристиан  Кли  окончил  юридический   факультет   Гарвардского
университета, он не имел ни малейшего представления,  что  ему  делать  со
своей дальнейшей жизнью, его ничего не интересовало. Он "стоил" более  ста
миллионов  долларов,  но  деньги  его  не  привлекали,  юриспруденция   не
интересовала. Как и все молодые люди, он был романтиком, любил женщин, и у
него случались непродолжительные связи, но он не испытывал  той  подлинной
веры в любовь, приводящей к страсти. В отчаянии он искал  то,  чему  можно
посвятить жизнь. Его привлекало искусство, но  он  не  обладал  творческой
жилкой,  талантом  к   рисованию,   музыке,   литературе.   Парализованный
прочностью своего положения  в  обществе,  Кристиан  Кли  ощущал  себя  не
столько несчастным, сколько сбитым с толку.
     Недолгое время он баловался наркотиками - в конце концов, они входили
в американский образ жизни, как когда-то это было в Китайской  империи.  И
тогда впервые  обнаружил  в  себе  поразительное  свойство  -  он  не  мог
переносить потерю  контроля  над  собой,  вызываемую  наркотиками,  утрата
контроля порождала приступ крайнего  отчаяния.  К  тому  же  наркотики  не
давали ему, как другим, ощущение экстаза. Итак, в возрасте  двадцати  двух
лет, когда все в мире лежало у его ног, он не находил ничего,  чем  стоило
бы заняться, даже не испытывал  желания,  свойственного  каждому  молодому
человеку - улучшить мир, в котором жил.
     Он   посоветовался   со   своим   крестным,   тогда   еще   "молодым"
семидесятилетним Оракулом, который до  сих  пор  испытывал  необыкновенный
аппетит к  жизни,  заставлял  трех  своих  любовниц  изрядно  трудиться  в
постели, имел свой кусок от каждого прибыльного пирога, и по крайней  мере
раз в неделю совещался с президентом  Соединенных  Штатов.  Оракул  владел
секретом жизни.
     Оракул сказал Кристиану: "Выбери самое  бесполезное  для  тебя  дело,
что-нибудь такое, о чем ты никогда и не помышлял и к чему тебя  совершенно
не тянет, и займись им в ближайшие годы. Займись  изучением  такой  сферы,
которая, по твоему убеждению, никогда не займет  никакого  места  в  твоей
жизни. Не трать время попусту, учись. Я так  начал  заниматься  политикой,
хотя, это очень удивляло  моих  друзей,  меня  абсолютно  не  интересовали
деньги. Займись чем-нибудь, что ты ненавидишь, и  через  три  четыре  года
многое  окажется  для  тебя  доступным,  а   то,   что   доступно,   более
привлекательно".
     На следующий день Кристиан попросил о приеме  в  военную  академию  в
Уэст-Пойнте и потратил четыре года на то, чтобы стать офицером армии  США.
Оракул был удивлен, а потом выразил свое удовлетворение: "Вот это то,  что
надо. Ты никогда не будешь военным, и у тебя разовьется вкус к отрицанию".
     После четырех лет в Уэст-Пойнте Кристиан прослужил еще столько  же  в
армии, тренируясь в Бригадах особого  назначения,  где  достиг  известного
совершенства в бою с применением оружия и без него. Сознание, что его тело
может  выполнить  любую  задачу,  которую  он  поставит,  давало  ощущение
бессмертия.
     В тридцать лет он вышел в отставку и включился в  оперативную  работу
Центрального разведывательного управления,  став  специалистом  по  тайным
операциям, и последующие четыре года провел в Европе. Оттуда на шесть  лет
перебрался на Ближний Восток, где занимал высокое положение в  оперативном
отделе ЦРУ, пока бомба не оторвала ему ногу. Это стало  новым  испытанием.
Он научился пользоваться протезом так, что даже  не  прихрамывал,  но  его
карьера оперативника на этом закончилась, он вернулся домой и  поступил  в
престижную юридическую фирму.
     Вот тогда он впервые влюбился и женился на девушке, которая,  как  он
думал, отвечала всем его  юношеским  мечтам:  интеллигентная,  остроумная,
очень красивая и чувственная. Пять лет он был счастлив в браке, стал отцом
двух  детей  и  получал  удовлетворение  от  политического  лабиринта,  по
которому его вел Оракул. Он полагал, что нашел наконец свое место в жизни.
Потом случилось несчастье - его жена  влюбилась  в  другого  и  подала  на
развод.
     Кристиан Кли сначала обалдел, потом  пришел  в  ярость.  Раз  он  был
счастлив, почему бы  и  его  жене  не  быть  счастливой?  Почему  она  так
изменилась, ведь он ее любил и выполнял все ее желания?  Конечно,  он  был
занят своей работой, делал карьеру, но  он  богат,  и  она  ни  в  чем  не
нуждалась. В ярости он решил сопротивляться всем ее требованиям, сражаться
за опеку над детьми, отказать ей в доме, который она так  хотела  оставить
себе, сократить до предела денежные  суммы,  положенные  ей  при  разводе.
Более всего его потрясло то, что она собиралась жить со своим новым  мужем
в их старом доме. Конечно, это был  роскошный  особняк,  но  как  быть  со
священными воспоминаниями, которые жили для них обоих в этом доме? А  ведь
он был верным мужем.
     Вновь отправился он к Оракулу и вывалил ему свое горе и  боль,  но  к
его удивлению, Оракул не выразил сочувствия. "Ты был ей верен  и  на  этом
основании решил, что и жена не должна изменять тебе? Из чего это  следует,
если ты перестал интересовать ее? Неверность служит мерой предосторожности
дальновидного мужчины, понимающего, что жена может в одностороннем порядке
без всякого морального оправдания лишить его дома и детей. Ты пошел на эту
сделку, когда женился, так что теперь надо терпеть,  -  Оракул  рассмеялся
ему прямо в лицо. - Твоя жена совершенно права, бросив  тебя.  Она  видела
тебя насквозь и, хотя ты здорово играл свою роль, знала, что ты никогда не
был по-настоящему счастлив. Поверь мне, это  к  лучшему,  ведь  теперь  ты
мужчина, готовый осознать свое истинное место в жизни и которому ничто  не
мешает. Ты должен жить ради великих дел, а жена  и  дети  были  бы  только
помехой. Я знаю, потому что сам прошел этот путь. Жены могут  представлять
опасность для мужчин с подлинным честолюбием, а дети  служить  питательной
средой для трагедий. Пусти в ход весь свой здравый смысл,  используй  свой
опыт юриста, отдай ей все, что она хочет, это проделает  только  маленькую
дырку в твоем состоянии. Дети еще  совсем  маленькие,  они  забудут  тебя.
Думай об этом в таком ключе - ты теперь свободен и сам  будешь  направлять
свою жизнь".
     Так оно и произошло.


     Вечером в Пасхальное воскресенье генеральный  прокурор  Кристиан  Кли
отправился   из   Белого   дома   навестить   Оливера   Оллифанта,   чтобы
посоветоваться  и  заодно  сообщить,   что   президент   Кеннеди   отложил
празднование его  столетнего  юбилея.  Оракул  жил  в  надежно  охраняемом
имении,  что  стоило  дорого,  но  за  последний  год  было  поймано  пять
грабителей. В большой штат прислуги, хорошо  оплачиваемой  и  обеспеченной
приличными пенсиями, входили: парикмахер, лакей, повар и горничные, -  так
как к Оракулу по-прежнему за советом приезжало множество важных людей и их
надо было кормить  изысканными  обедами,  а  иногда  и  подготавливать  им
спальную комнату.
     Кристиан заранее предвкушал свой визит к Оракулу. Он  любил  общество
старика, который рассказывал о жутких войнах  в  мире  денег,  об  уловках
людей, имеющих дело с отцами, матерями и любовницами, о том, как  защитить
себя от правительства, чья мощь  огромна,  чье  правосудие  слепо,  законы
предательские, а  свободные  выборы  так  коррумпированы.  Оракул  не  был
профессиональным циником, он просто обладал памятью, настаивал на том, что
человек может вести счастливую жизнь и в  то  же  время  трезво  оценивать
моральные ценности, на которых зиждется подлинная цивилизация. Оракул умел
блистать.
     Он принял Кристиана в своих апартаментах на втором этаже,  состоявших
из узкой спальни, огромной ванной комнаты, выложенной голубым кафелем, где
находились ванна и душ с мраморной скамьей и вделанными в  стены  ручками.
Кроме того, там имелся кабинет с  большим  камином,  библиотека  и  уютная
гостиная с диваном и  креслами,  где  Оракул  расположился  в  специальном
кресле-каталке с моторчиком. Рядом стоял стол, кресло и чайный столик.
     Кристиан сел в  кресло  напротив  Оракула,  налил  себе  чай  и  взял
маленький сандвич. Как всегда, он порадовался тому, как выглядит Оракул  -
у него были поразительные  глаза  для  человека,  прожившего  сто  лет.  И
Кристиану  казался   естественным   переход   Оракула   от   обаятельности
шестидесятипятилетнего  возраста   к   величественности   столетия.   Кожа
морщинилась, как у черепахи, на голом черепе выступали пятна  никотинового
цвета, руки, также пораженные пятнами, высовывались из рукавов изысканного
пиджака - возраст не одержал победы над его тщеславием в отношении одежды,
- шея повязана свободным  шелковым  галстуком,  широкая  спина  согнулась.
Грудь узкая, в талии его можно, казалось, обхватить двумя  пальцами  одной
руки, ноги как ниточки паутины, однако черты лица не несли на себе  печать
надвигающейся смерти.
     Кристиан налил Оракулу его чашку. Несколько минут они, улыбаясь  друг
другу, пили чай.
     Первым заговорил Оракул:
     - Я думаю, ты приехал, чтобы сообщить, что мой юбилей  отменяется.  Я
вместе с моими секретарями смотрел  телевизор  и  сказал  им,  что  юбилей
откладывается.
     Слова выходили из его горла с глухим хрипом.
     - Да, - отозвался Кристиан, - но только на месяц. Надеюсь, вы сможете
дождаться? - он улыбнулся.
     -  Безусловно,  -   сказал   Оракул.   -   В   каждой   телепрограмме
выплескивается это дерьмо. Мой мальчик, послушай моего  совета  и  покупай
акции телевизионных компаний. Они заработают кучу денег на этой трагедии и
на всех будущих, это крокодилы в нашем обществе, - он помолчал и уже более
мягко спросил: - Как воспринял все эти события твой любимый президент?
     - Я восторгаюсь им, как никогда, - ответил Кристиан. - Я  никогда  не
видел, чтобы человек в его положении, в этой ужасной трагической  ситуации
был бы так собран. Он сейчас даже крепче, чем после смерти жены.
     - Когда худшее, что может с тобой случиться, действительно случается,
и ты выдерживаешь это, тогда ты самый крепкий человек на свете. Но  хорошо
ли это?
     Он замолчал, прихлебывая  чай,  бесцветные  губы  сжались  в  бледную
линию, похожую на царапинку на никотинового цвета коже, а потом произнес:
     - Если ты не считаешь, что это будет нарушением  клятвы,  которую  ты
давал, заступая на свой пост, или твоей верности президенту, то почему  бы
тебе не рассказать, какие действия будут предприняты?
     Кристиан знал, что именно ради этого старик живет - знать  подспудные
ходы власти.
     - Фрэнсис очень озабочен тем, что похитители до сих пор не предъявили
своих требований. Прошло уже десять часов, - сказал Кристиан. - Он считает
это зловещим предзнаменованием.
     - Так оно и есть, - подтвердил Оракул.
     Оба надолго замолчали. Глаза Оракула утратили свою живость и казались
мешочками на мертвеющей коже.
     - Я на самом деле волнуюсь за Фрэнсиса. Он на пределе и сейчас отдаст
все, чтобы вернуть дочь. Но если с ней  что-нибудь  случится...  Он  может
взорвать весь Шерабен.
     - Они ему этого не позволят, - возразил  Оракул.  -  Возникнет  очень
опасная  конфронтация.  Я  помню  Фрэнсиса  Кеннеди  маленьким  мальчиком,
игравшим со своими кузинами на лужайке  у  Белого  дома,  и  уже  тогда  я
поразился тому, как он подавлял всех окружающих детей, - Оракул  замолк  и
Кристиан подлил ему немного горячего чая в  еще  почти  полную  чашку.  Он
знал, что старик не ощущает вкуса, если то, что  он  пьет  или  ест,  либо
очень горячее, либо очень холодное.
     - Кто же это ему не позволит? - поинтересовался Кристиан.
     - Кабинет, конгресс, даже некоторые члены штаба президента, - ответил
Оракул. - Может быть, даже Объединенный комитет  начальников  штабов.  Они
все объединятся.
     - Если президент скажет мне, чтобы я пресек  их  действия,  -  сказал
Кристиан, - я пресеку.
     Глаза Оракула неожиданно расширились и заблестели.
     - За последние годы, -  задумчиво  произнес  он,  -  ты  стал  весьма
опасным человеком, Кристиан, но не таким уж  оригинальным.  На  протяжении
всей истории находились люди, которым надо было  выбирать  между  Богом  и
страной. И некоторые даже весьма религиозные  люди  отдавали  предпочтение
стране перед Богом, пренебрегая страхом попасть в ад. Однако мы, Кристиан,
живем в такое время, когда должны решать, посвящать ли  свою  жизнь  нашей
стране и помогать ли человечеству выжить. Мы живем в  ядерный  век  и  это
новая и интересная проблема, которая  никогда  раньше  не  вставала  перед
отдельным  человеком.  Поразмысли  с  этой  точки  зрения.  А  что,   если
поддерживая президента, ты создашь опасность для человечества? Это не  так
просто, как отрицать Бога.
     - Дело не в этом, - возразил Кристиан. - Я знаю Фрэнсиса  лучше,  чем
конгресс, Сократов клуб или террористы.
     - Я всегда поражался твоей всепоглощающей верности Фрэнсису  Кеннеди,
а судя по пошлым слухам, это очень утомительная работа. Для тебя,  не  для
него. Довольно странно, поскольку ты имеешь женщин, а  он  со  дня  смерти
жены их не имеет. Но почему люди, окружающие Кеннеди,  преклоняются  перед
ним, хотя известно, что в политике он просто дубина? Возьмем к примеру эти
реформы и регулирующие законы, которые он пытается провести через конгресс
динозавров. Я думал, что ты умнее, но теперь полагаю, что он  подмял  тебя
под себя. И все-таки твое безмерное преклонение  перед  Кеннеди  для  меня
загадка.
     - Он тот человек, каким я всегда хотел бы стать, - сказал Кристиан. -
Все очень просто.
     - В таком случае мы с тобой не могли бы стать столь давними друзьями,
- заметил Оракул. - Мне никогда не нравился Фрэнсис Кеннеди.
     - Он просто лучше всех остальных, - возразил Кристиан. - Я  знаю  его
больше двадцати лет, он единственный политик, который ведет себя с народом
честно, не лжет ему. Кроме того, он религиозен, не как  глубоко  верующий,
но в плане человеческого смирения.
     - Такой человек, какого ты  описываешь,  -  сухо  заметил  Оракул,  -
никогда не мог бы быть избран президентом Соединенных Штатов. -  Тщедушное
тело Оракула напряглось, руки, обтянутые блестящей кожей,  постукивали  по
ручкам его  кресла-каталки,  он  откинулся  назад.  В  обрамлении  темного
костюма, рубашки цвета слоновой кости с простой синей  полоской  галстука,
его тусклое лицо выглядело высеченным  из  куска  старого  дерева.  -  Его
обаяние на меня не действует, и мы никогда с ним не  ладили.  А  теперь  я
должен предупредить тебя. Каждый человек совершает в своей жизни множество
ошибок и это неотъемлемое свойство человеческой натуры. Фокус в том, чтобы
не совершать  таких  ошибок,  которые  погубят  тебя.  Остерегайся  своего
распрекрасного друга Кеннеди и не забывай, что зло  зачастую  произрастает
из желания делать добро. Следующие  несколько  недель  будут  таить  много
опасностей, так что будь осторожен.
     - Характер человека не меняется, - уверенно произнес Кристиан.
     Старик взмахнул руками, как птица крыльями.
     - Меняется, - сказал он. - Да, да, меняется. Боль и  горе,  любовь  и
деньги  изменяют  характер.  Время  тоже  меняет.  Я  расскажу  тебе  одну
маленькую историю. Когда мне было пятьдесят лет, у меня была любовница  на
тридцать лет моложе, и у нее был брат лет тридцати. Я  опекал  ее,  как  и
всех моих подружек, и всегда принимал ее интересы близко к сердцу. Ее брат
шустрил на Уолл-стрите и не отличался осторожностью, что  позднее  привело
его к большим неприятностям. Должен сказать, что я никогда не был  ревнив,
и она общалась с молодыми мужчинами, но на  ее  день  рождения,  когда  ей
исполнился двадцать один год, ее  брат  устроил  вечеринку  и  шутки  ради
пригласил мужика, показывающего стриптиз, чтобы он выступил перед ней и ее
друзьями. Все было честно, они не делали  из  этого  секрета.  Но,  всегда
болезненно относившись к своей скромной внешности, к тому, что физически я
непривлекателен для женщин, я почувствовал себя оскорбленным, а  это  было
недостойно меня. Мы остались друзьями, она вышла замуж, сделала карьеру, и
я завел более молодую  любовницу.  Спустя  десять  лет  ее  брат  оказался
впутанным в финансовые трудности,  как  это  часто  случается  со  многими
молодчиками на Уолл-стрит. Он манипулировал доверенными  ему  деньгами,  а
это серьезное дело, в результате которого он приземлился  на  пару  лет  в
тюрьму, и карьера его кончилась.
     К тому времени мне исполнилось шестьдесят, и я  оставался  с  ними  в
дружеских отношениях. Они никогда не просили  меня  о  помощи,  просто  не
представляли себе масштабы моих возможностей. Я  мог  спасти  его,  но  не
пошевелил и пальцем, предоставив ему испить чашу до дна. И  спустя  десять
лет мне вдруг пришло в голову, что я не помог ему только из-за той  глупой
шутки, когда он дал своей сестре возможность  разглядывать  тело  мужчины,
намного моложе меня. Там не было ревности  на  почве  секса,  просто  была
унижено мое достоинство, которым, как мне казалось,  я  обладал.  Я  часто
думал об этом случае, одном из немногих в моей жизни, которых я стыжусь. Я
никогда не позволил бы себе такого в тридцать лет  или  в  семьдесят,  так
почему же я позволил себе это в шестьдесят? Характер меняется. Это  триумф
человека и его трагедия.
     Кристиан пригубил предложенный Оракулом коньяк,  изысканный  и  очень
дорогой. Оракул  всегда  угощал  всем  самым  лучшим,  и  Кристиан  пил  с
удовольствием, хотя сам никогда не стал бы покупать такой дорогой напиток.
Родившись в богатой семье, он всегда ощущал, что не заслуживает роскоши.
     - Я знаю вас, - произнес он, - всю жизнь, более сорока пяти лет, и вы
никогда не менялись. На следующей неделе вам исполнится сто лет, а вы  все
такой же великий человек, как и раньше.
     Оракул покачал головой.
     - Ты узнал меня в мои поздние годы, от шестидесяти и  до  ста,  когда
ушла злость и силы,  питавшие  ее.  Эка  невидаль  -  быть  добродетельным
стариком, это хорошо знал хитрец Толстой, - он замолк и  вздохнул.  -  Как
будет с празднованием моего дня рождения? Твой друг Кеннеди на самом  деле
никогда не любил меня, и я знаю, что это  ты  протолкнул  идею  с  Розовым
садом в Белом доме и с тем, чтобы прием широко освещали средства  массовой
информации.  Он  воспользуется  нынешней  критической   ситуацией,   чтобы
похоронить идею?
     - Нет, нет, - возразил Кристиан, - он  ценит  дело  вашей  жизни,  он
хочет  устроить  празднество.  Оливер,  вы  были  и   останетесь   великим
человеком. Потерпите, черт побери, ну что значат несколько  месяцев  после
ста лет? - он сделал паузу. - Но раз уж вы  так  не  любите  Фрэнсиса,  мы
можем забыть о наших грандиозных планах насчет  торжественного  приема,  с
освещением во всех газетах  и  по  телевидению.  Я  всегда  могу  устроить
небольшую вечеринку и покончить с этим делом.
     Он улыбнулся  Оракулу,  чтобы  показать,  что  шутит.  Иногда  старик
понимал его слишком буквально.
     - Спасибо, нет, - отрезал Оракул. - Я хочу иметь  что-то,  ради  чего
стоило жить, а именно, прием  по  случаю  дня  рождения,  который  устроит
президент Соединенных Штатов. Но позволь сказать тебе, что твой Кеннеди  -
человек расчетливый, он знает, что  мое  имя  кое-что  значит,  а  реклама
улучшит его имидж. Твой Фрэнсис Ксавье Кеннеди такой же хитрец, каким  был
его дядя Джек.
     - Никого из ваших современников, - сказал  Кристиан,  -  уже  нет  на
свете. Но среди тех, кому вы оказывали протекцию, есть известные  в  нашей
стране люди, и они,  включая  президента,  хотят  воздать  вам  подобающие
почести. Кеннеди не забыл, что вы помогли ему в жизни,  и  даже  пригласил
ваших приятелей из Сократова клуба, которых ненавидит. Так что  будет  ваш
лучший день рождения.
     - И мой последний, - добавил старец. - Я цепляюсь всеми своими е...ми
ногтями.
     Кристиан рассмеялся. Оракул никогда не  употреблял  грязных  слов  до
девяноста лет, а теперь он произнес их, как невинный ребенок.
     - Решено, - подытожил Оракул. - А теперь  позволь  мне  сказать  тебе
кое-что о великих людях, включая Кеннеди, которые уничтожают себя  и  всех
окружающих. Это не значит, что я соглашаюсь считать твоего Кеннеди великим
человеком.  Что  он  совершил  примечательного,  кроме  того,   что   стал
президентом Соединенных Штатов? А  это  просто  трюк  иллюзиониста.  Между
прочим, ты знаешь, что на эстраде фокусников считают людьми  бесталанными?
- Оракул вздернул голову, удивительно напоминая при этом сову. -  Я  готов
допустить, что Кеннеди  не  типичный  политик.  Он  идеалист,  он  гораздо
интеллигентнее их всех, он придерживается норм морали, хотя я  не  уверен,
что сексуальное воздержание полезно для здоровья. Но все  эти  достоинства
мешают политическому величию. Человек без пороков -  это  все  равно,  что
корабль без парусов.
     - Вы не одобряете его действия, - заметил Кристиан. -  А  какой  курс
избрали бы вы?
     - Это  несущественно,  -  ответил  Оракул.  -  Все  три  года  своего
президентства он то высовывался, то прятался, а это всегда опасно, - глаза
Оракула затуманились. - Я надеюсь, вся эта кутерьма не слишком долго будет
мешать отметить мой день рождения. Какую жизнь я прожил! У кого  она  была
лучше, чем у меня? Родился я бедняком, так что  мог  оценить  заработанное
позднее богатство. Скромный  парень,  научившийся  завоевывать  прекрасных
женщин и наслаждаться ими; с хорошими мозгами, а приобретенные  знания  во
много раз ценнее унаследованных; с необыкновенной энергией, помогающей и в
старости, и отменным  здоровьем.  Я  за  всю  свою  долгую  жизнь  никогда
по-настоящему не болел, может, поэтому жизнь моя несколько  затянулась,  -
он помолчал, потом  резко  сказал,  глядя  в  глаза  Кристиану:  -  Оставь
государственную службу, отстранись от всего, что сейчас происходит.
     - Я не могу этого сделать, - возразил Кристиан. - Слишком поздно.
     Он смотрел на голову старика, отмеченную печатью смерти, и  поражался
живости его ума.  Кристиан  всматривался  в  эти  затуманенные  старческие
глаза. Неужели он когда-нибудь окажется таким же стариком с высохшим,  как
у насекомого, телом?
     А Оракул, глядя на  него,  думал  о  том,  какие  они  все  понятные,
бесхитростные, как маленькие дети рядом с родителями. Оракулу  было  ясно,
что его совет опоздал, что Кристиан предает сам себя.
     Кристиан допил свой коньяк и поднялся, чтобы уходить.  Подоткнув  под
старика одеяло и вызвав сиделку, он шепнул Оракулу на ухо:
     - Скажите мне правду про Элен Дю Пре, она ведь была  одной  из  ваших
протеже до того, как вышла замуж. Я знаю, это вы помогли ей сделать первые
шаги в политике. Вы когда-нибудь спали с ней,  или  вы  уже  были  слишком
стары?
     Оракул покачал головой.
     - Я никогда не чувствовал себя для этого слишком старым, пока мне  не
стукнуло девяносто. И должен сказать, что когда твой член  изменяет  тебе,
вот тогда приходит подлинное одиночество. А что касается твоего вопроса...
Я ей не нравился и признаться это меня огорчило: она была очень красива  и
умна - любимая мною комбинация. Я никогда  не  любил  умных  и  невзрачных
женщин, они слишком были похожи на меня. Я мог любить  красивых  пустышек,
но когда они к тому же оказывались умны, я бывал на  верху  блаженства.  Я
знал, что Элен Дю Пре далеко пойдет, она очень сильная женщина, с железной
волей. Да, это была одна из моих редких неудач, но  мы  навсегда  остались
добрыми друзьями. У нее есть такой талант - отказать мужчине в сексуальном
наслаждении и при этом  остаться  ему  близким  другом,  что  очень  редко
случается. Вот тогда я понял, что она по-настоящему честолюбивая женщина.
     Кристиан дотронулся до его руки, кожа которой была словно в шрамах.
     - Я буду звонить или заезжать каждый день, - сказал он. -  И  держать
вас в курсе событий.


     После ухода Кристиана у Оракула оказалось много дел.  Во-первых,  ему
нужно передать информацию, полученную от Кли, Сократову клубу,  в  который
входили весьма важные люди Америки. Он не  считал  это  предательством  по
отношению к Кристиану, которого искренне любил, но любовь  у  него  всегда
оставалась на втором месте.
     Во-вторых, он должен действовать -  его  страна  вплывала  в  опасные
воды, и его долг помочь ей благополучно выплыть. А что  еще  может  делать
человек его возраста, чтобы ощущать, что ему еще стоит  жить.  Сказать  по
правде, он  всегда  презирал  легенду  Кеннеди,  и  теперь  появился  шанс
разрушить эту легенду навсегда.
     Под конец вечера Оракул разрешил сиделке похлопотать  вокруг  него  и
приготовить ему постель. Он вспоминал  Элен  Дю  Пре  с  нежностью  и  без
чувства разочарования.  Тогда  она  была  очень  молода,  немногим  старше
двадцати, и ее красоту усиливала необыкновенная энергия. Он часто объяснял
ей, как приобрести власть и как ею пользоваться, и, что  еще  важнее,  как
воздерживаться от ее применения. А она слушала его  с  терпением,  которое
как раз и необходимо для овладения властью.
     Он говорил ей, что одна из величайших тайн человечества то, как  люди
действуют вопреки собственным  интересам.  Гордость  разрушает  их  жизнь,
зависть и самообман толкают их на путь, ведущий в никуда. Почему людям так
важно стремиться к самоутверждению? Среди них есть такие, которые  никогда
не раболепствуют, не льстят, не лгут, не капитулируют, никогда не предают,
не обманывают. А сколько тех, кто завидует и ревнует  к  более  счастливой
судьбе других.
     Это  был  особый  способ  ухаживания  и  Элен  видела  его  насквозь.
Отвергнув его, она пошла к своей мечте о власти уже без его помощи.
     Когда ты дожил уже до ста лет и голова у тебя совершенно ясная, то  в
состоянии  разглядеть  в  своей  прошлой  жизни  неумышленные  жестокости,
которые ты совершал. Он был оскорблен, когда Элен Дю Пре отказалась  спать
с ним, хотя имела других любовников и отнюдь не  была  недотрогой.  Однако
он, в свои семьдесят лет, удивлялся, что был отвергнут.
     Оракул  отправился  в  Швейцарию  в   центр   омоложения,   подвергся
хирургической операции по устранению  морщин,  чистке  кожи,  в  его  вены
вводили гормоны животных. Но ничего нельзя было сделать  с  его  согбенным
позвоночником, с окостеневающими суставами, с тем, что его кровь  начинала
походить на воду.
     Хотя теперь ему это ничего не давало, Оракул полагал, что знает,  как
любят мужчины и женщины. Даже  после  того,  как  ему  минуло  шестьдесят,
молодые любовницы обожали его, а весь секрет заключался в том, чтобы никак
не  регламентировать  их  поведение,  никогда  не  ревновать,  никогда  не
оскорблять их чувств. Не имело значения то, что они имели молодых мужчин в
качестве  настоящих  любовников  и  обращались  с  Оракулом  с   небрежной
жестокостью.  Он  осыпал  их   дорогими   подарками,   картинами,   самыми
изысканными драгоценностями, позволял им использовать его власть для того,
чтобы получать незаслуженные блага от общества, разрешал  широко,  хотя  и
без   расточительства,   тратить   его   деньги.   Но   он   был   человек
предусмотрительный и всегда имел одновременно трех или  четырех  любовниц,
потому что  у  всех  у  них  была  своя  собственная  жизнь  -  они  могли
влюбляться, пренебрегать им, уезжать, заниматься  своей  карьерой.  Он  не
требовал, чтобы они уделяли ему много времени,  но  когда  он  нуждался  в
женском обществе (не только  для  секса,  но  и  ради  сладкой  музыки  их
голосов, их невинных хитростей), одна из  четырех  оказывалась  рядом.  И,
конечно, общение с ним позволяло им проникать в такие круги, куда им самим
трудно было бы пробраться. Вот одно из преимуществ его власти.
     Он не делал из этого секрета, и все они знали друг о друге. Он верил,
что женщины в глубине души не любят мужчин, привязанных к одной подруге.
     Жестоко, что он вспоминал свои дурные поступки чаще, чем  хорошие.  А
ведь он на свои деньги  строил  медицинские  центры,  церкви,  приюты  для
престарелых, делал много добрых дел, но память его хранила  о  самом  себе
немного хорошего. К счастью, он часто думал о любви. Как ни  странно,  это
была самая коммерческая вещь в  его  жизни,  хотя  он  владел  фирмами  на
Уолл-стрит,  банками,  авиакомпаниями.  Благодаря  деньгам,  которые   его
приглашали вкладывать в разные события,  сотрясавшие  мир,  он  становился
советником могущественных людей, помогал формировать тот  мир,  в  котором
жили люди. Увлекательная, значительная, ценная жизнь, и тем  не  менее,  в
его столетнем мозгу отношения с бесчисленными любовницами занимали гораздо
большее место. Ах, эти умные, упрямые  красавицы,  как  восхитительны  они
были, как большинство из них оправдывало его суждения. Теперь  они  судьи,
руководители журналов, видные фигуры на Уолл-стрит, королевы телевизионных
новостей. Какими они бывали хитрыми в своих любовных делах с ним, и как он
перехитрил их всех, не обманывая их. Он не испытывал чувства вины,  только
сожаление. Если бы хоть одна из них по-настоящему любила его, он поднял бы
ее до небес. Но потом он вспоминал,  что  не  заслуживал,  чтобы  его  так
любили. Они принимали его любовь, что приводило его в трепет.


     В возрасте восьмидесяти лет кости стали  усыхать  внутри  его  плоти,
физическое желание стало  реже  волновать,  и  огромный  океан  молодых  и
ушедших образов затопил  его  мозги.  И  именно  в  это  время  он  ощутил
потребность нанимать молодых женщин, чтобы он мог глядеть  на  них,  когда
они невинно лежали в его постели. Ах, уж эти извращения, над которыми  так
издевается  литература  и  посмеиваются  молодые  люди,  еще  не  ведающие
старости. Но какой покой приносило  его  разрушающемуся  телу  зрелище  их
красоты, которой он уже не мог обладать, и как чисты  были  при  этом  его
эмоции. Вздымающиеся холмики грудей, их шелковистая белая  кожа  венчалась
крошечными красными  розами.  Таинственные  бедра,  чья  округлая  полнота
излучала золотистое сияние, потрясающий треугольник волос разных оттенков,
а под ними душераздирающее зрелище ягодиц, переходящих  в  изящные  ляжки.
Сколько прелести для ощущений, умерших и забытых, но от вида этой  красоты
миллиарды клеточек его мозга  вспыхивали  миллиардами  искр.  А  их  лица,
таинственные раковины ушей, спирали  которых  уходят  в  некое  внутреннее
море, впадины глаз, где светятся синие, серые, карие  и  зеленые  огоньки,
беззащитный рот, приоткрытый  для  наслаждения  и  боли.  Перед  тем,  как
заснуть, он  смотрел  на  них  и  мог  дотронуться  до  теплой  плоти,  до
шелковистых бедер и ягодиц, до жарких губ, а  иногда  и  погладить  мягкие
волосики, чтобы ощутить под ними живой  пульс.  Все  это  приносило  такое
ощущение покоя, что он засыпал,  а  тот  пульс  смягчал  кошмары,  которые
снились ему. В своих снах он ненавидел молодых и уничтожал их. Ему снились
тела молодых мужчин, громоздящихся в окопах; моряков, тысячами плавающих в
глубинах моря призраков, снились небеса, затененные телами  исследователей
космоса в скафандрах,  нескончаемой  чередой  исчезающих  в  черных  дырах
мироздания.
     Просыпаясь, он понимал, что сны эти - результат старческого маразма и
его  отвращения   к   собственному   телу.   Он   ненавидел   свою   кожу,
поблескивающую, как гладкая поверхность шрама, коричневые пятна на руках и
на лысине, эти симптомы приближающейся смерти,  ненавидел  свое  слабеющее
тело, немощь рук и ног,  перебои  сердца,  злобу,  затемняющую  его  ясные
мозги.
     Какая  жалость,  что  феи-крестные,  чтобы  выполнить  три  волшебных
желания, являются к колыбелям новорожденных. Детям  они  не  нужны,  такие
подарки следует получать старикам вроде него, особенно тем, у  кого  ясная
голова.




                               КНИГА ВТОРАЯ


                                    4

     Бегство Ромео  из  Италии  было  тщательно  спланировано.  С  площади
Святого Петра автофургон доставил его группу в конспиративный дом, где  он
переоделся, получил  почти  надежный  паспорт,  забрал  заранее  собранный
чемоданчик и нелегальными путями был переправлен  через  границу  в  Южную
Францию. В Ницце он сел в самолет, следующий  рейсом  до  Нью-Йорка.  Хотя
Ромео провел последние тридцать часов  без  сна,  он  держался  настороже.
Случается, что какая-нибудь хитрая деталь, какая-то мелкая часть  операции
не срабатывает из-за непредвиденного провала или ошибки в планировании.
     Обед и вино на самолете "Эр Франс" были, как всегда,  превосходны,  и
Ромео постепенно  начал  успокаиваться.  Он  смотрел  вниз  на  бескрайний
бледно-зеленый океан, на белое и синее небо.  Потом  принял  две  таблетки
сильнодействующего снотворного, однако нервный страх не давал ему заснуть.
Он думал о том, как будет проходить через таможенный контроль  Соединенных
Штатов, не будет ли там  каких-нибудь  осложнений?  Но  даже  если  его  и
схватят, это ничего не изменит  в  плане  Ябрила.  Предательский  инстинкт
самосохранения лишал сна. Ромео не строил иллюзий в  отношении  страданий,
которые ему предстояло испытать, он согласился принести себя в  жертву  за
грехи своей семьи, своего класса и своей страны, однако теперь  непонятный
страх сковывал все его тело.
     В конце концов таблетки подействовали, и он заснул. Во сне  он  вновь
стрелял, бежал с площади Святого Петра и на бегу проснулся. Самолет шел на
посадку в нью-йорском аэропорту имени  Кеннеди.  Стюардесса  принесла  его
пиджак, и он достал свой чемоданчик с  полки  над  головой.  Пройдя  через
таможню, он прекрасно сыграл свою роль и вышел с чемоданчиком  в  руке  на
центральную площадь перед аэровокзалом.
     Встречающих он определил немедленно: на девушке была  зеленая  лыжная
шапочка с белыми полосками, а юноша  вытащил  из  кармана  предусмотренную
красную шапочку и натянул ее на голову так, чтобы видна была синяя надпись
"Янки". Сам  Ромео  не  имел  никаких  опознавательных  знаков,  он  хотел
оставить за собой свободу действий. Он наклонился  к  своему  чемоданчику,
открыл  его  и  начал  там  рыться,  наблюдая  за   встречающими.   Ничего
подозрительного, ничего такого, на что следовало бы обратить внимание,  он
не заметил.
     Девушка  была  худощавой  блондинкой,  на  вкус  Ромео   -   чересчур
угловатой, но в ее лице просматривалась некая женская строгость,  присущая
серьезным девушкам, а ему это в женщинах нравилось.  Он  представил  ее  в
постели и понадеялся,  что  пробудет  здесь  достаточно  долго,  чтобы  ее
совратить. Это не будет слишком уж сложным, он всегда привлекал женщин и в
этом плане превосходил Ябрила. Она будет догадываться,  что  он  связан  с
убийством Папы, а для серьезной революционно настроенной девушки разделить
с ним постель должно быть  воплощением  всех  ее  романтических  мечтаний.
Ромео заметил, что она не касалась находившегося рядом мужчины.
     У  юноши  было  такое  пылкое,  открытое  лицо,  он   излучал   такую
американскую доброту, что Ромео сразу  невзлюбил  его.  Американцы  -  это
дерьмо, у них слишком комфортабельная жизнь. Подумать только, за двести  с
лишним лет у них в стране не  появилась  революционная  партия,  и  это  в
стране,  возникшей  в  результате  революции!  Молодой  человек,  которого
послали встречать его, был  типичным  американцем.  Ромео  подхватил  свой
чемоданчик и пошел прямо к ним.
     - Извините меня, - обратился улыбаясь Ромео  по-английски  с  сильным
акцентом, - вы не скажете, где отходят автобусы на Лонг Айленд?
     Девушка обернулась. Вблизи она выглядела гораздо  привлекательнее,  а
крошечный шрам на подбородке усилил в нем похотливое желание.
     - Вам нужен Северный берег или Южный? - спросила она.
     - Ист Хэмптон, - ответил Ромео.
     Девушка улыбнулась, улыбка была приветливая, даже восторженная. Юноша
взял чемодан Ромео и сказал:
     - Идите за нами.
     Они  вышли  из  аэровокзала,  Ромео,  ошеломленный   шумом   уличного
движения, толкучкой людей, шел следом. Их ожидала машина с шофером в такой
же красной бейсбольной шапочке. Молодой человек сел рядом с  водителем,  а
девушка  устроилась  на  заднем  сиденье  рядом  с  Ромео.   Пока   машина
встраивалась  в  поток   уличного   движения,   она   протянула   руку   и
представилась:
     - Меня зовут Доротея. Ни о чем не беспокойтесь.
     Молодые люди, сидевшие  впереди,  тоже  пробормотали  свои  имена,  а
девушка продолжала:
     - Вы будете хорошо устроены и в полной безопасности.
     А Ромео в этот миг испытал муки совести Иуды.
     Вечером молодая американская пара накормила Ромео хорошим ужином. Ему
предоставили комфортабельную  комнату  с  окнами  на  океан,  и  не  имело
большого значения, что постель была вся в буграх, так как Ромео предстояло
провести здесь всего одну ночь,  если  вообще  удастся  заснуть.  Дом  был
обставлен роскошно, но безвкусно, как  принято  в  современных  приморских
кварталах. Втроем они  провели  спокойный  вечер,  разговаривая  на  смеси
итальянского и английского.
     Доротея  удивила  его.   Она   оказалась   очень   интеллигентной   и
привлекательной,  однако,  как  выяснилось,  совсем  некокетливой,  и  это
обстоятельство разрушило надежду Ромео провести  свою  последнюю  ночь  на
свободе, развлекаясь сексом. Молодой  человек  по  имени  Ричард  держался
очень серьезно. Было очевидно, что они подозревают  его  в  убийстве  Папы
Римского, но никаких конкретных вопросов не задавали, а просто проявляли к
нему  боязливое  уважение,  с  каким  люди  обычно  относятся  к  медленно
умирающим  от  смертельной  болезни.  Ромео  они  понравились.  Они  гибко
двигались,  интеллигентно  разговаривали,  в  них   жило   сострадание   к
несчастным, они излучали веру в свои идеалы и в свои силы.
     Проведя этот тихий вечер с двумя молодыми людьми, такими искренними в
своей вере, такими невинными в отношении  нужд  революции,  Ромео  испытал
некоторое отвращение ко всей своей  жизни.  Неужели  необходимо  предавать
вместе с собой и этих двоих? Его-то в конечном итоге освободят, он верил в
план Ябрила, представлявшийся ему таким простым и элегантным. Что касается
его, то он добровольно вызвался сунуть голову в петлю. Но юноша и  девушка
верят, что народ на их стороне, а им предстоят наручники и  все  страдания
революционеров. На какой-то миг он подумал, не предупредить ли их. Но ведь
было необходимо, чтобы мир знал, что в заговоре замешаны и  американцы,  и
эти двое - ягнята для жертвоприношения. Потом он рассердился на  себя,  на
свое мягкосердечие. Это правда, что он не может бросить  бомбу  в  детский
сад, как Ябрил, но уж, конечно, он способен принести в жертву этих молодых
людей. В конце концов, это ведь он убил Папу.
     И потом, что им будет такого плохого? Ну, пробудут  несколько  лет  в
тюрьме. Америка сверху донизу настолько мягкосердечна, что их  даже  могут
раньше  освободить.  Америка-страна  адвокатов,  наводящих  ужас   подобно
рыцарям Круглого стола, они могут вытащить кого угодно.
     Он пытался заснуть, но весь ужас последних нескольких  дней  врывался
вместе с океанским воздухом через открытое окно. Вновь  он  поднимал  свою
винтовку, вновь видел, как  падает  Папа,  вновь  бежал  через  площадь  и
слышал, как в ужасе кричат съехавшиеся на праздник паломники.
     На следующее утро, в понедельник - прошло двадцать четыре часа с  той
минуты, как он убил Папу - Ромео  решил  прогуляться  по  набережной  и  в
последний раз вдохнуть воздух  свободы.  В  доме,  пока  он  спускался  по
лестнице, все было тихо, в гостиной он обнаружил Доротею и Ричарда, спящих
на двух диванах, словно в  карауле.  Сознание  собственного  предательства
вытолкнуло его из дверей навстречу соленому океанскому ветру.  Он  заранее
ненавидел этот чужеземный  берег,  эти  варварские  серые  кусты,  высокие
желтые растения, поблескивающие  на  солнце  серебряные  с  красным  банки
из-под содовой.  Даже  солнечные  лучи  выглядели  какими-то  водянистыми,
ранняя весна в этой непонятной стране казалась  холоднее.  Тем  не  менее,
Ромео  радовался,  что  он  вне  дома  в  то  время,   когда   совершается
предательство. Над его головой пролетел вертолет и скрылся из поля зрения,
у берега виднелись два неподвижных катера без всяких  признаков  жизни  на
борту, солнце, поднимаясь все  выше,  приобрело  кроваво-оранжевые  цвета,
потом стало желтеть до золотистого. Он шел долго, обогнул бухту, и дом уже
не  был  виден.  Почему-то  это  взволновало  его,  может,  причиной  тому
оказались дикие заросли тонких и пестрых водорослей, подступивших к самому
берегу. Ромео повернул обратно.
     Вот тогда-то он и услышал сирены полицейских машин. Вдалеке на берегу
он увидел мелькающие огни и быстро зашагал в ту сторону. Он  не  испытывал
страха и не сомневался в Ябриле, хотя  еще  была  возможность  бежать.  Он
презирал это американское государство, которое даже не может  как  следует
организовать его арест, настолько они глупы. Но в это время в  небе  вновь
появился вертолет, а  оба  катера,  казавшиеся  вымершими,  направились  к
берегу. Его охватила паника. Теперь,  когда  у  него  уже  не  было  шанса
спастись, он хотел бежать, бежать и бежать, однако сдержал себя и  зашагал
к дому, окруженному вооруженными людьми. Вертолет завис над  крышей  дома,
вдоль  берега  с  обеих  сторон  появлялось  все   больше   людей.   Ромео
приготовился разыграть роль человека виновного и перепуганного и побежал к
воде, но там вынырнули  люди  в  водолазных  масках.  Ромео  повернулся  и
пустился бежать к дому, и вот тогда он увидел Ричарда и Доротею.
     Они были в  наручниках,  прикованные  к  земле  железными  цепями,  и
плакали. Ромео знал, что они сейчас чувствуют,  он  испытал  это  однажды,
много лет назад. Они плакали от стыда  и  унижения,  обескураженные  своим
провалом и охваченные кошмаром безнадежности. Их судьба  находилась  не  в
руках  капризных,  но  и  милосердных  богов,  а  в  лапах  этих   жестких
полицейских.
     Ромео улыбнулся им жалостливой и беспомощной улыбкой.  Он  знал,  что
через  несколько  дней  будет  на  свободе,  что  предал   этих   истинных
приверженцев его идей,  но  таково  было  тактическое  решение,  вовсе  не
продиктованное злобой. В этот момент на него навалилась толпа  вооруженных
людей, и на руках защелкнулись стальные наручники.


     На   другом   конце   земного   шара,   небо   над   которым   усеяно
спутниками-шпионами и просматривается таинственными радарами,  за  морями,
напичканными американскими военными судами, направляющимися к Шерабену, за
континентами, покрытыми шахтами с ракетами,  с  армиями,  закопавшимися  в
землю и  готовыми  развернуться  пружиной  и  нести  людям  смерть,  Ябрил
завтракал во дворце султана Шерабена.
     Султан Шерабена верил в свободу арабского мира и в право  палестинцев
иметь свою родину. Он рассматривал Соединенные Штаты как оплот  Израиля  -
Израиль не  может  выстоять  без  американской  поддержки,  следовательно,
Америка - главный враг.  Поэтому  план  Ябрила  дестабилизировать  Америку
очень понравился  хитрому  султану.  Мысль,  что  великую  державу  унизит
Шерабен, такой беспомощный в военном отношении, весьма ему импонировала.
     Султан  имел  в  Шерабене   абсолютную   власть.   Обладая   огромным
состоянием,  все  радости  жизни  были  в  его  распоряжении,   и   вполне
естественно, это перестало удовлетворять султана. У него  не  было  особых
пороков, которые придавали бы остроту его жизни, он  подчинялся  заповедям
ислама, вел себя вполне добродетельно. Уровень  жизни  в  Шерабене  с  его
невероятными запасами нефти был одним из  самых  высоких  в  мире,  султан
строил новые  школы,  новые  больницы.  На  самом  деле  его  мечтой  было
превратить Шерабен в Швейцарию арабского мира. Единственное его чудачество
выражалось в маниакальном стремлении к  чистоте,  как  в  отношении  своей
персоны, так и государства.
     Султан принял участие в заговоре потому, что ему не  хватало  сильных
ощущений, игры с высокими ставками, борьбы за идеалы,  и  действия  Ябрила
пришлись ему по душе. Лично он  и  его  страна  подвергались  минимальному
риску, поскольку он имел волшебный щит - миллионы баррелей нефти,  скрытые
под принадлежавшей ему пустыней.
     Другим действенным мотивом была его любовь и чувство благодарности  к
Ябрилу. Когда султан  был  еще  младшим  сыном,  в  Шерабене  развернулась
жестокая борьба за власть, особенно после того, как выяснилось, какие  там
неисчерпаемые запасы нефти. Американские  нефтяные  компании  поддерживали
его противников, которые в свою очередь  защищали  американские  интересы.
Султан, получивший образование за  границей,  понимал  подлинную  ценность
нефтяных месторождений и боролся за обладание этим  богатством.  В  стране
началась гражданская война, и вот тогда совсем еще молодой Ябрил помог ему
захватить власть, убив  всех  его  соперников,  ибо  султан,  хотя  и  был
человеком добродетельным, понимал, что  в  политической  борьбе  действуют
свои правила.
     Оказавшись у власти, султан всегда, когда  требовалось,  предоставлял
Ябрилу убежище. И за последние десять лет Ябрил провел в  Шерабене  больше
времени, чем в каком-либо другом месте. Он получил там фиктивный легальный
статус,  завел  дом  со  слугами,  жену,  детей.  Прикрытием  ему  служила
должность мелкого правительственного  чиновника,  и  ни  одна  иностранная
разведка никогда не проникала под личину этого прикрытия.  За  десять  лет
они с султаном  еще  более  сблизились:  оба  были  прилежными  читателями
Корана, оба учились у иностранных учителей, объединяла их  и  ненависть  к
Израилю. Здесь они проводили хитрое разграничение - они ненавидели  евреев
не потому, что те евреи, они ненавидели официальное еврейское государство.
     У султана Шерабена была тайная мечта, столь причудливая,  что  он  не
делился ею ни с кем, даже с Ябрилом, и заключалась она в том, что настанет
день, когда Израиль будет уничтожен, и  евреи  вновь  рассеются  по  всему
миру. И тогда он, султан, завлечет еврейских ученых в Шерабен, где создаст
большой университет, который  соберет  еврейские  умы.  Разве  история  не
доказала, что эта нация обладает генами умственного  величия?  Эйнштейн  и
другие еврейские ученые дали человечеству атомную бомбу. Какие еще загадки
Бога и природы смогут они разгадать? И разве они не одной с нами семитской
расы? Время смягчит ненависть, евреи и арабы смогут жить вместе в  мире  и
сделают Шерабен великим государством. Он будет  завлекать  их  щедрость  и
любезность, будет уважать все  их  упрямые  причуды  в  области  культуры,
создаст для них интеллектуальный рай. Кто  знает,  во  что  это  выльется?
Шерабен  может  стать  вторыми  Афинами.  Эта  мысль  заставляла   султана
посмеиваться над собственной глупостью, но кому еще причиняла вред мечта?
     Но сейчас пребывание Ябрила оборачивалось, пожалуй, кошмаром.  Султан
пригласил его во дворец, распорядился вывезти его из аэропорта, чтобы быть
уверенным, что ярость Ябрила будет под контролем. Ябрил был  известен  как
человек,  который  любую   операцию   украшает   собственными   маленькими
выдумками.
     Султан настоял, чтобы  Ябрил  принял  во  дворце  ванну,  побрился  и
насладился прелестной  танцовщицей.  Потом  они  уселись  на  застекленной
террасе с кондиционерами, Ябрил чувствовал себя освеженным  и  в  какой-то
степени обязанным султану.
     Султан понимал, что может говорить откровенно.
     - Я должен поздравить  тебя,  -  сказал  он  Ябрилу.  -  Твой  график
оказался безупречен, и, я  бы  сказал,  удачен.  Без  сомнения,  Аллах  не
оставляет тебя без внимания, - он нежно улыбнулся Ябрилу и продолжал: -  Я
получил предварительное  сообщение,  что  Соединенные  Штаты  удовлетворят
любое твое требование. Ты можешь быть доволен, унизив  величайшую  державу
мира. Ты организовал убийство самого крупного религиозного лидера в  мире,
добьешься освобождения убийцы Папы, и это будет  равносильно  тому,  чтобы
помочиться им в лицо. Но на этом надо остановиться.  Подумай  о  том,  что
произойдет потом. За тобой будут охотиться как ни  за  одним  человеком  в
истории этого столетия.
     Ябрил знал, что за этим  последует  попытка  получить  дополнительную
информацию на счет того, как вести переговоры. На какой-то миг он подумал,
что султан захочет взять в свои руки всю операцию.
     - Я буду в безопасности здесь,  в  Шерабене,  -  ответил  он.  -  Как
всегда.
     Султан покачал головой.
     - Ты знаешь так же хорошо, как и я, что, когда все это кончится,  они
сосредоточатся на Шерабене. Тебе придется искать другое убежище.
     Ябрил рассмеялся.
     - Я буду нищим в Иерусалиме. Но ты должен беспокоиться  о  себе.  Они
узнают, что ты участвовал в этом деле.
     - Маловероятно, - заметил султан. -  Кроме  того,  я  сижу  на  самом
большом и самом дешевом океане нефти. Американцы  вложили  сюда  пятьдесят
миллиардов долларов, это стоимость нефтяного города Дак,  и  даже  больше.
Потом у меня есть русская армия, которая будет противиться  любой  попытке
американцев установить контроль  над  Заливом.  Нет,  я  думаю,  что  меня
простят гораздо быстрее, чем тебя  и  твоего  Ромео.  А  теперь  послушай,
Ябрил, друг мой, я знаю тебя хорошо, на этот раз ты зашел довольно далеко,
и представление получилось отличное. Пожалуйста, не разрушь  все  в  конце
игры какой-нибудь маленькой завитушкой, - он помолчал. -  Когда  я  должен
буду предъявить твои требования?
     - Ромео уже на месте, - тихо ответил Ябрил. -  Ультиматум  предъявишь
сегодня днем. Они должны согласиться во вторник, к одиннадцати часам  утра
по вашингтонскому времени. Я не буду обсуждать с ними мои условия.
     - Будь очень осторожен, Ябрил, - посоветовал султан. - Дай им  больше
времени.
     Они обнялись перед тем, как Ябрила увезли обратно к самолету, который
теперь сторожили трое из его группы и четверо других, поднявшихся на  борт
в Шерабене. Всех заложников, включая команду, собрали в туристском  салоне
самолета.  Самолет  одиноко  стоял  посреди  летного  поля.  Толпу  зевак,
корреспондентов телевидения со всего света, с  их  камерами  и  автобусами
отодвинули на пятьсот ярдов от самолета, где армия султана установила свое
ограждение.
     Ябрила провели в  самолет  тайком,  под  видом  члена  обслуживающего
персонала, который привез на грузовике пищу и воду для заложников.
     В  Вашингтоне,  округ  Колумбия,  было  раннее   утро   понедельника.
Последнее, что сказал Ябрил султану Шерабена, было следующее:
     - Теперь мы увидим из какого материала сделан этот Кеннеди.



                                    5

     Частенько бывает опасным, когда человек отказывается от всех радостей
жизни и посвящает ее тому, чтобы помочь своим соотечественникам. Президент
Соединенных Штатов Фрэнсис Ксавье Кеннеди был именно таким человеком.
     Фрэнсис Кеннеди обнаружил свои особенные  качества  после  того,  как
поступил в Гарвардский университет. Стало очевидным его умение  привлекать
людей, чему способствовало то, что он был хорошим спортсменом.  Физическая
привлекательность, в отличие от интеллектуальной мощи,  оказывается  одной
из немногих черт, которые всегда вызывают восхищение. Этому помогало также
то, что он был блестящим студентом, и то, особенно среди людей не от  мира
сего, что он был человеком целомудренным.
     Друзей  и  поклонников  он  завоевывал  благодаря  своему  обаянию  и
благородству духа. Он никогда никого лично  не  критиковал,  но  при  этом
отнюдь не был профессиональным "хорошим парнем". Он с увлечением спорил на
политические темы, но с юмором, и хотя отличался умеренным  темпераментом,
его ирландская кровь вспыхивала порой так ярко, что противиться ему просто
невозможно. Помимо всего он умел слушать собеседника, стараясь понять все,
что тот хотел ему  сказать,  и  потом  тщательно  формулировал  подходящий
ответ. Он обладал остроумием,  которое  использовал  главным  образом  для
того, чтобы высмеивать всеобщее лицемерие.
     Но самое важное заключалось в том, что он  по  натуре  был  человеком
честным и искренним. Молодые люди, с их очень острым,  хотя  и  не  всегда
справедливым чутьем на  лицемерие,  не  могли  обнаружить  в  нем  и  тени
последнего. Действительно, он выполнял все обряды  католической  веры,  но
никогда не обсуждал свою религиозность, говоря,  что  это  проблема  веры.
Только в этом и выражалась его непоследовательность.
     Никому  не  дано  долго  скрывать  свою   злодейскую   натуру,   свои
недостатки, которые, правда, легко прощаются  или  объясняются.  Подлинная
добродетель, особенно в глазах молодежи, может стать так ослепительна, что
вводит в заблуждение  здравый  смысл.  Никто  не  замечал,  чтобы  Фрэнсис
Кеннеди впадал в отчаяние, когда терпел поражение в каком-нибудь  деле,  а
что, в конце концов, может  быть  естетственнее?  Окружающие  считали  его
скорее неосторожным, чем безжалостным.
     Фрэнсис Кеннеди с первых шагов своей  политической  карьеры  выдвинул
простейший вопрос, который выражал главную мысль. Почему  так  происходит,
спрашивал он, что после каждой войны, уничтожающей продукцию на  миллиарды
долларов, наступает период экономического процветания? Он сравнивал это  с
банком, который ограбили на миллиарды, а после этого банк оказывается  еще
более прибыльным.
     А что если эти триллионы истратить на строительство домов для  людей,
на  медицинское  обслуживание,  на  образование?  Что  если   эти   деньги
употребить на помощь людям? Какой прекрасной стала бы страна  и  насколько
лучше стал бы мир!
     Когда Кеннеди избрали президентом, он заявил, что  его  администрация
объявляет войну страданиям людей, которые не могут иметь  своего  лобби  и
других средств давления на правительство.
     В обычных обстоятельствах в глазах американских избирателей эти  идеи
выглядели бы слишком радикальными,  если  бы  не  магическое  воздействие,
какое имело его появление на экранах телевизоров. Он  был  красивее  своих
знаменитых дядей и гораздо способнее их, как актер.  Кроме  того,  он  был
умнее их обоих и гораздо образованнее, умел подкреплять свои речи цифрами,
экономическими выкладками, умел с ослепительной элегантностью представлять
проекты, подготовленные выдающимися специалистами в различных областях,  и
при этом с едким юмором.
     - Имея хорошее образование, - говаривал Фрэнсис Кеннеди, - любой вор,
налетчик, жулик будет знать, как украсть так, чтобы никого не обидеть. Они
сумеют уговорить, как ребята  с  Уолл-стрит  могут  уклоняться  от  уплаты
налогов, как это делают уважаемые в нашем обществе люди. Мы можем породить
еще больше преступлений со стороны "белых воротничков", но в  итоге  никто
не пострадает".
     Фрэнсис Ксавье Кеннеди  выиграл  президентские  выборы,  выступая  от
демократической партии  и  имея  конгресс,  где  большинство  принадлежало
демократам.
     Однако с самого начала исполнительная и законодательная власти  стали
врагами. Кеннеди утратил поддержку крайне правых в конгрессе, выступив  за
разрешение абортов, крайне левые отшатнулись от него из-за  его  поддержки
смертной  казни  за  определенные  виды   преступлений.   Утверждая,   что
последователен, он часто подчеркивал, что левые, выступающие за разрешение
абортов,   обычно   протестуют   против   смертной   казни,   а    правые,
рассматривающие аборт как форму убийства, яростно требуют смертной казни.
     Кеннеди нажил себе врагов в конгрессе еще  и  потому,  что  предлагал
суровые ограничения деятельности мощных американских корпораций,  нефтяных
компаний, фирм-производителей зерна, медицинской промышленности,  а  также
заявлял,  что  телевизионные  компании,  газеты  и   журналы   не   должны
принадлежать одной корпорации. Последнее его предложение назвали  попыткой
ликвидировать  свободу  печати  и  при  этом  во  всю  размахивали  Первой
поправкой к конституции.
     Сейчас, в последний год его президентства, в понедельник после пасхи,
в семь утра члены штаба президента, члены правительства  и  вице-президент
Элен Дю Пре собрались  в  Правительственной  зале  Белого  дома,  все  они
опасались, какие меры он предпримет.
     Глава ЦРУ Теодор Тэппи по кивку Кеннеди открыл заседание.
     - Позвольте мне доложить, что Тереза в порядке, - доложил он. - Никто
не пострадал. Однако, никаких требований пока не предъявлено,  их  огласят
сегодня вечером, и нас предупредили, что мы должны немедленно принять  их,
без каких-либо переговоров. Но это дело обычное. Глава  похитителей  Ябрил
знаменитый человек в кругах террористов, и сведения о  нем  есть  в  наших
досье. Он не принадлежит ни к одной партии и,  как  правило,  осуществляет
свои операции с помощью террористических групп, как, например,  мифической
Первой Сотни.
     - Почему мифической, Тео? - прервал его Кристиан Кли.
     - Да потому, что это не  Али-баба  и  сорок  разбойников,  -  ответил
Теодор Тэппи. - Это совместные действия террористов разных стран.
     - Продолжайте, - отрывисто произнес Фрэнсис Кеннеди.
     Теодор Тэппи заглянул в свои записи.
     - Нет никаких сомнений в том,  что  султан  Шерабена  сотрудничает  с
Ябрилом,  его  армейские  части  защищают  аэропорт  от   всякой   попытки
освобождения заложников. В то же время султан  притворяется,  что  он  наш
друг, и предлагает свои услуги в качестве посредника. Какова при этом  его
цель, предположить невозможно, но в любом случае это  в  наших  интересах.
Султан человек разумный и на него можно оказать давление, Ябрил же человек
необузданный.
     Глава ЦРУ замолчал, потом по кивку Кеннеди неохотно продолжил:
     - Ябрил пытается устроить промывание мозгов  вашей  дочери,  господин
президент. У них было несколько продолжительных бесед. Наверно, он считает
ее потенциальной революционеркой, и что это будет гениальный ход, если она
сделает какое-нибудь сочувственное  заявление.  Похоже,  что  она  его  не
боится.
     Все присутствующие молчали, зная, что лучше не  спрашивать  Тэппи  об
источнике такой информации.
     Зал, находившийся  рядом  гудел  от  голосов,  можно  было  различить
возбужденные   крики   ожидающих   на   площадке   около    Белого    дома
телевизионщиков. Потом одному из помощников Юджина Дэйзи разрешили  войти,
и он передал ему записку. Руководитель штаба президента прочитал ее.
     - Это подтверждается? - спросил он у помощника.
     - Да, сэр, - ответил тот.
     Дэйзи посмотрел в упор на Фрэнсиса Кеннеди.
     - Господин президент,  -  произнес  он,  -  у  меня  экстраординарные
новости.  Убийца  Папы  Римского  схвачен  здесь,  в  Соединенных  Штатах.
Арестованный признает, что он  убийца  Папы,  что  его  подпольная  кличка
Ромео, а свое настоящее имя он назвать отказывается. Мы связались с чинами
итальянской службы безопасности  и  выяснили,  что  арестованный  сообщает
детали, подтверждающие его вину.
     Артур Викс взорвался, словно незваный гость на семейной вечеринке:
     - Какого дьявола он здесь делает? Я в это не верю!
     Юджин  Дэйзи  терпеливо   объяснил   ситуацию.   Итальянская   служба
безопасности уже схватила кое-кого  из  группы  Ромео,  они  признались  и
назвали Ромео своим вожаком. Глава итальянской службы безопасности  Франко
Себбедичье славится  своим  умением  добывать  признания,  но  он  не  мог
выяснить, почему Ромео улетел в Америку и почему его так легко поймали.
     Фрэнсис подошел к застекленной створчатой двери, выходящей в  Розовый
сад, и увидел, как военные команды патрулируют Белый дом и  прилегающие  к
нему улицы. Он ощутил знакомое чувство  страха:  в  его  жизни  ничего  не
бывало случайным, вся  жизнь  представляла  собой  смертельный  сговор  не
только  между  людьми,  но  и  между  верой  и  смертью.  В  этот   момент
параноидального озарения он  понял  весь  замысел,  с  такой  гордостью  и
хитростью придуманный Ябрилом, и впервые  испытал  страх  за  безопасность
своей дочери.
     Кеннеди отвернулся от окна и вернулся к столу заседания.  Он  оглядел
залу, в которой собрались самые высокопоставленные в  стране  люди,  самые
умные,   самые   интеллигентные,    специалисты    по    планированию    и
прогнозированию, но никто из них по-настоящему не знал, что происходит.
     - Ну что, ребята, на что будем держать пари, что  сегодня  похитители
предъявят нам свои требования? И одним из  требований  будет  освобождение
убийцы Папы Римского.
     Все с удивлением уставились на Кеннеди.
     - Господин президент, - сказал Отто Грей, - это уж слишком. Это будет
возмутительное требование, которое не подлежит обсуждению.
     - Разведывательные данные, - осторожно вставил  Теодор  Тэппи,  -  не
обнаруживают никакой связи между этими двумя  акциями.  Невероятно,  чтобы
одна террористическая группа осуществила  две  такие  сложные  операции  в
одном и том же городе, в один и тот же день,  -  он  сделал  паузу,  потом
обратился к  Кристиану  Кли:  -  Господин  генеральный  прокурор,  как  вы
захватили этого человека? - И добавил с отвращением: - Ромео.
     - С помощью информатора, которого мы используем в течение ряда лет, -
ответил Кристиан Кли. - Нам это казалось невероятным, но  мой  заместитель
Питер Клут провел всю широкомасштабную операцию, и она оказалась успешной.
Должен сказать, что я поражен, в этом отсутствует всякий смысл.
     -  Давайте  прервем  наше  совещание,  -  спокойно  произнес  Фрэнсис
Кеннеди, - до тех пор, пока похитители не предъявят  свои  требования.  Но
мои предварительные инструкции таковы: мы отдадим все,  что  они  захотят.
Государственный секретарь и генеральный прокурор будут  уклоняться,  когда
итальянцы потребуют  передать  им  Ромео.  Викс,  вы,  министр  обороны  и
госсекретарь будьте готовы оказать давление на  Израиль,  если  требования
будут включать освобождение арестованных арабов. А вы,  Отто,  подготовьте
конгресс и всех наших друзей в нем к тому, что противники  будут  называть
полной капитуляцией.
     Потом Кеннеди обратился непосредственно к руководителю своего штаба:
     - Юдж, скажите  пресс-секретарю,  что  я  не  вступлю  в  контакт  со
средствами массовой информации, пока не будет покончено с этим кризисом. И
все сообщения для прессы будут просматриваться мною, а не вами.
     - Да, сэр, - отозвался Юджин Дэйзи.
     Фрэнсис Кеннеди почти сурово обратился ко всем собравшимся:
     - Никто из  вас  не  будет  что-либо  комментировать  журналистам.  Я
надеюсь, никакой утечки информации не произойдет.  Это  все,  джентльмены.
Прошу вас находиться там, где с вами можно связаться по телефону.


     Требования Ябрила поступили в конце понедельника  через  центр  связи
Белого  дома.  Их  передал  султан  Шерабена,  очевидно,  пожелавший  быть
полезным. Первое требование заключалось в  выкупе  самолета  за  пятьдесят
миллионов долларов, второе - в амнистии шести сотен арабов, заключенных  в
израильских тюрьмах, третье - в освобождении  недавно  схваченного  убийцы
Папы Римского Ромео и переправке его в Шерабен.  Если  эти  требования  не
будут приняты в течение двадцати четырех часов, один из  заложников  будет
застрелен.
     Президент, его штаб и специальные  советники  немедленно  встретились
для обсуждения требований Ябрила.  Фрэнсис  Кеннеди  постарался  поставить
себя на место  террористов,  он  всегда  обладал  такой  способностью.  Их
главная цель состояла в том, чтобы унизить  Соединенные  Штаты,  разрушить
представление об их мощи в глазах всего мира, даже в глазах  дружественных
народов. Кеннеди видел в этом мастерский психологический удар. Кто всерьез
будет воспринимать Америку после того, как несколько вооруженных  людей  и
маленький, богатый нефтью султанат ткнули ее носом в грязь? Кеннеди  знал,
что  вынужден  пойти  на  это  ради   спасения   своей   дочери,   но   он
предчувствовал, что сценарий еще не закончен, что его ждут новые сюрпризы.
Он молчал, предложив высказаться собравшимся в Правительственной зале.
     Государственный секретарь изложил рекомендации  своего  департамента,
предлагавшие переправить убийцу Папы  в  Рим  и  предоставить  итальянским
властям  распутывать  сложившуюся  ситуацию.  Похитители  вынуждены  будут
обратиться со своим  требованием  об  освобождении  Ромео  к  итальянскому
правительству. Было заметно, что Кеннеди не приемлет это предложение.
     Все советники  не  сочли  заслуживающей  серьезного  внимания  угрозу
похитителей убить одного  из  заложников,  если  их  требования  не  будут
приняты в течение двадцати четырех часов. Срок можно продлить, эта  угроза
- обычная уловка.
     Один   из   лидеров   конгресса    предложил    президенту    Кеннеди
самоустраниться от принятия решений по этому делу, так как здесь  замешана
его  дочь,  и  он  может  оказаться   эмоционально   неспособным   принять
эффективное решение.
     Это предложение исходило от Альфреда Джинца, ветерана республиканской
партии,  уже  двадцать  лет  заседавшего  в   конгрессе.   За   три   года
администрации Кеннеди он был из тех,  кто  активнее  всех  блокировал  все
законопроекты о социальной  защите,  предлагавшиеся  Белым  домом.  Как  и
большинство конгрессменов, делающих в первые сроки  своей  деятельности  в
конгрессе все, в интересах крупных фирм, Джинц автоматически переизбирался
на новые сроки.
     Кеннеди не стал скрывать своего отвращения и к этому предложению, и к
самому конгрессмену. За три  года  своего  президентства  Фрэнсис  Кеннеди
научился презирать законодательную  власть.  Обе  ее  палаты  -  и  палата
представителей, и сенат - оказались несменяемыми. В палате представителей,
несмотря на то, что ее члены переизбирались каждые два года,  их  позиции,
особенно в качестве представителей комиссий, обеспечивали  им  практически
пожизненную власть. Раз уж конгрессмен дал понять, что верит в добродетель
и необходимость большого бизнеса,  миллионы  долларов  передаются  на  его
избирательную кампанию, на оплату необходимого времени на  телевидении,  и
все  это  обеспечивает  его  переизбрание.  Среди  435-ти  членов   палаты
представителей не было ни одного, кто бы работал. В сенате, куда  избирают
сроком на шесть лет, сенатор должен оказаться уж очень глупым или  слишком
большим идеалистом, чтобы не переизбраться на третий или  четвертый  срок.
Кеннеди считал такое положение предательством демократии.
     В настоящий момент  Фрэнсис  Кеннеди  испытывал  холодную  ярость  по
отношению к Джинцу и ко всем членам палаты представителей и сената.
     Когда  Альфред  Джинц  выступил   с   предложением,   чтобы   Кеннеди
самоустранился от переговоров, он сделал это вежливо и с  тактом.  Сенатор
от штата Нью-Йорк Томас Ламбертино заявил, что сенат  тоже  полагает,  что
президент должен отойти в сторону.
     Кеннеди встал и обратился ко всем собравшимся:
     - Благодарю вас за помощь и предложения.  Мой  штаб  и  я  встретимся
позднее, и вы будете поставлены  в  известность  о  принятых  решениях.  Я
особенно благодарен  конгрессмену  Джинцу  и  сенатору  Ламбертино  за  их
предложение. Я рассмотрю его, но сейчас я  должен  сказать  вам,  что  все
инструкции и приказы будут исходить от меня лично. Ничто и никому не будет
перепоручено. Это все, джентльмены. Пожалуйста, будьте на связи.
     Вице-президент Элен Дю Пре молча наблюдала за всем происходящим.  Она
знала, что сейчас не время возражать президенту, даже с глазу на глаз.


     Фрэнсис Кеннеди обедал с членами своего штаба на втором этаже  Белого
дома в большой столовой, выходящей на северо-запад. За старомодным  столом
сидели Отто Грей, Артур Викс, Юджин  Дэйзи  и  Кристиан  Кли.  Прибор  для
Кеннеди стоял на конце стола, так, чтобы у него было больше места,  чем  у
остальных.  Кеннеди,  стоя,  ждал,  пока  все  рассаживались.   Потом   он
мрачновато улыбнулся.
     - Забудьте всю чепуху, которую вы сегодня слышали.  Дэйзи,  передайте
султану, что мы выполним все требования похитителей раньше,  чем  кончится
срок в двадцать четыре часа. Мы не будем отправлять убийцу Папы в  Италию,
мы пошлем его в Шерабен. А вы, Викс,  нажмите  покрепче  на  Израиль.  Они
отпустят  заключенных,  в  противном   случае   не   получат   ни   одного
американского ружья, пока я являюсь президентом. Передайте госсекретарю  -
никаких дипломатических переговоров, просто изложить нашу позицию.
     Затем он сел, разрешил лакею обслужить его и вновь заговорил:
     - Я хочу, чтобы присутствующие здесь знали - все, что я вынужден  был
говорить на этих совещаниях, не имеет никакого значения. Есть только  одна
цель - благополучно доставить Терезу домой, не дать  им  повода  совершить
еще одно преступление.
     Артур Викс держал руки на коленях,  словно  собирался  отказаться  от
обеда.
     - Вы очень подставляетесь, - сказал он. - Надо немного поторговаться,
это обязательно во всех случаях с захватом заложников. Вы должны выдвинуть
ряд предложений, прежде чем сделаете  то,  что  хотите.  Тогда  мы  сможем
оправдаться.
     - Я знаю это, - отозвался Кеннеди. - Но не  хочу  пользоваться  такой
возможностью. Кроме того, мне остался только один год и вы знаете,  что  я
не буду добиваться переизбрания на следующий срок. Так  какого  черта  они
могут мне сделать? Отто, постарайтесь умилостивить лидеров конгресса и  не
тратьте время на Джинца. Этот сукин сын последние три года выступал против
меня по каждому поводу.
     Собравшиеся за столом спокойно приступили к обеду,  думая  про  себя,
что Кеннеди ставит свою администрацию в трудное положение.
     Когда они уже пили кофе, в комнату торопливо вошел дежурный офицер  и
передал  Кристиану  Кли  донесение,  прочитав  которое,  тот  обратился  к
Кеннеди:
     -  Фрэнсис,  я  должен  уехать  в  свой  офис.   Получено   сообщение
чрезвычайной важности, которое нельзя обсуждать по телефону. Как только  я
с ним ознакомлюсь, я вернусь. По  всей  видимости,  это  потребует  твоего
незамедлительного внимания.
     - Тогда какого дьявола, - вскипел Кеннеди, - они не явились сюда и не
ознакомили нас обоих!
     Кристиан улыбнулся ему:
     - Я не знаю, но должна быть причина. Может, они не  хотят  беспокоить
тебя, пока я не дам на то разрешения.
     Он лгал, его система  была  отлажена  так,  чтобы  президент  не  мог
ознакомиться ни с одним сообщением, пока его не  просмотрит  Кристиан.  Но
Кристиан знал и другое - впервые он получал из своего  офиса  сообщение  с
грифом высшей секретности. Оно должно содержать нечто убийственное.
     Кеннеди отпустил его нетерпеливым  жестом.  Понимая,  что  с  ответом
Кристиана не все ладно, что его сейчас в чем-то обманывают, он всегда  был
весьма осторожен с критикой людей, работающих с ним, и тем  более  друзей.
Кеннеди знал, что занимаемый  им  пост  придает  его  словам  и  действиям
слишком большой вес, и нельзя давать волю мелкому раздражению.
     Вскоре после его избрания президентом  у  него  с  Терезой  произошла
обычная дружеская перепалка по политическим вопросам. Он  остался  доволен
тем, с каким превосходящим мастерством парировал  ее  аргументы,  а  затем
словесно отхлестал  ее  радикальных  друзей,  и  был  удивлен,  когда  она
расплакалась и убежала. Тогда он понял, что из-за общественного  веса  его
положения не имеет права состязаться в остроумии  с  близкими  друзьями  и
родственниками, должен быть осторожен даже с Кристианом. В старые  времена
он сказал бы Кристиану, что тот  несет  чушь,  и  потребовал  бы  от  него
правды.
     Эти мысли прервал Оддблад Грей:
     - Господин президент, почему  бы  вам  не  поспать?  Мы  останемся  в
карауле и разбудим, если что-то потребует вашего внимания.
     Кеннеди видел озабоченность на их лицах. Во время обеда они старались
изо всех сил уверить  президента,  что  его  дочери  не  угрожает  никакая
опасность. И они держались с ним более официально, чем обычно, как  всегда
бывает перед лицом опасности или трагедии.
     - Я так и сделаю, Отто, - сказал Кеннеди. - И благодарю вас всех.
     С этими словами он их покинул.
     Кристиан Кли из Белого дома направился  прямо  в  штаб-квартиру  ФБР.
Согласно протоколу две машины Службы безопасности шли впереди и  еще  одна
сзади.  В  офисе  он  застал  своего   заместителя,   в   действительности
осуществлявшего   руководство   всей   деятельностью   Федерального   бюро
расследований.
     Питер Клут был человеком, которого Кристиан понимал, но  которого  не
мог заставить себя полюбить.  Клут  был  частью  сделки,  которую  Кеннеди
заключил  с  конгрессом,  когда   назначил   Кристиана   Кли   генеральным
прокурором, директором ФБР и главой Службы безопасности, и Клуту  конгресс
поручил следить за Кли. Клут  был  очень  худ  -  плоское  тело  из  одних
мускулов, а маленькие усики никак не смягчали  его  костлявой  физиономии.
Как заместитель, возглавлявший  ФБР,  Клут  имел  свои  недостатки:  бывал
слишком суров в своей требовательности, слишком непреклонен  в  исполнении
своих обязанностей, чересчур заботился о внутренней безопасности, выступал
за  более  суровые  законы,  за  драконовские  меры  наказания   торговцев
наркотиками и шпионов и иногда уклонялся от соблюдения  гражданских  прав.
Но он всегда отличался здравым смыслом, ни разу не впадал в панику,  и  уж
конечно, за три года работы с Кристианом, руководя ФБР, никогда не посылал
ему такого сигнала тревоги.
     Более трех лет назад, когда Кристиан разговаривал  с  Питером  Клутом
перед назначением его на должность  заместителя  директора  ФБР  (конгресс
предложил ему трех кандидатов),  ему  стало  ясно,  что  Клуту  совершенно
безразлично,  получит  он  этот  пост  или  нет.  Он   был   необыкновенно
откровенен.
     - Я реакционер по отношению к левым и сторонник террора к  правым,  -
заявил он.  -  Когда  человек  совершает  то,  что  называется  преступным
действием, я рассматриваю это как грех. Я за исполнение  закона.  Человек,
совершающий преступление, присваивает себе власть  всевышнего  над  другим
человеческим существом. Потом уже жертве  решать  -  воспринимать  ли  это
божество своей  жизни,  и  когда  жертва  и  общество  поступают  так,  мы
разрушаем их волю к выживанию. Общество и даже личность, - продолжал он, -
не  имеют  права  прощать  преступление  или  облегчать  наказание.  Зачем
поощрять тиранию  преступников  в  отношении  законопослушного  населения,
придерживающегося  общественного  договора?   В   случаях   с   убийством,
вооруженным  ограблением  и  изнасилованием   преступник   заявляет   себя
божеством.
     - Так что, посадить их всех в тюрьмы? - улыбнулся Кристиан.
     - У нас нет достаточного количества тюрем, - мрачно  отозвался  Питер
Клут.
     Кристиан  показал  ему  последний  статистический  отчет  по  стране,
подготовленный компьютером, и Клут изучал его в течение нескольких минут.
     - Ничего не изменилось, - заявил  он  и  вдруг  разъярился.  Поначалу
Кристиан подумал, что он рехнулся, так много чего Клут наговорил.
     - Если бы люди знали статистику преступлений, - ораторствовал  он,  -
если бы только они знали о преступлениях, которые никогда  не  фиксируются
статистикой. Грабители,  уже  ранее  попадавшиеся,  редко  оказываются  за
решеткой. Частный дом, в который государство не имеет права вторгаться,  -
это  драгоценная  свобода,  это  священный   общественный   договор,   это
неприкосновенная крепость,  а  туда  то  и  дело  вламываются  вооруженные
бандиты с целью грабежа, убийства и  насилия.  -  Клут  процитировал  свой
любимый  отрывок  из  английского  уголовного  права:   -   "Дождь   может
проникнуть, ветер может проникнуть, но король войти не может".
     - Дерьмо все это, - продолжал Клут. - В одной  только  Калифорнии  за
прошлый год совершено в шесть раз больше убийств, чем во  всей  Англии.  В
Америке убийцы отсиживают в тюрьме менее пяти лет, и то если  вы  каким-то
чудом сумеете их туда засадить.
     Клут произносил эту тираду резким голосом, раздражающим Кристиана.
     - Верховный суд в своем величественном незнании  повседневной  жизни,
местные суды с их продажностью, армия алчных адвокатов, готовых  сражаться
подобно самураям, защищают преступников,  словно  те  вышли  из  волшебных
сказок братьев Гримм.  К  тому  же  есть  еще  специалисты  по  социальным
вопросам, психиатры, ученые мужи, занимающиеся проблемами  этики,  которые
облекают преступников  в  мантии  жертв  окружающей  среды,  и  население,
посылающее в суд присяжных, слишком трусливых для того, чтобы осуждать.
     - Народ Америки терроризирован несколькими  миллионами  лунатиков,  -
говорил Клут. - Американцы боятся ночью выходить на улицы.  Они  оборудуют
свои дома средствами  охраны,  которые  обходятся  в  тридцать  миллиардов
долларов в год.
     Клут прошелся насчет того, что  белые  боятся  негров,  негры  боятся
белых, богатые боятся бедняков. Пожилые граждане носят пистолеты в  сумках
для покупок, потому что боятся  молодых.  Женщины  боятся  насильников  из
Черного пояса, и миллионы женщин имеют при себе пистолеты.
     - Это все ваш чокнутый Билль о правах, - кричал Клут. - У  нас  самый
высокий в цивилизованном мире уровень преступности.
     С особой ненавистью Клут отзывался об одном аспекте:
     - Вы знаете, что девяносто  восемь  процентов  преступлений  остаются
безнаказанными? Ницше давно уже сказал: "Когда общество становится  мягким
и нежным, оно становится на сторону  тех,  кто  ему  вредит".  Религиозные
группы со всем их дерьмовым милосердием прощают  преступников,  а  у  этих
ублюдков нет такого права. Худшее, что я когда-либо видел, это выступающая
по телевидению мать, у которой изнасиловали и зверски убили  дочь,  а  она
говорит: "Я прощаю их". Какое право имеет она прощать их?
     Потом,  к  некоторому  изумлению  Кристиана,   Клут   набросился   на
литературу:
     - Оруэлл был совершенно не прав в романе "1984". Человек - это зверь,
и Хаксли в своей книге "Прекрасный новый мир" изображает это как зло. А  я
бы предпочел лучше жить в Прекрасном новом  мире,  чем  в  нашем.  Тираном
является личность, а не правительство.
     Особенно ненавидел Клут адвокатов, хотя сам имел  степень  в  области
права, а Верховный суд считал посмешищем. Он  уверял,  что  преступники  в
Америке находятся в прекрасном положении, и не прочь  был  употребить  всю
свою  власть,  чтобы  помешать  каким-либо  ограничениям  действий  своего
агента. Достаточно осторожный,  чтобы  совершать  что-то  противозаконное,
подтасовывать доказательства или слишком уж очевидно  перетолковывать  их,
он бывал не прочь скрыть доказательства, когда не хотел,  чтобы  они  были
использованы.
     Кристиан не принимал  никакого  решения  о  назначении  Питера  Клута
вплоть до их последней встречи. Он вручил  Клуту  обширный  статистический
отчет, чтобы тот ознакомился и сделал свои замечания.
     Клут похлопал ладонью  по  страницам  с  отпечатанным  на  компьютере
текстом.
     - Старье, - сказал он. - Вы хотите об этом говорить?
     - Меня просто поразили эти цифры,  -  ответил  серьезно  и  несколько
простодушно Кристиан. - Население нашей страны терроризировано. Может, это
слишком сильно сказано. Неужели бывший президент ни разу не  обращался  по
этому вопросу?
     Клут выдохнул клубок сигарного дыма.
     -  Мы  пытались,  но  конгресс   никогда   не   примет   нужное   нам
законодательство. Газеты и другие средства  массовой  информации  начинают
рыдать о смерти Билля о правах, нашей священной конституции,  и  защитники
гражданских  прав  вечно  цепляются  в  нашу  задницу.  Не  говоря  уже  о
негритянском лобби, где закон и порядок,  неприличные  слова  о  различных
группах, да о неорганизованных либералах. А женщины?  Это  особая  порода,
которая обожает преступников, сидящих  за  решеткой,  и  пишет  петиции  с
требованием  освободить  их.  Так  что   ситуация   для   конгресса   была
невыигрышной.
     Кристиан пододвинул ему большую пепельницу из красного стекла, и Клут
стряхнул пепел  своей  сигары.  Кристиан  взял  свой  экземпляр  отчета  и
спросил:
     - Тогда тоже было так плохо?
     - Еще хуже, - ответил Клут. Сигарный дым ореолом окутывал его  голову
и он сардонически улыбался сквозь дымку.  Он  переваривал  отличный  ленч,
наслаждался сигарой  и  находился  в  самом  располагающем  для  разговора
состоянии. - Позвольте мне открыть вам некоторые тайны, а уж купите ли  вы
их или нет, дело ваше. Самое поразительное то, что я обсуждал эту ситуацию
с  людьми,  обладающими  в  этой  стране  реальной  властью  и  владеющими
деньгами. Я выступил с речью в Сократовском клубе, думая, что это заставит
их задуматься. И каково же было мое удивление.  Они-то  могли  расшевелить
конгресс, но не стали делать этого, и вы через миллион лет не  догадаетесь
о причине. Я во всяком случае не мог, -  он  замолк,  словно  ожидая,  что
Кристиан будет пытаться догадываться, и на  его  лице  появилась  гримаса,
которую можно было принять и за улыбку и за выражение презрения. - Богатые
и могущественные люди в этой стране могут защитить себя. Они не полагаются
на  полицию  или  на  правительственные  учреждения,   а   окружают   себя
дорогостоящими системами безопасности. У них  есть  личные  телохранители,
они недосягаемы для преступного мира, а наиболее предусмотрительные из  их
числа не путаются с наркоманами. Так  что  они  могут  спокойно  спать  за
своими электрофицированными стенами.
     Клут замолчал. Кристиан беспокойно заерзал и пригубил  коньяк,  в  то
время как его собеседник опрокинул в себя  полстакана.  Потом  Клут  вновь
заговорил:
     - У нас сейчас частный разговор, поэтому я могу быть откровенным. Как
политику вам не разрешено говорить,  что  негры  совершают  слишком  много
преступлений относительно их численности. Конечно, мы с  вами  оба  знаем,
что экономические и культурные причины этого  -  вся  долгая  и  постыдная
история угнетения черного населения. Но такова ситуация.
     Клут взял из пепельницы свою сигару.
     - Между прочим, белые - более опасные преступники. Я не  знаю  такого
случая, чтобы негр оказался убийцей-рецидивистом или  чтобы  черный  украл
столько денег, сколько какой-нибудь прохиндей с Уолл-стрит. И  никогда  ни
один негр не совершал политического убийства.
     - Вы стараетесь изо всех сил не  добраться  до  главного,  -  заметил
Кристиан.
     - Ладно, - рассмеялся Клут. - Главное вот в чем. Можно  сказать,  что
мы принимаем законы, карающие негров-преступников жестче,  чем  других.  А
куда еще могут податься эти неодаренные, необразованные, беспомощные люди?
Как еще они могут бороться против нашего общества? Если  у  них  не  будет
отдушины в преступности, они обратятся к политической деятельности, станут
активными радикалами и тем самым нарушат политическое равновесие в стране.
Мы можем утратить капиталистическую демократию.
     - Вы верите в эту чушь? - спросил Кристиан.
     - Бог мой, кто знает? - вздохнул Клут. - Но люди,  управляющие  нашей
страной, верят. Они считают, пусть шакалы поедают беззащитных. Сколько они
могут украсть? Несколько миллиардов долларов? Это небольшая  цена.  Тысячи
людей подвергнутся насилию, будут ограблены, убиты, но не имеет  значения,
что происходит с людьми, не представляющими общественной  ценности.  Лучше
иметь такие мелкие потери, чем настоящий политический переворот.
     - Вы заходите слишком далеко, - заметил Кристиан.
     - Возможно, - согласился Клут.
     - А  когда  заходят  слишком  далеко,  -  продолжал  Кристиан,  -  вы
получаете разные бригады бдительных, фашизм в американском варианте.
     Они помолчали, потом Клут вновь заговорил:
     - Когда вы показали мне этот хреновый отчет, думали, что  я  упаду  в
обморок? Будучи еще молодым окружным  прокурором,  я  видел  эту  кровавую
статистику. У нас полицейский джип был наготове  двадцать  четыре  часа  в
сутки, и меня могли вызвать из дома среди ночи. Мужья, зарубившие  топором
своих жен и  осужденные  всего  на  пять  лет  тюрьмы,  молодые  хулиганы,
нанюхавшиеся  наркотиков,   убивающие   старух   ради   чека   социального
страхования в девяносто долларов.  А  потом  убийцы  выходят  на  свободу,
потому что не  были  соблюдены  их  гражданские  права.  Воры,  налетчики,
грабители банков, словно им вручили  золотую  медаль.  Вот  какая  е...ная
штука. А газеты цитируют роман "1984" и этого сволочного Джорджа  Оруэлла.
Послушайте, я видел родителей убитых  девушек,  рыдающих,  жизни  их  были
погублены навсегда, а убийцу похлопывают по плечу, потому  что  существуют
умелые  адвокаты,  сонные  присяжные  и  какой-нибудь   высокопоставленный
церковный чин, хлопочущий за него. А что эти убийцы получат,  если  вы  их
осудите? Три года, пять лет. Криминальная система в нашей стране  является
полной чепухой, а те, кто управляет страной - богачи,  церковь,  политики,
мои коллеги адвокаты,  -  довольны  таким  ходом  вещей.  Нет  радикальных
политических движений, есть жирные гонорары, весьма солидные  взятки.  Так
какое имеет значение, что несколько сот тысяч рядовых граждан убиты, стоит
ли волноваться из-за того, что миллионы  подверглись  нападениям,  что  их
избили, изнасиловали? - Клут замолчал, вытер  лицо  салфеткой  и  смущенно
произнес: - В этом  никогда  не  было  никакого  смысла.  -  Он  улыбнулся
Кристиану и взял в руки отчет. - Я хотел бы  забрать  это.  Не  для  того,
чтобы подтереться им, как следовало бы, а просто для того, чтобы  повесить
в рамочке на стене в моей берлоге, где он будет в  полной  сохранности.  Я
знаю это, потому что в  моем  доме  установлена  система  охраны,  стоящая
пятьдесят тысяч долларов.


     Тем  не  менее  Клут  доказал,  что   он   превосходный   заместитель
руководителя ФБР, и сегодня он  встретил  Кристиана  с  суровым  лицом,  с
пачкой справок и письмом на трех страницах, которое он вручил отдельно.
     Письмо было составлено с помощью вырезанных из газет  букв.  Кристиан
прочитал его. Еще одно сумасшедшее предупреждение о том,  что  самодельная
атомная бомба будет взорвана в Нью-Йорке.
     - И из-за этого вы вытащили меня от президента? - спросил он.
     - Я ждал, пока мы все не проверили, - ответил Питер  Клут.  -  Угроза
квалифицируется как возможная.
     - О, Боже! - вырвалось у Кристиана. - Только не сейчас.
     Он еще раз, уже более внимательно,  прочитал  письмо.  Разные  шрифты
букв затрудняли чтение, письмо выглядело, как причудливая  авангардистская
картина. Оно было адресовано  в  редакцию  "Нью-Йорк  Таймс".  Сначала  он
прочитал  абзацы,  выделенные  зеленым   цветом   и   содержащие   главную
информацию, которые гласили:
     Мы спрятали ядерное оружие мощностью минимум полкилотонны и  максимум
килотонну в одном  из  районов  Нью-Йорка.  Письмо  это  адресовано  вашей
газете, так что  вы  можете  опубликовать  его  и  предупредить  население
города, чтобы оно эвакуировалось и таким образом избежало беды.
     Механизм сработает через  семь  дней  после  даты  отправления  этого
письма.  Поэтому  вы  понимаете,  насколько  необходимо  опубликовать  его
немедленно.
     Кли посмотрел на дату. Взрыв должен  произойти  в  четверг.  Он  стал
читать дальше.
     Мы предпринимаем  этот  шаг,  чтобы  показать  населению  Соединенных
Штатов, что правительство должно объединиться на основе равенства со  всем
остальным миром для установления контроля над ядерной энергией,  или  наша
планета погибнет.
     Нас  нельзя  купить  деньгами  или  на  каких-нибудь  иных  условиях.
Публикуя это письмо и тем самым способствуя эвакуации города Нью-Йорка, вы
можете спасти тысячи жизней.
     Чтобы убедиться, что это пишет не сумасшедший, пусть конверт и бумагу
проверят в  правительственных  лабораториях.  Они  обнаружат  следы  окиси
плутония.
     Напечатайте это письмо немедленно.
     Остальная часть письма представляла собой лекцию на темы политической
морали и  пылкий  призыв  к  Соединенным  Штатам  прекратить  производство
ядерного оружия.
     - Вы проверили это письмо? - обратился Кристиан к Питеру Клуту.
     - Да, - ответил Клут,  -  на  нем  действительно  есть  следы.  Буквы
вырезаны из разных газет и журналов, но они дают ключ.  Тот  или  те,  кто
написал письмо, достаточно умны, чтобы использовать газеты со всей страны,
однако большинство газет из Бостона. Я послал  туда  пятьдесят  человек  в
помощь начальнику местного отделения.
     - У нас впереди долгая ночь, - вздохнул Кристиан. - Давайте  запрячем
это письмо  подальше.  И  скройте  его  от  средств  массовой  информации.
Командный пункт будет в моем кабинете, все бумаги направляйте  ко  мне.  У
президента достаточно поводов для  головной  боли,  пусть  хоть  этого  не
будет. Это просто чепуха, как и все подобные письма маньяков.
     - Хорошо, - сказал Питер Клут, - но вы ведь знаете, однажды  одно  из
них окажется подлинным.


     Это была долгая ночь. Сообщения  поступали  непрерывно.  Руководителя
агентства по ядерной  энергии  предупредили,  что  его  отряды  розыска  и
обнаружения могут быть вызваны  по  тревоге.  Эти  отряды  комплектовались
специально отобранным персоналом, были вооружены  сложнейшей  аппаратурой,
способной обнаружить спрятанные атомные бомбы.
     Kристиану Кли и Клуту ужин принесли в кабинет  Кристиана,  который  в
это  время  читал  донесения.  "Нью-Йорк  Таймс",  естественно,  не  стала
публиковать письмо, а  обычным  порядком  передала  его  в  ФБР.  Кристиан
позвонил издателю "Нью-Йорк Таймс" и попросил его  не  сообщать  никому  о
письме, пока не будет  закончено  расследование,  что  тоже  было  обычной
процедурой. Газеты  уже  в  течение  ряда  лет  получали  подобные  письма
тысячами, и поскольку к ним привыкли, то письмо вместо  субботы  попало  в
ФБР только в понедельник.
     Где-то в середине ночи Питер Клут  вернулся  в  свой  кабинет,  чтобы
проверить, как справляется его штаб с  тысячами  телефонных  сообщений  от
оперативных агентов,  главным  образом,  из  Бостона.  Кристиан  продолжал
просматривать донесения по мере  их  поступления.  Менее  всего  он  хотел
добавить эту проблему к тяжести других, лежащих на плечах  президента.  На
какое-то мгновение он подумал, может ли быть это еще одним витком заговора
похитителей, но решил, что  даже  они  не  рискнут  вести  игру  с  такими
высокими ставками. Здесь явно было какое-то  отклонение.  Атомные  психозы
случались и  раньше,  обнаруживались  сумасшедшие,  объявлявшие,  что  они
изготовили самодельную атомную бомбу, и требовавшие выкуп до ста миллионов
долларов. Одно письмо даже содержало требование  передать  портфель  акций
Уолл-стрита,  долю  в  акциях  корпорации  "Интернэйшнл   бизнес   машин",
"Дженерал  моторс",  "Сирс",  "Тексако"  и   некоторых   компаний   генной
технологии. Когда  это  письмо  направили  в  департамент  энергетики  для
психологической экспертизы, то ответ гласил, что оно  не  содержит  угрозы
бомбы, а террорист очень хорошо разбирается  в  делах  фондовой  биржи.  В
результате был арестован мелкий брокер  с  Уолл-стрит,  который  растратил
деньги своих клиентов и искал выхода из этой тупиковой для него ситуации.
     Сейчас действует какой-нибудь другой сумасшедший, думал Кристиан,  но
тем  не  менее  возникают  сложности.  Будут  истрачены  сотни   миллионов
долларов.  Счастье,  что  письмо  удалось  утаить  от   средств   массовой
информации, хотя  существуют  некоторые  вещи,  которые  эти  мерзавцы  не
рискнут затронуть. Они знают, что в Законе о контроле над  атомной  бомбой
есть секретные пункты, образующие  брешь  в  священных  свободах  Билля  о
правах, оберегающих их. Следующие несколько часов Кристиан занимался  тем,
что молился, чтобы их миновала чаша сия, чтобы он не должен был утром идти
к президенту и взвалить на него еще и эту ношу.



                                    6

     В Султанате Шерабена  Ябрил  стоял  в  дверях  угнанного  самолета  и
готовился к следующему  акту,  который  ему  предстояло  разыграть.  После
абсолютной сосредоточенности он позволил себе чуть расслабиться и оглядеть
окружающую пустыню. Султан распорядился, чтобы ракеты  были  на  месте,  а
радары работали. Танки образовали оцепление,  чтобы  машины  телевизионных
компаний не могли подъехать к самолету ближе, чем на сто ярдов, а за  ними
виднелась огромная толпа. Ябрил подумал, что завтра отдаст  приказ,  чтобы
автобусам и толпе разрешили подойти гораздо ближе. Штурма он не  опасался,
самолет был щедро заминирован, Ябрил знал, что может взорвать его так, что
косточки придется потом просеивать в песке пустыни.
     Потом он отошел от двери и уселся рядом с Терезой Кеннеди.  В  салоне
первого  класса  они   были   вдвоем,   так   как   террористы   сторожили
пассажиров-заложников в туристском  салоне,  другие  находились  в  кабине
управления с экипажем.
     Ябрил постарался, чтобы  Тереза  успокоилась,  и  сказал  ей,  что  с
пассажирами-заложниками обращаются хорошо. Естественно,  они  не  в  самых
комфортабельных условиях, но в таких же находится и она, и он сам.
     - Вы понимаете, - произнес Ябрил, скривив лицо, - не в моих интересах
причинить вам вред.
     Тереза Кеннеди верила ему. Несмотря  ни  на  что,  она  находила  его
смуглое, значительное лицо привлекательным, и, хотя знала, что он  опасен,
Ябрил ей все-таки нравился. По наивности своей она верила,  что  положение
отца делает ее неуязвимой.
     - Вы можете помочь нам, - почти примирительно сказал Ябрил, -  помочь
вашим товарищам заложникам. Наше дело справедливое,  вы  сами  сказали  об
этом несколько лет назад. Но американо-еврейский истэблишмент был  слишком
силен. Они заткнули вам рот.
     Тереза Кеннеди отрицательно тряхнула головой.
     - Я уверена, что у вас  есть  свои  оправдания,  они  всегда  у  всех
находятся. Однако  безвинные  жертвы,  находящиеся  в  этом  самолете,  не
причинили вам и вашему делу никакого вреда. Они такие же люди, как и вы, и
не должны страдать за грехи врагов.
     Ябрил   испытывал   особое   удовольствие   от   ее    храбрости    и
интеллигентности. Ее прелестное лицо тоже нравилось ему, она  походила  на
американскую куклу.
     Его вновь поразило, что она не боится его, не испытывает страха перед
тем, что может с ней случиться. Опять эта  слепота  высокорожденных  перед
лицом судьбы, высокомерие богатых и обладающих властью. Конечно,  все  это
заложено в истории ее семьи.
     - Мисс Кеннеди,  -  заговорил  он  вежливо,  вынуждая  ее  тем  самым
выслушать его, - нам  хорошо  известно,  что  вы  не  обычная  испорченная
американка, что ваши симпатии на стороне  бедных  и  угнетенных.  Вы  даже
сомневаетесь в праве Израиля изгонять людей с их собственных  земель  ради
создания там  своего  воинственного  государства.  Может,  вы  согласитесь
высказать это на видеопленку, чтобы вас услышал весь мир.
     Тереза  Кеннеди  изучала  лицо  Ябрила.  Его  карие  глаза   казались
прозрачными и располагающими, улыбка делала его смуглое тонкое лицо  почти
мальчишеским.   Ее   воспитывали   доверять   окружающему   миру,   людям,
собственному восприятию и своим убеждениям. Она видела, что  этот  человек
искренне верит в то, что делает, и, как ни странно, он внушал уважение.
     Ее отказ был вежливым.
     - То, что вы говорите, может быть, и правда. Но я никогда  не  сделаю
ничего, что огорчит моего отца, - она помолчала, потом добавила:  -  И  не
думаю, что ваши методы разумны, что убийства и террор что-нибудь изменят.
     При этих ее словах он  ощутил  волну  презрения,  однако  ответил  ей
вежливо:
     - Израиль создан благодаря террору  и  на  американские  деньги.  Вас
этому не учили в вашем американском колледже? Нас выучил Израиль,  но  без
вашего лицемерия. Наши арабские нефтяные шейхи никогда не были  так  щедры
на деньги для нас, как ваши еврейские филантропы по отношению к Израилю.
     - Я верю в государство Израиль, - заявила Тереза Кеннеди, - и я также
верю в то, что народ  Палестины  должен  иметь  свою  родину.  Я  не  имею
никакого влияния на отца, мы вечно спорим. Но ничто не может оправдать то,
что вы делаете.
     Ябрил начал терять терпение.
     - Вы должны  осознать,  что  вы  в  моей  власти.  Я  предъявил  свои
требования, и после назначенного мною срока каждый час будут расстреливать
одного заложника. И вы будете первой.
     К удивлению Ябрила, у нее на лице не  было  страха.  Или  она  глупа?
Может ли такая благополучная женщина  оказаться  столь  мужественной?  Ему
стало интересно  выяснить  это.  До  сих  пор  с  ней  обращались  хорошо,
изолировав в салоне первого класса, и стража вела себя по отношению к  ней
подчеркнуто уважительно. Она  выглядела  очень  сердитой,  но  успокаивала
себя, попивая чай, который он ей приготовил.
     Она взглянула на него, а он обратил внимание, как строго  ее  светлые
волосы обрамляют тонкое лицо. Вокруг глаз у нее лежали темные  тени,  губы
не покрашены, чуть розоватые.
     - Два моих двоюродных дедушки были убиты такими, как  вы.  Моя  семья
знает, что такое насильственная смерть, и мой отец  беспокоился  обо  мне,
когда стал президентом. Он предупреждал меня, что в мире существуют  такие
люди, как вы, но я не хотела ему верить. А теперь мне любопытно, почему вы
ведете себя как негодяй. Неужели вы думаете, что можете напугать весь мир,
убив молодую девушку?
     Возможно, и нет, подумал Ябрил, но я организовал убийство  Папы.  Она
этого пока не знает. На какой-то миг его одолевало искушение рассказать ей
о своем грандиозном замысле. О том, как он подорвет  власть,  которую  все
боятся, власть великих держав и великих религий. Как он покажет, что страх
человека  перед  властью  можно  разрушить  отдельными   террористическими
актами.
     Он дотронулся до нее рукой, чтобы успокоить.
     - Я не причиню вам вреда, - сказал  он.  -  Они  вступят  со  мной  в
переговоры. Вся жизнь - это переговоры. Наша с  вами  беседа  -  это  тоже
переговоры. Каждое ужасное действие, каждое оскорбление, каждая похвала  -
это переговоры. Не принимайте все, что я вам говорил, слишком серьезно.
     Она рассмеялась.
     Он был доволен, что она сочла  его  остроумным.  Она  напоминала  ему
Ромео, так как обладала  тем  же  инстинктивным  энтузиазмом  в  отношении
небольших радостей жизни, даже игрой словами. Однажды Ябрил сказал  Ромео:
"Господь Бог - главный террорист", и тот от радости захлопал в ладоши.
     А сейчас сердце Ябрила защемило, он ощутил головокружение. Ему  стало
стыдно за свое желание очаровать Терезу Кеннеди, он  верил,  что  дошел  в
своей жизни до той черты, когда не может поддаться такой слабости. Если бы
только ему удалось уговорить ее записаться на видеопленку, то не  пришлось
бы ее убивать.



                                    7

     Утром во  вторник  после  Пасхального  воскресенья  и  убийства  Папы
Римского президент Фрэнсис Кеннеди вошел в просмотровый зал  Белого  дома,
чтобы взглянуть на пленку, заснятую ЦРУ и тайно вывезенную из Шерабена.
     Просмотровый  зал  в  Белом  доме  являл  собой   малопривлекательное
зрелище: потертые  выцветшие  зеленые  кресла  для  немногих  избранных  и
металлические складные стулья  для  лиц  ниже  правительственного  уровня.
Сейчас здесь присутствовали люди из ЦРУ,  госсекретарь,  министр  обороны,
члены их штабов и аппарат Белого дома.
     Когда вошел президент, все встали, Кеннеди уселся в  зеленое  кресло,
директор ЦРУ Теодор Тэппи встал у экрана, чтобы делать комментарии.
     Начался  фильм,  и  на  экране  появилось  изображение  грузовика   с
продовольствием,  подогнанного  к  задней  части   похищенного   самолета.
Разгружавшие грузовик рабочие были  в  защищавших  от  солнца  широкополых
шляпах, коричневых саржевых штанах и коричневых хлопчатобумажных  рубашках
с короткими  рукавами.  Камера  снимала  рабочих,  покидающих  самолет,  и
остановилась на одном из них.  Под  свисающими  полями  шляпы  можно  было
рассмотреть смуглое угловатое  лицо  Ябрила  со  сверкающими  глазами,  на
котором играла легкая улыбка. Вместе с другими рабочими Ябрил влез в кузов
грузовика.
     Пленку остановили и Тэппи начал объяснения.
     - Грузовик направился во дворец султана Шерабена, где согласно  нашей
информации,  состоялся  роскошный   банкет,   завершающийся   выступлением
танцовщиц. После  этого  Ябрила  таким  же  манером  доставили  обратно  в
самолет. Ясно, что султан Шерабена является сообщником в совершении  этого
террористического акта.
     - Это ясно только нам, - пророкотал в темноте голос  госсекретаря.  -
Тайная разведка  всегда  отличалась  подозрительностью.  И  даже  если  мы
докажем это, то не сможем заявить во всеуслышание. Такое обвинение нарушит
весь  баланс  сил  в  районе  Персидского  залива,  мы   будем   вынуждены
предпринять ответные меры вопреки нашим интересам.
     - О, Боже! - пробормотал Отто Грей.
     Кристиан Кли откровенно расхохотался.
     Все члены президентского штаба ненавидели государственного секретаря,
который  всегда  беспокоился  прежде  всего  о   том,   как   умиротворить
иностранные правительства.
     Юджин Дейзи, умевший писать в  темноте,  что,  как  он  всех  уверял,
является признаком административного гения, делал какие-то пометки.
     - Нам это известно,  -  сухо  заметил  Кеннеди.  -  Хватит  об  этом.
Благодарю вас, Теодор. Продолжайте, пожалуйста.
     - Наша информация, - сказал директор ЦРУ, - ограничивается пока этим,
справка  будет  представлена  вам  позднее.   Похоже,   что   эта   группа
финансировалась  международной  террористической  организацией,  именующей
себя "Первая Сотня" или иногда "Христы Насилия". Повторю то,  что  говорил
на прошлом совещании - на самом деле эта организация является лишь связным
органом  между  революционными  группами   в   разных   странах,   которые
представляют им конспиративные убежища и боевое снаряжение. В основном они
сосредоточены в Германии, Италии, Франции и Японии, отчасти в  Ирландии  и
Англии. Однако, по  имеющейся  у  нас  информации,  даже  Первая  Сотня  в
действительности не знала о том,  что  происходит,  считая,  что  операция
завершается убийством Папы. Поэтому мы приходим к выводу, что контролирует
заговор только Ябрил вместе с султаном Шерабена.
     Пленку стали крутить дальше, и  на  экране  возник  самолет,  одиноко
стоящий на взлетной полосе, вокруг него - кольцо солдат и зенитные орудия,
перекрывающие все подступы. Виднелась и толпа, державшаяся на расстоянии в
сто ярдов.
     Директор ЦРУ продолжал комментировать:
     - Этот фильм и другие  источники  говорят  о  том,  что  туда  нельзя
бросить спасательные  отряды,  если  только  мы  не  решим  раздавить  все
государство Шерабен. И, конечно, Россия и  арабские  страны.  Кроме  того,
более пятидесяти миллиардов американских долларов ушли на строительство их
города Дак, а это другой вид залога, который они имеют. Мы  не  собираемся
взорвать пятьдесят миллиардов, принадлежащих американским вкладчикам. И не
надо забывать, что ракетные установки  в  Шерабене  обслуживаются  большей
частью американскими наемниками.
     На экране возник несколько прыгающий кадр, снятый внутри  похищенного
самолета. Камеру, видимо, держали в руках и двинулись с ней  в  туристский
салон, чтобы показать перепуганных пассажиров, забившихся в  свои  кресла.
Потом камера вернулась в салон первого  класса,  и  в  кадр  вошел  Ябрил,
одетый в широкие коричневые хлопчатобумажные брюки и  рубашку  с  коротким
рукавом такого  же  цвета,  как  и  пустыня  за  бортом  самолета.  Камера
зафиксировала Ябрила, сидящего рядом с единственным  пассажиром  салона  -
Терезой Кеннеди. Похоже было, что Ябрил  и  Тереза  оживленно  и  дружески
беседуют.
     На лице Терезы играла легкая, чуть удивленная улыбка, и это заставило
ее отца, смотревшего на экран, отвести глаза. Со времен своего детства  он
помнил эту улыбку людей, обитающих в коридорах власти, которым  никогда  в
жизни  в  голову  не  придет,  что  им   могут   причинить   зло   их   же
соотечественники. Фрэнсис часто видел такую улыбку на лицах своих покойных
дядей.
     - Когда снята эта пленка? - спросил Кеннеди у директора ЦРУ. - И  как
вы ее получили?
     - Cнята она двенадцать часов назад, -  ответил  Теодор  Тэппи.  -  Мы
купили ее за  большие  деньги,  видимо,  у  приближенного  к  террористам.
Детали, господин президент,  я  могу  доложить  вам  лично  после  данного
совещания.
     Кеннеди отмахнулся - детали его не интересовали.
     - Далее, - продолжал Теодор Тэппи. - Ни с кем из пассажиров плохо  не
обращались. Но я считаю весьма странным  замену  женщин  -  членов  банды,
которая, без сомнения, произведена с согласия султана. Это дурной знак.
     - Почему? - резко спросил Кеннеди.
     - Теперь все террористы в самолете - мужчины, и их не меньше  десяти.
Они хорошо вооружены и, возможно, готовы убить заложников в  случае  атаки
на самолет, а женщины, по их мнению, окажутся не  в  силах  участвовать  в
таком  массовом  убийстве.  Последние  оценки  нашей  разведки   исключают
освобождение заложников силой.
     - Они могут просто заменять  людей  на  разных  стадиях  операции,  -
возразил Кристиан Кли. - Или, возможно, Ябрил предпочитает  иметь  дело  с
мужчинами. Он ведь араб.
     - Крис, - улыбнулся ему Тэппи, - вы знаете так же хорошо,  как  и  я,
что эта замена - просто случайность. Думаю, что подобное уже было не  раз.
Из вашего личного опыта проведения секретных операций вы прекрасно знаете,
что это исключает прямую атаку для спасения заложников.
     Кристиан молчал.
     Они просмотрели оставшуюся часть пленки.  Ябрил  и  Тереза  оживленно
разговаривали, похоже, их беседа принимала все более  дружеский  характер.
Под конец Ябрил даже похлопал ее  по  плечу.  Было  очевидно,  что  он  ее
успокаивает, говорит что-то хорошее, потому  что  Тереза  смеялась.  Потом
Ябрил отвесил ей почти придворный поклон, подчеркивая тем самым,  что  она
находится под его защитой, и ей не причинят никакого вреда.
     - Я боюсь этого парня, - сказал  Фрэнсис  Кеннеди.  -  Надо  выручать
Терезу.
     Юджин Дэйзи сидел в своем кабинете и перебирал в уме все  возможности
помочь президенту. Первым делом он позвонил своей любовнице и предупредил,
что не увидится с ней, пока не  разрешится  этот  кризис.  Потом  позвонил
жене, чтобы проверить расписание их светской жизни и все  отменить.  После
долгих раздумий он набрал номер Берта Оудика, который последние  три  года
был одним из самых непримиримых врагов администрации Кеннеди.
     - Вы должны помочь нам, Берт, - сказал он. - Я буду вам очень обязан.
     - Послушайте, Юджин, в этом деле мы, американцы, все заодно.
     Берт Оудик был нефтяным человеком - он  зачат  среди  нефти  и  вырос
среди нее. Рожденный в богатстве, он в сотни раз приумножил это состояние.
Принадлежащая ему компания  стоила  двадцать  миллиардов  долларов,  и  он
владел в ней пятьюдесятью одним процентом акций. В свои семьдесят  лет  он
знал про нефть больше, чем кто-либо другой в Америке, знал каждую точку на
земном шаре, где скрывалась нефть.
     В штабе его корпорации в Хьюстоне экраны  компьютеров  воспроизводили
огромную карту мира, на  которой  были  видны  все  бесчисленные  нефтяные
танкеры, порты, из которых они вышли, и порты назначения, указаны  фамилии
их владельцев, за сколько куплены и тоннаж каждого.  Оудик  мог  подкинуть
любой стране миллиард баррелей нефти с такой же легкостью, как другой сует
в ресторане метрдотелю пятидесятидолларовую купюру.
     Значительную часть своего огромного состояния Оудик  нажил  во  время
нефтяной паники  семидесятых  годов,  когда  картель  стран-производителей
нефти взял  весь  мир  за  глотку.  Воспользовавшись  этой  ситуацией,  он
заработал миллиарды долларов  на,  как  он  знал,  искусственно  созданном
дефиците нефти.
     Однако проделал он все это  не  только  из  алчности,  просто,  любив
нефть, он пришел в ярость оттого, что эту жизненную силу можно купить  так
дешево.  Он  помог  взвинтить  цены  на  нефть  со   страстностью   юноши,
восстающего против несправедливости общества, а потом  значительную  часть
награбленного отдал на благотворительные цели.
     Оудик   построил   бесплатные   больницы,   дома   для   престарелых,
художественные  музеи,  учредил  тысячи   стипендий   для   бедняков   вне
зависимости от их расы или вероисповедания, и,  естественно,  заботился  о
своих родственниках и друзьях, сделал богатыми далеких кузенов, потому что
любил  свою  страну  и  своих  соотечественников-американцев,  не  считая,
конечно, необходимых взяток высокопоставленным  чиновникам  в  иностранных
государствах.
     Он не любил управляющих страной политиков и государственный  механизм
подавления.  Слишком  часто  они   со   своими   регулирующими   законами,
антитрестовскими  постановлениями,  вмешательством  в  его   личные   дела
оказывались врагами. Любя Америку, Берт Оудик, тем  не  менее,  на  первый
план ставил свой  бизнес  и  свое  право  выжимать  деньги  из  сограждан,
заставляя их платить за нефть, являющуюся предметом его обожания.
     Оудик верил в то, что нефть надо сохранять в земле как можно  дольше,
и часто с  любовью  думал  о  миллиардах  долларов,  зарытых  в  громадных
нефтяных морях под песками пустынь где-нибудь  в  Шерабене  или  в  других
местах на земном шаре и хранящихся там. Он будет придерживать это огромное
золотое озеро как можно дольше, станет  покупать  нефть  у  других  стран,
скупать  нефтяные  компании,  бурить  дно  океанов,   добывать   нефть   с
английского  побережья  Северного  моря,  ухватит   кусок   в   Венесуэле.
Оставалась еще Аляска, и он один знал  размеры  лежащего  там  подо  льдом
богатства.
     Берт  Оудик  уже  проглотил  две  гигантские  американские   нефтяные
компании и сделал это, по словам его врагов, с такой же легкостью, с какой
лягушка заглатывает мошек. Он  действительно  напоминал  лягушку,  обладая
широким ртом и слегка выпученными глазами. И тем не менее он был  мужчиной
внушительных размеров, с огромной головой и челюстью, похожей на механизм,
выкачивающий нефть. Но в своих сделках он был гибок, как  танцор,  и  имел
прекрасный разведывательный штат, предоставлявший ему гораздо более точные
сведения о нефтяных запасах России,  чем  ЦРУ.  Своей  информацией  он  не
делился с правительством Соединенных Штатов - а почему, собственно говоря,
он должен делиться, ведь он платил огромные деньги, чтобы  приобрести  эту
информацию, и она принадлежала только ему.
     И он действительно верил, как и многие американцы, во  всяком  случае
объявил это завоеванием демократического общества, что свободный гражданин
свободной страны имеет право  ставить  свои  личные  интересы  выше  целей
чиновников избранного им правительства,  так  как  если  каждый  гражданин
будет увеличивать свое благосостояние, страна будет процветать.
     По  рекомендации  Дэйзи  Фрэнсис  Кеннеди  согласился  принять  этого
человека. Оудик был одним из самых авторитетных людей в Соединенных Штатах
и имел огромное  влияние  на  членов  конгресса,  хотя  в  глазах  публики
выглядел темной фигурой, которую карикатуристы  на  страницах  газет  и  в
журнале "Фортуна" изображали Нефтяным царем. Кроме того, у него было много
друзей и соратников среди тех нескольких тысяч людей, которые и входили  в
Сократов  клуб  и  контролировали  самые  главные  отрасли  промышленности
Соединенных Штатов, а также  печать  и  телевидение,  владели  фирмами  по
закупке  и  транспортировке  пшеницы,  гигантами   Уолл-стрит,   колоссами
электроники и автомобилестроения, жрецами Денег - управляющими банков. И -
что самое важное - Оудик был личным другом султана Шерабена.
     Берта Оудика провели в Правительственную залу,  где  Фрэнсис  Кеннеди
встречался со своим штабом и  членами  правительства.  Все  понимали,  что
Оудик пришел  сюда,  чтобы  помочь  президенту  и  предостеречь  его.  Это
нефтяной  компании  Оудика  принадлежали  пятьдесят  миллиардов  долларов,
вложенных в нефтяные месторождения  Шерабена  и  его  столицу  Дак.  Оудик
обладал чарующим убедительным голосом и бывал так уверен  в  неоспоримости
своих мнений, что, казалось, соборный колокол звучал в  конце  каждой  его
фразы. Он мог бы стать выдающимся политиком, но не хотел всю  жизнь  лгать
своим соотечественникам, а его убеждения были настолько правыми, что он не
был бы избран даже в самых консервативных избирательных округах США.
     Он начал с такой искренностью выражать  свое  глубочайшее  сочувствие
Кеннеди, что не оставалось сомнений: спасение  Терезы  Кеннеди  -  главная
причина, по которой он предлагал свою помощь.
     - Господин президент, - обратился он к Кеннеди, - я связался со всеми
людьми, которых знаю  в  арабских  странах.  Они  снимают  с  себя  всякую
ответственность  за  это  ужасное  событие  и  будут  помогать  нам  всеми
доступными им способами.  Я  являюсь  личным  другом  султана  Шерабена  и
использую  все  свое  влияние,  чтобы  оказать  на  него  давление.   Меня
проинформировали, что имеются определенные доказательства того, что султан
участвует в заговоре с похищением и в убийстве Папы. Я  заверяю  вас,  что
несмотря на эти доказательства, султан на нашей стороне.
     Последние слова насторожили Фрэнсиса Кеннеди. Откуда  Оудик  узнал  о
свидетельствах против султана? Эта информация была строго  засекречена,  и
ее знали только члены кабинета и его собственного штаба. Не может ли  быть
так, что Оудик хочет помочь султану оправдаться, когда все кончится?  Быть
может, разработан сценарий, по которому султан и Оудик выступят в качестве
спасителей его дочери?
     - Господин президент, - продолжал Оудик, -  я  так  понимаю,  что  вы
готовы удовлетворить требования похитителей. Думаю, это правильно и хотя и
будет являться ударом по престижу и  авторитету  Америки,  потом  это  все
можно восстановить. Но позвольте заверить вас от себя лично - вашей дочери
не причинят никакого вреда.
     Уверенность,  звучавшая  в  словах   Оудика,   заставила   президента
засомневаться в нем. Кеннеди по собственному политическому опыту знал, что
полная осведомленность  является  самым  подозрительным  качеством  любого
лидера.
     - Вы полагаете, что мы  должны  отдать  им  убийцу  Папы?  -  спросил
Кеннеди.
     Не имело значения, что он уже приказал отдать Ябрилу  все.  Он  хотел
услышать мнение этого человека.
     Оудик неправильно истолковал его вопрос.
     - Господин президент, я знаю, вы католик, но не забывайте,  что  наша
страна в большинстве  своем  протестантская.  Просто  в  вопросах  внешней
политики мы не должны считать убийство Папы главной заботой. Для  будущего
нашей страны необходимо сохранить жизненно важные пути  снабжения  нефтью.
Нам нужен Шерабен,  и  мы  должны  действовать  осторожно,  руководствуясь
разумом, а не чувствами. И я еще раз хочу  заверить  вас  -  ваша  дочь  в
безопасности.
     Оудик был явно искренен и  производил  хорошее  впечатление.  Кеннеди
поблагодарил  его  и  проводил  до  дверей.  Когда  Оудик  вышел,  Кеннеди
обратился к Дэйзи:
     - Что он имел в виду на самом деле?
     - Он хочет договориться с вами, - ответил Дэйзи.  -  А  возможно,  не
желает, чтобы у вас возникла идея  сделать  нефтяной  город  Дак,  стоящий
пятьдесят миллиардов  долларов,  фишкой  в  игре,  -  он  помолчал,  потом
добавил: - Я думаю, он может быть полезен.
     Кеннеди погрузился в  свои  мысли.  Кристиан  воспользовался  этим  и
попросил:
     - Фрэнсис, я должен поговорить с тобой с глазу на глаз.
     Президент  извинился  перед  другими  участниками  совещания  и  увел
Кристиана в Овальную комнату. Кеннеди не любил эту небольшую  комнату,  но
все другие помещения Белого дома были забиты советниками  и  сотрудниками,
ожидавшими окончательных инструкций.
     Кристиан любил Овальную комнату. Между тремя высокими  окнами  справа
от небольшого письменного стола висел красно-бело-синий национальный флаг,
слева - более скромный темно-синий флаг президента. Кеннеди  махнул  рукой
Кристиану, чтобы тот сел. Кристиан про себя  удивился,  как  этот  человек
может держаться так собранно. Хотя они и были близкими друзьями в  течение
многих лет, Кеннеди не демонстрировал перед ним своего волнения.
     - Целый час бесполезных дискуссий, - сказал Кеннеди.  -  Я  уже  ясно
сказал, что мы отдадим им все, чего они хотят. А  они  все  ее  продолжают
обсуждать.
     - У нас новые осложнения, - прервал его Кристиан,  -  внутри  страны.
Мне очень не хотелось беспокоить тебя, но это необходимо.
     Он вкратце рассказал Кеннеди о письме по поводу атомной бомбы.
     - Скорее всего, это полная чепуха, - говорил Кристиан. - Один шанс из
миллиона, что такая бомба существует, но уж если  она  есть,  то  разрушит
десять кварталов города и убьет тысячи людей.  Кроме  того,  радиоактивные
осадки сделают этот район непригодным для жилья на  неопределенное  время.
Поэтому мы обязаны серьезно отнестись к одному шансу из миллиона.
     - Я надеюсь, - вздохнул Кеннеди, - ты не собираешься сказать мне, что
это тоже связано с похитителями?
     - Кто знает, - сказал Кристиан.
     - Тогда держи это в тайне, надо все выяснить без шума, -  посоветовал
Кеннеди. - Подведи это под действия Закона о секретности атомной бомбы,  -
Кеннеди нажал кнопку селектора, соединяющего его с кабинетом Юджина Дэйзи.
- Юдж, - сказал он, - принеси  мне  Закон  о  секретности  атомной  бомбы,
достань все материалы по исследованию мозговых расстройств и организуй мне
встречу  с  доктором  Аннакконе  после  того,  как  завершится  скандал  с
похищением.
     Кеннеди выключил селектор, поднялся и стал смотреть в  окна  Овальной
комнаты. Машинально гладя  ладонью  американский  флаг,  он  долго  стоял,
задумавшись.
     Кристиан, всегда удивляясь способности этого  человека  сфокусировать
внимание на одной проблеме, отделив ее от остальных, произнес:
     - Я думаю,  это  наша  внутренняя  проблема,  своего  рода  выпадение
психологических  осадков,  которое   уже   несколько   лет   предсказывали
психиатры.
     Кеннеди, стоя у окна, тихо сказал:
     -  Крис,  держи  это  в  секрете   от   всех   других   подразделений
правительства. Об этом знаем только ты и  я.  Не  надо  говорить  Дэйзи  и
другим членам моего штаба. Слишком это тяжелая ноша, чтобы добавлять ее ко
всему остальному.
     - Я понимаю, - ответил Кристиан.
     В кабинет вошел Юджин Дэйзи.
     -  Представьте  себе,  -  сообщил  он,  -  шеф   итальянской   службы
безопасности Себбедичью обрадовался, услышав,  что  мы  собираемся  отдать
убийцу Папы тому парню в Шерабен. Он говорит, что теперь сможет  выследить
этого подонка и убить его.
     Вашингтон был наводнен сотрудниками средств массовой информации с  их
оборудованием, съехавшимися со всех концов света. В воздухе стоял гул, как
на битком набитом стадионе, улицы были полны людей,  собиравшихся  толпами
перед Белым домом, словно для того,  чтобы  разделить  с  президентом  его
беду. В небе то и дело  пролетали  транспортные  самолеты,  зафрахтованные
иностранными  авиакомпаниями.  Правительственные   чиновники   со   своими
сотрудниками  улетали  в  разные  страны  для   консультаций   по   поводу
разразившегося кризиса. Дополнительное  подразделение  американской  армии
было вызвано для патрулирования города и охраны подступов к  Белому  дому.
Толпы людей, похоже, намеревались бодрствовать всю ночь,  как  бы  заверяя
президента Кеннеди, что он не одинок перед лицом  трагедии.  Исходящий  от
этой толпы гул накрывал Белый дом.
     На телевидении обычные программы уступили место сообщениям о  кризисе
с  захваченным  самолетом  и  предположениям  о  судьбе  Терезы   Кеннеди.
Просочился слух, что президент хочет отпустить  убийцу  Папы  в  обмен  на
освобождение заложников и своей  дочери.  Мнения  политических  экспертов,
приглашаемых телекомпаниями, разделились  в  отношении  разумности  такого
шага, но все они соглашались, что президент Кеннеди  слишком  торопится  и
что предъявляемые требования, без сомнения, можно обсуждать, как во многих
случаях  похищений  за  последние  годы.  Все  эксперты  более  или  менее
сходились на том, что президент впал в панику потому, что в опасности  его
дочь.
     По  некоторым  телевизионным  каналам  различные  религиозные  группы
молились о безопасности Терезы Кеннеди и  призывали  зрителей  побороть  в
себе ненависть к другим человеческим существам, какое бы зло они не несли.
Нашлись и такие каналы, к  счастью,  имевшие  малочисленную  аудиторию,  в
передачах которых высмеивалось бессилие перед угрозами Фрэнсиса Кеннеди  и
Соединенных Штатов. Выступил и  известный  адвокат  Уитни  Чивер,  который
четко изложил свою позицию: террористы -  это  борцы  за  свободу,  и  они
сделали только то, что должен делать любой революционер, борющийся  против
глобальной тирании Соединенных Штатов. Но главным пунктом в позиции Чивера
было утверждение, что Кеннеди платит из казны  правительства  США  слишком
большой выкуп за освобождение своей дочери.  Неужели  кто-нибудь  поверит,
вопрошал Чивер свою аудиторию, что президент был бы столь же огорчен, если
бы среди заложников не было его дочери или  если  бы  заложники  оказались
неграми? Что касается освобождения убийцы Папы,  то  Чивер  не  оправдывал
убийства, но утверждал, что это  дело  итальянского  правительства,  а  не
Соединенных  Штатов,  где  церковь  отделена  от  государства.   Но   свое
выступление Чивер завершил  одобрением  сделки,  заключенной  Кеннеди  для
освобождения заложников, которая, по его словам, может открыть новую эпоху
переговоров и взаимопонимания с современными революционными силами в мире.
И  это  свидетельствует  о  том,  что  власти  США  не  способны  так   уж
бесцеремонно втаптывать в грязь права личности.
     Все эти передачи записывались правительственными службами, а пленка с
выступлением Чивера попала в особую папку на стол  генерального  прокурора
Кристиана Кли.
     А в это время толпа около Белого дома разрасталась. Улицы  Вашингтона
оказались забитыми машинами и пешеходами, пробивавшимися к  символическому
сердцу их страны. Многие несли с собой еду  и  выпивку  -  они  собирались
бодрствовать всю ночь вместе с их президентом Фрэнсисом Ксавье Кеннеди.
     Когда во вторник вечером Фрэнсис Кеннеди  отправился  спать,  он  был
почти уверен, что заложники  будут  освобождены  на  следующий  день.  Все
завершилось победой Ябрила, и Ромео готовится  к  отправке  на  свободу  в
Шерабен. На столике у постели Кеннеди были сложены газеты, отобранные ЦРУ,
Советом национальной безопасности,  госсекретарем,  министром  обороны,  а
также справки,  подготовленные  штабом  президента.  Когда  его  дворецкий
Джефферсон принес ему  горячий  шоколад  и  бисквиты,  Кеннеди  взялся  за
справки.
     Все они утверждали одно и  то  же:  его  полная  капитуляция  нанесла
огромный вред престижу Соединенных  Штатов,  стало  очевидным,  что  самая
мощная держава на земле потерпела поражение и оказалась униженной горсткой
решительных людей.
     Он едва заметил, как Джефферсон вошел в комнату,  выкатил  столик  и,
спросив, не хочет ли он еще горячего шоколада, пожелал ему спокойной ночи.
     Кеннеди внимательно  изучал  эти  материалы,  стараясь  читать  между
строк. Он сопоставлял противоречивые точки зрения разных агентств, пытаясь
поставить себя на место противоборствующих  мировых  сил,  прикинуть,  что
думают люди, читая эти сообщения.
     Они будут считать, что Америка находится на последнем издыхании,  что
это ожиревший, страдающий артритом  великан,  которого  дерзкие  мальчишки
дергают за нос. Внутри страны этот гигант  истекает  кровью.  Богатые  еще
больше  богатеют,  бедняки  гибнут,  средний  класс  отчаянно  борется  за
приличную жизнь.
     Мир с презрением смотрит на гигантскую Америку, наживающую деньги,  и
ждет, когда она  рухнет  под  тяжестью  своего  богатства.  Вероятно,  это
произойдет не через десять или двадцать лет, а может, и не через тридцать,
но однажды Америка предстанет огромным скелетом, который  сожрали  раковые
опухоли.
     Фрэнсис Кеннеди осознавал, что  последний  кризис  -  убийство  Папы,
захват самолета, похищение его дочери, унизительные требования, на которые
он согласился, - является продуманным,  хорошо  спланированным  ударом  по
авторитету Соединенных Штатов.
     Однако и внутри страны организуется атака - заложена  атомная  бомба,
если  таковая  существует.  Раковая  опухоль.   Психологические   прогнозы
предсказывали, что нечто подобное  может  произойти,  и  принимались  меры
предосторожности,  но  недостаточные.  И  дело  это  внутреннее.   Слишком
рискованная игра для террористов - щекотать ожиревшего гиганта, даже самые
отчаянные не пойдут на такое.  Так  ведь  можно  открыть  ящик  Пандоры  и
вызвать репрессии,  а  они  знают,  что  если  правительства,  особенно  в
Соединенных Штатах, приостановят действие Закона о  гражданских  свободах,
то любая террористическая организация будет без труда уничтожена.
     Фрэнсис  Кеннеди  изучал  информацию  об  известных  террористических
группах и о странах, оказывающих им поддержку. С удивлением  он  прочитал,
что Китай оказывает арабским террористическим группам  более  существенную
помощь, чем Россия. Это можно объяснить только  тем,  что  русско-арабские
отношения зашли  в  тупик.  Русские  обязаны  поддерживать  арабов  против
Израиля, потому что Израиль означает американское присутствие  на  Ближнем
Востоке, а феодальные арабские режимы должны беспокоиться, как  бы  Россия
не  захотела  заменить  их  государственное   устройство   на   коммунизм.
Существовали и специфические организации, которые в данное время,  похоже,
не были причастны к операции Ябрила - она выглядела слишком  эксцентричной
и не давала выгоды по сравнению  с  вложенными  в  нее  средствами,  здесь
получается отрицательный баланс. Русские  никогда  не  поощряли  свободную
инициативу в практике терроризма. Но  существовали  разрозненные  арабские
группировки  -  Арабский  фронт,  Саиква,  ПЛЕП-ДЖИ  и  множество  других,
обозначавшихся  аббревиатурами.  Кроме  того,  были  Красные   бригады   -
японская, итальянская, немецкая, поглотившая в кровавой междоусобной войне
все другие немецкие группы. И еще знаменитая  Первая  Сотня,  хотя  ЦРУ  и
утверждало, что такой вообще нет, а есть  свободные  международные  связи.
Ябрила и Ромео определяли как членов  этой  группы,  известной  также  под
именем Христы Насилия. Даже Китай и Россия со страхом взирали на  кровавую
Первую Сотню.
     Однако самое любопытное, похоже, заключалось в том, что  даже  Первая
Сотня не контролировала действия Ябрила. Он сам планировал  и  осуществлял
свою операцию, а благодаря сотрудничеству с Ромео  техникой  его  снабдили
Красные бригады. Ромео, безусловно, является его правой рукой,  но  ничего
больше, не считая поразительной связи с  султаном  Шерабена,  выяснить  не
удалось.
     В конце концов, всего этого  оказалось  слишком  много  для  Кеннеди.
Утром в среду переговоры завершатся, заложники  будут  в  безопасности,  и
сейчас ему не оставалось ничего другого, кроме как заснуть. Вся  процедура
потребовала несколько больше  времени,  чем  назначенный  Ябрилом  срок  в
двадцать четыре часа,  но  все  уже  договорено,  и  террористы  наверняка
проявят терпение.
     Засыпая, он думал о своей дочери Терезе и ее яркой, уверенной  улыбке
во время разговора с Ябрилом, воскрешающей улыбки его покойных  дядей.  Он
погрузился в кошмарный сон, громко стонал, звал  на  помощь.  Вбежавший  в
спальню Джефферсон увидел искаженное, похожее на маску лицо президента  и,
разбудив его, принес чашку горячего шоколада и дал  таблетку  прописанного
врачом снотворного.
     В то время, когда Фрэнсис Кеннеди спал,  Ябрил  уже  бодрствовал.  Он
любил раннее утро в пустыне, когда холодок умерял вечный солнечный жар,  а
небо становилось  огненно-красным.  В  такие  минуты  он  всегда  думал  о
мусульманском Люцифере по имени Азазел.
     Ангел  Азазел,  стоя  перед  Богом,  отказался   поклониться   творцу
человека, и Бог изгнал его из рая, чтобы тот зажег  пески  пустыни  адским
пламенем. Ябрил сравнивал себя с Азазелом. Когда  он  был  молод  и  полон
романтики, он избрал имя Азазел в  качестве  своей  первой  конспиративной
клички.
     В это утро солнечный жар вызвал у него головокружение. Хотя он  стоял
перед дверью салона самолета,  где  работал  кондиционер,  поток  горячего
воздуха толкнул его назад. Почувствовав тошноту, он подумал, не причина ли
этому  то,  что  ему  предстоит  проделать.  Теперь  он  должен  совершить
последний бесповоротный шаг, сделать заключительный ход в своей  шахматной
партии, о котором он не говорил ни Ромео, ни  султану  Шерабена,  ни  даже
помогавшим ему людям из Красных бригад. Последнее жертвоприношение.
     Вдалеке, у здания аэровокзала, он видел оцепление из солдат  султана,
которые удерживали на расстоянии тысячи  репортеров  из  газет,  журналов,
телевидения. К нему, Ябрилу, было приковано внимание всего мира, он держал
в своих руках дочь президента Соединенных Штатов, и ему внимала аудитория,
какой не имел ни один правитель, ни один Папа  Римский,  ни  один  пророк.
Своими руками он мог сорвать маску со  всего  мира.  Ябрил  отвернулся  от
открытой двери и посмотрел внутрь самолета.
     Четверо из его новой команды  завтракали  в  салоне  первого  класса.
Прошло двадцать четыре часа,  как  он  предъявил  свой  ультиматум.  Время
истекло, он поднял своих людей по тревоге и разослал с  поручениями.  Один
из них понес написанный Ябрилом от руки приказ шефу безопасности допустить
журналистов-телевизионщиков  ближе  к  самолету.  Другой   получил   пачку
отпечатанных листовок, сообщавших, что,  поскольку  требования  Ябрила  не
были выполнены в течение двадцати четырех часов, один из заложников  будет
казнен.
     Двум людям из террористической группы было  приказано  привести  дочь
президента из туристического салона в первый класс, где ее ждал Ябрил.
     Когда  Тереза  Кеннеди  вошла  в  салон  и  увидела  Ябрила,  она   с
облегчением улыбнулась. Ябрил удивился,  как  она  может  выглядеть  такой
свежей после всех проведенных в самолете дней. Вот это кожа,  подумал  он,
такая кожа не нуждается ни в каком креме. Он улыбнулся ей в ответ и сказал
полушутливым тоном:
     - Вы выглядите прекрасно, но несколько неряшливо. Вам  надо  умыться,
чуть подкраситься, причесаться, так  как  нас  ждут  телекамеры.  Смотреть
будет весь мир, и я не хочу, чтобы думали, что я с вами плохо обращался.
     Он проводил ее в туалет самолета и  остался  ждать.  Ей  понадобилось
почти двадцать минут. Услышав спуск воды, он представил  ее  сидящей,  как
маленькая девочка, и почувствовал острый  укол  боли  в  сердце.  Он  стал
молиться:  "Азазел,  Азазел,  будь  сейчас  со  мной",  -  потом   услышал
чудовищный гул толпы, стоящей под палящим солнцем пустыни,  они  прочитали
листовку.   Доносился   шум   моторов    телевизионных    автофургончиков,
подъезжавших поближе.
     Появилась Тереза Кеннеди. Ябрил заметил на ее лице печаль и выражение
упрямства. Она решила, что не будет ничего  говорить  и  не  позволит  ему
насильно ее снимать. Хорошо  умывшись,  она  выглядела  прекрасно  и  была
уверена в своих силах, хотя  и  утратила  какую-то  часть  доверчивости  в
сердце. Она улыбнулась Ябрилу и сказала:
     - Я ничего не буду говорить.
     Ябрил взял ее за руку.
     - Я просто хочу, чтобы они увидели вас, - произнес он и подвел  ее  к
открытой двери самолета,  где  они  остановились  на  пороге.  Красноватый
воздух  пустыни  осветил  их  фигуры.  Шесть   тягачей   с   телевизионным
оборудованием словно  охраняли  самолет  подобно  каким-то  доисторическим
чудовищам, не давая  толпе  приблизиться  вплотную.  -  Улыбнитесь  им,  -
продолжил Ябрил, - я хочу, чтобы ваш отец видел, что вы в безопасности.
     В этот момент он коснулся  рукой  ее  затылка,  ощутил  шелковистость
волос и отвел их, обнажив шею, пугающую белизной кожи,  нарушаемой  только
родинкой, скользящей по плечу.
     Она уклонилась от его прикосновения и обернулась посмотреть,  что  он
делает. Его  хватка  стала  жестче,  он  повернул  ее  голову  так,  чтобы
телекамеры видели ее прелестное лицо. Солнце пустыни  образовывало  вокруг
ее фигуры золотой ореол, а Ябрил своим телом отбрасывал на нее тень.
     Он  поднял  руку  и,  чтобы  не  потерять  равновесия,  уперся  ею  о
металлическую дверь, затем прижался к спине Терезы, осторожно придвинув ее
к самому краю. Правой рукой он достал пистолет и приставил к ее обнаженной
шее. И прежде чем она ощутила прикосновение металла, он нажал на  курок  и
дал ее телу оторваться от своего.
     Казалось, она взлетела в воздух, к солнцу, в нимбе собственной крови.
Потом ее тело  опрокинулось  так,  что  ноги  уперлись  в  небо,  и  снова
перевернулось, прежде чем рухнуло на бетонированную полосу, и осталось там
лежать бездыханное, ее раздробленную голову освещало  раскаленное  солнце.
Поначалу слышалось только  стрекотание  телекамер,  урчание  автомобильных
моторов и шуршание песка, потом по пустыне прокатился вопль  тысяч  людей,
нескончаемый крик ужаса.
     Этот первый звук удивил Ябрила - в нем не было ожидаемого  ликования.
Он шагнул вглубь самолета и заметил, что члены его группы смотрят на  него
с ужасом, отвращением, с почти животным страхом.
     - Да славится Аллах, - сказал он им, но  они  не  ответили.  Он  ждал
долгую минуту, потом отрывисто продолжил. - Теперь мир будет знать, что мы
действуем всерьез. Теперь они дадут все, что нам надо.
     Про себя он отметил, что в гуле толпы не слышно восторга, которого он
ожидал, а реакция его людей казалась  зловещей.  Казнь  дочери  президента
Соединенных Штатов, это уничтожение священного  символа  власти,  нарушило
табу, которое он не принял во внимание. Ну что ж, пусть будет так.
     На мгновение он подумал о Терезе Кеннеди, о  ее  прелестном  лице,  о
фиалковом запахе белой шеи, подумал о ее теле, лежавшем в кровавом  ореоле
пыли. Да пребудет она теперь с Азазелом, подумал он, навеки  сброшенная  с
золотых небес в пески пустыни. Перед его глазами стояла последняя  картина
- ее тело, белые брюки, из-под которых виднелись обутые в босоножки  ноги.
Жара проникала в самолет, и Ябрил был  весь  мокрый  от  пота.  Я  Азазел,
подумал он.
     В среду перед рассветом,  погруженный  в  ночной  кошмар,  оглушаемый
разъяренным  гулом  толпы,  президент  Кеннеди  проснулся  от  того,   что
Джефферсон тряс его за плечо. И хотя он уже не спал, но продолжал  слышать
раскаты голосов, проникающих сквозь стены Белого дома.
     И Джефферсон вел себя иначе, он выглядел не как  почтительный  слуга,
приносивший ему горячий шоколад, чистивший его одежду, а больше походил на
человека, напрягшегося в  ожидании  страшного  удара.  Он  вновь  и  вновь
повторял:
     - Господин президент, проснитесь, проснитесь.
     Но Кеннеди уже не спал и спросил:
     - Какого черта, что это за шум?
     В спальне было светло от  зажженной  люстры,  за  спиной  Джефферсона
толпились люди. Кеннеди узнал морского офицера, служившего врачом в  Белом
доме, и мичмана, всегда носившего за ним ящик с кодом ядерного удара.  Там
находились и Юджин Дэйзи, и Артур Викс, и Кристиан Кли.  Он  почувствовал,
как Джефферсон почти вытащил его из постели  и  поставил  на  ноги,  потом
быстрым движением накинул ему на плечи халат. Колени у  Кеннеди  почему-то
подогнулись, и  Джефферсон  поддержал  его.  Лица  у  всех  были  искажены
испугом, бледные, как у призраков, глаза широко открыты. Кеннеди стоял,  с
удивлением глядя на них, потом его охватил ужас. На какое-то мгновение  он
перестал что-либо видеть  и  слышать,  ему  отказали  все  органы  чувств.
Морской офицер открыл свой черный  чемоданчик  и  вынул  из  него  заранее
приготовленный шприц, но Кеннеди отрезал:
     - Нет.
     Он переводил взгляд с одного из присутствующих  на  другого,  но  они
молчали.
     - Я в порядке, Крис, - произнес он. - Я знал, что он сделает это.  Он
ведь убил Терезу?
     Кеннеди ждал, что Кристиан скажет "нет", что произошло нечто другое -
природная   катастрофа,   взрыв   ядерного   устройства,   смерть    главы
какого-нибудь  государства,  потопление  военного  корабля  в   Персидском
заливе, разрушительное землетрясение, наводнение,  пожар,  эпидемия,  все,
что угодно. Но Кристиан с белым лицом сказал:
     - Да.
     Кеннеди показалось, что у него началась какая-то огненная  лихорадка.
Он  почувствовал,  как  сникло  его  тело,  и  был  уверен,  что  Кристиан
загораживает его от всех остальных в комнате, потому что по  лицу  у  него
струились слезы, а дыхание перехватило. Потом,  похоже,  все  придвинулись
поближе, врач воткнул иглу  шприца  ему  в  руку,  Джефферсон  и  Кристиан
опустили его на постель.
     Они ждали, когда Фрэнсис Кеннеди оправится о шока. Наконец, он дал им
распоряжения поднять на  ноги  все  отделы  штаба,  связаться  с  лидерами
конгресса, очистить от  толпы  улицы  вокруг  Белого  дома,  приостановить
действия всех средств массовой информации, с которыми  встретится  в  семь
утра.
     Перед рассветом Фрэнсис Кеннеди отпустил всех. Джефферсон принес  ему
на подносе горячий шоколад и бисквиты.
     - Я буду снаружи, сразу за дверью, - сообщил он, - стану  заглядывать
к вам, господин президент, каждые полчаса, если вы не возражаете.
     Кеннеди кивнул, и Джефферсон вышел из спальни.
     Президент выключил свет, и комната стала серой в свете зарождающегося
дня.  Он  заставил  себя  рассуждать  трезво.  Его   беда   была   вызвана
рассчитанным ударом врага, и он старался отвести эту беду.  Он  глянул  на
высокие овальные окна и, как всегда, вспомнил, что они из особого  стекла,
он может смотреть сквозь них, но никто не в состоянии заглянуть внутрь, и,
кроме того, они пуленепробиваемы. Перед ним  простирались  лужайки  Белого
дома,   виднелись   близлежащие   дома,   занятые   сотрудниками    Службы
безопасности, вооруженными специальной лучевой аппаратурой и собаками. Его
безопасность обеспечена,  Кристиан  держал  свое  слово.  Не  было  только
возможности уберечь Терезу.
     Все кончилось, она была мертва.  И  сейчас,  после  первого  приступа
отчаяния, он сам удивился своему спокойствию. Потому  ли,  что  она  после
смерти матери настояла на том, чтобы жить своей  собственной  жизнью,  или
потому, что не хотела жить с ним в Белом доме, так как была гораздо  левее
обеих партий и в силу этого оказалась его  политическим  противником?  Или
причина в том, что он недостаточно любил свою дочь?
     Он искал себе оправдания. Он любил Терезу, а она мертва.  Он  готовил
себя   к   этой   смерти   все   последние   дни,   его    подсознательная
подозрительность,  коренящаяся  в  истории  семьи  Кеннеди,  посылала  ему
предупредительные сигналы.
     Все было скоординировано  -  убийство  Папы  и  захват  самолета,  на
котором  находилась  дочь  главы  самого  мощного  в   мире   государства.
Террористы не предъявляли свои требования,  пока  убийца  не  добрался  до
Соединенных Штатов и не был там  арестован.  И  только  тогда  последовало
решительное и высокомерное требование освободить убийцу Папы Римского.
     Величайшим усилием воли Фрэнсис Кеннеди подавил все  личные  чувства,
стараясь найти логическую связь. На самом деле все было очень просто.
     Если смотреть поверхностно, то что произошло? Убиты  Папа  и  молодая
девушка, что в мировом масштабе не такие уж ужасные  события.  Религиозных
лидеров можно  канонизировать,  молодых  девушек  с  искренним  сожалением
похоронить. Но в данном случае было кое-что  другое.  Люди  во  всем  мире
станут презирать Соединенные Штаты и  их  лидеров,  будут  организованы  и
другие атаки, в направлениях, которые  невозможно  предусмотреть.  Власти,
подвергшиеся насмешкам и потерпевшие поражение, не могут  рассчитывать  на
то, чтобы управлять социальными структурами современного общества. Власти,
которым плюнули в лицо, не в состоянии соблюдать порядок.
     Дверь спальни отворилась, и в нее хлынул свет из холла,  хотя  она  и
так уже была освещена лучами восходящего солнца, победившими электрический
свет. Джефферсон, в свежей рубашке и пиджаке, вкатил столик  с  завтраком,
вопросительно глянул  на  Кеннеди,  словно  спрашивая,  не  должен  ли  он
остаться, потом вышел.
     Кеннеди ощутил, что по его лицу катятся слезы и вдруг понял, что  это
слезы бессилия.
     Вновь он осознал, что его печаль ушла,  и  удивился,  потом  внезапно
почувствовал, как мощный прилив  крови  к  голове  принес  с  собой  такую
ярость, какую он никогда раньше  не  испытывал  и  всю  жизнь  презирал  в
других. Он попытался сопротивляться ей.
     Теперь он думал о том, как члены его штаба старались помочь ему.
     Кристиан продемонстрировал свою многолетнюю привязанность, обнял его,
помог  добраться  до  постели.  Оддблад  Грей,  обычно  такой  холодный  и
бесстрастный, придерживал его за плечи и шептал: "Я сожалею,  я  чертовски
сожалею".
     Артур Вике и Юджин Дэйзи держались более сдержанно. Они  сочувственно
дотронулись до него и пробормотали какие-то слова, которые он не разобрал.
Кеннеди отметил про себя, что Юджин Дэйзи, как глава его  штаба,  один  из
первых покинул спальню, чтобы организовать в Белом доме  все  необходимое.
Викс ушел вместе с Дэйзи. Как у главы Национального Совета безопасности, у
него были неотложные  дела,  а  может,  он  боялся  услышать  какие-нибудь
безумные приказы о возмездии от человека, охваченного отцовским горем.
     Незадолго до возвращения Джефферсона Фрэнсис  Кеннеди  успел  понять,
что его жизнь отныне будет совершенно иной, возможно, даже вышедшей из-под
его контроля. Он старался, чтобы гнев не вмешивался в его мысли.
     Он  припомнил  стратегические  совещания,  на   которых   обсуждались
подобные ситуации, и Артур Викс настойчивее всех  требовал  самых  жестких
мер, приводя в пример экс-президента Джимми Картера.
     - Когда Иран захватил заложников, - говорил он, - Картер  должен  был
действовать с позиций силы, чего бы  это  не  стоило.  Поэтому,  когда  он
захотел переизбрания на новый срок, общество с  презрением  отвергло  его,
ибо люди не могли простить ему перенесенные ими унижения,  то,  что  самая
сильная держава в мире вынуждена  была  есть  дерьмо,  которым  ее  облила
маленькая страна.
     - Картер предвидел это, - сказал Отто Грей, - он был очень порядочный
человек. Он  ставил  задачу  возвращения  заложников  живыми  выше  своего
переизбрания.
     - Конечно, Картер человек порядочный, - презрительно заметил Викс,  -
а что толку? Он взялся  не  за  свое  дело.  Американцам  было  совершенно
безразлично, вернутся ли заложники живыми. Во  всяком  случае,  не  за  ту
цену, которую мы заплатили.
     - Все кончилось благополучно, - вставил слово Дэйзи. - Ни  одного  из
заложников не убили, все они вернулись к своим семьям.
     - Ты не учитываешь главного,  -  возражал  Викс.  -  Картер  проиграл
выборы, тогда как все, что от него требовалось, это организовать нападение
и истребить кучу иранцев, даже если бы в ходе  этой  операции  были  убиты
заложники. Тогда бы его переизбрали.
     - Вы знаете, - задумчиво произнес Юджин Дэйзи, - все могло  произойти
иначе. Допустим, Картер воздержался от военных действий, а  заложники  все
равно убиты, тогда Картер, несмотря на свою чистую совесть,  оказался  бы,
тем не менее, вышвырнут из Белого дома.
     - Вымазанный дегтем и вывалянный в перьях, - добавил Викс  с  обычным
своим презрением к неудачникам. - И с оторванными яйцами.
     Фрэнсис Кеннеди не помнил, что он сам говорил в ходе того обсуждения,
но сейчас он мысленно вернулся на сорок лет назад. Ему было семь лет и  он
играл на лужайке у Белого дома, бегал по траве среди цветов, по  мраморным
ступенькам с детьми Джона и дяди Бобби. И  оба  дяди,  высокие,  стройные,
белокурые, играли с ними несколько минут, прежде чем поднялись, как  боги,
в ожидавший их вертолет. Ребенком Фрэнсис больше любил дядю Джона,  потому
что знал его секрет. Однажды он видел, как дядя  Джон  целовал  женщину  и
потом увел ее в свою спальню, видел и то, как они через час вышли  оттуда.
Он никогда не забудет выражение лица дяди Джона, такое счастливое,  словно
он получил какой-то незабываемый подарок. Они так и не заметили  мальчика,
спрятавшегося за одним из столов в холле. В то простодушное  время  Служба
безопасности не была так близка к президенту.
     Вспомнились ему и другие эпизоды его  детства,  живые  картины  жизни
власть  держащих.  Мужчины  и   женщины,   гораздо   старше   его   дядей,
приветствовали их,  как  коронованных  особ.  Когда  дядя  Джон  вышел  на
лужайку, заиграл оркестр, и все повернулись к  нему  и  молчали,  пока  он
говорил. Оба его дяди несли власть с достоинством.  С  какой  уверенностью
они ждали вертолетов, уносящих их в небо, как надежно  они  были  окружены
телохранителями, прикрывавшими их от опасности, как поднимались они в небо
и как величественно спускались оттуда.
     Их улыбки светились, в глазах  читалось  умение  приказывать,  фигуры
излучали магнетизм.  И  при  всем  этом  они  находили  время  поиграть  с
маленькими мальчиками и девочками, их сыновьями и дочерьми, племянницами и
племянниками,  как  боги,  навещавшие  маленьких  смертных,  которых   они
опекали. А потом... А потом...
     Президент Джон Фицджеральд Кеннеди, родившийся  богачом,  женатый  на
прекрасной женщине, лидер самой могущественной в  мире  страны,  был  убит
ничтожным человечком с помощью дешевой железной трубки. Жалкий человек без
всяких средств, у которого вряд ли и деньги были, чтобы купить винтовку. И
вот маленького мальчика Фрэнсиса Ксавье Кеннеди  вышвырнули  из  волшебной
обители власти и счастья, которые, ему казалось, будут всегда.
     Спустя сорок лет Фрэнсис Кеннеди вспоминал тот ужасный день. Он играл
с другими детьми, потом ушел от них в Розовый сад рвать шелковистые  цветы
на ленточки. И вдруг стая истерически рыдающих женщин увлекла  их  всех  в
Белый дом. Он стоял, как ему помнилось,  в  заполненной  плачущими  людьми
Красной зале, пока не появилась мать и не увела  его.  И  он  уже  никогда
больше не видел своих маленьких друзей, не играл  на  лужайках,  не  бегал
среди колонн портика или по золотисто-коричневым мраморным плитам пола.
     Потом вместе со своей  плачущей  матерью  он  смотрел  по  телевизору
похороны дяди Джона - орудийный  лафет,  лошади  без  всадников,  миллионы
охваченных горем людей - и видел своего маленького  товарища  по  играм  в
качестве одного из актеров этой сцены, которую  смотрел  весь  мир.  Видел
дядю Бобби и тетю Джекки. В какой-то момент мать увела  его,  сказав:  "Не
смотри, не смотри", и ее черные волосы и слезы  заслонили  от  него  экран
телевизора.
     А через несколько лет убили дядю Бобби, и мама увезла его в охотничий
домик в горах Сьерры, где не было телевизора.  Только  став  взрослым,  он
увидел кинокадры этого убийства. И опять это был незначительный  человечек
с дешевой железной трубкой, разрушивший то, что  оставалось  от  мира  его
матери.
     Сноп желтого света из открытой двери прервал его воспоминания,  и  он
увидел, что Джефферсон вкатывает новый столик.
     - Заберите это, - спокойно сказал Кеннеди, - и не беспокойте  меня  в
течение часа.
     Он редко говорил таким отрывистым и  жестким  голосом,  и  Джефферсон
оценивающе посмотрел на него.
     - Да, господин президент, - ответил он, выкатил столик и  прикрыл  за
собой дверь.
     Солнце освещало, но еще не согревало спальню. Однако пульс города уже
врывался  в  комнату.  Телевизионные   автофургоны   заполнили   улицы   и
бесчисленные моторы жужжали, как гигантский  рой  насекомых.  В  небе  все
время шумели военные  самолеты,  воздушное  пространство  для  гражданской
авиации было закрыто.
     Президент Фрэнсис Кеннеди пытался перебороть  всепоглощающую  ярость,
горькую тошнотворную желчь во рту. То, что должно  было  стать  величайшим
триумфом его жизни, обернулось для него огромным несчастьем. Он был избран
президентом, а его жена умерла раньше, чем он вступил  в  свою  должность.
Его замечательные программы, которые  должны  были  осчастливить  Америку,
конгресс раздробил на кусочки, а он оказался недостаточно  стойким,  чтобы
направить свои силы, волю и интеллект на преодоление поражения.  А  теперь
его дочь заплатила за его амбиции и мечты. Тошнота заставила его  облизать
губы. Все тело, казалось, было  пропитано  ядом,  расслабляющим  мышцы,  и
только ярость могла  улучшить  его  состояние,  и  в  этот  момент  что-то
произошло в его  мозгу,  словно  электрический  разряд  активизировал  все
клетки тела. Он ощутил такой прилив энергии, что протянул руки  с  сжатыми
кулаками к окнам, наполненным солнечным светом.
     У  него  есть  власть  и  он  употребит  ее,  заставив  своих  врагов
трепетать, сделав так, что их слюна станет горькой. Он сметет с лица земли
всех этих ничтожных людишек с их дешевыми железными  трубками,  всех  тех,
кто принес трагедию в его жизнь, в жизнь его семьи.
     Кеннеди чувствовал себя человеком, излечившимся от долгой  и  тяжелой
болезни, который однажды  утром  проснулся  и  обрел  силы.  Он  испытывал
возбуждение, почти умиротворение, которое не  переживал  с  тех  пор,  как
умерла его жена. Сев в постели,  он  постарался  взять  свои  чувства  под
контроль,  вернуть  осмотрительность  и  разумный  ход  мыслей.  Он  более
спокойно продумал свои возможности, рассчитал  все  опасности  и  в  итоге
знал, что должен делать и  какие  препятствия  следует  предотвратить.  Он
ощутил последний приступ боли из-за смерти дочери, потом  открыл  дверь  и
позвал Джефферсона.




                               КНИГА ТРЕТЬЯ


                                    8

     Через четыре часа после убийства дочери Фрэнсис Кеннеди встретился со
своим штабом. Они собрались на завтрак в семейной  столовой  Белого  дома,
где находился небольшой камин, а на желтовато-белых стенах  висели  ковры.
Это была предварительная  встреча  перед  большим  совещанием  с  участием
вице-президента, членов правительства и некоторых членов сената  и  палаты
представителей.
     Юджин Дэйзи, как шеф президентского штаба, подготовил памятный листок
с рекомендациями, выработанными за  эти  часы,  прошедшие  после  убийства
Терезы Кеннеди. Отто Грей переговорил по телефону  с  лидерами  конгресса,
Викс поставил  в  известность  членов  Совета  национальной  безопасности,
директора ЦРУ и главу Объединенного комитета начальников штабов.  Кристиан
Кли ни с  кем  не  советовался,  так  как  сложившаяся  ситуация  не  была
беспрецедентна.
     Пока Кеннеди  читал  памятный  лист,  составленный  Дэйзи,  остальные
приступили к завтраку. Викс пил молоко с гренками,  Оддблад  Грей  пытался
съесть яичницу с беконом и небольшой кусок  мяса,  но  отказался  от  этой
затеи. Дэйзи и Кли даже не притворялись, что едят: они следили за тем, как
Кеннеди читал.
     Кеннеди положил прочитанные шесть страниц на портфель Дэйзи. Ни  одна
из рекомендаций даже близко не походила на  то,  что  он  задумал.  Но  он
должен вести себя осторожно.
     - Благодарю вас, - сказал он. - Здесь учтены все  возможности,  какие
вы могли предвидеть. Но у меня в голове есть кое-что другое.
     Он улыбнулся им всем, демонстрируя свое самообладание и  не  понимая,
что на его бескровном лице эта улыбка выглядит ужасно.
     - Господин президент, - обратился Юджин Дэйзи, - не будете ли вы  так
добры пометить вашими инициалами этот памятный листок,  чтобы  было  ясно,
что вы его читали.
     Кеннеди отметил про себя официальный характер этой фразы и понял, что
причина этого в  неловкости,  вызванной  ужасными  событиями  сегодняшнего
утра. Он написал на памятном листе большими  буквами  "НЕТ"  и  подписался
полным именем.
     Прежде чем  начать  говорить,  он  оглядел  всех  по  очереди,  желая
показать, что он спокоен и действует не под влиянием озлобления, и то, что
он собирается сказать, тщательно обдумано, а вовсе не замешано  на  личных
эмоциях. Говорил он подчеркнуто медленно.
     - Я хочу сообщить вам то, что собираюсь сказать позднее на  совещании
всем. Сегодня здесь не консультация, а призыв о поддержке. Я  хочу,  чтобы
мы были в этом деле вместе, и если кто-то чувствует, что не может идти  со
мной, я прошу заявить о своей отставке сейчас, прежде чем мы отправимся на
совещание.
     Кеннеди быстро  изложил  свой  анализ  ситуации  и  сообщил,  что  он
собирается предпринять. Он мог видеть, как они, даже Кристиан, ошеломлены,
и прежде всего, не анализом, а решением, которое  он  предлагал.  Поражены
они были и резкостью Кеннеди, который был всегда  вежлив  на  встречах  со
своим  штабом.  Его  предложение  об  их  отставке  выглядело   совершенно
необычным, и он не скрывал этого. Они должны либо безоговорочно идти с ним
вместе, либо уйти в отставку.
     Требование президента Кеннеди, обращенное к четырем членам его штаба,
было отчасти оскорбительным  по  отношению  к  этому  дружному  семейству.
Президент  сам  подбирал  каждого  члена  своего  штаба,   и   они   несли
ответственность перед ним  одним.  Он  их  назначал,  он  мог  и  уволить.
Президент оказывался циклопом с четырьмя парами рук.  Этот  штаб  был  его
руками. Совершенно ясно, что они безо всяких разговоров  одобряют  решение
Фрэнсиса Кеннеди, и тем более оскорбительно, что он  не  разрешил  им  его
обсуждать. В конце концов, они не были членами кабинета, которых утверждал
конгресс. Штаб должен идти на дно вместе с президентом.
     Штаб президента всегда был гораздо  ближе  к  нему,  чем  кто-либо  в
правительстве или конгрессе. Действительно, этот штаб был создан для того,
чтобы ослабить влияние кабинета министров.  В  данном  случае,  все  члены
штаба Кеннеди были его близкими друзьями, а с тех пор как умерла его жена,
и его единственной  семьей.  Фрэнсис  Кеннеди  знал,  что  оскорбил  их  и
пристально наблюдал за их реакцией.
     Он видел,  что  Кристиан  Кли  не  придал  этому  никакого  значения.
Кристиан был самым дорогим и близким другом, который относился  к  нему  с
обожанием. И это всегда изумляло Кеннеди, потому что он знал, что Кристиан
выше всего ценит личную храбрость и знает, как Кеннеди боится быть убитым.
Это Кристиан уговаривал Фрэнсиса выставить свою кандидатуру в президенты и
гарантировал  ему  безопасность,  если  он,   Кристиан,   будет   назначен
генеральным прокурором, главой ФБР и Службы безопасности. Кроме того,  Кли
верил в политические теории Кеннеди больше как патриот, чем  как  идеалист
левых убеждений. Кеннеди знал, что Кристиан будет с ним.
     Больше всего он боялся реакции Артура Викса, который был убежден, что
каждую  ситуацию  надлежит  глубоко  проанализировать.   Фрэнсис   Кеннеди
познакомился с Виксом десять лет назад,  когда  впервые  баллотировался  в
сенат. Викс был либералом  с  западного  побережья,  профессором  этики  и
политологии в Колумбийском университете. К тому же, он был  очень  богатым
человеком, презиравшим деньги. Их отношения переросли в дружбу, основанную
на интеллектуальной одаренности обоих. Кеннеди считал Артура  Викса  самым
умным человеком, какого когда-либо встречал;  Викс  считал  Кеннеди  самым
нравственным человеком в политике. Все  это  не  могло  быть  поводом  для
теплой дружбы, но создало  основу  для  доверительных  отношений.  Кеннеди
заметил, что  Викс  вынужден  был  сделать  над  собой  усилие,  чтобы  не
запротестовать против  его  ультиматума,  и  согласился  он  только  из-за
доверия, которое испытывал к Кеннеди.
     В третьем человеке, руководителе его  личного  штаба,  Юджине  Дэйзи,
Кеннеди был уверен, так как здесь срабатывали политические  реалии.  Юджин
Дэйзи был главой огромной компьютерной фирмы за десять лет  до  того,  как
Фрэнсис Кеннеди вступил в политику, и был известен как хищник,  пожирающий
конкурирующие фирмы, хотя происходил он из бедной семьи и сохранил понятие
о справедливости скорее из практической смекалки,  чем  из  романтического
идеализма. Он пришел  к  убеждению,  что  концентрация  денег  обретает  в
Америке слишком большую  силу  и,  в  конечном  счете,  разрушит  истинную
демократию.  Поэтому,  когда  Кеннеди  вступил  в  политику  под  знаменем
социальной  демократии,  Юджин  Дэйзи  организовал  финансовую  поддержку,
которая помогла Кеннеди подняться до президентства.
     За  это  время  возникла  любопытная   дружба.   Крупный   бизнесмен,
совершенно не заботящийся о том, как  он  выглядит,  Дэйзи  был  человеком
эксцентричным. Этот большой,  рыхлый  мужчина,  носил  дешевые  костюмы  и
галстуки, на голове у  которого  вечно  сидели  наушники  от  миниатюрного
микрофона,  чтобы  слушать  музыку,  сидя  в  офисе.  Он  любил  музыку  и
молоденьких женщин, но при этом его брак длился уже тридцать лет. Его жена
частенько обвиняла его, будто он носит наушники от  магнитофона,  чтобы  к
нему не приставали с разговорами, а совсем  не  для  того,  чтобы  слушать
музыку. Она никогда не упоминала его женщин.
     Больше всего  Кеннеди  удивляла  и  привлекала  в  Юджине  Дэйзи  его
парадоксальность: редкое  сочетание  расчетливого  бизнесмена  и  большого
поклонника литературы, главным образом поэзии,  особенно  Йейтса.  Кеннеди
избрал Дэйзи в свой штаб потому, что тот был мастер говорить  "да"  только
наполовину и умел отказать так, чтобы  не  сделать  человека  непримиримым
врагом.  Он  служил  своего  рода  щитом,   прикрывающим   президента   от
правительства и конгресса. Госсекретарь  и  спикер  палаты  представителей
должны были ублаготворить Дэйзи, прежде чем встретиться с президентом.
     Оддблад Грей сотрудничал с Кеннеди дольше, чем Викс  и  Дэйзи.  Когда
они в первый раз встретились, Грей был главным  смутьяном  в  левом  крыле
негритянского политического движения. Высокий, импозантный мужчина, в годы
обучения  в  университете  он  был  блестящим  студентом  и  первоклассным
оратором. Кеннеди рассмотрел под  маской  смутьяна  человека,  обладавшего
природной вежливостью и дипломатическим талантом;  человека,  который  мог
убеждать,  не  угрожая.  Тогда,  в  атмосфере  возможных   беспорядков   в
Нью-Йорке, Кеннеди завоевал восхищение и доверие Оддблада. Кеннеди  пустил
в ход свои необыкновенные способности юриста, свой ум  и  обаяние,  полное
отсутствие расовых предрассудков, чтобы разрядить обстановку,  привести  к
соглашению и заслужить уважение обеих сторон.
     Впоследствии Оддблад Грей спрашивал его:
     - Как вам удалось это?
     Кеннеди улыбнулся.
     - Легко. Я убедил их, что мне в этом деле ничего не нужно.
     После этого  Оддблад  Грей  передвинулся  с  левого  фланга  движения
вправо. Это уменьшило его влияние  в  негритянском  движении,  но  открыло
дорогу в коридоры государственной  власти.  Он  поддержал  Кеннеди  в  его
политической карьере, убеждал  его  выдвинуть  кандидатуру  в  президенты.
Кеннеди взял Оддблада Грея в свой штаб в качестве связного  с  конгрессом,
главного человека, проталкивающего президентские законы.
     Теперь Оддблад Грей подчинился ему из простого чувства доверия.
     Но превалировало над всем (даже над преклонением этих четырех  мужчин
перед  Кеннеди,  его  моральными  достоинствами,   умом,   обаянием,   его
непрерывной чередой успехов) их уважение к его мужеству, когда он потерпел
свое первое поражение - смерть жены Кэтрин.
     Тогда он упорно продолжал бороться  за  президентское  кресло,  он  и
сейчас старается добиться  своих  целей  в  осуществлении  политических  и
социальных реформ. Их привязанность к  нему  еще  усилилась,  когда  он  в
поисках личного покоя сделал их четверых членами своей семьи.
     Каждый вечер по крайней мере один из них ужинал  с  Кеннеди  в  Белом
доме.  Частенько  собирались  они  за  дружеским  ужином  все  вместе,   с
энтузиазмом строили планы, нацеленные  на  процветание  страны,  обсуждали
детали законов, которые должны  были  направляться  в  конгресс,  намечали
линию  поведения  по  отношению  к  другим  странам,  воодушевлялись,  как
когда-то в годы студенческой юности, придумывая заговоры против  олигархии
богачей. Они и сейчас переживали  из-за  безвластия  бедных.  После  таких
ужинов они  разъезжались  по  домам,  мечтая  о  новой,  лучше  устроенной
Америке,  которую  они  вместе  создадут.  Но  они  терпели  поражения  от
конгресса и Сократова клуба.
     И вот теперь, когда Кеннеди за завтраком обвел их всех взглядом,  они
кивнули в знак согласия  и  приготовились  идти  на  большое  заседание  в
Правительственной зале. В Вашингтоне было одиннадцать часов утра, среда.


     Особенно сблизило Кеннеди и Дэйзи отношение последнего к  помилованию
преступников. Дэйзи отбирал для  президентского  Комитета  по  помилованию
необычные дела, когда граждане оказывались  жертвами  юридической  системы
или бюрократии, и убеждал президента использовать свое право помилования.
     - Взгляните на  это  под  следующим  углом,  -  говорил  Юджин  Дэйзи
Фрэнсису Кеннеди. - Президент Соединенных Штатов  вправе  помиловать  кого
угодно,  конгресс  не  может  в  это  вмешиваться.  Представьте,  как  это
поджаривает их задницы. Вы должны использовать свои возможности как  можно
чаще, хотя бы ради этого.
     Фрэнсис Кеннеди изучал право и выступал как юрист,  стараясь  постичь
все нюансы и тонкости этой сферы, поэтому поначалу он  внимательно  следил
за тем, как действует Дэйзи в деле  помилования.  Однако,  каждый  случай,
который Дэйзи предлагал ему рассмотреть, имел  свой  особенно  возвышенный
смысл. Они редко расходились во мнениях,  и  эти  королевские  милости  по
отношению к соотечественникам создали между ними особое взаимопонимание.
     Так что Кеннеди мог предвидеть,  что  Дэйзи  согласится  и  не  будет
настаивать на обсуждении. Оставался только Оддблад Грей.


     В Правительственной зале собрались самые политически значимые  фигуры
администрации,  чтобы  решить,  что  должна  предпринять   страна.   Здесь
присутствовали вице-президент Элен Дю Пре, члены кабинета,  директор  ЦРУ,
глава  Объединенного  комитета  начальников  штабов,  которые  обычно   не
принимали участия в подобных совещаниях,  но  на  этот  раз  Юджин  Дэйзи,
выполняя поручение президента, вызвал их. Когда Кеннеди вошел в  зал,  все
встали.
     Кеннеди жестом предложил всем сесть.
     Стоять остался только государственный секретарь.
     - Господин президент, - начал он свою речь,  -  мы  все,  собравшиеся
здесь, хотим выразить вам наше глубокое соболезнование  в  связи  с  вашей
потерей. Мы выражаем наше сочувствие и  любовь  и  заверяем  вас  в  нашей
абсолютной преданности, мы рядом с вами  в  вашем  горе  и  в  кризисе,  в
котором оказалась наша страна. Мы собрались  здесь  не  только  для  того,
чтобы предложить наши профессиональные советы, но и заверить вас  в  нашей
искренней привязанности.
     На глазах госсекретаря выступили слезы, хотя он  был  известен  своим
хладнокровием и сдержанностью.
     Кеннеди на мгновение склонил голову. В этом зале он был  единственным
человеком, не выражавшим никаких эмоций, если не считать  бледности  лица.
Долгим взглядом он обвел всех, словно запоминая  каждого  присутствующего,
отмечая их чувства и подчеркивая свою благодарность. Он знал,  что  сейчас
поколеблет их доброе к себе отношение.
     - Я благодарю вас всех и рассчитываю на  вас,  -  произнес  он.  -  А
теперь я прошу на этом совещании отставить в сторону мое личное несчастье.
Мы здесь для того, чтобы решить, что лучше для нашей страны. Это наш долг,
наша святая обязанность. Решения, которые  я  принял,  не  имеют  никакого
отношения к моим личным переживаниям.
     Он помолчал, чтобы смягчить их потрясение от догадки.
     "О, Боже, - подумала Элен Дю Пре, - он намерен сделать это".
     - На сегодняшнем заседании, - продолжал  Кеннеди,  -  каждый  сделает
свой выбор. Я сомневаюсь, что приму какие-то ваши соображения, но я должен
предоставить вам возможность аргументировать их.  Сначала  я  изложу  свой
план. Хочу добавить, что мой личный штаб поддерживает  меня.  -  Он  вновь
замолчал, предоставляя подействовать силе своего обаяния, потом  встал.  -
Во-первых, анализ. Все последние трагические события  являются  составными
частями смело задуманного и беспощадно выполняемого плана. Убийство Папы в
Пасхальное воскресенье, похищение в тот же день  самолета,  преднамеренная
невыполнимость условий освобождения заложников и, хотя я согласился на все
условия, бессмысленное убийство моей дочери. Даже арест убийцы Папы у  нас
в стране, случай из ряда  вон  выходящий,  тоже  был  запланирован,  чтобы
потребовать  освобождения  убийцы.  Доказательств,  подтверждающих   такой
анализ, более чем достаточно.
     Заметив на лицах собравшихся выражение недоверия, он помолчал,  потом
продолжил:
     - Какова цель такого ужасного и сложного плана? Сегодня в мире  царит
презрение к властям, презрение к самому институту государства и особенно к
авторитету Соединенных  Штатов.  Это  выходит  далеко  за  рамки  обычного
неприятия  молодежью  власти,  которое   часто   бывает   полезным.   Цель
террористического плана в том, чтобы  дискредитировать  Соединенные  Штаты
как могучую державу, и не только в глазах миллиардов простых людей, но и в
глазах правительств во всем мире. Сейчас пришло  время  ответить  на  этот
вызов. К вашему сведению, Россия не имеет отношения к  заговору.  Арабские
государства, за исключением  Шерабена,  тоже.  Конечно,  разветвленное  по
всему  миру  террористическое  сообщество,  известное  как  Первая  Сотня,
финансировало  проведение   операции   и   помогало   людьми.   Но   факты
подтверждают, что руководит операцией только один человек, и  похоже,  что
он не подчиняется никому, за исключением, возможно, султана Шерабена.
     Он вновь сделал  паузу,  удивляясь  собственному  спокойствию,  затем
сказал:
     - Теперь мы  знаем  достоверно,  что  султан  Шерабена  является  его
сообщником. Войска султана охраняют самолет от атаки со стороны, а  совсем
не для того, чтобы помочь нам освободить заложников.  Султан  делает  вид,
что действует в наших интересах, а на самом деле он  полностью  замешан  в
этом деле. Правда, есть основания полагать, что он  не  знал  о  намерении
Ябрила убить мою дочь.
     Кеннеди помолчал, но это было  не  то  молчание,  которое  приглашает
нарушить его. Он вновь обвел взглядом всех сидящих за  столом,  чтобы  еще
раз показать им, насколько он спокоен. Потом продолжил свою речь:
     - Во-вторых, прогноз. Это не обычная ситуация с захватом  заложников,
а хитрый план с целью попрать достоинство Соединенных  Штатов.  Нас  хотят
заставить просить отпустить заложников после серии унижений, в  результате
которых мы будем выглядеть беспомощными. Это протянется недели, а средства
массовой информации во всем мире будут тем  временем  трезвонить  о  нашем
позоре.  И  нет  никаких  гарантий,  что  оставшихся   заложников   вернут
невредимыми. В этих обстоятельствах я не  могу  предвидеть  ничего  иного,
кроме хаоса. Наш народ потеряет веру в нас и в свою страну.
     Кеннеди  видел,  что  его  речь  произвела  впечатление.  Собравшиеся
поняли, что у него есть позиция.
     - В-третьих, выводы. Я  изучил  предложения,  изложенные  в  памятных
листках.  Думаю,  все  это  обычное  повторение  прошлого:   экономические
санкции,   направление   военных   спасательных   отрядов,    политическое
выкручивание рук, уступки, делаемые в тайне; при этом мы будем утверждать,
что никогда не ведем переговоры с террористами;  тревога,  что  Россия  не
позволит нам осуществить широкомасштабную военную  операцию  в  Персидском
заливе. Все это сводится к тому, что  мы  должны  смириться  с  величайшим
унижением перед лицом всего мира, а большинство заложников будут убиты.
     Вмешался госсекретарь:
     -  Мой  департамент  только  что  получил  твердое  обещание  султана
Шерабена  освободить  всех  заложников,  как  только  будут  удовлетворены
требования террористов. Он возмущен  действиями  Ябрила  и  передает,  что
готов осуществить нападение на  самолет.  Он  попросил  Ябрила  немедленно
освободить   пятьдесят   человек   из   числа   заложников,   что   должно
продемонстрировать его честные намерения.
     Кеннеди какое-то мгновение смотрел на  него,  и  его  голубые  глаза,
казалось, покрылись мелкими черными точками. Холодным, вежливым голосом, в
котором звучал металл, он сказал:
     - Господин секретарь, когда я  закончу,  каждый  получит  возможность
высказаться. До тех пор, прошу не  перебивать  меня.  Предложения  султана
будут блокированы, и средства массовой информации не узнают о них.
     Госсекретарь был удивлен. Никогда раньше президент не разговаривал  с
ним так холодно, как сейчас, никогда столь не демонстрировал свою  власть.
Покраснев, он наклонил  голову,  как  будто  углубившись  в  чтение  копии
памятного листка.
     - Решение будет следующим, - продолжал Кеннеди.  -  Я  поручаю  главе
Объединенного комитета отдать приказ и  спланировать  удар  с  воздуха  по
нефтяным промыслам Шерабена  и  его  индустриальному  и  нефтяному  центру
городу Дак. Целью удара будет разрушение всего  оборудования  нефтедобычи,
бурильных установок, нефтепроводов и тому подобное. Город будет  разрушен.
За четыре часа до  бомбардировки  над  городом  будут  сброшены  листовки,
предупреждающие жителей о необходимости  эвакуироваться.  Воздушный  налет
будет  осуществлен  ровно  через  шесть  часов,  отсчитывая  с  настоящего
момента, то есть в четверг, в одиннадцать часов по вашингтонскому времени.
     В зале, где собралось более тридцати человек, державших в своих руках
все рычаги власти в Америке, наступило мертвое молчание,  которое  прервал
Кеннеди:
     - Государственный секретарь свяжется с правительствами нужных стран с
предложением одобрить наши действия. Он даст понять, что  их  отказ  будет
означать разрыв всех экономических и военных связей с Соединенными Штатами
- что, в результате отказа, будет для них катастрофой.
     Госсекретарь хотел было встать и протестовать, но сдержался.  В  зале
послышался ропот удивления, а возможно и потрясения.
     Кеннеди резко поднял руки, но при этом он подбадривающе улыбался;  он
казался  теперь  не  столь  властным.  Он  обратился   непосредственно   к
госсекретарю:
     - Государственный секретарь немедленно пригласит ко мне посла султана
Шерабена, которому я скажу следующее: султан  должен  передать  заложников
завтра до полудня. Он выдаст нам террориста Ябрила, причем так, чтобы  тот
не мог покончить  с  собой.  Если  султан  откажется,  Шерабен  перестанет
существовать, - Кеннеди замолчал, в зале  царила  полная  тишина.  -  Наше
совещание является в высшей степени  секретным.  Не  должно  быть  никакой
утечки информации, в противном случае  будут  приняты,  в  соответствии  с
законом, самые суровые меры. А теперь вы все можете высказаться.
     Кеннеди видел, что его речь ошеломила всех,  что  члены  штаба  сидят
опустив глаза, боясь встретиться взглядом с остальными.
     Он развалился в черном кожаном кресле и вытянул  ноги  так,  что  они
видны были по другую сторону стола. Он сидел, глядя на Розовый сад,  когда
до него донесся голос госсекретаря:
     - Господин президент, я вновь вынужден  оспорить  ваше  решение.  Это
будет катастрофой для Соединенных Штатов. Мы станем отверженными в мировом
сообществе, если используем нашу мощь, чтобы сокрушить маленькую страну.
     Голос  госсекретаря  продолжал   звучать,   но   президент   уже   не
прислушивался.
     Потом он услышал голос министра внутренних дел,  невыразительный,  но
требующий внимания:
     - Господин президент, когда мы уничтожим Дак, мы уничтожим  пятьдесят
миллиардов  американских  долларов.  Это  деньги   американской   нефтяной
компании, деньги, которые вложил  средний  класс  американцев,  приобретая
акции нефтяных компаний.  Кроме  того,  мы  сократим  импорт  нефти.  Цена
бензина для покупателей в нашей стране возрастет вдвое.
     Послышался  беспорядочный  разговор,  выдвигались  другие  аргументы.
Почему город Дак должен быть  разрушен  прежде,  чем  будет  предоставлено
какое-то возмещение? Существует множество других способов, а поспешность в
действиях чревата  серьезной  опасностью.  Кеннеди  посмотрел  на  часы  -
заседание продолжалось уже больше часа - и встал.
     - Я благодарю каждого за советы,  -  сказал  он.  -  Конечно,  султан
Шерабена может спасти город Дак, немедленно приняв мои требования,  но  он
этого не сделает. Город Дак должен быть разрушен, иначе  все  наши  угрозы
будут  игнорироваться.  Альтернатива  у  нас  одна  -  управлять  страной,
престижу которой может нанести удар любой бандит с ручным  оружием.  Тогда
давайте сдадим на лом наш флот и армию, и сэкономим таким образом  деньги.
Нет, я ясно вижу другой путь и буду им следовать.
     Теперь  что  касается  пятидесяти  миллиардов  долларов  американских
акционеров.   Берт   Оудик   возглавляет   консорциум,   владеющий    этой
собственностью, он уже заработал свои пятьдесят миллиардов и даже  больше.
Мы,  конечно,  постараемся  ему  помочь.  Я  представлю   мистеру   Оудику
возможность спасти свои капиталовложения  следующим  путем.  Я  посылаю  в
Шерабен самолет,  чтобы  вывезти  заложников,  и  военный  самолет,  чтобы
доставить террористов в США для  суда  над  ними.  Госсекретарь  пригласит
мистера Оудика отправиться в Шерабен на одном из  этих  самолетов,  и  его
задачей будет помочь убедить султана принять  мои  условия,  убедить,  что
единственный способ спасти Дак, султана Шерабена и  американскую  нефть  -
это согласиться на мои требования. Таковы условия сделки.
     - Но если султан не пойдет на это,  -  возразил  госсекретарь,  -  мы
потеряем еще два самолета, Оудика и заложников.
     - Скорее всего, - согласился Кеннеди. - Посмотрим, есть ли  у  Оудика
яйца. Но  он  человек  умный,  он  будет  уверен,  как  и  я,  что  султан
согласится. Я настолько не сомневаюсь в этом, что посылаю также  советника
по национальной безопасности мистера Викса.
     - Господин президент, - вступил в  разговор  шеф  ЦРУ,  -  вы  должны
знать, что ракетные установки вокруг Дака, по контракту  с  правительством
Шерабена и американскими нефтяными  компаниями,  обслуживаются  специально
обученными американцами. Они могут открыть огонь.
     - Оудик прикажет им эвакуироваться, - улыбнулся Кеннеди.
     - Конечно, если они начнут сражаться с нами, то станут предателями, и
те американцы, которые платят им, тоже будут отданы под суд как предатели.
     Он сделал паузу, чтобы до них дошел смысл сказанных им  слов.  Против
Оудика  тоже  будет  возбуждено  судебное  дело.  Кеннеди   повернулся   к
Кристиану:
     - Крис, ты можешь заняться юридической стороной этого дела.
     Среди присутствующих были два представителя  законодательной  власти:
лидер  сенатского   большинства   Томас   Ламбертино   и   спикер   палаты
представителей Альфред Джинц. Первым заговорил сенатор:
     - Я полагаю, что это слишком крутые меры, чтобы прибегать к  ним  без
широкого обсуждения в обеих палатах конгресса.
     - При всем моем уважении, - вежливо ответил Кеннеди, - на это  у  нас
нет времени. Кроме того, являясь главой исполнительной власти,  я  обладаю
полномочиями    предпринимать    подобные    действия.    Без    сомнения,
законодательная власть может обсудить их и принять те меры, которые сочтет
нужными. Но я искренне надеюсь, что конгресс поддержит меня и нацию в этой
экстремальной ситуации.
     - Все это  ужасно,  -  произнес  сенатор  Ламбертино  почти  траурным
голосом,  -  последствия  будут  чудовищными.  Я  умоляю   вас,   господин
президент, не торопиться.
     В первый раз Фрэнсис Кеннеди утратил присущую ему вежливость.
     - За три года своей администрации, - сказал он,  -  я  не  выиграл  в
конгрессе ни одного сражения. Мы можем  обсуждать  все  предложения,  пока
заложники не погибнут, и над Соединенными  Штатами  не  будут  смеяться  в
каждой стране и в каждой  деревушке.  Я  придерживаюсь  своего  анализа  и
своего решения, что в моей компетенции как  главы  исполнительной  власти.
Когда кризис будет преодолен, я выступлю перед народом и  дам  ему  полный
отчет, а до тех пор, еще раз напоминаю вам, настоящее  совещание  является
совершенно секретным. Ну, теперь у вас  у  всех  есть  дела.  Сообщайте  о
результатах руководителю моего штаба.
     Ответил ему Альфред Джинц, спикер палаты представителей:
     - Господин президент, я надеялся, что  мне  не  придется  высказывать
это. Однако конгресс в настоящее время настаивает, чтобы вы устранились от
этих переговоров. Поэтому, я  должен  отметить,  что  с  сегодняшнего  дня
палата представителей и сенат будет делать все возможное,  чтобы  помешать
вашим действиям на том основании, что  ваша  личная  трагедия  делает  вас
некомпетентным.
     Кеннеди встал, возвышаясь над всеми. Его красивое лицо превратилось в
маску, синие глаза казались слепыми, как у статуи.
     - Вы подвергаете опасности себя и Америку.
     С этими словами он вышел.
     Все встали и продолжали стоять, пока не  закрылась  дверь  за  ним  и
двумя его телохранителями из Службы безопасности.
     В Правительственной зале все задвигались,  заговорили.  Оддблад  Грей
стоял с сенатором Ламбертино и конгрессменом Джинцем. Лица  у  обоих  были
мрачные, говорили они холодно.
     - Мы не можем позволить, чтобы это случилось, - заявил конгрессмен. -
Я думаю, штаб президента виновен в том, что не сумели  отговорить  его  от
подобного шага.
     - Он убедил меня, - ответил Оддблад  Грей,  -  что  действует  не  из
чувств мести, что это самое эффективное  решение  проблемы.  Конечно,  это
жестокая мера, но сейчас такие  времена.  Мы  не  можем  позволить,  чтобы
ситуация затянулась, она может стать катастрофической.
     - В первый раз, - сказал сенатор Ламбертино, - за все  время,  что  я
знаю Кеннеди, он ведет себя властно по отношению к законодательной власти.
Он мог бы, по крайней мере, сделать вид, что мы тоже участвуем  в  решении
вопроса.
     - Он находится в состоянии стресса, - заметил Оддблад Грей. - Было бы
хорошо, если бы конгресс не усиливал этот стресс.
     Черта с два они так поступят, подумал он.
     -  Проблему  стресса  следует   обсудить,   -   обеспокоенно   сказал
конгрессмен Джинц.
     Ах, ты,  дерьмо,  мысленно  выругался  Грей,  торопливо,  но  вежливо
попрощался и поспешил в свой офис звонить по телефону членам конгресса.
     Советник по национальной безопасности Артур Викс пытался добиться  от
министра обороны  заверений,  что  немедленно  будет  созван  Объединенный
комитет начальников штабов. Министр обороны выглядел потрясенным и  мямлил
что-то в ответ, соглашаясь, но не проявляя никакой инициативы.
     Юджин  Дэйзи  заметил  трудности,  испытываемые  Оддбладом  Греем   с
законодателями. Предстоят большие  неприятности.  Он  огляделся  вокруг  в
поисках Кристиана Кли, но Кли исчез, что весьма удивило Дэйзи. На Кли  это
было не похоже - исчезать в критический момент.
     Дэйзи повернулся к Элен Дю Пре.
     - Что вы думаете об этом?
     Она холодно посмотрела на него. До чего она красива,  подумал  Дэйзи.
Надо пригласить ее ужинать.
     - Я полагаю, -  сказала  она,  -  что  вы  и  остальные  члены  штаба
президента подвели его. Он прореагировал на этот кризис слишком круто.
     - В его позиции есть логика, но даже если бы мы были  не  согласны  с
ним, мы обязаны поддержать его.
     Он не стал рассказывать ей об ультиматуме, который Кеннеди  предъявил
своему штабу.
     - Это Фрэнсис  представил  дело  именно  так,  -  отозвалась  она.  -
Совершенно очевидно, что конгресс постарается отобрать у  него  проведение
переговоров. Они попытаются временно отстранить его от власти.
     - Только через трупы членов его штаба, - заметил Дэйзи.
     - Я вас очень прошу,  -  спокойно  сказала  Элен  Дю  Пре,  -  будьте
осторожны. Наша страна в большой опасности.


     В своем офисе Дэйзи задал работу секретарям; его помощники  объясняли
остальным сотрудникам, что следует делать.  В  обязанности  Дэйзи  входило
согласовывать  все  с  президентом.   Когда   зазвонил   прямой   телефон,
связывающий его с кабинетом Кеннеди, он схватил трубку так  поспешно,  что
бумаги выпали у него из рук и рассыпались по полу.
     - Да, господин президент, - произнес он  и  услышал  спокойный  голос
Фрэнсиса Кеннеди, который сказал то, что Дэйзи ожидал и боялся услышать.
     - Юдж? - спросил весьма дружески Кеннеди. - Я хотел бы встретиться  с
моим  штабом  в  Желтой  Овальной  комнате.  Организуйте  просмотр  пленки
теленовостей о гибели моей дочери.
     - Сэр, - ответил Юджин Дэйзи, - не будет ли лучше, если вы посмотрите
пленку один.
     - Нет, - возразил президент, -  я  хочу,  чтобы  мы  увидели  ее  все
вместе.
     - Да, сэр, - отозвался Юджин Дэйзи.
     Он не стал упоминать, что  члены  штаба  президента  уже  просмотрели
пленку об убийстве Терезы Кеннеди.



                                    9

     В  эту  среду  Питер  Клут,  без  сомнения,   оказался   единственным
правительственным  чиновником  в  Вашингтоне,  который  почти  не  обратил
внимания на  новость  об  убийстве  дочери  президента.  Вся  его  энергия
сконцентрировалась на угрозе взрыва атомной бомбы.
     Как заместитель директора ФБР, он почти целиком  нес  ответственность
за это правительственное учреждение. Кристиан Кли был формальным главой  и
занимал этот пост только для того, чтобы  осуществлять  общее  руководство
ФБР,  которое  подчинялось  генеральному  прокурору,  а  им  тоже  являлся
Кристиан Кли. Такое соединение двух постов всегда беспокоило Питера Клута.
Тревожило его и то, что Служба  безопасности  также  подчинялась  Кли.  По
мнению Клута происходила  слишком  большая  концентрация  власти  в  одних
руках. Он знал, что в штатном расписании ФБР существуют отдельное  элитное
подразделение, подчиненное непосредственно Кли, и что  состоит  то  особое
подразделение Службы безопасности из бывших сотрудников Кристиана  Кли  по
Центральному разведывательному управлению. Это  обстоятельство  оскорбляло
чувства Питера Клута.
     Но вот угроза атомной бомбы была  его  детищем:  этим  спектаклем  он
будет  режиссировать  сам.  К  счастью,  имелись  специальные  инструкции,
которым  он  следовал;  кроме  того,   он   посещал   мудреные   семинары,
непосредственно изучавшие проблему угрозы атомного взрыва  внутри  страны.
Так что, если кто-нибудь являлся экспертом в данной проблеме, то  это  был
Клут. Не было у него и недостатка в людях, так как за время пребывания Кли
в должности число сотрудников ФБР увеличилось в три раза.
     Когда Клут в первый раз увидел  угрожающее  письмо  с  сопутствующими
схемами, он предпринял немедленные меры, предписанные директивами,  ощутив
при этом страх. До сих пор имелись сотни  таких  угроз,  из  которых  мало
какие представлялись реальными, но еще не  было  столь  убедительных,  как
эта. Все угрозы,  опять-таки  в  соответствии  с  директивами,  оставались
засекреченными.
     Клут,  используя  специальную  связь,  предназначенную   только   для
экстремальных  случаев,  немедленно  переправил  письмо  в   Мэриленд,   в
департамент энергетики. Он послал также сигнал  тревоги  в  Отдел  поиска,
базирующийся  в  Лас  Вегасе.  Они  уже  отправили  в  Нью-Йорк   команду,
снабженную поисковой аппаратурой. Другие самолеты доставят туда специально
обученный персонал,  который,  используя  замаскированные  автофургоны  со
сложнейшим оборудованием, станут обследовать улицы Нью-Йорка.  В  действие
будут введены вертолеты,  а  также  сотрудники  со  счетчиками  Гейгера  в
портфелях. Но не по этому поводу болела голова у Клута. Все, что он обязан
был сделать, это  обеспечить  поисковым  командам  охрану  из  людей  ФБР.
Главная же работа Клута заключалась в том, чтобы найти преступников.
     Специалисты в департаменте энергетики в Мэриленде  изучили  письмо  и
прислали  Клуту  психологический  портрет  его  автора.   Эти   ребята   в
министерстве работали отлично, восхищался Клут, он  даже  не  представлял,
как они этого добиваются. Конечно, одной из явных подсказок было то, что в
письме не содержалось требование денег, кроме того, в  нем  прослеживалась
четкая политическая позиция. Как только  Клут  получил  это  описание,  он
послал на розыски тысячу агентов.
     Психологический  портрет  утверждал,  что  автор  письма,   по   всей
вероятности, молод и весьма образован. Скорее всего, он физик и работает в
одном  из  привилегированных  университетов.  На  основании  только   этой
информации Клут за несколько часов вычислил двух  подозреваемых,  и  после
все стало продвигаться  легче.  Клут  работал  всю  ночь,  давая  указания
оперативным группам. Когда его информировали об убийстве  Терезы  Кеннеди,
он сразу же решительно выбросил это из головы, успев догадаться,  что  все
эти события как-то связаны между собой. Но сегодня ночью у него была  одна
задача - найти автора угрозы атомной бомбы. Слава Богу, что это всего лишь
идейный маньяк, кого легче выследить.  В  стране  миллион  алчных  сукиных
сынов, готовых проделать нечто подобное, и найти их весьма трудно.
     В ожидании новой информации Клут заложил в  компьютер  все  данные  о
прошлых угрозах  ядерного  взрыва.  Ядерные  установки  ни  разу  не  были
найдены,  и  шантажисты,   арестованные   во   время   получения   выкупа,
признавались, что никогда никаких бомб у них не было. Среди них попадались
люди, имевшие отношение к науке.  Другие  черпали  информацию  из  журнала
левого толка,  опубликовавшего  статью,  как  изготовить  ядерное  оружие.
Журнал убеждали не печатать эту статью, но  его  сотрудники  обратились  в
Верховный суд, который вынес решение, что такое запрещение будет  означать
нарушение свободы печати. Вспоминая об этом эпизоде,  Клут  содрогался  от
ярости - эта страна когда-нибудь  погубит  себя.  Одно  обстоятельство  он
отметил с интересом: ни в одном из  более  чем  двухсот  случаев  не  были
замешаны  женщины,  негры  или  иностранные  террористы.  Все  оказывались
паршивыми, корыстолюбивыми чистокровными американцами.
     Покончив с компьютерными данными, он  задумался  о  своем  начальнике
Кристиане Кли. Клуту совсем не нравилось, как  Кли  управляет  агентством.
Тот  считает,  что  вся  работа  ФБР  должна  сводиться  только  к  охране
президента Соединенных Штатов,  и  использовал  в  этих  целях  не  только
специальную Службу безопасности, но и учредил  по  всей  стране  в  каждом
отделении  ФБР  особые  подразделения,  главной   задачей   которых   было
вынюхивать  возможную  опасность  для  президента  и  его  окружения.  Кли
перебросил значительное количество сотрудников ФБР с  других  участков  на
службу в данных подразделениях.
     Клут с подозрительностью взирал  на  власть  Кристиана  Кли,  на  его
особое подразделение их бывших сотрудников ЦРУ. Чем они, дьявол их побери,
занимаются? Питер Клут этого не знал, а он имел право на то, чтобы  знать.
Это    подразделение    подчинялось    непосредственно    Кли,    а    для
правительственного  агентства,  столь  чувствительного   к   общественному
мнению, как ФБР, это было очень невыгодно. До сих пор ничего не случилось,
но Клут потратил массу времени, часами просиживая в кабинете и  обдумывая,
как бы ему не попасть впросак,  когда  это  особое  подразделение  выкинет
какую-нибудь штуку, которая заставит весь конгресс со всеми его комитетами
по расследованиям стоять на ушах.
     В час ночи заместитель Клута пришел доложить, что двое  подозреваемых
находятся под наблюдением, собранные сведения подтверждают психологический
портрет, обнаружены и другие  побочные  доказательства.  Требуется  только
ордер на арест.
     - Сначала необходимо доложить  Кли,  -  сказал  Клут,  -  оставайтесь
здесь, пока я буду звонить ему.
     Клут знал, что Кли должен быть в офисе президентского штаба,  а  если
нет, то всемогущие телефонистки Белого дома разыщут его. Он дозвонился  до
Кли с первой же попытки.
     - Мы распутали то особое дело, - сообщил ему Клут. -  Но  я  полагаю,
что должен доложить вам прежде, чем мы их возьмем. Вы можете приехать?
     - Нет не могу, - голос Кли звучал напряженно. -  Мне  сейчас  следует
находиться рядом с президентом, вы, конечно, понимаете это.
     - Я могу действовать дальше и потом поставить вас  в  известность?  -
спросил Клут.
     На другом конце провода наступила долгая пауза. Потом Кли сказал:
     - Я думаю, у нас достаточно времени, чтобы вы  могли  приехать  сюда.
Если я буду занят, подождите меня. Но вам следует поторопиться.
     - Я выезжаю, - ответил Клут.
     Ни одному из них не пришло в голову вести разговор по  телефону,  что
подразумевалось само собой. Кто  угодно  мог  подслушать  их  разговор  по
бесчисленным нитям воздушного пространства.
     Питер Клут прибыл в Белый дом, и его провели в небольшую комнату  для
докладов. Кристиан  Кли  уже  ожидал  его,  он  отстегнул  свой  протез  и
массировал культю.
     - У меня  только  несколько  минут,  -  предупредил  Кли.  -  Большое
совещание у президента.
     - Видит Бог, я сочувствую ему, - сказал Клут. - Как он воспринял  это
несчастье?
     - Про Фрэнсиса никогда ничего не известно, а выглядит  он  хорошо.  -
Кристиан покачал головой, потом резко бросил. - Ладно перейдем к делу.
     Он посмотрел на Клута с известной долей  неприязни.  Внешность  этого
человека раздражала его.
     Клут никогда не выглядел уставшим, он  принадлежал  к  тем  людям,  у
которых сорочка и костюм не бывают  помятыми.  Галстуки  он  всегда  носил
шерстяные,   завязанные   широким   узлом,   выбирая   светло-серые    или
темно-красные цвета.
     - Мы их нашли,  -  начал  докладывать  Клут.  -  Двое  молодых  ребят
двадцати   лет,   работают   в   ядерной    лаборатории    Массачусетского
технологического института. Гении, научная квалификация очень высокая,  из
богатых семей,  левых  убеждений,  участвовали  в  демонстрациях  протеста
против ядерного оружия, имеют доступ к секретным материалам. Все совпадает
с психологическим портретом. Они сидят  в  своей  лаборатории  в  Бостоне,
разрабатывая какой-то правительственный или университетский  проект.  Пару
месяцев назад они приезжали в  Нью-Йорк,  и  один  приятель  уложил  их  в
постель, что им понравилось. Он уверен, что у них это случилось  в  первый
раз. Отвратительная комбинация - идеализм и неистовые юношеские гормоны. Я
уже обложил их со всех сторон.
     - У вас есть  убедительные  доказательства?  -  спросил  Кристиан.  -
Что-нибудь конкретное?
     - Мы не предаем их  суду  и  даже  не  предъявляем  им  обвинение,  -
объяснил Клут. -  Это  превентивный  арест,  предусмотренный  законами  об
атомной бомбе. Когда мы их заполучим,  они  признаются  и  расскажут,  где
спрятана эта проклятая штука, если она вообще существует. Я думаю, что  ее
просто нет, все выдумка, но письмо они написали. Психологическому портрету
они соответствуют. Дата отправления письма совпадает  с  днем,  когда  они
зарегистрировались в отеле "Хилтон" в Нью-Йорке. Это решающий довод.
     Кристиан часто дивился возможностям правительственных учреждений с их
компьютерами  и  первоклассным  электронным  оборудованием.  Поразительная
способность  подслушивать  кого  угодно  и  где  угодно,  какие  бы   меры
предосторожности  не  принимались.   Их   компьютеры   могут   просмотреть
регистрационные книги отелей всего города быстрее, чем за час. Есть у  них
и другие сложнейшие приспособления,  и  конечно,  все  это  стоит  бешеных
денег.
     - Хорошо, мы схватим их, - согласился Кристиан. - Но я не уверен, что
вы сможете заставить их признаться. Судя по всему, это умные ребята.
     Клут посмотрел Кристиану в глаза.
     - Ладно, Крис, они не признаются, а мы, цивилизованная страна,  дадим
бомбе взорваться и уничтожить тысячи людей, - он зло ухмыльнулся, - или вы
идете к президенту  и  заставляете  его  подписать  ордер  на  медицинское
обследование, согласно разделу IX Акта о контроле за атомным оружием.
     Именно к этому Клут стремился с самого начала.
     Кристиан же всю ночь избегал этой мысли. Его всегда  шокировало,  что
такая страна, как Соединенные Штаты, может иметь подобный секретный закон.
Пресса легко могла раскрыть его, но  опять-таки,  существовало  соглашение
между средствами массовой информации  и  правительством  страны.  Так  что
общественность не знала ничего об этом законе,  так  же  как  и  о  многих
законах, определяющих проведение ядерных исследований.
     Кристиан очень хорошо знал раздел IX. Как юрист, он восхищался им, но
его всегда отталкивала жестокость этого закона.
     Раздел IX, по существу, давал президенту право приказать  производить
химические исследования мозга, заставляющие  человека  говорить  правду  -
эдакий детектор лжи в самом мозгу. Закон специально предписывал добиваться
информации о закладывании ядерного устройства, это вполне  соответствовало
данному случаю. Это не пытка, жертва не будет испытывать физической  боли,
просто нервные клетки мозга будут заставлять человека  говорить  правду  в
ответ  на  задаваемые  вопросы.  Вполне  гуманная  операция,  единственная
загвоздка заключалась в том, что никто в действительности  не  знает,  что
случится с мозгом потом. Опыты подсказывали, что в  редких  случаях  может
последовать  частичная  потеря  памяти,  незначительная  утрата  некоторых
функций. Мозг не будет  работать  замедленно,  но,  как  в  старой  шутке,
начнутся уроки музыки. Трудность  заключалась  и  в  том,  что  оставалась
десятипроцентная вероятность полной и длительной  потери  памяти.  Прошлое
человека будет стерто.
     - Конечно, это выстрел с дальнего расстояния, - заметил  Кристиан,  -
но нет ли тут какой-нибудь связи с захватом  самолета  и  убийством  Папы.
Ведь даже арест того парня на Лонг-Айленде выглядит  хитрым  маневром.  Не
может ли эта история с бомбой оказаться частью заговора, дымовой  завесой,
ловушкой?
     Клут долго изучающе  смотрел  на  Кристиана,  словно  взвешивая  свои
слова, но его ответ не оставлял никаких сомнений.
     - Никакого шанса, - сказал  Клут.  -  Мы  имеем  одно  из  знаменитых
совпадений в истории.
     - Что всегда ведет к трагедии, - сухо заметил Кристиан.
     - Эти двое ребят, - продолжал Клут,  -  просто  тронулись  умом,  что
иногда свойственно гениям. Их  волнует  политика,  они  озабочены  ядерной
угрозой всему миру. Их не интересуют современные политические  споры,  они
плюют на конфликт арабов Израиля, на проблему бедных и богатых в  Америке,
на борьбу демократов и республиканцев. Они просто хотят  заставить  земной
шар  быстрее  вращаться  вокруг  оси.  Вы  с  этим  сталкивались,   -   он
презрительно ухмыльнулся. - Все они считают  себя  Господом  Богом,  и  их
ничто не трогает.
     Одно Кристиана успокаивало: если Клут не находит никакой связи  между
этой сумасшедшей историей с атомной бомбой и  захватом  самолета,  значит,
такой связи не может быть, ведь Клут подозревал всех и  во  всем.  Но  тут
возникла новая мысль  -  вокруг  этих  двух  проблем  летали  политические
снаряды. Не торопись, одернул он себя. Фрэнсису сейчас  угрожает  страшная
опасность, его нужно защитить. Может,  они  смогут  разыграть  одну  карту
против другой.
     - Послушайте, Питер, - сказал он Клуту, - это должна  быть  в  высшей
степени секретная операция.  Я  хочу,  чтобы  этих  двух  парней  взяли  и
поместили в больницу в Вашингтоне. Знать об этом  будем  только  вы,  я  и
агенты специального  подразделения.  Ткните  агентов  носами  в  Закон  об
атомной безопасности, соблюдайте абсолютную секретность. Никто  не  должен
их видеть  и  разговаривать  с  ними,  кроме  меня.  Я  буду  лично  вести
расследование.
     Клут бросил на него подозрительный  взгляд.  Ему  не  нравилось,  что
операция поручается специальному подразделению Кристиана Кли.
     - Медики, прежде чем они будут  впрыскивать  химикаты  в  мозги  этих
парней, захотят увидеть приказ президента.
     - Я попрошу президента, - заверил Кристиан.
     - В этом деле решающим является фактор времени, - как бы между прочим
заметил Питер Клут, - а вы сказали, чтобы никто кроме вас,  не  допрашивал
их. Это касается и меня? А что, если вы будете заняты у президента?
     - Не беспокойтесь, Питер, - улыбнулся Кристиан Кли, - я буду  там.  А
теперь посвятите меня в детали.
     В голове у него были другие дела. Вскоре он встретится с  командирами
специального подразделения ФБР и  прикажет  им  установить  электронное  и
компьютерное наблюдение за наиболее важными членами конгресса и  Сократова
клуба.


     На командном посту в департаменте энергетики в Мэриленде,  официально
именуемом Координационной группой по чрезвычайным обстоятельствам, изучали
психологические  портреты  возможных  террористов,  готовых   использовать
ядерную  бомбу.  Там  перечислялись  типы   психастенических   больных   и
исследовались варианты, согласно которым они могут приобрести  необходимые
знания,  чтобы  представлять  возможную  опасность.  Анализировались  типы
идейных маньяков, которые могут попробовать взорвать  ядерное  устройство;
составлялись психологические портреты охотников за деньгами, которые будут
требовать выкуп; агентов иностранных террористических организаций, готовых
совершить такой ужасный акт. Среди  этих  портретов  были  такие,  которые
почти полностью подходили к ситуации с Адамом Грессе и Генри Тибботом, что
сильно облегчало задачу Питера Клути и трех тысяч его агентов.
     Адам Грессе и  Генри  Тиббот  уже  в  возрасте  двенадцати  лет  были
отмечены как вундеркинды и получили  самое  блестящее  образование,  какое
только могла им предоставить богатая федеральная власть. Они познакомились
с правом, гуманитарными науками, искусством, с бессмертной борьбой светлых
душ человечества Антигоной, Бодлером, Сакко и Ванцетти,  Мартином  Лютером
Кингом. Иными словами, получили все лучшее, что может дать цивилизация.
     Но они были молоды, и  их  бунтующие  гормоны  сражались  с  разумом.
Пошлость жизни, политической и интеллектуальной, породила в  них  то,  что
можно назвать презрением к окружающему  миру,  который  следовало  сделать
лучше.
     Они даже признавались себе, что волнение, испытываемое ими, когда они
крали  материалы  официальных  программ,  удовлетворение  при   разрешении
технических проблем, радостное возбуждение, которое они испытали, когда им
в конце концов удалось сконструировать способную взорваться атомную  бомбу
мощностью в две килотонны, дало им такое ощущение силы,  которое  укрепило
их решимость использовать ее. Но они вовсе не собирались взрывать бомбу.
     Они ее установят,  напишут  письмо  в  "Нью-Йорк  Таймс",  в  котором
сообщат  о  своем  намерении.   Это   будет   предупреждение,   что   если
правительства  будут  продолжать  производство  ядерного  оружия  в  своих
корыстных интересах, то каждый человек получает  право  создавать  ядерное
оружие для того, чтобы остановить  диктаторов  и  не  позволить  им  сжечь
вселенную дотла. Эти двое и понятия не имели о сложнейших секретных мерах,
предпринятых правительственными агентствами  для  предупреждения  подобных
угроз. Кроме того, они вообще не  представляли  себе  реальной  жизни,  не
догадывались о ее подводных течениях, когда один необдуманный шаг ведет  к
чудовищным последствиям. Они не предполагали, что клерк, разбирающий почту
в "Нью-Йорк Таймс", раскрыл мешок с письмами  только  через  два  дня,  и,
таким образом, их письмо-предупреждение задержалось. Не подозревали они  и
то, что это письмо будет сразу же переслано в ФБР.
     Они установили свою крошечную атомную бомбу,  изготовленную  с  таким
трудом, и, наверное, так гордились  творением  своих  рук,  что  не  могли
совладать с соблазном пустить ее в ход ради столь высокой цели.
     Адам Грессе и Генри Тиббот внимательно следили  за  газетами,  но  их
письмо  не  появлялось  на  первой  полосе  "Нью-Йорк  Таймс",  ничего  не
сообщалось и в новостях. Их  лишали  возможности  указать  властям,  после
принятия их требований, то место, где заложена бомба. Их  проигнорировали,
что напугало и в то же время  рассердило  их.  Теперь  бомба  взорвется  и
принесет  смерть  тысячам  людей.  А  может  это  и  к  лучшему?  Как  еще
предупредить мир об  опасности  использования  атомной  энергии?  Как  еще
заставить  власти   принять   необходимые   меры   предосторожности?   Они
подсчитали, что бомба разрушит от четырех до шести кварталов Нью-Йорка,  и
сожалели, что взрыв унесет много человеческих жизней. Но для  человечества
это будет невысокая цена за то, чтобы увидеть ошибочность избранного пути.
Должна быть создана безотказная  система  безопасности,  все  страны  мира
обязаны запретить производство ядерных бомб.
     В среду Грессе и Тиббот оставались работать в лаборатории, пока все в
институте не разошлись по домам, и тогда у них начался спор  -  должны  ли
они  позвонить  властям  и  предупредить  их.  Поначалу  в  их   намерения
совершенно  не  входило  взрывать   бомбу.   Они   хотели   увидеть   свое
письмо-предупреждение  напечатанным  в  "Нью-Йорк  Таймс",  и  тогда   они
отправились  бы  в  Нью-Йорк  и  обезвредили  бомбу.  Но  теперь  это  уже
становилось противостоянием. Неужели к ним можно относиться, как к  детям,
когда они так много могут  сделать  для  человечества?  Собираются  ли  их
выслушать? Во всяком случае,  они  не  намерены  продолжать  свою  научную
работу, чтобы ее использовали не по назначению политические структуры.
     Они избрали Нью-Йорк для наказания потому, что во время поездок  туда
ужаснулись от ощущения зла,  которое,  казалось,  переполняло  его  улицы.
Нищие, угрожающие прохожим,  наглые  водители  машин,  грубые  продавцы  в
магазинах, бесчисленные грабежи, нападения на улицах,  убийства.  Особенно
их возмутил Таймс-сквер, забитый людьми, как выгребная яма тараканами.  На
Таймс-сквер  сводники,   торговцы   наркотиками,   проститутки   выглядели
настолько опасными, что Грессе и Тиббот в ужасе ретировались в свой  номер
в отеле. И в состоянии этого вполне оправданного  раздражения  они  решили
спрятать бомбу именно на Таймс-сквер. Они ужаснулись бы,  если  бы  кто-то
обратил  их  внимание  на  то,  что  большинство  лиц,  увиденных  ими  на
Таймс-сквер, принадлежат неграм.
     Адам Грессе и Генри Тиббот, как и вся страна,  негодовали,  когда  по
телевидению показали убийство Терезы Кеннеди. Но при этом они еще испытали
легкое раздражение при мысли, что это  событие  отвлечет  внимание  от  их
операции, гораздо более важной для судеб человечества.
     Они начинали  нервничать.  Адам  заметил  специфическое  позвякивание
своего телефона, обратил внимание на  то,  что  за  его  машиной,  похоже,
следят. Он весь напрягся, когда  какие-то  люди  проходили  мимо  него  на
улице. Обо всем этом он рассказал Тибботу.
     Генри Тиббот был очень высокий и худой молодой человек. Казалось,  он
состоит из проводов, соединенных обрывками мышц и просвечивающей кожи.  Он
обладал более глубоким научным  мышлением,  чем  Адам,  и  более  крепкими
нервами.
     - Ты ведешь себя,  -  сказал  он  Адаму,  -  как  преступник,  и  это
естественно. При каждом стуке в дверь я думаю, что это агенты ФБР.
     - А если однажды так и будет? - спросил Адам Грессе.
     - Надо молчать, пока не появится адвокат, - ответил Генри  Тиббот.  -
Это самое важное. Мы получим двадцать пять лет только за то, что  написали
письмо, так что, если бомба взорвется, нам добавят всего несколько лет.
     - Ты думаешь, что они могут напасть на наш след? - испугался Адам.
     - У них нет ни малейшего шанса, - отозвался Генри Тиббот.
     - Мы избавились от всего, что может служить доказательством. Господи,
неужели они умнее нас?
     Эти аргументы успокоили Адама, и все-таки он еще колебался.
     - Может, нам самим позвонить и сказать им, где она спрятана?
     - Нет, - возразил Генри Тиббот. - Они сейчас настороже, а наш  звонок
наведет их на след. Для них это единственный  шанс  схватить  нас.  Только
помни, если дела пойдут плохо, надо держать язык за зубами. А теперь давай
работать.
     Адам Грессе и  Генри  Тиббот  в  тот  вечер  работали  в  лаборатории
допоздна, потому что им хотелось быть вместе. Они  испытывали  потребность
говорить о содеянном и о возможности выхода из ситуации. Это были  молодые
люди с сильной  волей,  собственными  убеждениями,  презрением  к  власти,
отказывающейся прислушиваться к разумным  доводам.  Хотя  они  выстраивали
математические формулы, способные  изменить  судьбу  человечества,  но  не
имели никакого представления о сложностях цивилизации. Прекрасные  ученые,
они еще не доросли до понимания гуманности.
     Когда они уже собирались уходить, позвонил отец Генри Тиббота.
     - Сын, слушай меня внимательно, - сказал  он  Генри.  -  Тебя  сейчас
арестует ФБР. Ничего не говори им, пока тебе  не  разрешат  встретиться  с
адвокатом. Ничего не говори. Я знаю...
     В этот момент дверь распахнулась, и в лабораторию ворвались люди.



                                    10

     Богачи в Америке, без сомнения, обладают  гораздо  более  обостренным
социальным сознанием, чем богачи в любой другой стране мира. Особенно  это
касается людей чрезвычайно богатых, тех, кто владеет и управляет огромными
корпорациями, реализует свою экономическую мощь в политике,  в  пропаганде
всех форм культуры, таких как члены Сократова клуба.
     Сократов сельский клуб любителей гольфа и  тенниса  Южной  Калифорнии
был создан около семидесяти лет назад, еще до того, как там стали отдыхать
владельцы земель, хозяева средств массовой информации  и  кино.  Это  было
уникальное место отдыха, только очень богатые люди могли вступить в  клуб.
Формально вы могли быть черным или белым, евреем или  католиком,  мужчиной
или женщиной, художником или магнатом.  В  действительности,  в  нем  было
очень мало негров и ни одной женщины.
     Наступил момент, когда Сократов сельский клуб превратился в клуб  для
самых просвещенных, самых  достойных  богачей.  Осторожности  ради  бывший
заместитель директора оперативного  отдела  ЦРУ  был  здесь  руководителем
системы охраны, а снабженные электроникой ограды являлись самыми  высокими
в Америке.
     Четыре раза в году клуб использовался как убежище для пятидесяти  или
ста человек, которые  в  действительности  владели  всем  в  Америке.  Они
приезжали сюда на неделю, и на это время обслуживающий персонал сокращался
до минимума. Приезжие сами убирали за собой постели, готовили  выпивку,  а
кое-кто по вечерам даже сам готовил на свежем  воздухе  шашлыки.  Конечно,
оставались несколько официантов,  поваров  и  горничных,  ну  и,  конечно,
важных гостей сопровождали неизбежные помощники  -  в  конце  концов,  мир
американского  бизнеса  и  политики  не  мог  останавливаться,  пока   они
перезаряжают свои умственные батареи.
     В течение этой недели гости собирались небольшими группами  и  что-то
обсуждали. Работали семинары, руководимые известными профессорами из самых
знаменитых  университетов,  занимавшихся  проблемами   этики,   философии,
вопросами ответственности избранной  элиты  по  отношению  к  своим  менее
удачливым согражданам. Собравшиеся  слушали  лекции  знаменитых  ученых  о
преимуществах и опасности ядерного оружия, об  электронных  вычислительных
машинах, исследовании космоса, экономике.
     Кроме того, они играли в теннис,  плавали  в  бассейне,  развлекались
игрой в трик-трак и в бридж  и  допоздна  разговаривали  о  добродетели  и
подлости, о женщинах и любви, о женитьбах и приключениях. Это  были  самые
ответственные люди в американском обществе.  Они  пытались  разрешить  две
задачи: стать лучше, возрождая  собственную  юность,  и  объединиться  для
создания лучшего общества, как они его представляли.
     После совместно проведенной недели они возвращались к обычной  жизни,
окрыленные новыми надеждами, охваченные желанием помочь человечеству  и  в
то же время отчетливо представляя себе, что вся  эта  деятельность  должна
быть связана с сохранением общества,  а  также  с  укреплением  их  личных
отношений, которые могут помочь делать бизнес.
     На этот раз такая неделя началась в  понедельник,  после  Пасхального
воскресенья. Из-за кризиса, вызванного убийством Папы и угоном самолета, в
котором  находилась  дочь  президента  и  ее  убийства,  съехалось  только
двадцать человек.
     Самым старым среди них был Джордж Гринвелл. В свои восемьдесят лет он
еще мог играть в парный теннис, но из вежливости  не  навязывался  молодым
людям, которые в таком случае вынуждены были бы играть в "щадящий" теннис.
Однако в трик-трак он играл по-прежнему, как тигр.
     Гринвелл считал, что национальный кризис его  не  касается,  пока  он
какой-то стороной не затронет пшеницы. Ведь его  компания  непосредственно
владела и контролировала большую часть пшеницы в Америке. Его звездный час
пробил тридцать лет назад, когда США наложили эмбарго на вывоз  пшеницы  в
Россию, что являлось политическим трюком с целью ослабить  Россию  в  ходе
холодной войны.
     Джордж Гринвелл был патриотом, но не дураком. Он знал, что Россия  не
может поддаться  такому  давлению,  что  придуманное  Вашингтоном  эмбарго
разорит  американских  фермеров.  Поэтому  он   наплевал   на   президента
Соединенных  Штатов   и   начал   вывозить   запрещенную   пшеницу   через
посредничество иностранных фирм, которые переправляли ее в Россию. Этим он
вызвал гнев американских правительственных кругов. В конгресс были внесены
законопроекты, ставившие целью уменьшить власть  компании,  находящейся  в
руках одной  семьи,  превратить  ее  в  открытую  акционерную  компанию  и
поставить под контроль. Однако, деньги Гринвелла, розданные  конгрессменам
и сенаторам, прекратили эту глупую затею.
     Гринвелл любил  Сократов  сельский  клуб  за  его  роскошь,  которая,
однако, не была настолько  чрезмерной,  чтобы  вызывать  зависть  у  менее
удачливых. И за то, что  средства  массовой  информации  не  знали  о  его
существовании, потому что члены клуба владели  большинством  телевизионных
компаний, газет и журналов. Кроме того, здесь он чувствовал себя  молодым,
способным участвовать в общественной жизни молодых людей,  равных  ему  по
степени власти.
     Во время того эмбарго он  получил  сверхприбыль,  покупая  пшеницу  и
кукурузу  у  американских  фермеров  и  продавая  их  значительно   дороже
отчаявшейся России. Однако, он дал понять, что эти сверхприбыли  употребит
во благо народу Соединенных Штатов. То, что он  проделал,  было  для  него
делом принципа, который заключался в том, что он  умнее  правительственных
чиновников. Сверхприбыли, исчислявшиеся сотнями миллионов  долларов,  были
вложены  в  музеи,  образовательные   фонды,   культурные   программы   по
телевидению, особенно музыкальные, - музыка была страстью Гринвелла.
     Гринвелл гордился своей образованностью, базирующейся на том, что  он
учился в лучших школах, где говорили, как должен  вести  себя  в  обществе
воспитанный богатый человек и как он должен привлекать к себе сердца своих
сограждан. Прямота в бизнесе была для него проявлением искусства, цифры  в
миллионы тонн пшеницы звучали в его уме так  же  чисто  и  прекрасно,  как
камерная музыка.
     Одним из проявлений его постыдных вспышек ярости стал  случай,  когда
молодой профессор музыки университетской кафедры, учрежденной его  фондом,
опубликовал статью, в которой ставил  джаз  и  рок-н-ролл  выше  Брамса  и
Шуберта и  провозглашал  похороны  классической  музыки.  Джордж  Гринвелл
поклялся,  что  профессор  будет  убран  с  кафедры,  но  его   врожденная
вежливость возобладала. А молодой профессор вслед за тем напечатал  другую
статью, в которой была такая фраза: "Кому нужен этот дерьмовый Бетховен?",
что переполнило чашу терпения. Молодой профессор так никогда и  не  узнал,
что же случилось, но спустя  год  он  давал  частные  уроки  фортепиано  в
Сан-Франциско.
     Сократов  сельский  клуб  обладал  тщательно  разработанной  системой
связи. В то утро,  когда  президент  Фрэнсис  Ксавье  Кеннеди  объявил  на
секретной  встрече  со  своими  советниками  об  ультиматуме,  который  он
предъявит султану Шерабена, все двадцать человек, съехавшихся  в  Сократов
сельский клуб, уже через час знали об этом. Но только Гринвелл был уверен,
что информацию передал Оливер Оллифант, Оракул.
     В основу принципа клуба было  заложено,  что  эти  ежегодные  встречи
великих  бизнесменов  ни  в  коей  мере  не  должны   использоваться   для
составления планов или заговоров, их цель заключалась в обсуждении  общего
характера задач, обмене информацией,  устранении  неясностей  относительно
обычных процессов в этом сложном обществе. Руководствуясь этим  принципом,
Джордж Гринвелл во вторник пригласил трех великих мужей на ленч в один  из
павильонов неподалеку от теннисного корта.
     Самому молодому из них, Лоуренсу  Салентайну,  принадлежали  основная
телевизионная сеть, несколько компаний кабельного  телевидения,  газеты  в
трех главных городах, пять журналов и одна из крупнейших киностудий. Через
дочерние фирмы он владел самым крупным книжным издательством, кроме  того,
ему  принадлежали  двенадцать  местных  телевизионных  станций  в  главных
городах. И это только в США. Он был мощно представлен в средствах массовой
информации и других стран. Салентайн  был  стройным  красивым  мужчиной  с
пышной  серебряной  шевелюрой  -  короной   завитков   в   стиле   римских
императоров, теперь ставшей модой среди интеллектуалов, людей искусства  и
в Голливуде. Он производил сильное впечатление своей внешностью и  умом  и
был  одним  из  самых  влиятельных  людей  в  американской  политике.   Не
существовало  такого  конгрессмена,  сенатора  или  члена   правительства,
который не откликнулся бы на его звонок. Однако ему не удалось  установить
дружеские отношения с президентом Кеннеди,  который,  похоже,  воспринимал
как личную обиду враждебное отношение средств массовой информации к  новым
социальным программам, разработанным его администрацией.
     Вторым человеком за этим ленчем был Луис Инч,  которому  принадлежало
больше  недвижимой  собственности  в  крупнейших  городах   Америки,   чем
какой-либо другой компании или частному лицу. Будучи очень молодым  -  ему
исполнилось только сорок - он понял выгодность высотных зданий. Покупая  в
большом  количестве  дома,  он  затем  строил  на  их  месте   грандиозные
небоскребы, что в десять раз  увеличивало  стоимость  зданий.  Он  изменил
освещение городов, создав бесконечные темные  ущелья  между  коммерческими
зданиями, оказавшимися настолько необходимыми, как никто и не предполагал.
Он так взвинтил арендную плату за квартиры и дома в  Нью-Йорке,  Чикаго  и
Лос-Анджелесе для семей со средним достатком, что только богатые или очень
хорошо зарабатывающие люди могли жить с  удобствами  в  этих  городах.  Он
задабривал  и  подкупал  муниципальных  чиновников,  чтобы   они   снизили
взимаемый с него налог и ослабили контроль за  арендной  платой  до  такой
степени, что он поверил в близость того дня, когда получаемая им  арендная
плата за квадратный фут земли сравняется с ценами в Токио.
     Политическое влияние Инча, несмотря на амбиции, было  слабее,  чем  у
остальных, собравшихся в павильоне. Его личное  состояние  превышало  пять
миллиардов долларов, но это богатство оставалось инертным, как сама земля.
Его подлинная сила имела более зловещий характер. Он  ставил  перед  собой
цель накапливать богатство и власть, не принимая  никакой  ответственности
перед  обществом,  в  котором  живет.  Он  широко  подкупал  муниципальных
советников и лидеров профсоюзов строительных рабочих, завладел  отелями  и
казино в Атлантик-Сити и Лас Вегасе, заблокировав местных уголовных владык
в этих городах. Но  при  этом,  в  силу  странных  ходов  демократического
процесса, Инч получал поддержку второстепенных лиц преступных империй. Все
службы его многочисленных отелей имели  контракты  с  фирмами,  продающими
столовую посуду, владеющими прачечными, поставляющими обслугу,  напитки  и
продукты. Через своих сотрудников  он  имел  контакты  с  этим  преступным
миром. Но он был не так глуп, чтобы рассматривать эти контакты  как  нечто
большее, чем микроскопические ниточки. Имя Луиса  Инча  никогда  не  имело
ничего общего даже с намеком на скандал, что было связано не только с  его
осторожностью, но и полным отсутствием у него обаяния.
     В силу этих причин почти все члены Сократов клуба в личном общении не
ставили его ни в грош. Но его терпели,  потому  что  таинственным  образом
одна из принадлежащих ему компаний владела землей вокруг клуба,  и  всегда
существовало подспудное опасение, что он может дешево продать участки  для
строительства домов пятидесяти тысячам семей и наводнить окрестности клуба
латиноамериканцами и неграми.
     Третий человек в этой компании, Мартин Матфорд, одевался  небрежно  -
белая рубашка с  открытым  воротом,  яркая  спортивная  куртка.  Ему  было
шестьдесят, и среди этих четверых он представлял,  пожалуй,  самую  мощную
фигуру во многих областях экономики. В молодости он был одним  из  протеже
Оракула и хорошо усвоил его уроки. Он мог бы рассказать  немало  пикантных
историй про Оракула к удовольствию членов Сократова клуба.
     Карьера  Мартина  Матфорда  основывалась  на  банковских  вкладах,  и
благодаря влиянию Оракула - во всяком случае, так утверждал Матфорд  -  он
избежал неуверенного старта. В молодости он, как  сам  говорил,  отличался
сексуальной мощью. К его удивлению, мужья некоторых соблазненных им женщин
являлись к нему не для того, чтобы отомстить, а чтобы получить  банковский
кредит. Они слегка улыбались и  отпускали  шуточки.  Инстинкт  подсказывал
ему, что надо давать им в долг деньги, которые как он был уверен,  никогда
не вернутся. В те времена он не знал, что банковские служащие, оформлявшие
займы, получали подарки и взятки за предоставление  необеспеченных  займов
малому бизнесу. Работу клерка получить было  нетрудно,  люди,  управлявшие
банками, охотно предоставляли займы;  в  этом  заключался  их  бизнес,  от
которого они получали прибыль,  поэтому  инструкции  сознательно  писались
так, чтобы облегчить работу служащим, выдававшим  ссуды.  Конечно,  должны
были  оформляться  канцелярские  документы,  памятные  записи  о   деловых
встречах  и  тому  подобное.  Однако,  Мартин  Матфорд  обошелся  банку  в
несколько сот тысяч долларов, прежде чем его перевели в  отделение  банка,
расположенное в другом городе. Он полагал, что это счастливая случайность,
и только позже понял что  это  был  результат  снисходительного  пожимания
плечами его начальников.
     Вот так, имея за спиной ошибки  молодости,  получив  прощение,  когда
проступки были забыты, а ценные уроки усвоены, Матфорд стал подниматься  в
банковском мире.
     Тридцать лет спустя он сидел в павильоне Сократова сельского клуба  и
представлял собой самую мощную финансовую фигуру в Соединенных Штатах.  Он
был главой большого банка, владел значительным пакетом акций телевизионных
компаний,  вместе  с   друзьями   контролировал   огромную   автомобильную
промышленность,  связан  был  и  с  бизнесом   воздушных   сообщений.   Он
использовал финансы  как  паутину,  чтобы  получить  значительную  долю  в
электронной промышленности. Даже в  тех  деловых  сферах,  которые  он  не
контролировал, существовали тонкие нити, свидетельствующие о том, что он и
там побывал. Кроме того, под его контролем находились инвестиционные фирмы
Уолл-стрит, объединяющие усилия, чтобы выкупать концерны и присоединять их
к еще более  крупным  концернам.  Когда  подобные  битвы  бывали  в  самом
разгаре, Мартин Матфорд мог пустить в ход мощный  денежный  вал,  решавший
все споры. Как  и  остальные  трое  собравшихся  за  ленчем,  он  "владел"
некоторыми конгрессменами и сенаторами.
     Все четверо сидели за круглым  столом  в  павильоне  около  теннисных
кортов. Их окружали цветы  из  Калифорнии  и  зелень,  напоминающая  Новую
Англию.
     - Что вы, друзья, думаете о  решении  президента?  -  спросил  Джордж
Гринвелл.
     - Это позор, что они  сделали  с  его  дочерью,  -  отозвался  Мартин
Матфорд. - Но уничтожить имущество на пятьдесят миллиардов долларов  -  уж
слишком.
     Официант, латиноамериканец в белых брюках, белой шелковой  рубашке  с
короткими рукавами и с эмблемой клуба, принял у них заказ  на  алкогольные
напитки.
     - Американский народ, - задумчиво заметил Лоуренс Салентайн, -  будет
считать Кеннеди настоящим героем, и если он выполнит задуманное, его вновь
изберут президентом.
     - Но мы все знаем, что это  слишком  жесткая  реакция,  -  высказался
Джордж Гринвелл. - Отношения с иностранными государствами будут  испорчены
на многие годы.
     - Страна сейчас на  редкость  хорошо  управляется,  -  сказал  Мартин
Матфорд. - Законодательная власть, в конце  концов,  взяла  исполнительную
под некоторый контроль. Выиграет ли страна, если баланс власти нарушится?
     - А что Кеннеди сможет сделать, даже в случае своего переризбрания? -
спросил Луис Инч. - Конгресс его контролирует и прислушивается  к  нам.  В
палате представителей не наберется и  пятидесяти  человек,  избранных  без
помощи наших  денег.  Да  и  в  сенате  нет  ни  одного,  кто  не  был  бы
миллионером. Нам нечего беспокоиться насчет президента.
     Джордж Гринвелл смотрел  поверх  теннисных  кортов  на  Тихий  океан,
спокойный и все равно величественный. Этот океан нес в настоящий момент на
своих волнах миллиарды долларов в виде пароходов, развозивших его  пшеницу
по всему миру. Эта мысль рождала у него легкое чувство вины  от  сознания,
что он может обречь мир на голод или, наоборот, накормить его.
     Он начал говорить, но в этот момент появился  официант  с  напитками.
Гринвелл в своем возрасте вел себя осторожно и заказал  минеральную  воду.
После ухода  официанта  он  сделал  глоток  и  продолжал  разговор  хорошо
поставленным  голосом.  Он  всегда  держался  исключительно  вежливо,  что
свойственно человеку, который,  к  своему  сожалению,  вынужден  принимать
жесткие решения.
     Мы никогда не должны забывать, что пост президента Соединенных Штатов
может представлять очень большую опасность для демократического процесса.
     - Чепуха, - отозвался Салентайн. - Другие  люди  в  правительстве  не
позволят ему принимать единоличные решения. Военные -  народ  бывалый,  вы
это знаете, Джордж, и они не допустят таких решений,  если  они  не  будут
обоснованы.
     - Конечно, так он и есть, - сказал Джордж Гринвелл,  -  в  нормальной
обстановке. Однако, вспомните Линкольна, он  во  время  гражданской  войны
фактически  отменил  неприкосновенность  личности  и  гражданские   права.
Вспомните Франклина Рузвельта, который втянул нас во вторую мировую войну.
Подумайте о личной  власти  президента.  Он  обладает  правом  помилования
любого преступника, а это королевская прерогатива. Вы представляете  себе,
что он может сделать, имея  такую  власть?  Какую  создать  зависимость  у
людей?  Он  пользовался  бы  почти  неограниченной  властью,  если  бы  не
существовал сильный конгресс, ограничивающий  его.  К  счастью,  мы  имеем
такой конгресс. Но мы должны заглядывать в будущее, мы должны быть уверены
в том, что исполнительная власть будет подчинена избранным  представителям
народа.
     - При наличии телевидения и других  средств  массовой  информации,  -
заметил  Салентайн,  -  Кеннеди  не  продержится  и  дня,  если  попробует
диктаторствовать. Он просто лишен такой  возможности.  Сегодня  в  Америке
больше всего верят в личную свободу.
     Он помолчал, потом продолжил:
     - Вы это  хорошо  знаете,  Джордж.  Вы  отказались  подчиниться  тому
злополучному эмбарго.
     - Не уклоняйтесь в сторону, - сказал Гринвелл.  -  Сильный  президент
может преодолеть эти препятствия. А Кеннеди в этом кризисе очень силен.
     - О чем мы спорим? - нетерпеливо спросил Луис Инч. - О  том,  что  мы
должны образовать единый фронт против ультиматума Кеннеди Шерабену?  Лично
я считаю  правильным,  что  он  действует  с  позиций  силы.  Давление  на
правительство срабатывает так же, как и на народ.
     В начале своей карьеры  Луис  Инч  прибегал  к  тактике  давления  на
арендаторов, когда хотел очистить от них здания.  Он  отключал  отопление,
воду, запрещал ремонт, делал жизнь тысяч людей  невыносимой.  Он  "очищал"
некоторые пригороды, наводняя их неграми, чтобы  заставить  белых  жителей
убраться оттуда, он подкупал правительства городов и штабов,  он  обогащал
федеральных инспекторов.  Он  знал,  о  чем  говорил:  успех  зиждется  на
давлении.
     - Вы опять уходите в сторону, - подчеркнул Джордж Гринвелл.  -  Через
час у нас состоится совещание по видеосвязи с Бертом Оудиком. Вы  уж  меня
извините, что я согласился, не посоветовавшись с вами, но я  полагал,  что
это слишком срочно, чтобы  откладывать,  события  развиваются  чрезвычайно
быстро.  Ведь  это  пятьдесят  миллиардов  долларов  Берта  Оудика   будут
уничтожены, так что он ужасно озабочен. И для нас очень  важно  предвидеть
будущее. Если президент может  сотворить  такое  с  Оудиком,  он  способен
сделать это и с любым из нас.
     - Кеннеди психически нездоров, - заметил Мартин Матфорд.
     - Я думаю, - сказал Салентайн, - что мы должны найти  общий  язык  до
того, как будем совещаться с Оудиком.
     - Он помешан на своих нефтяных месторождениях, - высказался Инч.
     Ему всегда казалось,  что  нефть  в  каком-то  смысле  соперничает  с
интересами недвижимой собственности.
     - Мы должны отнестись к Берту  с  полным  пониманием,  -  посоветовал
Гринвелл.
     Все четверо собрались  в  центре  связи  Сократова  клуба,  когда  на
телеэкране возник Берт Оудик. Он в улыбкой приветствовал их, но  его  лицо
выглядело  неестественно  красным,  что  могло  быть  или  из-за  качества
передачи, или из-за обуревающей его ярости. Голос Оудика,  тем  не  менее,
звучал спокойно.
     - Я отправляюсь в Шерабен, - сказал  он.  -  Быть  может,  это  будет
последний взгляд на мои пятьдесят миллиардов долларов.
     Присутствующие в комнате разговаривали с его изображением на  экране,
словно он сидел здесь, в клубе. Они могли видеть и себя на  мониторе,  так
как Оудик видел их в своем офисе. Приходилось следить за выражением своего
лица и за голосом.
     - Вы действительно собираетесь ехать? - поинтересовался Луис Инч.
     - Да, - ответил Оудик. - Султан - мой друг, а ситуация очень опасная.
Я могу принести немалую пользу нашей стране, если буду там лично.
     - Судя по сообщениям корреспондентов  моих  газет  и  телевидения,  -
сказал Лоуренс Салентайн, - конгресс и сенат  пытаются  наложить  вето  на
решение президента. Это возможно?
     Оудик улыбнулся им с экрана.
     - Не только возможно, но почти наверняка так и будет. Я  разговаривал
с членами правительства. Они предлагают временно отстранить президента  от
исполнения своих обязанностей на  том  основании,  что  им  движет  личная
месть, свидетельствующая о временном нарушении его  душевного  равновесия.
Согласно поправке к конституции такая мера является  законной.  Нам  нужно
только получить подписи членов  кабинета  и  вице-президента  на  петиции,
которые  утвердит  конгресс.  Даже  если  импичмент  будет  длиться  всего
тридцать дней, мы сможем приостановить разрушение Дака.  А  я  гарантирую,
что пока буду в Шерабене, заложников  освободят.  Но  думаю,  что  все  вы
должны предложить конгрессу свою поддержку в отстранении  президента.  Это
ваш долг перед американской  демократией,  как  и  мой  долг  перед  моими
держателями акций. Мы все понимаем, что если бы кто-то другой,  а  не  его
дочь, был убит, он никогда не избрал бы такой образ действий.
     - Берт, - выступил Джордж  Гринвелл,  -  мы  вчетвером  обсудили  эту
проблему и договорились поддержать  вас  и  конгресс.  Это  наш  долг.  Мы
сделаем необходимые телефонные звонки, будем действовать согласованно.  Но
у Лоуренса Салентайна есть несколько замечаний.
     Лицо Оудика выразило гнев и отвращение.
     - Ларри, - сказал он, - сейчас  не  время  твоим  средствам  массовой
информации выжидать, поверь мне. Если Кеннеди обойдется  мне  в  пятьдесят
миллиардов долларов, то может настать  момент,  когда  твои  телевизионные
станции останутся без федеральных лицензий, и ты тогда окажешься в дерьме.
Я и пальцем не пошевелю, чтобы помочь тебе.
     Джордж Гринвелл вздрогнул от вульгарности и  прямоты  такого  выпада.
Луис Инч и Мартин Матфорд улыбнулись. Салентайн не выказал никаких эмоций.
     - Берт, - произнес он тихо и успокаивающе, -  я  с  вами  заодно,  не
сомневайтесь в этом. Думаю, что человек,  своевольно  решивший  уничтожить
пятьдесят миллиардов долларов только  ради  того,  чтобы  подкрепить  свою
угрозу, без сомнения, не в себе  и  не  должен  возглавлять  правительство
Соединенных Штатов. Уверяю вас, я с вами.  Телевизионные  станции  прервут
объявленные программы и передадут информацию о том, что президент  Кеннеди
подвергся психиатрическому обследованию, что душевная травма, в результате
смерти  дочери,  временно  нарушила  его  способность  выносить   разумные
решения. Это создаст почву для решения конгресса. Но  здесь  затрагивается
сфера,  в  которой  я  несколько  опытнее   других.   Решение   президента
американский народ будет приветствовать, это естественная реакция толпы на
всякие проявления национальной  силы.  Если  президент  своими  действиями
добьется  успеха  и  освободит  заложников,  он  завоюет  несметное  число
приверженцев из числа избирателей. Кеннеди обладает  умом  и  энергией,  и
если уж он просунет ногу в дверь, то может разогнать конгресс. - Салентайн
замолчал на мгновение, стараясь тщательно подбирать слова. - Но  если  его
угроза не сработает, заложники будут убиты,  а  проблема  не  решена,  это
ознаменует конец Кеннеди как политической фигуры.
     Лицо Берта Оудика на экране дрогнуло.
     - Такой альтернативы нет, - произнес он тихо и очень серьезно. - Если
дело зайдет так далеко, заложники будут спасены, а  наша  страна  победит.
Кроме того,  пятьдесят  миллиардов  долларов  к  тому  времени  уже  будут
потеряны. Ни один настоящий американец не  желает,  чтобы  миссия  Кеннеди
провалилась. Они могут не хотеть, чтобы миссия  была  сопряжена  с  такими
жесткими мерами, но раз уж мы начнем, то должны добиться успеха.
     - Пусть так, - сказал Салентайн, хотя он и не был согласен. - Я  хочу
сказать о  другом.  Как  только  президент  увидит  опасность  со  стороны
конгресса, то первое, что он захочет сделать, это обратиться к  народу  по
телевидению. Какие бы  Кеннеди  не  совершил  ошибки,  на  телевидении  он
волшебник.  Как  только  он  изложит  свою  позицию,  у  нашего  конгресса
возникнут большие неприятности.  А  если  конгресс  отстранит  Кеннеди  на
тридцать дней? Может  подтвердиться  правота  президента,  что  похитители
затеяли все это дело, имея  своей  конечной  целью  смещение  с  поста.  -
Салентайн вновь  сделал  паузу,  стараясь  быть  осмотрительным.  -  Тогда
Кеннеди окажется еще  большим  героем.  Лучший  для  нас  сценарий  -  это
предоставить его самому себе, выиграет он или проиграет.  Если  мы  пойдем
этим путем, то не возникнет опасности для политической структуры  в  нашей
стране. Так может быть лучше.
     - А я,  таким  образом,  потеряю  пятьдесят  миллиардов  долларов?  -
выкрикнул Берт Оудик.
     Его лицо на большом телевизионном экране покраснело от гнева.
     - Конечно, сумма большая, - заметил Матфорд, - но это  еще  не  конец
света.
     Лицо Берта Оудика  на  экране  стало  угрожающе  пунцовым.  Салентайн
подумал, что это искажение цвета в  телевизоре,  не  может  живой  человек
обрести такой цвет лица и походить на осенний лес.  Но  тут  голос  Оудика
зазвучал в комнате:
     - Мать твою так, Мартин. Это ведь больше, чем пятьдесят миллиардов. А
что ты скажешь о потере доходов, пока мы будем восстанавливать  Дак?  Твой
банк одолжит мне деньги без процентов? Ты уже  подгреб  себе  под  задницу
больше денег, чем имеется в казначействе, но разве ты дашь  мне  пятьдесят
миллиардов? Черта с два!
     - Берт, Берт, - поспешно сказал Джордж Гринвелл, - мы ведь  с  тобой.
Салентайн просто обратил внимание на кое-какие возможности, о  которых  ты
мог не подумать под давлением последних событий. В любом случае  мы  не  в
состоянии  приостановить  действия  конгресса,  даже  если  бы   пытались.
Конгресс не  позволит  исполнительной  власти  подчинить  себя  по  такому
поводу. У нас у всех  много  дел,  так  что  я  предлагаю  закончить  наше
совещание.
     - Берт, - улыбнулся Салентайн, - сообщения  о  психическом  состоянии
президента  будут  передаваться  по  телевидению  каждые  три  часа.   Все
телестанции последуют за нами. Позвони мне и расскажи о своих идеях. И еще
одно обстоятельство. Если конгресс проголосует за  отстранение  президента
от власти раньше, чем он потребует время на телеэкране, телестанции  могут
отказать ему на том основании, что он признан психически нездоровым  и  не
является больше президентом.
     - Действуй  в  этом  направлении,  -  согласился  Оудик  и  лицо  его
приобрело нормальный цвет.
     Совещание закончилось вежливыми прощаниями.
     - Джентльмены,  -  сказал  Лоуренс  Салентайн,  -  я  предлагаю  всем
вылететь в Вашингтон на моем самолете. Думаю, что мы должны нанести  визит
нашему старому другу Оливеру Оллифанту.
     - Да, Оракул - мой старый наставник, - улыбнулся Мартин Матфорд. - Он
даст нам кое-какие советы.
     Через час они уже летели в Вашингтон.


     Когда посла Шерабена Шарифа Валиба вызвали для встречи с  президентом
Кеннеди, ему прокрутили тайно снятую агентами ЦРУ пленку, на  которой  был
запечатлен Ябрил, обедающий во  дворце  с  султаном.  Посол  Шерабена  был
потрясен. Как мог его султан оказаться замешанным в  столь  опасном  деле?
Шерабен  был  маленьким  миролюбивым  государством,  что  являлось  мудрой
позицией, если учитывать его слабость в военном отношении.
     Прием состоялся  в  Овальной  комнате  в  присутствии  Берта  Оудика.
Президента сопровождали два члена его штаба  -  Артур  Викс,  помощник  по
вопросам национальной безопасности, и Юджин  Дэйзи,  глава  президентского
штаба.
     После официального представления посол Шерабена сказал:
     - Дорогой господин президент, поверьте мне, что  я  ничего  не  знал.
Примите мои личные извинения. - Посол был близок к тому, чтобы  заплакать.
- Но я должен сказать одно, во что я искренне верю. Султан никогда не  мог
согласиться, чтобы вашей дочери был причинен вред.
     - Я надеюсь, что это правда, - мрачно произнес Кеннеди, - потому  что
в таком случае он согласится на мои предложения.
     Посол слушал его с ужасом. Он  учился  в  американском  университете,
преклонялся перед американским образом жизни. Он любил американскую  пищу,
американскую выпивку, американских женщин с их протестом  против  мужского
ига, обожал американскую музыку и кинофильмы. Валиб раздавал  деньги  всем
политикам,  которые  могли  оказаться   полезными,   обогатил   чиновников
государственного департамента. Он  слыл  экспертом  по  нефтяным  делам  и
другом Берта Оудика.
     Сейчас он пребывал в отчаянии по своим личным мотивам, но не особенно
беспокоился за судьбу Шерабена и его султана. Худшее, что может случиться,
это  экономические  санкции.  Если  американская  разведка  начнет  тайные
операции с целью сместить султана, это окажется послу только на руку.
     Поэтому он был совершенно потрясен  четко  произнесенной  президентом
Кеннеди речью.
     - Вы должны выслушать меня внимательно, - заявил Кеннеди. - Через три
часа вы вылетите самолетом в Шерабен, чтобы передать  мое  послание  лично
султану. Вас будут сопровождать мистер Берт Оудик, которого вы  знаете,  и
мой помощник по вопросам национальной безопасности  Артур  Викс.  Послание
следующее: через двадцать четыре часа ваш город Дак будет уничтожен.
     У посла от ужаса перехватило дыхание, он не мог произнести ни слова.
     - Заложники, -  продолжал  Кеннеди,  -  должны  быть  освобождены,  а
террорист Ябрил передан нам живым. Если султан не сделает это, государство
Шерабен перестанет существовать.
     Посол выглядел  настолько  ошеломленным,  что  Кеннеди  засомневался,
способен ли тот воспринимать его речь. После паузы президент  успокаивающе
добавил:
     - Все это содержится в документах,  которые  я  передам  с  вами  для
вручения султану.
     Потрясенный посол Валиб выдавил из себя:
     - Простите меня, господин президент, вы что-то сказали об уничтожении
Дака?
     - Совершенно верно, - подтвердил Кеннеди. - Ваш султан не  поверит  в
мои угрозы, пока не увидит город  Дак  в  руинах.  Я  повторяю:  заложники
должны быть освобождены, Ябрил арестован и охраняться так, чтобы он не мог
покончить с собой. Более никаких переговоров.
     Посол недоверчиво произнес:
     - Вы не можете уничтожить свободную страну, такую крошечную. И,  если
вы  уничтожите  Дак,  то  вы  уничтожите  пятьдесят  миллиардов   долларов
американских капиталовложений.
     - Это может случиться, - сказал Кеннеди.  -  Ваша  задача  -  убедить
султана, что в этом вопросе я непреклонен. Вы, мистер Оудик и мистер  Викс
полетите на одном из  моих  личных  самолетов  в  сопровождении  еще  двух
самолетов. Один для того, чтобы привезти заложников и  тело  моей  дочери.
Второй, чтобы доставить Ябрила.
     Посол не мог вымолвить ни слова, не мог вполне осознать происходящее.
Это был просто какой-то кошмар. Президент сошел с ума.
     Когда он оказался наедине с Бертом Оудиком, тот мрачно сказал ему:
     - Этот ублюдок сделает то, о чем говорит, но у нас есть  своя  карта,
которую мы разыграем. Я поговорю с вами в самолете.


     В Овальной комнате Юджин Дэйзи делал записи.
     - Ты приготовил все документы для передачи послу? - спросил Кеннеди?
     - Мы их немного причесали, - отозвался Дэйзи. - Стереть с лица  земли
Дак звучит плохо, но мы не можем написать,  что  уничтожим  весь  Шерабен.
Ваше послание совершенно недвусмысленно. А зачем посылать Викса?
     Кеннеди улыбнулся.
     - Султан будет знать, что если я посылаю к нему советника по вопросам
национальной безопасности, то я  настроен  серьезно.  Артур  передаст  мое
устное послание.
     - Вы думаете, это сработает? - поинтересовался Дэйзи.
     - Он станет выжидать, пока не будет разрушен Дак, - сказал Кеннеди, -
а уж потом все сработает, если он  не  сумасшедший.  -  Кеннеди  помолчал,
потом добавил. - Передай Кристиану, что я хочу пообедать с  ним  до  того,
как мы вечером будем просматривать пленку.



                                    11

     Подвергнуть президента импичменту за двадцать  четыре  часа  казалось
почти невозможным. Однако через четыре часа ультиматума  Кеннеди  Шерабену
конгресс и Сократов клуб держали победу в своих руках.
     После того как Кристиан Кли  ушел  с  совещания,  отдел  компьютерной
слежки его особого подразделения в  ФБР  представил  ему  полный  отчет  о
действиях лидеров конгресса и членов Сократова клуба. Было прослушано  три
тысячи телефонных разговоров. В отчет были  включены  и  записи  обо  всех
имевших  место  встречах.  Картина  получилась  весьма   ошеломляющая:   в
последующие двадцать четыре часа палата представителей и сенат постараются
отстранить президента от власти.
     Кристиан, дрожа от ярости, сунул отчет в свой портфель и  заторопился
в Белый дом. Но перед уходом он поручил Питеру Клуту  снять  десять  тысяч
агентов с их обычных постов и перевести в Вашингтон.
     В это же время, к  концу  дня  в  среду,  сенатор  Томас  Ламбертино,
влиятельный человек сената, совещался со своей помощницей Элизабет Стоун и
конгрессменом   Альфредом    Джинцем,    демократом,    спикером    палаты
представителей.  Присутствовал  на  совещании  и  Патси  Тройка,   главный
помощник Джинца, чтобы, как он часто говорил, прикрывать  глупости  своего
шефа, полного идиота.
     В хитрости Патси не сомневался  никто  из  обитателей  Капитолийского
холма.
     В этом заповеднике кроликов-законодателей Патси Тройка  был  известен
как чемпион по  части  женского  пола  и  организатор  покровительственных
отношений между мужчинами и женщинами. Тройка  уже  отметил,  что  главный
помощник сенатора Элизабет Стоун очень красивая женщина, оставалось только
выяснить  насколько  она  предана  своему  шефу.  Но  сейчас   он   должен
сконцентрироваться на неотложных делах.
     Тройка  зачитал  вслух  соответствующие  параграфы   Двадцать   пятой
поправки к конституции  Соединенных  Штатов,  выделяя  отдельные  фразы  и
слова. Он читал медленно, внимательно, хорошо поставленным голосом.
     - В случае если вице-президент и  большинство  главных  руководителей
исполнительных департаментов, - читал Тройка  и,  наклонившись  к  Джинцу,
прошептал: - Имеется в виду правительство, -  теперь  его  голос  зазвучал
патетически, - либо группа, которую согласно закону уполномочит  конгресс,
передадут  сенату  и  палате  представителей  их  письменную   декларацию,
утверждающую, что президент не способен осуществлять власть  и  полномочия
своего поста, вице-президент должен немедленно взять  на  себя  выполнение
этих функций в качестве исполняющего обязанности президента.
     - Дерьмовая чепуха! - воскликнул конгрессмен Джинц. - Невозможно  так
легко подвергнуть президента импичменту.
     - Это не чепуха, - постарался успокоить  его  сенатор  Ламбертино.  -
Читайте дальше, Патси.
     Патси Тройка с горечью подумал, как это типично для его  босса  -  не
знать конституцию, святая святых. Он мысленно плюнул на все.  Пропади  она
пропадом, эта конституция, Джинц все равно никогда ничего в ней не поймет.
Надо изложить ему самыми элементарными словами.
     - Существенно то, - сказал он, - что вице-президент  и  правительство
должны подписать декларацию  о  некомпетентности  и  вынесении  импичмента
Кеннеди. Тогда вице-президент станет  президентом.  Через  минуту  Кеннеди
выступает с контрзаявлением, утверждает, что он в полном порядке, и  вновь
становится президентом. Тогда решает конгресс. Во  время  этой  проволочки
Кеннеди может делать все, что захочет.
     - И тогда дело дойдет до Дака, - заметил Джинц.
     - Большинство членов  правительства,  сказал  сенатор  Ламбертино,  -
подпишут декларацию. Нам следует дождаться вице-президента,  мы  не  можем
действовать без ее подписи. Конгресс должен собраться  не  позднее  десяти
утра в четверг, чтобы принять решение и предотвратить разрушение Дака. Для
победы нам необходимы две трети голосов и в  палате  представителей,  и  в
сенате. Выполнит ли палата представителей свою задачу? За сенат я ручаюсь.
     - Наверняка, - уверил конгрессмен Джинц. - Мне звонили  из  Сократова
клуба, они собираются надавить на каждого члена палаты представителей.
     - Конституция говорит, - уважительно вставил Патси Тройка,  -  "любая
группа, назначенная согласно закону конгрессом". Почему бы нам  не  обойти
подписание декларации кабинетом и вице-президентом и не объявить  конгресс
такой группой? Тогда они смогут решить все немедленно.
     - Патси, - терпеливо пояснил Джинц, - так не получится. Это не должно
выглядеть как месть. Избиратели будут на стороне президента, и  нам  потом
придется расплачиваться за  это.  Не  забывай,  что  Кеннеди  популярен  в
народе,  у  демагога  всегда  есть  такое  преимущество  по  сравнению   с
ответственными законодателями.
     - У нас не будет неприятностей, - заметил сенатор Ламбертино, -  если
мы станем придерживаться процедуры. Ультиматум президента  Шерабену  завел
страну  слишком  далеко   и   свидетельствует   о   временном   умственном
расстройстве, вызванном его  трагедией,  по  поводу  которой  я  испытываю
глубокое сожаление и выражаю соболезнование. Как и все мы.
     - Мои люди в палате представителей, - сказал Джинц, -  переизбираются
каждые  два  года.  Если  Кеннеди  будет  через  тридцать   дней   признан
компетентным, он сможет вышвырнуть из конгресса большую группу. Мы  должны
исключить его возвращение.
     Сенатор Ламбертино кивнул. Он знал, что шестигодичный срок полномочий
сенаторов всегда вызывает раздражение у членов палаты представителей.
     - Это правильное соображение, - произнес он, - но не забывайте, будет
установлено,  что  у  него   серьезные   психические   проблемы,   и   это
обстоятельство может предотвратить его возвращение  на  свой  пост  просто
потому, что демократическая партия откажется выдвинуть его кандидатуру.
     Патси Тройка отметил другое обстоятельство. Элизабет  Стоун,  главный
помощник сенатора, за все время совещания не проронила ни слова. А  у  нее
свои мозги, и ей нет надобности защищать Ламбертино от его глупости.
     - Позвольте мне подвести итоги, - начал Тройка. - Если вице-президент
и  большинство  членов  кабинета  проголосуют  за  импичмент,  они  должны
подписать  декларацию  сегодня.  Личный  штаб  президента   до   сих   пор
отказывается подписывать, а их подписи  нам  бы  очень  помогли.  Согласно
процедуре, записанной в конституции, весьма существенной является  подпись
вице-президента,  который,  по  традиции,  наследует   политический   курс
президента. Можем ли мы быть абсолютно уверены, что она подпишет? Или  она
будет тянуть? У нас мало времени.
     - Какой вице-президент  не  хочет  стать  президентом?  -  рассмеялся
Джинц. - Все последние три года она надеется, что у него  будет  сердечный
приступ.
     - Вице-президент так не думает, - холодно  заметила  впервые  за  все
совещание вступившая в разговор Элизабет Стоун. -  Она  абсолютно  предана
президенту и действительно почти готова  подписать  декларацию,  имея  для
этого серьезные основания.
     Конгрессмен Джинц посмотрел на нее с терпеливой покорностью и  сделал
успокаивающий  жест  рукой.   Ламбертино   нахмурился.   Тройка   сохранял
невозмутимое выражение лица, но в глубине души был доволен.
     - Я по-прежнему предлагаю, - сказал он,  -  перехитрить  всех.  Пусть
конгресс сам добирается до сути.
     Конгрессмен Джинц поднялся из своего кресла.
     - Не беспокойся, Патси, вице-президент  не  хочет  выглядеть  слишком
торопливой,  сбрасывая  Кеннеди.  Она  подпишет.  Она  просто   не   может
допустить, чтобы о ней говорили, что она узурпатор.
     Слово "узурпатор" частенько произносилось в палате  представителей  в
применении к президенту Кеннеди.
     Сенатор Ламбертино относился к Тройке с отвращением. Ему не нравились
некоторая фамильярность его поведения и стремление  ставить  под  сомнение
планы, разработанные старшими по положению.
     -  Наши  действия  по  вынесению  импичмента  президенту   несомненно
законны, хотя и беспрецедентны, - заявил он. - Двадцать пятая  поправка  к
конституции не предусматривает  медицинского  доказательства,  но  решение
разрушить Дак само по себе является доказательством.
     - Раз уж вы решили пойти  на  такой  шаг,  -  вынужден  был  признать
Тройка, - то это безусловно создает  прецедент.  Голосование  двух  третей
конгресса теоретически может вынести импичмент любому президенту. -  Он  с
удовлетворением отметил, что наконец-то привлек внимание  Элизабет  Стоун,
поэтому продолжил. - Мы  станем  представлять  собой  еще  одну  банановую
республику, только диктатором будет законодательный орган.
     -  Это  определение  неверно,  -  отрывисто  сказал   Ламбертино.   -
Законодательный орган избирается народом  прямым  голосованием,  и  он  не
может быть диктатором, как отдельная личность.
     Патси Тройка с отвращением подумал: "До тех пор, пока  Сократов  клуб
держит тебя за задницу", потом вдруг понял причину  раздражения  сенатора.
Ламбертино рассматривал себя как опору президентства, и ему не  нравилось,
когда кто-то утверждал, что конгресс может, как  только  захочет,  скинуть
президента.
     - Давайте прекратим эту дискуссию, - предложил Джинц. - У нас у  всех
куча работы.
     Патси Тройка до сих пор не привык к непосредственности таких  великих
людей, как сенатор  и  спикер  палаты  представителей,  к  тому,  с  какой
серьезностью они заботятся о собственных интересах. Он  заметил  выражение
лица Элизабет Стоун и понял, что она думает то же, что и он. Да, он начнет
охоту на нее,  чего  бы  это  ему  не  стоило.  Потом  он  с  отработанной
скромностью заметил:
     - А не может ли президент  объявить,  что  конгресс  берет  верх  над
исполнительной властью, что они не находят согласия,  а  потому  отвергнет
голосование конгресса? А если он обратится по телевизору к  нации  сегодня
вечером, до того  как  соберется  конгресс?  И  не  покажется  ли  публике
вероятным, что, раз личный штаб Кеннеди отказывается подписать декларацию,
то президент в полном порядке? Могут возникнуть большие  осложнения.  Если
заложников убьют после импичмента Кеннеди, то это может  повлечь  страшные
последствия для конгресса.
     Похоже было, что ни на сенатора, ни на конгрессмена  это  выступление
не произвело сильного впечатления. Джинц потрепал его по плечу и сказал:
     - Патси, мы уже решили, а тебе нужно только  проверить,  подготовлены
ли документы.
     В этот момент зазвонил телефон, и Элизабет Стоун  взяла  трубку.  Она
несколько секунд слушала, потом сказала:
     - Сенатор, это вице-президент.


     Перед тем как принять решение, вице-президент Элен Дю Пре отправилась
на свою ежедневную пробежку.
     Первая  женщина  вице-президент  Соединенных  Штатов,  она   достигла
пятидесяти пяти лет и по любым меркам была необыкновенно  умной  женщиной.
Она до сих пор отличалась красотой, возможно потому,  что  когда  ей  было
чуть за двадцать, и она была  помощником  окружного  прокурора,  во  время
беременности Элен стала приверженцем здоровой пищи.  Кроме  того,  еще  до
своего замужества она пристрастилась к бегу. Ее первый любовник брал ее на
свои пробежки по пять миль в день. Он цитировал  латинскую  пословицу  "In
corpore sanus mente sanus" и переводил для нее: "В здоровом теле  здоровый
дух". Из-за того, что  он  понимал  эту  пословицу  буквально  (как  много
хороших умов оказывались в дерьме благодаря слишком здоровому телу?),  она
освободила его от обязанностей любовника.
     Не менее важным для нее было соблюдение диеты, которая выводила шлаки
из организма и способствовала поддержанию энергии  и  сохранению  отличной
фигуры. Ее политические оппоненты  посмеивались,  что  у  нее  отсутствуют
вкусовые пупырышки, но это было неправдой. Она могла получать удовольствие
от хорошего персика, спелой груши, ей нравился острый вкус свежих  овощей,
а в трудные дни, каких никто не может избежать,  она  могла  съесть  целую
банку шоколада.
     Поклонницей здоровой пищи она стала случайно. В молодые  годы,  когда
она была окружным прокурором, она выступала в суде против автора  книги  о
диете, обвинявшегося в жульнических и вредных для здоровья  рекомендациях.
Готовясь к судебному разбирательству, она изучила предмет, прочитала  все,
что возможно о правильном питании, считая, что для того  чтобы  определить
где обман, необходимо знать, что же истина. Автора она засадила в  тюрьму,
заставив уплатить огромный штраф, но всегда ощущала  себя  в  долгу  перед
ним.
     Даже став вице-президентом США, Элен Дю  Пре  ела  очень  умеренно  и
обязательно бегала не менее пяти миль в  день.  В  уик-энд  она  пробегала
десять миль. Сегодня, в день, который может оказаться самым важным днем  в
ее жизни, когда декларация об импичменте президента  ожидает  ее  подписи,
она решила проветриться хорошей пробежкой.
     Ее телохранителям  приходилось  нелегко.  Поначалу  начальник  охраны
думал, что утренние пробежки не составят  проблемы,  ведь  его  люди  были
физически хорошо подготовлены, однако вице-президент Дю  Пре  бегала  рано
утром через лес, где  охрана  не  могла  следовать  за  ней,  и  во  время
десятимильных пробежек раз в неделю телохранители далеко отставали от нее.
Начальник охраны поражался, как эта женщина в свои пятьдесят с лишним  лет
может бегать так быстро и так долго.
     Вице-президент не хотела, чтобы кто-то мешал ее прогулкам бегом,  они
составляли нечто сокровенное в  ее  жизни,  заменили  ей  другие  радости,
получаемые от еды, выпивки и секса, теплоту  и  нежность,  ушедшие  из  ее
жизни со смертью мужа шесть лет назад.
     Она сделала свои пробежки длиннее и отбросила всякие  мысли  о  новом
замужестве. Слишком далеко продвинулась она в своей политической  карьере,
чтобы  рисковать  связывать  себя  с  мужчиной,  который  может  оказаться
ловушкой, человеком, скрывающим, как говорит пословица,  скелет  в  шкафу,
чтобы потянуть ее ко дну.  Ей  хватало  двух  дочерей,  активной  светской
жизни, большого количества друзей, как женщин, так и мужчин.
     Она завоевала поддержку  феминистских  групп  по  всей  стране  не  с
помощью обычных  льстивых  речей,  а  благодаря  своему  холодному  уму  и
непоколебимой честности. Ей пришлось выдержать жестокую атаку  со  стороны
ярых противников абортов, дебаты с  этими  шовинистами-мужчинами,  которые
без всякого риска для себя лично пытались законодательно  определить,  что
женщине позволено делать с ее телом. Она выиграла эту битву и поднялась  в
своей политической карьере еще выше. Из опыта личной жизни  она  научилась
презирать теорию, что мужчины и женщины должны походить друг на друга. Она
приветствовала различие между ними, которое имело  определенную  моральную
ценность, подобную тому  как  в  музыке  ценны  вариации,  как  необходимо
различие между богами. Да, различие  есть,  она  поняла  это  и  из  своей
политической деятельности, из  опыта  тех  лет,  которые  она  проработала
окружным прокурором, - в важнейших жизненных ситуациях женщины оказываются
лучше мужчин.  Она  могла  доказать  это  с  помощью  статистики.  Мужчины
совершают   гораздо   больше   убийств,   чаще    грабят    банки,    чаще
лжесвидетельствуют и предают  своих  друзей.  Как  официальные  лица,  они
значительно более коррумпированы, как  верующие  -  более  фанатичны,  как
любовники - более эгоистичны. В любой сфере человеческой деятельности  они
более грубы и склонны применять силу.
     Однако, при всем этом, с мужчинами она не ссорилась.
     Элен Дю Пре вылезла из своей машины, управляемой шофером, и пустилась
через лес в  пригороде  Вашингтона.  Она  бежала  от  рокового  документа,
ожидающего ее на письменном столе. Агенты охраны растянулись вокруг,  один
бежал впереди, один сзади, двое по бокам, все на расстоянии шагов двадцати
от нее. Было время, когда она  получала  удовольствие,  заставляя  их  как
следует попотеть. Она ведь была в спортивном костюме, а они плотно  одеты,
к тому же, нагружены оружием, боеприпасами и оборудованием для радиосвязи.
Охранникам  тяжело  доставалась  их  служба,  пока   потерявший   терпение
начальник охраны не нанял бегунов-рекордсменов из колледжей, что несколько
умерило Элен Дю Пре.
     Чем выше поднималась она  по  ступенькам  политической  карьеры,  тем
раньше по утрам отправлялась на пробежку. Самой большой радостью  для  нее
бывало, когда одна из дочерей бежала вместе с ней. Это давало материал для
отличных снимков средствам массовой информации. Все учитывалось.
     Вице-президенту   Элен   Дю   Пре   пришлось   преодолеть   множество
препятствий, чтобы достичь такого поста. Первое препятствие  -  совершенно
очевидное - то, что она женщина, второе - не столь  очевидное  -  красивая
женщина. Красота  часто  вызывает  враждебное  отношение  как  со  стороны
женщин, так и мужчин. Она преодолела это препятствие благодаря своему уму,
скромности и врожденным нравственным качествам. К тому же, она была хитра.
В американской политике общеизвестно, что избиратели предпочитают красивых
мужчин и уродливых женщин при голосовании на высокие посты,  поэтому  Элен
Дю Пре трансформировала свою обольстительную  красоту  в  суровую  красоту
Жанны д'Арк. Она стала гладко причесывать свои серебристые волосы,  фигуре
постаралась придать мальчишеский  облик,  заказывала  туалеты,  скрывавшие
грудь, из украшений носила только жемчужное ожерелье и золотое обручальное
кольцо. Шарф,  блузка  с  оборками,  иногда  перчатки  были  символами  ее
принадлежности к женскому полу. Она сохраняла образ строгой женщины,  пока
не начинала улыбаться или смеяться, и тогда ее сексуальность,  как  пламя,
вырывалась наружу. Она оставалась женственной, не кокетничая, сильной  без
намека на мужественность. Короче говоря,  она  представляла  собой  эталон
первой женщины-президента Соединенных Штатов. И  она  станет  президентом,
если подпишет лежащую у нее на столе декларацию.
     Она заканчивала свой бег, выскочив из леса на дорогу, где ее  ожидала
другая машина. Охрана сомкнулась вокруг машины, и та двинулась к  особняку
вице-президента. Приняв душ, она оделась в рабочий костюм - строгую юбку и
жакет - и поехала в свой офис, где ее ждала декларация.
     Как это странно, думала Элен Дю Пре. Всю жизнь  она  боролась,  чтобы
избежать однообразной жизни. Она блистала как адвокат,  имея  двух  детей,
успешно делала политическую карьеру, будучи  счастливой  и  верной  женой.
Стала партнером известной фирмы, потом членом конгресса, потом  сенатором,
оставаясь все это время преданной и заботливой женой и матерью.  Она  вела
безупречную жизнь только ради того, чтобы завершить  ее  в  роли  домашней
хозяйки иного рода - вице-президента Соединенных Штатов.
     В  качестве  вице-президента  она  должна  была  прибирать  за  своим
политическим супругом-президентом, выполнять  функции  его  прислуги.  Она
принимала лидеров малых государств, заседала в  комитетах,  не  обладавших
никакой властью, но имевших высокопарные  названия,  принимала  участие  в
малоэффективных  инструктивных  совещаниях,  давала  советы,   принимаемые
вежливо, но не всерьез. Она должна была  повторять  мысли  и  поддерживать
линию своего политического супруга.
     Элен Дю Пре преклонялась перед президентом Фрэнсисом Ксавье Кеннеди и
была благодарна ему за то, что он пригласил ее  баллотироваться  вместе  с
ним на пост  вице-президента,  но  она  расходилась  с  ним  по  множеству
вопросов. Порой ее смешило, что как замужняя женщина она избежала  ловушки
стать в браке неравным партнером, и вот теперь,  когда  она  заняла  самое
высокое положение в политике, когда-либо достававшееся американке,  законы
политики сделали ее подчиненной политическому супругу.
     Однако сегодня она может стать политической вдовой и уж, конечно,  не
ей  жаловаться  на  страховой  полис  -  ей  достанется  пост   президента
Соединенных Штатов. Кроме того, это был несчастливый брак. Фрэнсис Кеннеди
действовал слишком торопливо и агрессивно, и Элен Дю Пре начинала, подобно
многим несчастливым женам, воображать его смерть.
     Но подписав декларацию, она может добиться  политического  развода  и
получить все имущество. Она может занять его место, что для женщины  менее
высокого, чем она, полета, было бы сверхъестественным счастьем.
     Она знала, что невозможно контролировать подсознательный ход  мыслей,
поэтому не чувствовала себя виноватой за эти фантазии, но она ощутит  свою
вину, если поможет реализоваться тем мыслям. Когда распространились  слухи
о том, что Кеннеди не будет выдвигать себя на второй срок, она подняла  на
ноги свою политическую агентуру. Кеннеди благословил  ее,  но  теперь  все
изменилось.
     Сейчас она должна четко разобраться в ситуации. Декларацию  подписало
уже  большинство  членов  кабинета,  государственный  секретарь,   министр
обороны, финансов и другие. Отсутствует подпись шефа ЦРУ, этого  умного  и
беспринципного мерзавца Тэппи. Ну и конечно, нет  подписи  Кристиана  Кли,
человека, которого она ненавидела. Но она должна сама принимать решение, в
соответствии со своими  суждениями  и  своей  совестью,  и  действовать  в
интересах общества, а не исходя из собственных амбиций.
     Может ли она подписать декларацию, совершить акт предательства и  при
этом сохранить самоуважение? Но все личные  соображения  в  данном  случае
оказывались второстепенными. Рассмотрению подлежали только факты.
     Как Кристиан Кли и многие другие, она отметила перемену,  происшедшую
в Кеннеди после смерти жены как раз перед избранием  его  президентом.  Он
стал не так энергичен и менее искусен в политике. Элен Дю Пре знала, как и
все, что для того,  чтобы  президентская  власть  была  эффективной,  есть
только один путь - согласованность с законодательной  властью.  Вы  должны
ухаживать за ней, умасливать ее, а иногда пихнуть ногой. Необходимо обойти
бюрократию с фланга, проникнуть в ее недра,  соблазнить  ее.  Вам  следует
держать в руках правительство, а ваш личный штаб должен быть бандой гуннов
Аттилы  и  стаей  мудрых  гусей  царя  Соломона.  Вы  должны  торговаться,
награждать и иногда метать молнии. В известном смысле вы должны  добиться,
чтобы все говорили: "Да, для блага страны и моего личного блага".
     Вина Кеннеди как президента заключалась в том, что он ничего этого не
делал, и в том, что он опережал свое время.  Его  штаб  должен  был  лучше
разбираться в ситуации, как и сам Кеннеди. И все-таки Элен Дю Пре  ощущала
в злополучных действиях Кеннеди налет  душевного  отчаяния,  изнурительной
игры, где ставки делаются на добро против зла.
     Однако каждый раз после  очередного  поражения  он  прятался  в  свой
кабинет  подобно  упрямому  ребенку  и  начинал  говорить,  что  не  будет
добиваться переизбрания. Элен Дю Пре верила и надеялась, что не впадает  в
давно вышедшую из моды женскую сентиментальность и не считает смерть  жены
Кеннеди причиной провалов  его  администрации.  Неужели  такой  выдающийся
человек мог рухнуть из-за личной трагедии? Ответ на  этот  вопрос  звучал:
да. А может, бремя президентской власти оказалось  для  него  непосильным?
Сама она была  рождена  для  политики  и  всегда  думала,  что  у  Кеннеди
неподходящий  для   этого   темперамент.   По   натуре   он   скорее   был
преподавателем, ученым. В нем слишком много идеализма, он в лучшем  смысле
этого слова наивен и доверчив.
     Но главное заключалось вот в чем: конгресс, обе его палаты  развязали
войну против исполнительной власти и выиграли эту войну. С ней бы этого не
случилось.
     Она взяла с письменного стола декларацию  и  принялась  анализировать
ее. Дело  излагалось  следующим  образом:  Фрэнсис  Ксавье  Кеннеди  не  в
состоянии  далее  исполнять  обязанности   президента   из-за   временного
умственного расстройства, вызванного убийством дочери. Это влияет  на  его
суждения, в результате чего решение Кеннеди разрушить город Дак  и  угроза
уничтожить  суверенное  государство   оказались   неразумным   актом,   не
соответствующим  масштабам  случившегося,  и  это  может   стать   опасным
прецедентом,  который  настроит   мировое   общественное   мнение   против
Соединенных Штатов.
     Но ведь существовал и аргумент Кеннеди, выдвинутый  им  на  совещании
его штаба и кабинета.
     Речь шла о международном заговоре, в  результате  которого  застрелен
глава римско-католической  церкви  и  убита  дочь  президента  Соединенных
Штатов. Террористы до сих пор держат группу  заложников,  и  ситуация  эта
может затянуться на недели и даже  на  месяцы,  а  Соединенные  Штаты  тем
временем должны будут освободить убийцу Папы. Какой ущерб авторитету самой
могущественной   державы   мира,    лидера    демократии    и,    конечно,
демократического капитализма.
     Так  кто  может  сказать,   что   драконовские   меры,   предложенные
президентом, не являются правильным  ответом?  Конечно,  если  Кеннеди  не
блефует, то принимаемые им меры принесут успех. Султан  Шерабена  окажется
на коленях. Какие реальные ценности поставлены здесь на карту?
     Кеннеди принял решение без положенного  обсуждения  с  кабинетом,  со
своим штабом, с лидерами  конгресса.  Это  весьма  печально  и  предвещает
опасность. Выглядит, как будто главарь банды объявляет вендетту.
     Однако он знал, что все они будут против него, но был убежден в своей
правоте, а  время  подгоняло.  В  его  решении  чувствуется  решительность
Фрэнсиса  Кеннеди,  какой  он  обладал  в  те  годы,  когда  еще  не  стал
президентом.
     Он  действовал  в  пределах  своих  полномочий  главы  исполнительной
власти, и решение имеет законную силу.  Декларацию,  требующую  импичмента
Кеннеди, не подписали члены его личного штаба, наиболее близкие ему  люди.
Следовательно, обвинение в некомпетентности и душевном расстройстве -  это
результат  принятого  им  решения.  Значит,   декларация   с   требованием
импичмента является  незаконной  попыткой  обойти  исполнительную  власть.
Конгресс не  согласен  с  решением  президента  и,  естественно,  пытается
отменить его, отстраняя президента и явно нарушая  при  этом  конституцию.
Таковы моральные и правовые аспекты. А теперь ей надо  решить,  что  в  ее
интересах. Это не лишнее для политика.
     Она знала процедуру. Члены кабинета  подписали  декларацию,  так  что
если теперь и она ее подпишет, то станет президентом  Соединенных  Штатов.
Потом   Кеннеди   подпишет   свою   декларацию,   и   она   опять    будет
вице-президентом.  Затем  соберется  конгресс  и  двумя  третями   голосов
подвергнет Кеннеди импичменту, и она займет пост  президента,  по  крайней
мере, на тридцать дней, пока не разрешится этот кризис.
     Момент  положительный:   она   станет   первой   женщиной-президентом
Соединенных Штатов, по крайней мере на  какое-то  время.  Быть  может,  до
конца срока полномочий Кеннеди, истекающих в будущем  январе.  Не  следует
предаваться иллюзиям - ее никогда не выдвинут на следующий срок.
     Она  может  добиться  президентства  путем,  который  кое-кто   будет
расценивать как акт предательства. Кроме того, она женщина,  а  литература
всегда изображала женщину, как причину падения великого  человека,  и  еще
существовал миф о том, что мужчина никогда не должен доверять женщине.  Ее
поведение будет воспринято  как  "неверность"  -  страшный  грех,  который
мужчины никогда не прощают. И  вообще,  она  предаст  национальный  миф  о
Кеннеди и станет еще одной убийцей.
     Эта мысль  поразила  ее.  Она  улыбнулась,  поняв,  что  ее  ситуация
беспроигрышна. Ей нужно только отказаться подписывать декларацию.
     Тем самым она не выступает против конгресса.
     Конгресс,  возможно,  действуя  незаконно  без  ее  подписи,  вынесет
Кеннеди импичмент и согласно конституции решит,  что  она  должна  принять
пост президента. Но она докажет свою верность и, если через тридцать  дней
Фрэнсис Кеннеди вернется к власти, она по-прежнему будет пользоваться  его
поддержкой и располагать помощью его группы при своем выдвижении.  Что  же
касается конгресса, то они всегда были ее врагами вне зависимости от того,
как она себя вела. Зачем же ей становиться их Иезавелью? Их Даниилом?
     Ситуация для нее все более прояснялась. Если она подпишет декларацию,
избиратели никогда не простят ей, а политики будут презирать ее. А  потом,
если даже она и станет президентом, конгресс скорее всего проделает с  ней
такой же трюк. Возможно, подумала она,  они  обвинят  ее  в  неспособности
осуществлять управление  страной  во  время  менструаций,  -  это  жесткое
мужское выражение станет поводом для комиксов по всей стране.
     Элен Дю Пре  приняла  решение  -  не  подписывать  декларацию.  Таким
образом  она  продемонстрирует,  что  не  рвется  к  власти  и   сохраняет
лояльность.
     Она   начала    писать    обращение,    которое    передаст    своему
административному помощнику. В нем  она  объясняла,  что  будучи  в  ясном
сознании, не может подписать документ, дающий ей такую власть, что в  этой
борьбе остается нейтральной. Однако это может оказаться опасным,  подумала
она, и скомкала лист бумаги. Она просто откажется подписывать, а  конгресс
пусть действует дольше. Она распорядилась соединить  себя  по  телефону  с
сенатором Ламбертино. Потом она позвонит другим законодателям  и  объяснит
свою позицию, но писать ничего не станет.


     Отказ вице-президента  Элен  Дю  Пре  подписать  декларацию  оказался
ударом для конгрессмена Джинца и сенатора Ламбертино. Только женщина могла
вести себя так непоследовательно, Быть такой слепой в политической борьбе,
такой глупой, чтобы не ухватиться за шанс  стать  президентом  Соединенных
Штатов. Но они будут действовать без нее и своих возможностей не упустят -
дело должно быть сделано. Патси Тройка нащупал правильный ход -  отбросить
все предварительные меры. Конгресс  должен  назначить  себя  тем  органом,
который будет все решать. Но Ламбертино  и  Джинц  еще  пытались  каким-то
образом изобразить конгресс беспристрастным. Они и не заметили, что в  эти
минуты Патси Тройка влюбился в Элизабет Стоун.
     "Никогда не спать с женщиной старше тридцати" - такова была  заповедь
Патси  Тройки.  А  сейчас  он  впервые  подумал,  что  помощница  сенатора
Ламбертино могла бы стать исключением из этого правила. Это была высокая и
стройная женщина с серыми глазами и прелестным спокойным  лицом,  которая,
безусловно, отличалась умом и  знала,  как  держать  язык  за  зубами.  Но
заставило его влюбиться то, что когда все узнали об отказе вице-президента
Элен Дю Пре подписать декларацию, она улыбнулась ему  понимающей  улыбкой,
признавая тем самым, что он провидец, так как он один предложил правильное
решение.
     У Патси Тройки были хорошие  позиции.  Во-первых,  женщины  не  любят
заниматься сексом так же часто, как мужчины, ведь они больше  рискуют.  Но
до тридцати лет у них  больше  похоти,  чем  мозгов.  После  тридцати  они
становятся искуснее, начинают  думать,  что  мужчины  получают  больше  от
природы и от общества. Никогда не знаешь, привалил ли тебе случайный кусок
задницы или ты подписываешь  некое  долговое  обязательство.  Но  Элизабет
Стоун выглядела скромной  и  неприступной  девственницей,  как  это  умеют
некоторые женщины. Кроме того, она обладала большей властью,  чем  он.  Он
мог не бояться, что она будет суетиться,  и  неважно,  что  ей  уже  около
сорока.
     Пока  она  с  конгрессменом  Джинцем  обсуждали  стратегию,   сенатор
Ламбертино заметил, что Тройка заинтересовался его помощницей, но его  это
не озаботило.  Ламбертино  был  одним  из  самых  добродетельных  людей  в
конгрессе, он не  бывал  замешан  в  грязных  скандальных  историях,  имел
тридцатилетнюю жену и четверых детей. В финансовых делах он тоже был  чист
и достаточно состоятелен, а в политике был чист настолько, насколько может
быть чист любой политик в Америке, к тому же, он действительно болел душой
за  народ  и  страну.  Он  отличался  честолюбием,  но  ведь  это   стимул
политической деятельности, и сказать по правде, его добродетели отнюдь  не
удерживали его от участия в различных  махинациях.  Отказ  вице-президента
подписать декларацию поразил конгрессмена Джинца, а вот сенатора не так-то
легко было удивить. Он всегда думал о вице-президенте как об  очень  умной
женщине и желал ей добра, поскольку верил, что ни одна женщина не имеет ни
достаточно прочных политических связей,  ни  финансовой  поддержки,  чтобы
выиграть борьбу за президентство. Она будет весьма уязвимым противником на
предстоящих президентских выборах.
     - Нам следует действовать быстро, -  говорил  сенатор  Ламбертино.  -
Конгресс  должен  назначить  соответствующий  орган  или  сам  объявить  о
недееспособности президента.
     - Как насчет команды из десятка сенаторов? - спросил Джинц  с  легкой
ухмылкой.
     - А как насчет комитета из пятидесяти членов палаты представителей? -
с раздражением отпарировал сенатор.
     - Я хочу обнадежить и удивить вас, сенатор, - умиротворяюще  произнес
Джинц. - Полагаю, что добьюсь того, чтобы один  из  членов  президентского
штаба подписал декларацию об импичменте.
     Вот это фокус, подумал Тройка. Кто же это может быть?  Не  Кли  и  не
Дэйзи. Это может быть либо Оддблад Грей,  либо  советник  по  национальной
безопасности Викс. Хотя нет, мелькнуло у него в голове, Викс в Шерабене.
     - Перед нами сегодня, - резко сказал Ламбертино, -  неприятный  долг.
Не это долг исторический, и нам лучше приступить немедленно.
     Тройка удивился, что Ламбертино не спросил имя  члена  президентского
штаба. Потом он догадался, что сенатор не хочет его знать.
     - Вот вам моя рука, - объявил Джинц и протянул руку для  рукопожатия,
означающего нерушимую связь.


     Альберт Джинц добился поста спикера палаты  представителей  благодаря
тому,  что  приобрел  известность  как  человек  слова.  Газеты  частенько
печатали статьи об  этом.  Рукопожатие  Джинца  считалось  прочнее  любого
юридического документа. И хотя  он  выглядел  как  алкоголик-растратчик  с
карикатуры - коротенький, толстенький,  с  вишнево-красным  носом,  седыми
волосами, облеплявшими его голову, как рождественскую елку в снегопад, - в
конгрессе его считали самым благородным в  политике  человеком.  Когда  он
обещал кому-нибудь хороший куш из бездонной бочки  бюджета,  человек  этот
куш обязательно получал. Когда  коллега  по  палате  представителей  хотел
заблокировать какой-нибудь законопроект, а Джинц в политическом плане  был
его должником, то законопроект не проходил. Если конгрессмену  нужно  было
протолкнуть закон, в котором он  был  лично  заинтересован,  и  он  платил
услугой за услугу, закон принимался. Правда,  Джинц  частенько  выбалтывал
прессе кое-какие секретные сведения, но  благодаря  этому  печаталось  так
много статей о его безупречном рукопожатии.
     Сегодня Джинца ожидала грязная работа -  удостовериться,  что  палата
представителей проголосует за импичмент президенту Кеннеди. Ему предстояло
сделать сотни телефонных звонков, выдать тысячи обещаний, чтобы обеспечить
поддержку двух третей членов палаты.  Не  то  чтобы  конгресс  не  захотел
голосовать за импичмент, но цену за это следовало заплатить. И  все  нужно
провернуть менее чем за двадцать четыре часа.


     Патси Тройка шел по анфиладе офисов его шефа, продумывая  очередность
всех телефонных звонков,  которые  предстояло  сделать,  всех  документов,
которые надо подготовить. Он  понимал,  что  оказался  замешан  в  великий
исторический катаклизм, но знал и то, что в  случае  неудачи  его  карьера
кончена. Он удивлялся, что такие люди, как Джинц и Ламбертино, которых  он
в известной степени презирал, оказались настолько отважными,  чтобы  выйти
на передовую линию сражения. Они предприняли чрезвычайно опасный  шаг.  На
основании весьма сомнительного  толкования  конституции  они  намеревались
превратить  конгресс  в  орган,  который  может   подвергнуть   импичменту
президента Соединенных Штатов.
     Он шел мимо зеленых экранов дюжины  компьютеров,  обслуживающих  офис
конгрессмена Джинца.  Благодарение  Богу  за  компьютеры!  Интересно,  как
обходились раньше, когда их не было? Проходя  мимо  девушки-оператора,  он
положил ей руку на плечо дружеским  жестом,  в  котором  не  было  и  тени
сексуального намека, и сказал:
     - Не назначайте на сегодня свиданий, мы тут просидим до утра.
     Журнальное  приложение  к  "Нью-Йорк  Таймс"  опубликовало  статью  о
сексуальных забавах на  Капитолийском  холме,  в  здании,  где  помещались
сенат, палата представителей и их сотрудники. В  ней  подчеркивалось,  что
среди избираемых сотни сенаторов, 435-ти конгрессменов и огромного  штата,
насчитывающего  многие  тысячи  сотрудников,  женщины   составляют   более
половины.
     В  статье  высказывалось  предположение,  что  среди  этих  свободных
граждан  процветает  сексуальная  активность.  Автор  статьи  писал,   что
благодаря долгим часам работы и напряженности политической деятельности  у
сотрудников не остается времени для светской жизни, и они вынуждены искать
какую-то  разрядку.  Отмечалось,  что  офисы  конгрессменов   и   кабинеты
сенаторов  обставлены  диванами,  что  в  правительственных  зданиях  есть
специальные медицинские клиники и врачи, в чьи обязанности входит  лечение
венерических заболеваний. Медицинские карточки, естественно,  засекречены,
но автор статьи утверждал, что  получил  возможность  заглянуть  в  них  и
обнаружил, что среди обитателей Капитолия процент венерических заболеваний
выше среднего по стране. Автор увязывал факт не столько с беспорядочностью
половых связей, сколько с замкнутостью их среды.  Он  задавался  вопросом,
отражается ли этот блуд на качестве законов, принимаемых на  Капитолийском
холме, который он именовал "Кроличьим садком".
     Патси Тройка воспринял эту статью очень близко к сердцу.  Он  работал
по шестнадцать часов шесть дней в неделю, а в воскресенье тоже должен  был
находиться у телефона. Неужели же он  не  может  жить  нормальной  половой
жизнью, как все граждане? Будь они прокляты, нет у него  времени  посещать
вечеринки, ухаживать за женщинами, вступать с ними  в  какие-то  серьезные
отношения.  Все  должно  происходить  здесь,  в  бесчисленных   кабинетах,
комнатах отдыха и коридорах, при  зеленом  свете  компьютерных  экранов  и
между телефонными звонками, которые раздавались не  реже,  чем  в  военное
время. Ты должен уложиться в непродолжительные минуты шутливого  разговора
и многозначительных улыбок, в короткие перерывы в работе. Этот  сукин  сын
из "Таймс" ходит, небось, на все редакционные вечеринки, приглашает  людей
на продолжительные обеды,  ведет  с  коллегами  журналистами  неторопливые
беседы, может пойти к проституткам без опасения, что газеты  воспроизведут
все грязные подробности.
     Тройка прошел в свой офис, оттуда -  в  ванную  и  только  в  туалете
вздохнул с облегчением, усевшись и взяв в руки  вечное  перо.  Он  записал
все,  что  надо  сделать,  потом  вымыл  руки,  глянул  на  золотые  линии
компьютера, фиксирующие новости в конгрессе, и почувствовал  себя  намного
лучше (напряжение с подготовкой импичмента вызвало у  него  запор).  Затем
прошел  к  маленькому  бару  на  колесиках,  достал  лед  из  портативного
морозильника и приготовил себе джин с тоником, думая об Элизабет Стоун. Он
был уверен, что между ней  и  ее  боссом-сенатором  ничего  не  было.  Она
отличалась умом и умела держать язык за зубами.
     Дверь офиса отворилась и вошла девушка, которую он  недавно  потрепал
по плечу. В руках она держала кипу выданных компьютерным принтером листов,
и Патси Тройка присел за письменный стол, чтобы  просмотреть  их.  Девушка
стояла у него за спиной, и он мог чувствовать жар ее тела, разогретого  за
целый день сидения у компьютера.
     Когда эту девушку принимали на работу, Патси Тройка беседовал с  ней.
Он часто говорил, что  если  бы  девушки,  работающие  в  офисе,  и  потом
выглядели так же хорошо, как в тот день, когда они приходят наниматься  на
службу, он мог бы передать их фото для  публикации  журналу  "Плейбой".  И
если бы они оставались столь же скромными и прелестными, он бы женился  на
всех.
     Эту девушку звали Джанет Уингейл, и она действительно была красива. В
первый день, когда он увидел ее,  у  него  в  голове  промелькнула  строка
Данте: "Эта богиня покорит  меня".  Конечно,  он  не  допустил  бы  такого
несчастья, но в тот первый день она в самом деле смотрелась  прекрасно.  С
тех пор она уже так не выглядела. Она оставалась блондинкой, но волосы  ее
уже не отливали золотом, глаза были того же изумительного синего цвета, но
теперь она носила очки и без грима выглядела похуже. Губы ее уже  не  были
кроваво-вишневого цвета, и тело не казалось таким чувственным, как  тогда.
Но это было совершенно естественным, так как  она  напряженно  работала  и
одевалась в удобную для работы одежду. В общем, он тогда принял правильное
решение, тем более она еще не стала косоглазой.
     Джанет Уингейл - хорошее имя. Она перегнулась через его плечо,  чтобы
показывать нужные места в компьютерных  листах,  и  он  заметил,  что  она
переместилась, чтобы стоять не позади него, а рядом. Ее золотистые волосы,
шелковистые, теплые, пахнущие цветами, касались его щеки.
     - У тебя отличные духи, - сказал Тройка и чуть  не  вздрогнул,  когда
его обволокло жаром ее тела. Она не двигалась и ничего не говорила, но  ее
волосы у его щеки, как счетчик Гейгера, фиксировали  нарастание  похоти  в
его теле. Это была скорее дружеская похоть двух приятелей, связанных общим
делом. Всю ночь они будут склоняться над компьютерными  листами,  отвечать
на телефонные звонки, созывать срочные совещания. Они будут сражаться  бок
о бок.
     Держа компьютерные листы в левой руке, правую Патси Тройка положил ей
на бедро под юбку. Она не двигалась.  Оба  они  внимательно  просматривали
компьютерные листы. Его рука замерла, впитывая тепло ее шелковистой  кожи,
возбуждающее его член. Он и не заметил, как компьютерные  листы  свалились
на пол. Ее волосы закрыли его лицо, Он развернулся, обе его руки оказались
под юбкой и стали искать свой путь по шелковистому полю под ее нейлоновыми
трусиками. Они спустились еще ниже  к  ее  лобковым  волосикам  и  влажной
содрогающейся сладости ее внутренней  плоти.  Патси  Тройка  вознесся  над
своим креслом, ему казалось, что он висит в воздухе, его тело превратилось
в сверхъестественное орлиное гнездо, в котором Джанет  Уингейл,  ласкаемая
его крыльями-руками, устроилась у него на коленях.  Каким-то  таинственным
образом она уже сидела как раз на его члене, который - тоже неизвестно как
- высвободился из брюк. Они оказались лицом  к  лицу,  целуясь.  Его  лицо
утонуло в светлых, пахнущих цветами волосах, он постанывал от  страсти,  а
Джанет Уингейл все повторяла ласково одно и то же, пока он не разобрал  ее
слов.
     - Запри дверь, - говорила она.
     Патси Тройка выпростал свою левую руку и нажал на электронную кнопку,
запершую дверь в этот короткий миг их экстаза. Они опустились на пол,  она
обхватила своими длинными ногами его шею, перед его глазами  оказались  ее
молочно-белые ляжки, и они слились  в  высочайшем  оргазме.  Патси  Тройка
исступленно шептал: "О небеса, Небеса!"
     Непонятно как они  вновь  оказались  на  ногах,  с  горящими  щеками,
глазами, светящимися от пережитого наслаждения. Освеженные, ликующие,  они
были готовы к долгим трудным часам работы. Патси Тройка галантно подал  ей
стакан джина с тоником,  в  котором  весело  позвякивали  кубики  льда.  С
грацией и благодарностью она смочила пересохший рот.
     - Это было замечательно, - искренне сказал Патси Тройка.
     Она любовно потрепала его по шее и поцеловала.
     - Это было отлично, - согласилась она.
     Через несколько секунд они уже были  у  письменного  стола,  прилежно
изучая компьютерные листы. Джанет  была  прекрасным  редактором,  и  Патси
Тройка был ей очень благодарен.
     - Джанет, - пробормотал он с неподдельной искренностью, - я  без  ума
от тебя. Как только этот кризис кончится, мы должны встретиться, хорошо?
     - Хм, - Джанет одарила его ласковой улыбкой. -  Я  люблю  работать  с
тобой.



                                    12

     Телевидение не знало еще такой успешной недели. В  воскресенье  сюжет
убийства Папы  передавался  двадцать  раз  по  телеканалам  в  специальных
выпусках новостей. Во вторник сюжет с убийством Терезы Кеннеди передавался
еще чаще, он заполонил весь мировой эфир. Миллионы телеграмм с  выражением
соболезнования хлынули в Белый дом. Во всех  больших  городах  Америки  ее
граждане выходили на улицы  с  траурными  повязками  на  рукаве.  А  когда
вечером в среду телевизионные станции передали  просочившуюся  новость  об
ультиматуме президента Фрэнсиса Кеннеди султану Шерабена, по  всей  стране
стали собираться огромные ликующие толпы. Не было и тени сомнения, что они
поддерживают решение президента. Корреспонденты телевидения,  опрашивавшие
людей на улицах, были ошарашены яростью их реакции, выраженной во всеобщем
крике: "Покончить с этими мерзавцами!". В  конце  концов,  от  руководства
службы новостей телевидения поступил приказ прекратить показ уличных  сцен
и интервью. Приказ исходил  от  Лоуренса  Салентайна,  который  формировал
вместе с другими владельцами средств массовой информации руководящий штаб.
     В Белом доме у президента Фрэнсиса Кеннеди не было времени печалиться
о дочери. Он связывался по "горячей линии" с русскими, чтобы заверить  их,
что США не собираются захватывать  какие  бы  то  ни  было  территории  на
Ближнем Востоке. Разговаривая по  телефону  с  другими  государствами,  он
обращался к ним с  просьбой  о  поддержке  и  объяснял,  что  его  решение
окончательно, что он не блефует, город Дак будет разрушен, и если султанат
Шерабен не подчинится ультиматуму, то и он будет уничтожен.
     Артур Викс и Берт Оудик уже летели в Шерабен на скоростном  самолете,
недоступном обычной гражданской авиации. Оддблад  Грей  неистово  старался
сплотить конгресс вокруг президента и к концу дня понял, что его  постигла
неудача. Юджин Дэйзи спокойно изучал памятные листки от членов кабинета  и
военных учреждений, его шляпа была плотно надвинута  на  уши,  защищая  от
всяких ненужных разговоров со стороны его аппарата. Кристиан Кли появлялся
и исчезал, выполняя какие-то таинственные поручения.
     Сенатор Томас  Ламбертино  и  конгрессмен  Альфред  Джинц  всю  среду
непрерывно  совещались  со   своими   коллегами   из   сената   и   палаты
представителей по поводу импичмента президенту. Сократов клуб вызвал  всех
своих экспертов.  Серьезное  толкование  конституции  порождало  некоторые
сомнения в отношении  того,  может  ли  конгресс  объявить  себя  решающим
органом, но ситуация  оправдывала  жесткие  действия.  Ультиматум  Кеннеди
Шерабену совершенно очевидно  основывался  на  личных  эмоциях,  а  не  на
интересах государства.
     К концу среды коалиция сложилась. Обе  палаты,  в  которых  с  трудом
удалось набрать требуемые две трети голосов, должны были собраться вечером
в четверг, за несколько часов до истечения срока, назначенного Кеннеди для
разрушения города Дак.
     Ламбертино и Джинц держали  Оддблада  Грея  в  курсе  их  действий  в
надежде, что он сумеет убедить Фрэнсиса Кеннеди отказаться от  ультиматума
Шерабену. Оддблад Грей сказал им, что президент не пойдет на это. Об  этих
разговорах он проинформировал Кеннеди.
     - Отто, - сказал Фрэнсис Кеннеди, - я думаю, сегодня  поздно  вечером
мы поужинаем с Крисом и  Дэйзи.  Условимся  на  одиннадцать  часов.  И  не
планируйте сразу после этого поехать домой.
     Президент и его  штаб  ужинали  в  Желтой  зале,  которую  так  любил
Кеннеди,  хотя  это  создавало  дополнительные  трудности  для   кухни   и
официантов. Как всегда, Кеннеди подали самую простую еду - небольшой кусок
мяса, поджаренного на гриле, салат из помидор, а также кофе со сливками  и
фруктовым тортом. Кристиану и остальным предложили  рыбу,  к  которой  они
едва притронулись.
     Кеннеди держался совершенно раскованно,  остальные  чувствовали  себя
неуютно. У них, как и у Кеннеди, на рукавах пиджаков были черные  траурные
повязки. В Белом доме  все,  включая  прислугу,  надели  такие  же  черные
повязки. Кристиану это казалось старомодным, но он  знал,  что  это  Юджин
Дэйзи отдал такое распоряжение.
     Кристиан  рассказал  вкратце  об  угрозе  взрыва  атомной   бомбы   и
проинформировал собравшихся, что эти схваченные двое парней по  совету  их
адвоката, отказываются говорить.
     - Ядерная бомба, установленная в Нью-Йорке? - спросил Юджин Дэйзи.
     - Я думаю, - высказал предположение Кристиан, - что вероятность этого
равна десяти процентам.
     Он-то полагал,  что  такая  вероятность  составляет  более  девяноста
процентов, но не хотел говорить им об этом.
     - И что ты предпринимаешь? - поинтересовался Дэйзи.
     - Мы разослали розыскные группы, - сказал Кристиан. - Но  здесь  есть
фактор времени, - он обратился к Кеннеди. - Мне нужна твоя подпись,  чтобы
задействовать команду медицинского расследования.
     Он пояснил секретный параграф в законе об атомной безопасности.
     - Нет, - отрезал Фрэнсис Кеннеди.
     Все удивились отказу президента.
     - Мы не можем надеяться  на  случай,  -  сказал  Дэйзи.  -  Подпишите
приказ.
     Кеннеди улыбнулся.
     - Вторжение в мозг человека  правительственными  чиновниками  -  дело
очень опасное, - после паузы он добавил. - Мы не можем жертвовать  правами
личности только на основании подозрений. Особенно в отношении  двух  таких
потенциально ценных граждан страны, как эти двое молодых людей.  Так  что,
Крис, обращайся ко мне, когда у тебя  будет  больше  доказательств.  -  Он
обернулся к Оддбладу Грею.  -  Отто,  проинформируйте  Кристиана  и  Дэйзи
насчет конгресса.
     - Их план такой, - начал Грей. - Они уже знают, что вице-президент не
подпишет  декларацию  о  вашем  импичменте  на  основании  Двадцать  пятой
поправки. Однако ее  подписало  достаточное  количество  членов  кабинета,
которые уполномочат  конгресс  определить  вашу  способность  осуществлять
властные функции. В конце дня в четверг они будут голосовать за импичмент,
чтобы  отстранить  вас  от  переговоров  об  освобождении  заложников.  Их
аргумент заключается в том, что вы находитесь в  состоянии  стресса  из-за
убийства вашей дочери. Когда вас отстранят, министр  обороны  отменит  ваш
приказ о бомбардировке Дака.  Они  рассчитывают,  что  Берт  Оудик  убедит
султана освободить  заложников  в  течение  тридцати  дней.  Султан  почти
наверняка согласится.
     Кеннеди обратился к Дэйзи:
     - Отдай распоряжение, что ни один член кабинета не должен вступать  в
контакт с Шерабеном. Это будет рассматриваться как измена.
     - При том, что  большинство  членов  кабинета  против  вас,  -  мягко
заметил Дэйзи, - нет уверенности, что ваши приказы  будут  выполняться.  В
настоящий момент вы практически лишены власти.
     Кеннеди обернулся к Кристиану Кли:
     - Крис, им ведь требуется две трети голосов, чтобы отстранить меня  с
моего поста?
     - Да, - отозвался Кристиан, -  но  без  подписи  вице-президента  это
совершенно незаконно.
     Кеннеди посмотрел ему прямо в глаза.
     - Ты ничего не можешь сделать?
     В этот момент мысли Кристиана Кли  совершили  новый  скачок.  Фрэнсис
думает, что я могу что-то сделать, но что?
     - Мы можем, - запустил он пробный шар,  -  собрать  Верховный  суд  и
заявить,  что  конгресс  нарушает  конституцию.  Двадцать  пятая  поправка
сформирована несколько туманно. Или  мы  можем  утверждать,  что  конгресс
действует вопреки духу поправки, выдвигая себя  в  качестве  расследующего
органа,  после  того  как  вице-президент  отказалась  подписать.  Я  могу
связаться с  Верховным  судом,  и  они  приступят  к  работе  сразу  после
голосования в сенате.
     Он уловил выражение разочарования в глазах  Кеннеди  и  стал  яростно
подстегивать свой ум, чувствуя, что упустил что-то.
     - Конгресс собирается ставить под вопрос ваши умственные способности,
- с тревогой заметил Оддблад Грей. - Они хотят  напомнить  о  той  неделе,
когда вы исчезали накануне вашего вступления в должность президента.
     - Это никого не касается, - отрезал Кеннеди.
     Кристиан понял, что все ждут его слова.  Они  знали,  что  он  был  с
президентом в ту таинственную неделю.
     - То, что происходило в ту неделю, - смягчил он ответ  президента,  -
нас не погубит.
     - Юдж, - сказал Кеннеди, -  приготовь  документы  об  отставке  всего
кабинета, за исключением Теодора Тэппи. И сделай это как можно  скорее,  я
тут же подпишу. И пусть пресс-секретарь передаст  это  средствам  массовой
информации до того, как соберется конгресс.
     Дэйзи сделал пометку у себя в блокноте и спросил:
     - А как быть с председателем комитета начальников  штабов?  Его  тоже
уволить?
     - Нет, - произнес Кеннеди, - в основном он с нами,  и  все  выступили
против него. Конгресс не мог бы пойти на  это,  если  бы  не  мерзавцы  из
Сократова клуба.
     - Я держу под контролем следствие по делу этих двух молодых людей,  -
заметил Кристиан Кли. - Они предпочитают молчать.  Если  адвокат  добьется
своего, то их завтра выпустят под залог.
     - В Законе об атомной безопасности, -  резко  сказал  Дэйзи,  -  есть
пункт, позволяющий держать их в заключении.  Этот  пункт  приостанавливает
действие Habeas corpus [Habeas corpus (лат.) - начальные  слова  закона  о
неприкосновенности личности, принятого англ.  парламентом  в  1679  г.]  и
защиту гражданских прав. Ты должен знать это, Кристиан.
     - У меня вопрос, - отозвался Кристиан. - Какой смысл задерживать  их,
если  Фрэнсис  не  подпишет  приказ  о  медицинском  допросе?  Их  адвокат
настаивает на освобождении под залог, и для отказа ему мы все равно должны
иметь подпись президента, чтобы приостановить  в  данном  случае  действие
Habeas corpus. Фрэнсис, ты согласен  подписать  приказ  о  приостановлении
действия Habeas corpus?
     - Нет, - улыбнулся Кеннеди. - Конгресс использует это против меня.
     Теперь Кристиан вдруг все понял и на какое-то мгновение  почувствовал
себя нехорошо, во рту появилась горечь. Но это  прошло,  теперь  он  знал,
чего хочет он него Кеннеди, и знал, что должен делать.
     Кеннеди допивал кофе,  они  закончили  с  едой,  хотя  никто  не  мог
проглотить больше нескольких кусочков.
     - Давайте обсудим реальное положение. Я все еще остаюсь президентом в
ближайшие сорок восемь часов?
     - Отмените приказ о бомбардировке Дака, - посоветовал Оддблад Грей, -
передайте полномочия вести переговоры специальной команде, и  конгресс  не
будет предпринимать никаких шагов к вашему отстранению.
     - Кто предложил вам такую сделку? - спросил Кеннеди.
     - Сенатор Ламбертино и конгрессмен Джинц,  -  ответил  Отто  Грей.  -
Ламбертино по-настоящему хороший мужик, да и  Джинц  весьма  ответственный
человек в подобных политических делах. Они нас не обманут.
     - Хорошо, значит, помимо обращения  в  Верховный  суд  есть  и  такая
возможность, - сказал Кеннеди. - Что еще?
     - Выступить завтра по телевидению до того, как соберется конгресс,  и
обратиться к народу, - предложил Юджин Дэйзи. - Народ будет за вас, а  это
может остановить конгресс.
     - Хорошо, - согласился Кеннеди. - Юдж, договорись с телевизионщиками,
чтобы мою речь транслировали по всем каналам. Нам нужно  всего  пятнадцать
минут.
     - Но, Фрэнсис, - мягко начал Юджин Дэйзи, -  мы  предпринимаем  очень
серьезный  шаг.  Президент  и  конгресс  находятся  в   состоянии   прямой
конфронтации, и обращение к массам с призывом к  действиям  может  вызвать
беспорядки.
     - Я считаю, -  вмешался  Оддблад  Грей,  -  что  президент  принимает
правильное решение. Этот парень Ябрил растянет  переговоры  на  недели,  и
наша страна будет выглядеть большим куском дерьма.
     - Есть слух, - вставил Кристиан, - что один из присутствующих в  этой
комнате или Артур Викс  собирается  подписать  декларацию  об  отстранении
президента. Кто бы это ни был, он должен признаться сейчас.
     - Это глупый слух, -  нетерпеливо  перебил  Кеннеди.  -  Если  кто-то
собрался сделать это, то должен сначала уйти в отставку. Я знаю  всех  вас
слишком хорошо, ни один из вас не может предать меня.


     После ужина они прошли в маленький просмотровый зал  в  другом  крыле
Белого дома. Фрэнсис Кеннеди сказал  Дэйзи,  что  хочет  просмотреть  весь
материал об убийстве его дочери.
     - Начинаем показ  пленок,  отснятых  телерепортерами,  -  раздался  в
темноте взволнованный голос Юджина Дэйзи.
     Через несколько секунд на экране появились бегущие сверху вниз черные
полосы.
     Экран зажегся яркими красками - телекамеры снимали огромный  самолет,
распластанный на песке пустыни, как  чудовищное  насекомое.  Потом  камеры
сосредоточились на фигуре Ябрила, который вывел к дверям  Терезу  Кеннеди.
Кеннеди видел, что его дочь слегка улыбается, потом она  махнула  рукой  в
сторону камеры. Это был странный жест,  успокаивающий  и  в  то  же  время
выражающий покорность. Ябрил стоял рядом с ней,  потом  сдвинулся  немного
назад. Его правая рука  поднялась,  пистолет  не  был  виден,  и  раздался
глуховатый звук выстрела. Взметнулась призрачная розовая  пелена,  и  тело
Терезы Кеннеди упало. Президент услышал вопль толпы и  воспринял  его  как
выражение сожаления, а не триумфа. Потом в  дверях  самолета  обозначилась
фигура  Ябрила,  который  держал  высоко   над   головой   пистолет,   эту
поблескивающую трубку черного металла. Он поднимал пистолет, как гладиатор
поднимает свой меч, но приветственных криков не слышалось. Пленка,  сильно
подсокращенная Юджином Дэйзи, кончилась.
     Зажегся свет, но Фрэнсис Кеннеди  оставался  недвижим.  Он  удивился,
ощутив, как ослабело тело - он не мог двинуть ни ногами, ни туловищем.  Но
ум его был ясен, он не испытал ни шока, ни смятения, и не чувствовал  себя
беспомощной жертвой трагедии. Он не должен был сражаться с волей Господа -
ему надлежало сражаться только со своими врагами на этой земле, а  с  ними
он справится.
     Он не позволит ни одному смертному победить  его.  Когда  умерла  его
жена,  он  не  мог  сопротивляться  воле   Божьей   и   склониться   перед
неизбежностью. Но за коварное убийство его дочери, за ее  гибель  от  руки
человека он может отомстить. Это в рамках материального мира и на этот раз
он не склонит голову. Горе этому миру,  горе  его  врагам,  горе  жестоким
людям!
     Когда он наконец сумел подняться из кресла,  то  ободряюще  улыбнулся
окружающим.  Он  добился  своего  -  заставил  своих  ближайших  и   самых
могущественных друзей страдать вместе с ним.  Теперь  они  не  смогут  так
легко сопротивляться действиям, которые он должен предпринять.
     Кристиан думал о том дне в  конце  декабря,  три  года  назад,  когда
Фрэнсис  Кеннеди,  который  в  январе  должен  был  вступить  в  должность
президента Соединенных Штатов, ждал его за монастырской стеной в Вермонте.
Это  была  та  тайна,  которую  часто  упоминали  газеты  и   политические
противники Кеннеди. Дело заключалось в том, что Кеннеди  тогда  на  неделю
исчез. Распускались слухи, что его лечат психиатры, что он сломался, что у
него тайная любовная связь. Правду знали только два человека -  настоятель
монастыря и Кристиан Кли.
     Через неделю после выборов  Кристиан  Кли  увез  Фрэнсиса  Кеннеди  в
католический монастырь у Белой  реки  в  Вермонте,  где  их  приветствовал
настоятель, один только знавший настоящее имя гостя.
     Монахи в этом монастыре  жили  совершенно  изолированно  от  внешнего
мира, были отрезаны от города и от всех средств массовой  информации.  Они
общались только с Богом и с землей, на которой  выращивали  себе  продукты
питания. Все они дали обет молчания и никогда не  разговаривали,  если  не
считать молитв и стонов, когда болели или получали травму в ходе работ.
     Доступ к телевизору и к газетам  имел  только  настоятель.  Программы
теленовостей представляли для него постоянный источник развлечения.
     Когда машина подъехала, настоятель ожидал их у монастырских  ворот  с
двумя монахами в рваных коричневых  сутанах  и  сандалиях  на  босу  ногу.
Кристиан вытащил из багажника чемодан Кеннеди,  наблюдая,  как  настоятель
пожимает руку вновь избранному президенту. Он больше  походил  на  хозяина
постоялого двора, чем на святого отца. Он радостно  улыбался,  приветствуя
их, а потом спросил у Кристиана:
     - Почему бы вам не задержаться здесь? Неделя молчания не повредит.  Я
видел вас по телевизору, вы, должно быть, порядком устали от разговоров.
     Кристиан улыбнулся в знак благодарности, но промолчал. Он смотрел  на
Фрэнсиса Кеннеди,  когда  тот  и  настоятель  пожимали  друг  другу  руки.
Красивое лицо Кеннеди было  очень  сосредоточенным,  рукопожатие  не  было
сердечным, так как он не любил выказывать свои чувства. Будущий  президент
не  выглядел  мужчиной,  переживающим  смерть  своей  жены,  у  него   был
озабоченный вид человека, вынужденного обратиться в клинику для  небольшой
операции.
     - Будем надеяться, что сумеем сохранить это в  тайне,  -  сказал  ему
Кристиан. - Люди не любят такие бегства в религию. Они могут подумать, что
ты чокнулся.
     Лицо Фрэнсиса Кеннеди скривилось в слабой  улыбке.  Естественная,  но
хорошо контролируемая вежливость.
     - Они не узнают, - отозвался он. - Я ведь уверен, ты меня  прикроешь.
Приезжай за мной через неделю. Думаю, этого времени будет достаточно.
     Кристиан думал, что же произойдет с Фрэнсисом  за  эти  дни?  Он  был
близок к тому, чтобы заплакать. Обняв Фрэнсиса за плечи, он спросил:
     - Ты хочешь, чтобы я остался с тобой?
     Кеннеди  отрицательно  покачал  головой  и  зашагал  через  ворота  к
монастырю. В тот день Кристиан пришел  к  выводу,  что  Кеннеди  в  полном
порядке.
     Следующий после  Рождества  день  был  таким  ясным  и  ярким,  таким
очищенным морозом, что, казалось, весь  мир  накрыт  стеклянным  колпаком:
небо, как зеркало, а земля, как коричневая сталь. Когда Кристиан  подъехал
к монастырским воротам, Кеннеди в ожидании стоял  там  один,  без  всякого
багажа, руки закинуты за голову, тело напряжено, а взгляд устремлен вверх.
Похоже, он наслаждался свободой.
     Кристиан вылез из машины, чтобы поздороваться с ним. Фрэнсис  Кеннеди
торопливо обнял его, весело и громко поприветствовал. Казалось, что за эти
дни, проведенные в монастыре, он помолодел. Он улыбнулся Кристиану, и  это
была одна из его редких ослепительных  улыбок,  очаровывающих  массы.  Эта
улыбка убеждала мир, что счастье можно  завоевать,  что  человек  добр  по
природе, что мир  всегда  будет  стремиться  к  совершенству.  Эта  улыбка
заставляла любить его, потому что в  ней  светилась  радость  видеть  вас.
Кристиан, увидев эту улыбку,  почувствовал  облегчение:  Фрэнсис  будет  в
полном порядке. Он станет  таким  же  сильным,  каким  был  всегда,  будет
надеждой всего мира, защитником своей страны  и  своих  соотечественников.
Теперь они вместе совершат великие дела.
     Все с той же ослепительной улыбкой на лице Кеннеди взял Кристиана  за
руку, заглянул ему в глаза и сказал -  просто  и  в  то  же  время  как-то
весело, словно он говорил о чем-то совершенно неважном:
     - Бог не помог.
     В то морозное утро Кристиан  окончательно  убедился,  что  в  Кеннеди
что-то сломалось, что он уже не станет прежним,  что  какая-то  часть  его
разума отсечена, и в нем будет  ощущаться  некий  налет  фальши,  которого
раньше никогда не было. Он видел, что сам Кеннеди не догадывается об этом,
да и никто другой не заметит. И только он, Кристиан,  один  знает,  потому
что оказался здесь в этот момент, увидел ослепительную  улыбку  и  услышал
насмешливые слова "Бог не помог".
     - Чего ты хочешь, - отозвался Кристиан, - ты ведь дал ему только семь
дней.
     Кеннеди рассмеялся.
     - А он человек занятой, - ответил он.
     Они сели в машину и провели замечательный день. Кеннеди  никогда  еще
не бывал таким остроумным, в таком приподнятом настроении. Его переполняли
планы,  он  думал  о  том,  как  соберет  администрацию  и  осуществит   в
предстоящие четыре года большие дела. Он выглядел  человеком,  смирившимся
со своим горем и вновь полным энергии. Это почти убедило Кристиана.


     В четверг Кристиан Кли на несколько часов ускользнул  из  суматошного
Белого дома, чтобы расставить все по местам. Прежде всего ему  нужно  было
встретиться с Юджином Дэйзи, затем с  некоей  Джералиной  Альбаниз,  потом
навестить Оракула, а также увидеться со знаменитым врачом Зедом Аннакконе.
     Дэйзи он захватил в его офисе на несколько минут.
     Следующим пунктом был  Национальный  научный  институт,  где  работал
доктор Аннакконе.  Кристиан  торопился,  так  как  ему  надлежало  принять
участие в совещании Белом доме, которое  Кеннеди  собирает  для  выработки
окончательной  стратегии  перед  голосованием  в  конгрессе.  Он  невесело
подумал, что сегодня разрешит некоторые проблемы и даст Кеннеди  кое-какие
шансы  в  борьбе.  В  его  сознании  что-то  переключилось.  Сегодня   ему
предстояло тайно допрашивать  Адама  Грессе  и  Генри  Тиббота,  но  разум
отказывался включать этих двух молодых ученых в повестку дня. Допросить их
он обязан, но допрос не  должен  занимать  его  ум,  пока  он  к  нему  не
приступит.
     Доктор Зед Аннакконе был низкорослым  мужчиной  с  могучей  грудью  и
настороженным  лицом,   выражавшим   не   столько   высокомерие,   сколько
уверенность человека, что он знает о важных вещах на  этой  земле  больше,
чем кто-либо другой. И это было совершенно справедливо.
     Доктор Аннакконе занимал пост советника президента  США  по  вопросам
медицины.  Одновременно  он   был   директором   Национального   института
исследований мозга и возглавлял отдел медицинских советников в Комиссии по
атомной безопасности. Однажды на обеде  в  Белом  доме  Кли  услышал,  как
доктор  заявил,  что  мозг  -  это  такой  сложный  орган,  который  может
производить любые требуемые организму химикалии. И Кли тогда подумал:  "Ну
и что?"
     Доктор, прочитав его мысли, похлопал его по плечу и сказал:
     - Этот факт важнее для цивилизации, чем все, что вы делаете  здесь  в
Белом доме. И чтобы доказать это, нам нужен всего один миллиард  долларов.
Какого черта, это всего лишь стоимость одного авианосца.
     При этом он подмигнул Кристиану Кли, показывая, что не  хотел  никого
обидеть.
     Теперь он улыбался Кристиану, когда тот входил в его кабинет.
     - Итак, - сказал он, - в конце концов и адвокаты приходят ко мне.  Вы
понимаете,  что   наши   с   вами   философские   установки   диаметрально
противоположны?
     Кли понял, что доктор Аннакконе собирается  пошутить  над  профессией
правоведов и почувствовал раздражение. Почему люди вечно делают  идиотские
замечания об адвокатах?
     -  Это  точно,  -  продолжал  доктор  Аннакконе,  -  адвокаты  всегда
стараются затуманить мозги, а мы, ученые, пытаемся просветить их.
     Он вновь улыбнулся.
     - Нет, - ответил Кли и тоже улыбнулся, чтобы  показать,  что  ему  не
чужд юмор. -  Я  надеюсь  на  вашу  помощь  в  ситуации,  которая  требует
специального  расследования  в   соответствии   с   Законом   об   атомной
безопасности.
     - Вы знаете, что для этого необходима подпись президента?  -  спросил
доктор Аннакконе. - Лично я проводил бы эту процедуру во  многих  случаях,
но защитники гражданских прав обязательно поддали бы мне за это ногой  под
зад.
     - Знаю, - отозвался Кристиан и объяснил ситуацию с атомной  бомбой  и
арестом Грессе и Тиббота. - Никто не думает, что бомба заложена  на  самом
деле, но если  это  правда,  то  фактор  времени  становится  решающим.  А
президент отказывается подписать приказ.
     - Почему? - поинтересовался доктор Аннакконе.
     - Из-за вреда, который может быть причинен мозгу.
     Это, похоже, удивило Аннакконе, и он на мгновение задумался.
     - Вероятность серьезного повреждения мозга очень мала, - сказал он. -
Может быть, десять процентов. Более серьезная опасность может  заключаться
в редком случае сердечной недостаточности и полной потери памяти. Возможна
полная амнезия, но даже  это  не  должно  служить  препятствием  в  данном
случае. Я послал президенту письмо  по  этому  вопросу,  надеюсь,  он  его
прочитал.
     - Он читает все, - ответил Кристиан, - но я боюсь, что это не изменит
его решения.
     - Очень плохо, что у нас нет в запасе времени, - заметил Аннакконе. -
Мы сейчас как раз  заканчиваем  испытания,  которые  приведут  к  созданию
безотказного детектора лжи, основанного на компьютерном анализе химических
изменений в мозгу. Новое исследование во многом похоже на прежнее, но  без
десятипроцентного  риска   повреждения   мозга.   Оно   будет   совершенно
безопасным. Но мы не можем применить эту  методику  сейчас,  пока  она  не
станет удовлетворять правовые требования.
     Кристиан почувствовал волнение.
     - Безопасный,  безотказный  детектор  лжи,  на  который  можно  будет
ссылаться в суде? - спросил он.
     - Насчет ссылки в суде я не знаю, - пожал плечами доктор Аннакконе. -
С  научной  точки  зрения,  когда  наши   исследования   будут   полностью
проанализированы компьютером, новый мозговой детектор лжи станет таким  же
безошибочным, как и дактилоскопия. Это одна сторона  дела.  Но  применение
его при следствии - нечто совсем иное. Защитники  гражданских  прав  будут
сражаться против этого до последнего вздоха. Они  убеждены,  что  человека
нельзя заставить свидетельствовать против  самого  себя.  И  как  людям  в
конгрессе понравится идея, что их могут  подвергнуть  такому  испытанию  в
соответствии с уголовным правом?
     - Я бы не хотел подвергнуться такому испытанию, - признался Кли.
     - Конгресс в этом случае, - рассмеялся Аннакконе, - подпишет сам себе
смертный приговор. А где логика? Наши законы созданы, чтобы  предотвратить
признания, полученные грязными методами, однако здесь действует  наука.  -
Он помолчал. - Куда деваться руководителям бизнеса или неверным супругам?
     - Это довольно противно, - заметил Кли.
     - А как же насчет таких старых прописных истин, как  "правда  сделает
свободным" или "правда - это высшая доблесть", насчет того, что величайшим
идеалом человека является его борьба за обнаружение  истины?  -  Аннакконе
рассмеялся. - Держу пари, что, когда исследования будут завершены,  бюджет
нашего института зарежут.
     - Ну, это в моей компетенции, - сказал Кристиан.  -  Мы  укажем,  что
ваша методика может использоваться только в случае  опасных  преступлений.
Мы запретим применение ее к правительственным чиновникам  и  приравняем  к
строго   контролируемому   употреблению   наркотических   препаратов   или
производству оружия. Так что, если вы можете оправдать  ваше  испытание  с
научных позиций, то я обеспечу правовое оправдание. - Потом спросил.  -  А
как будут проводиться такие испытания?
     -  Нового  метода?  Это  очень  просто  и  без  всякого   физического
воздействия. Никакого хирурга со скальпелем в руке, никаких шрамов. Только
маленькая инъекция химического препарата в мозг через кровеносные сосуды.
     Для меня это  как  шаманство,  -  заметил  Кристиан.  -  Вас  следует
засадить в тюрьму вместе с теми двумя ребятами-физиками.
     - Никаких параллелей, -  рассмеялся  Аннакконе.  -  Те  ребята  хотят
взорвать мир. А я работаю для того, чтобы добраться  до  сокрытой  правды,
узнать, о чем человек на самом деле  думает,  что  он  в  действительности
чувствует.
     Доктор Зед Аннакконе доставлял президенту Кеннеди больше политических
затруднений, чем любой другой член администрации. А создавал он  трудности
благодаря  тому,  что  хорошо  делал  свою  работу.  Его  институт  вызвал
политическую бурю, когда  начал  собирать  для  трансплантации  еще  живые
органы  умерших  детей.  Доктор  Аннакконе  использовал  отпускаемые   ему
средства  для  экспериментов  по  генной  инженерии  на  добровольцах.  Он
осуществлял генетически совместимые трансплантации людям, пораженным раком
и другими таинственными болезнями, поражающими почки,  печень,  глаза.  Он
предложил программу генетических экспериментов,  возмутившую  значительную
часть церковных организаций, общественное мнение и некоторые  политические
силы. Доктор Аннакконе так и не  понял,  почему  поднялся  такой  шум.  Он
презирал своих оппонентов и не скрывал этого.
     Но даже он знал,  что  мозговой  детектор  лжи  означает  юридические
неприятности.
     - Это будет, вероятно, самое значительное открытие в истории медицины
нашего времени, - сказал доктор Аннакконе.  -  Представьте  себе,  что  мы
сможем читать мозг. Все ваши адвокаты окажутся без работы.
     - Вы думаете, - спросил Кристиан, - на самом деле возможно  выяснить,
как функционирует мозг?
     - Нет, - пожал плечами Аннакконе, - если бы мозг был таким  несложным
органом, было бы слишком просто разгадать его. - Он вновь  ухмыльнулся.  -
Уловка 22. Наш мозг никогда не разгадает загадки  нашего  сознания  мозга.
Именно поэтому, вне зависимости от того, что случится, человек никогда  не
станет ничем иным, как высшей формой развития всего живого.
     Этот факт приводил его в восторг. На какое-то мгновение он отвлекся.
     - Вы знаете,  что,  по  выражению  Кестлера,  существует  "призрак  в
машине". На самом деле у человека два мозга: примитивный и высокоразвитый.
Вы заметили, что в человеке есть некая  необъяснимая  ярость?  Бесполезная
ярость?
     -  Позвоните  президенту  насчет  испытаний,  -  сказал  Кристиан.  -
Попытайтесь убедить его.
     -  Позвоню,  -  ответил  доктор  Аннакконе.  -  Он  слишком  труслив.
Испытание ничуть не повредит тем ребятам.


     После этого Кристиан Кли нанес визит  Джералине  Альбаниз,  владелице
знаменитого в Вашингтоне ресторана,  который,  само  собой,  все  называли
"Джера". В нем имелись три больших  обеденных  зала,  отделенных  друг  от
друга баром. Республиканцы тяготели к одному обеденному залу, демократы  к
другому, а представители исполнительной власти и Белого дома располагались
в третьем зале. В одном все партии сходились - что здесь  изысканная  еда,
обслуживание по высшему классу, а хозяйка - самая очаровательная женщина в
мире.
     Двадцать лет назад  Джералина,  которой  в  ту  пору  было  тридцать,
работала  на  одного  лоббиста,  представлявшего   интересы   банков.   Он
представил ее Мартину Матфорду, который  тогда  еще  не  заработал  кличку
"Частное лицо", но уже был  на  подъеме.  Мартина  Матфорда  очаровало  ее
остроумие, дерзость и страсть к  приключениям.  Пять  лет  продолжался  их
роман, не мешавший личной жизни  каждого.  Джералина  Альбаниз  продолжала
свою карьеру как лоббист,  карьеру,  гораздо  более  сложную,  чем  обычно
предполагается,   и   требовавшую   от   нее   таланта   исследователя   и
администратора. Как ни странно, ее ценным качеством оказалось то, что  она
была чемпионом колледжа по теннису.
     Как помощник главного лоббиста банковской индустрии она  значительную
часть  недели  отдавала  финансовым  вычислениям,  имеющим  цель  убеждать
экспертов финансовых комитетов конгресса проводить  законодательные  акты,
благоприятные для банков. Часто она устраивала конференции  за  обедами  с
конгрессменами  и  сенаторами,  и  была  поражена   беспардонностью   этих
уравновешенных, рассудительных законодателей. В  частной  жизни  они  вели
себя, как  буйные  золотоискатели,  напивались  до  безобразия,  распевали
непристойные песни, хватали ее за зад в духе старых американских традиций.
Ее удивляло  и  радовало  их  сластолюбие.  Стало  обычным,  что  она  под
предлогом конференций уезжала на Багамы или в Лас Вегас  с  конгрессменами
помоложе и поприятнее,  а  однажды  летала  даже  в  Лондон  на  совещание
экономических экспертов со всего мира.  Она  ездила  не  для  того,  чтобы
оказывать влияние на результаты голосования или  где-то  смошенничать,  но
порой  бывает,  что  голосование  по  законопроекту  проходит   в   зыбком
равновесии,  а  такая  прелестная   женщина,   как   Джералина   Альбаниз,
представляет вам целую кипу заключений  известных  экономистов,  и  у  вас
появляется очень хороший шанс переломить это  голосование.  Как  говаривал
Мартин Матфорд: "Мужчине обычно трудно голосовать против девушки,  которая
накануне сосала его член".
     Это Матфорд научил ее ценить в жизни все прекрасное. Он  возил  ее  в
нью-йоркские музеи, сопровождал в Хэмптон,  чтобы  она  пообщалась  там  с
богачами, артистами,  со  старыми  и  новыми  деньгами,  познакомилась  со
знаменитыми журналистами и телевизионными комментаторами, с  писателями  -
авторами серьезных романов и влиятельными киносценаристами. Появление  еще
одного хорошенького личика не вызывало здесь сенсации,  но  умение  хорошо
играть в теннис послужило для нее зацепкой.
     Мужчины влюблялись в нее больше из-за ее  игры,  чем  из-за  красоты.
Теннис раскрывал врожденную грацию ее фигуры, А мужчины  любили  играть  в
теннис с красивыми женщинами. В парных играх  Джералина  умела  установить
контакт с партнером, ее золотистая кожа и отличная фигура подстегивали его
в их борьбе за победу.
     Однако пришло время, когда Джералина задумалась о  будущем.  В  сорок
лет она не была замужем, а конгрессмены, с которыми ей  нужно  было  вести
дела, достигли непривлекательного шестидесяти-семидесятилетнего возраста.
     Мартин Матфорд готов  был  ввести  ее  в  высокие  сферы  банковского
бизнеса, но после бурной жизни в  Вашингтоне  банки  казались  ей  скучным
делом. Американские законодатели прелестны в своем  безудержном  вранье  в
общественных делах и так очаровательно невинны в сексуальных отношениях  с
женщинами.  Проблему  решил  Мартин  Матфорд.  Он  тоже  не  хотел  терять
Джералину в лабиринте компьютерных сообщений.  В  Вашингтоне  ее  роскошно
обставленная квартира служила ему  убежищем  от  бремени  ответственности.
Мартин Матфорд явился с идеей, что она  может  стать  хозяйкой  ресторана,
который превратится в политический центр.
     Деньги на обзаведение,  в  виде  займа  в  пять  миллионов  долларов,
выделила   лоббистская   организация    "Американ    Стерлинг    Трастис",
представляющая интересы банков. Джералина  построила  ресторан  по  своему
вкусу. Он  должен  был  стать  клубом  для  избранных,  вторым  домом  для
вашингтонских  политиков.  Во  время  сессий  конгресса  многие   депутаты
оказывались оторванными от своих семей, и ресторан  "Джера"  стал  местом,
где они могли проводить вечера. Помимо обеденных залов, холла для отдыха и
бара там имелись комната с телевизором и кабинет, где можно было найти все
основные журналы, издающиеся в США и Англии. Была еще комната для  шахмат,
шашек и карточных игр. Но особенно привлекало  посетителей  жилое  здание,
возвышавшееся над рестораном.
     На трех этажах этого здания располагались двадцать  квартир,  которые
снимавшие их лоббисты одалживали конгрессменам и  крупным  чиновникам  для
тайных любовных свиданий. "Джера" славилась секретностью в подобных делах,
а ключи от квартир находились у Джералины.
     Джералина  поражалась,  как  у  этих  перегруженных   работой   людей
находилось  столько  времени  для  подобных  шалостей.  Они  были   просто
неутомимы,  а  самыми  активными  оказывались  люди  пожилые,  с  прочными
семьями, кое-кто даже имел  внуков.  Джералина  любила  смотреть  на  этих
конгрессменов и сенаторов по телевизору, где они  выглядели  степенными  и
значительными, говорили о морали, осуждали наркоманию и безнравственность,
защищали  старомодные  духовные  ценности.  Она  никогда  не  считала   их
лицемерами. В конце концов, мужчины,  которые  отдают  значительную  часть
своей жизни служению стране, заслуживают особого к ним отношения.
     Ей  на  самом   деле   не   нравились   высокомерие,   льстивость   и
самодовольство конгрессменов помоложе, ей были  симпатичны  старики  вроде
этого сенатора с сердитым лицом, который никогда не улыбается публике,  но
дважды в неделю с голым задом кувыркается  с  молоденькими  манекенщицами.
Или наподобие старого конгрессмена Джинца, с фигурой, напоминающей надутый
дирижабль, и с таким уродливым лицом, что вся страна не сомневается в  его
честности. В личной жизни они выглядели  отталкивающе  в  своих  усыпанных
перхотью костюмах. Но ее очаровывало то,  что  они  продолжают  испытывать
желание.
     Женщины-конгрессмены  редко  заходили  в  ресторан   и   никогда   не
пользовались квартирами наверху.  Так  далеко  феминизм  не  зашел.  Чтобы
компенсировать  отсутствие  женского  общества,  Джералина  устраивала   в
ресторане небольшие ленчи для некоторых своих подруг  из  числа  художниц,
хорошеньких актрис, певиц и танцовщиц.
     Ее не  касалось,  если  эти  молодые  прелестные  женщины  завязывали
отношения с высокопоставленными слугами народа Соединенных Штатов. Тем  не
менее, она удивилась, когда  Юджин  Дэйзи,  большой  и  рыхлый  шеф  штаба
президента, подцепил многообещающую молоденькую танцовщицу и договорился с
Джералиной, что она даст ему ключ от одной из квартир над рестораном.  Она
была еще более удивлена, когда эта связь переросла в "отношения".  Не  то,
чтобы у Дэйзи было много свободного времени, но он мог провести в квартире
пару часов после ленча. И  Джералина  не  строила  иллюзий,  что  лоббист,
оплачивающий эту квартиру, может  извлечь  выгоду  из  этой  ситуации.  На
решения Дейзи повлиять было невозможно, но иногда, очень  редко,  он  брал
трубку телефона, когда лоббист звонил ему в  Белый  дом,  что  производило
сильное впечатление на клиентов лоббиста.
     Джералина сообщала всю подобную информацию  Мартину  Матфорду,  когда
они встречались и обменивались сплетнями. Само собой подразумевалось,  что
сведения, которыми они делились, никак не могут быть  использованы,  и  уж
тем более для какого бы то ни было шантажа.  Это  могло  все  разрушить  и
причинить ущерб главной  цели  ресторана  -  утверждать  в  нем  дружескую
атмосферу  и  помогать  лоббистам,  который  оплачивали   счета,   слушать
разговоры  влиятельных  политиков.  Кроме  того,  ресторан   был   главным
источником,  обеспечивающим  жизнь  Джералины,  и  она  не  позволила   бы
подвергнуть этот источник опасности.
     Поэтому Джералина была весьма удивлена приходом Кристиана  Кли  между
ленчем и обедом, когда ресторан был почти пуст. Она приняла  его  в  своем
кабинете. Кли ей нравился, хотя он редко обедал в  "Джере"  и  никогда  не
выражал желания  попользоваться  квартирами  над  рестораном.  Но  она  не
испытывала никаких опасений, так как знала, что ему не в чем ее упрекнуть.
Если  разразится  какой-нибудь  скандал,  вне  зависимости  от  того,  что
вынюхивают репортеры или что наболтает какая-то из девушек, сама она будет
чиста.
     Она пробормотала  несколько  слов  сочувствия  насчет  ужасных  дней,
которые ему достались в  связи  с  похищением  самолета  и  убийством,  но
выражалась осторожно, чтобы он не думал, что она хочет  получить  он  него
какую-то информацию. Кли поблагодарил ее.
     - Джералина, - сказал он потом, - мы знаем друг друга давно, и я хочу
предупредить вас ради вашей же  безопасности.  То,  что  я  сейчас  скажу,
потрясет вас так же, как потрясло меня.
     Джералина  подумала:  опять  какое-то  дерьмо  хочет  причинить   мне
неприятности.
     - Лоббист, представляющий интересы банков, - продолжал Кристиан  Кли,
- является другом Юджина Дэйзи и пытается втянуть его в одно грязное дело.
Он убеждает Дэйзи подписать бумагу, которая  принесет  президенту  Кеннеди
серьезные неприятности. Он предупредил Дэйзи, что может предать  гласности
то, что тот пользуется у вас  квартирой,  а  это  погубит  его  карьеру  и
семейную жизнь. - Кли рассмеялся. - Бог мой,  кто  бы  мог  подумать,  что
Юджин способен на такое. Впрочем, какого черта, я  считаю,  что  всем  нам
ничто человеческое не чуждо.
     Джералина не обманул юмор Кристиана. Она  знала,  что  должна  сейчас
быть очень осторожной, иначе вся ее  жизнь  пойдет  прахом.  Кли  является
генеральным прокурором Соединенных  Штатов,  и  у  него  репутация  весьма
опасного человека. Он может причинить ей столько неприятностей, что она их
не расхлебает, даже с таким козырем в рукаве, как Мартин Матфорд.
     - Я к этому не имею никакого отношения, - заявила она. Действительно,
я дала Дэйзи ключ от одной из квартир наверху. Но,  черт  побери,  никаких
записей на этот счет не существует. Никто не может ни в  чем  обвинить  ни
меня, ни Дэйзи.
     - Конечно, я знаю это,  -  заметил  Кристиан.  -  Но  неужели  вы  не
понимаете, что этот лоббист никогда не решился бы  сам  на  такое.  Кто-то
повыше подсказал ему, что делать.
     - Кристиан, - с тревогой сказала Джералина, -  клянусь,  что  никогда
никому не проболталась. Я никогда не подставляю свой ресторан под удар.  Я
не так глупа.
     - Знаю, знаю, - успокоил ее Кристиан. - Но вы  с  Мартином  Матфордом
давние близкие друзья. Вы могли рассказать ему просто в виде сплетни.
     Вот  теперь  Джералина  по-настоящему  пришла  в   ужас.   Совершенно
неожиданно она оказалась между двумя  могущественными  мужчинами,  которые
готовы сразиться. Больше всего на свете она хотела бы сейчас находиться  в
стороне. Понимала она и то, что худшее для нее - это лгать.
     - Мартин никогда не сделает подобной глупости, - сказала она.  -  Это
такой дурацкий шантаж.
     Тем самым она как бы признавала, что рассказала Мартину, и  в  то  же
время могла это отрицать.
     Кристиан продолжал успокаивать ее. Он видел, что она не подозревает о
подлинной цели его визита.
     - Юджин Дэйзи, - сказал он, - послал этого лоббиста  подальше.  Потом
рассказал все мне, и я пообещал ему заняться этим делом. Конечно, я  знаю,
что сейчас они не могут разоблачить  Дэйзи,  потому  что  я  заставлю  вас
назвать всех людей в конгрессе, которые пользовались этими  квартирами.  А
это будет большой скандал. Ваш друг надеялся, что  Дэйзи  растеряется,  но
Юджин решил иначе.
     Джералина все еще не могла поверить.
     - Мартин никогда не станет заниматься такой опасной  провокацией.  Он
банкир.
     Она улыбнулась Кристиану, который, вздохнув, решил, что  пришла  пора
проявить жестокость.
     - Послушайте, Джералина, - сказал он, - старина Мартин, или,  как  он
себя называет, "частное лицо", совсем  не  ваш  обычный  милый,  солидный,
консервативный банкир. В его жизни было немало неприятных моментов, и свои
миллионы он делал не всегда честным путем.  Раньше  ему  случалось  сильно
рисковать. - Он сделал паузу, потом продолжил.  -  Сейчас  он  ввязался  в
весьма опасное для вас и для себя дело.
     Джералина презрительно махнула рукой.
     - Вы сами знаете, что я не имею никакого отношения  к  тому,  что  он
когда-то делал.
     - Правильно, - отозвался Кристиан, - я это  знаю.  Но  сейчас  Мартин
оказался человеком, за которым я  должен  следить.  И  я  хочу,  чтобы  вы
помогли мне в этом.
     Джералина проявила непреклонность.
     - Черта с два! - отрезала она.  -  Мартин  всегда  относился  ко  мне
порядочно. Он настоящий друг.
     - Я не хочу, чтобы вы шпионили за ним, - пояснил Кристиан. -  Мне  не
нужна информация о его бизнесе или личной жизни. Я прошу вас только честно
предупредить меня, если  вы  обнаружите,  что  он  предпринимает  какие-то
действия против президента.
     - Будьте вы прокляты! - вырвалось у Джералины. - Уматывайте отсюда, я
должна готовиться к приему гостей, которые соберутся ужинать.
     - Конечно, конечно,  -  дружески  сказал  Кристиан.  -  Я  ухожу.  Но
помните, я генеральный прокурор Соединенных Штатов. Мы переживаем  трудные
времена, и никому не вредно иметь меня в друзьях. Так  что,  когда  придет
время, решайте сами.  Если  вы  передадите  мне  просто  маленький  сигнал
тревоги, об этом никто никогда не узнает. Положитесь на свой ум.
     С этими словами он  ушел.  Своей  цели  он  добился.  Если  Джералина
расскажет Мартину Матфорду об их разговоре, это  будет  прекрасно,  потому
что заставит Матфорда быть  поосторожнее.  Если  не  расскажет,  то  когда
придет время, она  донесет  на  него.  В  любом  случае  Кристиан  Кли  не
проигрывает.
     Он провел с Джералиной не более тридцати минут. Сев в свою  служебную
машину, он приказал шоферу включить сирену. Надо  было  как  можно  скорее
возвращаться в Белый дом, ведь он мог понадобиться Кеннеди. Но прежде  ему
предстоял еще один  визит.  Он  получил  записку  от  Оракула,  содержащую
просьбу немедленно навестить его в особняке.
     Пока его машина  лавировала  среди  уличного  движения  с  включенной
сиреной, он смотрел на памятники, на отделанные мрамором дома с  колоннами
и каннелюрами, на величественные здания посольств с вывешенными флагами  -
вечная архитектура, с  помощью  которой  власть  всегда  себя  утверждает.
Какими беззащитными  кажутся  они  сейчас,  в  ожидании  того,  что  будут
разрушены ордами варваров, если не физически, то духовно.
     Он анализировал свой разговор с Дэйзи. Слух  о  том,  что  кто-то  из
личного штаба президента подпишет  декларацию  об  отстранении  Кеннеди  с
поста президента, прозвучал сигналом тревоги. После совещания у президента
Кли прошел вслед за  Юджином  Дэйзи  в  офис  руководителя  президентского
штаба.
     Юджин Дэйзи  сидел  за  своим  письменным  столом  в  окружении  трех
секретарей, записывающих его  распоряжения  по  поводу  действий,  которые
должен предпринять  его  собственный  аппарат.  На  голове  у  Дэйзи  были
наушники, но звук выключен. Обычно  веселое  его  лицо  было  мрачным.  Он
взглянул на вошедшего и сказал:
     - Крис, худшего времени, чтобы вынюхивать, ты не мог выбрать.
     - Юджин, - ответил Кристиан, - не морочь мне голову. Похоже, никто не
выразил желания узнать, кого же из штаба президента по  слуху  обвиняют  в
предательстве. Значит, всем, кроме меня, известно. А я, между прочим,  тот
парень, которому полагается знать.
     Дэйзи отпустил своих секретарей, и они остались  в  кабинете  вдвоем.
Дэйзи улыбнулся Кристиану.
     - Мне никогда и в голову не приходило, что ты  не  знаешь.  Ты  же  с
твоим  ФБР  и  Службой  безопасности,  с  твоей  хитроумной  разведкой   и
подслушивающими устройствами  можешь  выследить  все  на  свете.  С  этими
тысячами агентов, про которых  конгресс  не  знает,  что  они  у  тебя  на
жаловании. Как же это ты оказался в неведении?
     Кристиан холодно заметил:
     - Я знаю, что ты дважды  в  неделю  употребляешь  одну  танцовщицу  в
квартире, что принадлежит ресторану Джералины.
     Дэйзи вздохнул.
     - Так оно и есть. Тот лоббист, который одалживает мне  эту  квартиру,
был у меня. Он просил меня подписать документ об импичменте президента. Он
не грубил, не угрожал, но смысл был ясен. Я должен подписать  или  о  моих
маленьких грешках раструбят все газеты и телевидение. - Дэйзи  рассмеялся.
- Я не мог поверить своим ушам. Как они могут быть такими глупцами?
     - И как же ты ответил? - поинтересовался Кристиан.
     - Я вычеркнул его из списка моих "друзей", -  улыбнулся  Дэйзи.  -  И
отказал ему в доступе ко мне. И кроме того, я сказал ему, что доложу о нем
своему старому приятелю  Кристиану  Кли  как  о  человеке,  представляющем
потенциальную угрозу безопасности президента. Потом я  рассказал  об  этом
Фрэнсису, а он посоветовал мне выбросить все из головы.
     - Кто подослал этого типа? - спросил Кристиан.
     -  Единственный  человек,  который  отважится  на  такое,  это   член
Сократова клуба, это наш старый приятель Мартин Матфорд - "Принимайте меня
за частное лицо".
     - Он слишком умен для этого, - заметил Кристиан.
     - Конечно, - мрачно отозвался Дэйзи. - Все слишком  умны  для  этого,
пока не доходит до отчаяния.  Когда  вице-президент  отказалась  подписать
меморандум об импичменте, они пришли в отчаяние. Кроме  того,  никогда  не
известно, когда кто-то поддастся слабости.
     Кристиану все равно это не нравилось.
     - Но они ведь знают тебя. Знают, что  под  твоей  внешней  дряблостью
скрывается крутой парень. Я видел тебя в  деле.  Ты  управляешь  одной  из
самых крупных компаний в Соединенных  Штатах,  всего  пять  лет  назад  ты
обставил "Интернэшл бизнес машинас корпорейшн". Как могли они думать,  что
ты поддашься?
     Дэйзи пожал плечами.
     - Все всегда уверены, что они жестче, чем кто бы то ни было другой, -
он помолчал. - Ты сам так думаешь, хотя и не рекламируешь это. Я тоже  так
думаю. Так думают Викс и Грей. Фрэнсис так не думает. Он просто может быть
таким. Мы должны быть осторожны с ним и опасаться того,  что  он  окажется
слишком жестким.


     Шофер выключил сирену, и они проскользнули в ворота поместья Оракула.
Кристиан заметил три лимузина, ожидающих  у  кружного  въезда.  Любопытно,
отметил он, что водители сидели за рулем  своих  машин,  а  не  курили  на
свежем воздухе. Около каждого лимузина  слонялись  высокие  хорошо  одетые
парни, и Кристиан сразу же опознал в них телохранителей. Значит, у Оракула
важные посетители.
     Кристиана  приветствовал  дворецкий,  проводивший  его   в   комнату,
оборудованную для совещаний. Оракул ожидал там в своем передвижном кресле.
За столом расположились пять членов Сократова клуба, и Кристиан  удивился,
увидев их. Последнее  донесение  сообщало,  что  все  пятеро  находятся  в
Калифорнии.
     Оракул подрулил свое кресло к председательскому месту за столом.
     - Ты должен простить меня, Кристиан, за маленький обман, - сказал он.
- Мне казалось важным, чтобы ты в это критическое время встретился с моими
друзьями. Они хотят поговорить с тобой.
     Официанты поставили на стол кофе и  сандвичи.  Там  же  находились  и
алкогольные напитки,  барменов  Оракул  вызывал,  нажимая  кнопку  звонка.
Пятеро членов Сократова клуба уже успели промочить горло.  Мартин  Матфорд
зажег огромную сигару, расстегнул воротник и ослабил узел на галстуке.  Он
выглядел несколько угрюмым, но Кристиан знал, что  эта  угрюмость  вызвана
напряжением мышц, за которым скрывается страх.
     - Мартин, - обратился к нему Кристиан, - Юджин Дэйзи сказал мне,  что
один из ваших лоббистов дал ему сегодня плохой совет. Я надеюсь, что вы  к
этому не имеете никакого отношения.
     - Дэйзи сам может отличить хорошее от плохого, - пробурчал Матфорд. -
Иначе он не возглавлял бы штаб президента.
     - Конечно, он может, - согласился Кристиан, - и  он  не  нуждается  в
моем совете насчет того, как отрывать кому-то яйца. Но я могу помочь ему.
     Кристиан мог видеть, что Оракул и Джордж Гринвелл не понимают  о  чем
он говорит. Но Лоуренс Салентайн и Луис Инч слегка улыбнулись.
     - Это несущественно, - нетерпеливо заметил Луис Инч,  -  и  не  имеет
отношения к нашей сегодняшней встрече.
     - И какова же, черт побери, цель этой встречи? - спросил Кристиан.
     Ответил ему Лоуренс Салентайн. Он говорил ровным, спокойным  голосом,
к которому прибегал при любой конфронтации.
     - Сейчас очень трудное время, - начал он, -  я  даже  думаю,  опасное
время. Мы все, собравшиеся здесь, стоим за то, чтобы отстранить президента
на тридцать дней. Завтра вечером на специальном заседании  конгресс  будет
голосовать. Отказ вице-президента Дю Пре подписать  декларацию  затрудняет
дело, но не исключает. Было бы очень полезно, если бы вы, как член личного
штаба президента, подписали. Вот о чем мы вас просим.
     Кристиан настолько удивился, что не нашелся что ответить.
     - Я согласен с этим предложением, - вмешался Оракул.  -  Для  Кеннеди
лучше, если  он  не  будет  лично  заниматься  проблемой  заложников.  Его
действия  сегодня  совершенно  неразумны  и  продиктованы  жаждой   мести.
Кристиан, я умоляю тебя прислушаться к этим людям.
     - Никогда, - отрезал Кристиан и обратился непосредственно к  Оракулу.
- Как вы можете участвовать в этом? Как вы можете выступать против меня?
     - Я не против тебя, - отрицательно покачал головой Оракул.
     - Кеннеди не  может,  -  вступил  в  разговор  Лоуренс  Салентайн,  -
уничтожить пятьдесят миллиардов долларов  только  потому,  что  переживает
личную трагедию. Демократия не для этого существует.
     К Кристиану  вернулось  самообладание,  и  он  принялся  спокойно  их
убеждать.
     - Это неправда. Фрэнсис Кеннеди обосновал свое решение. Он не  хочет,
чтобы похитители неделями морочили  нам  голову,  мелькая  на  телеэкранах
ваших  станций,  мистер  Салентайн,  и  превращая  Соединенные   Штаты   в
посмешище.  И  вы  хотите  теперь  вести  с  ними  переговоры?  Вы  хотите
освободить убийцу Папы? И вы называете себя  патриотами?  Вы  утверждаете,
что беспокоитесь за судьбу страны? Вы просто кучка лицемеров.
     Впервые заговорил Джордж Гринвелл:
     - А как насчет остальных заложников? Вы хотите пожертвовать ими?
     - Да, - не задумываясь, выпалил Кристиан, помолчал и потом добавил. -
Я думаю, что путь, избранный президентом - это лучший  шанс  сохранить  им
жизнь.
     - Берт Оудик, - продолжал Джордж Гринвелл, - как вы знаете, находится
сейчас в Шерабене. Он  заверил  нас,  что  сумеет  убедить  похитителей  и
султана освободить оставшихся заложников.
     - Я слышал, -  презрительно  возразил  Кристиан,  -  как  он  заверял
президента, что Терезе Кеннеди не причинят никакого вреда. А она мертва.
     - Мистер Кли, - сказал Лоуренс Салентайн, - мы можем спорить об  этих
второстепенных деталях до второго пришествия. У нас нет на это времени. Мы
надеялись, что вы присоединитесь к нам и этим облегчите дело. Уверяю  вас,
это должно быть сделано, будет сделано, вне зависимости от того,  согласны
вы или нет. Но зачем обострять борьбу?  Почему  не  послужить  президенту,
работая вместе с нами?
     - Не морочьте мне голову, - холодно глянул на него  Кристиан  Кли.  -
Позвольте сказать вам, я знаю, что  вы  обладаете  немалым  весом  в  этой
стране,  весом,  который  противоречит  конституции.  Как  только   кризис
завершится,  мое   учреждение   займется   расследованием   вашей   бурной
деятельности.
     Джордж Гринвелл вздохнул.  Грубая  и  бессмысленная  ярость  молодого
человека досаждала старику его опыта и возраста. Он обратился к Кристиану:
     - Мистер Кли, мы благодарим вас за то, что вы приехали. Надеюсь,  что
между нами не останется личной вражды. Мы действуем,  чтобы  помочь  нашей
стране.
     -  Вы  действуете,  чтобы  спасти  Оудику  его  пятьдесят  миллиардов
долларов, - ответил Кристиан. И тут его осенило. Эти люди  на  самом  деле
вовсе не надеялись завербовать его. Это была просто попытка его  запугать,
чтобы он занял нейтральную позицию. Он ощутил в  них  страх.  Они  боялись
его,  потому  что  он  обладает  властью  и,  что  еще  важнее,  волей.  И
единственным человеком, который  мог  предостеречь  их  насчет  него,  был
Оракул.
     Все молчали. Потом заговорил Оракул:
     - Ты можешь ехать. Я знаю, что тебе надо возвращаться.  Звони  мне  и
рассказывай, что происходит. Держи меня в курсе.
     Кристиан, возмущенный предательством Оракула, обратился к нему:
     - Вы должны были предупредить меня.
     Оракул покачал головой.
     - Тогда бы ты не приехал, и я не смог бы убедить моих друзей  в  том,
что ты не подпишешь. Я должен  был  предоставить  эту  возможность,  -  он
помолчал. - Я провожу тебя.
     Перед тем как выйти, Кристиан обернулся к членам  Сократова  клуба  и
произнес.
     - Джентльмены, я прошу вас, не позволяйте конгрессу сделать это.
     От него исходила такая угроза, что никто не промолвил и слова.
     Когда Оракул и Кристиан оказались вдвоем не пандусе,  спускавшемся  к
входной   двери,   Оракул   остановил   свою   коляску,   поднял   голову,
обезображенную старческими коричневыми пятнами, и сказал Кристиану:
     - Ты мой крестник и мой наследник.  Все,  что  происходит,  никак  не
отражается на моей привязанности к тебе. Но должен  предупредить  тебя.  Я
люблю мою страну и воспринимаю твоего Кеннеди как огромную опасность.
     Впервые Кристиан Кли испытал чувство горечи по отношению  к  старику,
которого всегда любил.
     - Вы и ваши друзья из Сократова клуба схватили Фрэнсиса за  горло,  -
сказал он. - Это вы представляете реальную угрозу.
     Оракул внимательно разглядывал его.
     - Однако ты не выглядишь слишком  обеспокоенным.  Кристиан,  я  прошу
тебя не совершать необдуманных поступков и  не  предпринимать  чего-нибудь
непоправимого. Я знаю, ты обладаешь большой властью  и,  что  еще  важнее,
изрядной долей хитрости. Ты человек одаренный, но  не  пытайся  пересилить
историю.
     - Я не понимаю, о чем вы говорите, - ответил Кристиан.
     Теперь уже он торопился. До возвращения в Белый  дом  ему  предстояла
еще одна остановка. Он должен допросить Грессе и Тиббота.
     - Помни, - вздохнул Оракул, - что бы ни произошло, это не повлияет на
мою привязанность к тебе. Ты единственный человек  на  земле,  которого  я
люблю. И если это будет в моих силах, я никогда не допущу, чтобы  с  тобой
что-нибудь случилось. Звони мне, информируй меня.
     Кристиан почувствовал былую любовь к Оракулу. Пожав плечо старика, он
сказал:
     -  Какого  черта,  это  всего  лишь  политические  разногласия,   они
случались у нас и раньше. Не беспокойтесь, я позвоню вам.
     Оракул криво улыбнулся.
     - И не забудь о моем дне рождения, когда все это  закончится  и  если
мы, конечно, будем живы.
     И Кристиан, к своему изумлению,  увидел  слезы,  стекающие  по  этому
поблекшему, старческому, морщинистому лицу. Он нагнулся, чтобы  поцеловать
его в щеку, такую высохшую и холодную, как стекло.
     Вернувшись в Белый дом, Кристиан Кли первым делом направился  в  офис
Оддблада Грея, но секретарша сказала, что Грей совещается с  конгрессменом
Джинцем и сенатором Ламбертино. Девушка выглядела испуганной. До нее дошли
слухи, что конгресс пытается отстранить президента Кеннеди с его поста.
     - Позвоните ему, - сказал Кристиан,  -  скажите,  что  это  важно,  и
позвольте мне воспользоваться вашим столом и телефоном.  А  вы  пойдите  в
дамский туалет.
     Грей поднял трубку, полагая, что звонит его секретарша.
     - Что-нибудь срочное? - спросил он.
     - Отто, - сказал Кли, - это Крис. Слушай меня. Только  что  некоторые
ребята из Сократова клуба просили меня подписать меморандум об отстранении
Фрэнсиса. Дэйзи тоже просили подписать, пытались шантажировать его  связью
с танцовщицей. Я знаю, что Викс на пути в Шерабен,  поэтому  он  не  может
подписать эту декларацию. Ты подписываешь?
     - Это даже смешно, - голос Оддблада Грея звучал  очень  вкрадчиво,  -
только что в моем кабинете двое джентльменов просили меня подписать. Я уже
ответил им, что не подпишу. И еще я сказал им, что никто из личного  штаба
не подпишет. У меня не было нужды задавать тебе этот вопрос.
     В голосе Грея чувствовался сарказм.
     - Я знал, что ты не подпишешь, - нетерпеливо сказал Кристиан, - но  я
должен был задать этот вопрос. Послушай, запусти такой пробный шар.  Скажи
этим парням, что я, как генеральный прокурор,  начинаю  расследовать,  кто
шантажирует Дэйзи. И что у меня куча  материала  на  тех  конгрессменов  и
сенаторов, которые и так не очень-то хорошо выглядят в газетах,  и  я  дам
этому  материалу  просочиться.  Особенно  насчет  их  делишек  с   членами
Сократова клуба. Сейчас не  время  для  твоего  дерьмового  оксфордовского
воспитания.
     - Спасибо за совет, старина, - ровным голосом ответил Оддблад Грей. -
Только почему бы тебе не заботиться о своем аппарате, а я буду  заботиться
о своем. И не проси других размахивать твоим мечом, размахивай им сам.
     Между Оддбладом Греем и Кристианом Кли всегда  существовал  некоторый
антагонизм. Они нравились друг другу и относились с  уважением.  Оба  были
физически привлекательны, Грей обладал к тому же, еще и светским обаянием.
Но он  всего  добился  собственными  силами.  А  Кристиан  Кли  родился  в
богатстве, но не захотел вести жизнь богатого  человека.  Он  был  храбрым
офицером и, будучи начальником оперативного  отдела  ЦРУ,  непосредственно
участвовал  в  секретных  операциях.  Оба  они  были  опытными   юристами,
пользовались в обществе уважением, и оба были преданы Фрэнсису Кеннеди.
     И тем не менее, они относились друг  к  другу  настороженно.  Оддблад
Грей искренне верил  в  прогресс,  основанный  на  законе,  и  поэтому  он
представлял собой ценного связного  между  президентом  и  конгрессом.  Он
всегда не одобрял концентрацию власти в руках Кли. Для такой  страны,  как
Соединенные Штаты, было слишком, чтобы  один  человек  являлся  директором
ФБР, главой Службы безопасности и генеральным прокурором. Правда,  Фрэнсис
Кеннеди объяснял причину такой концентрации власти тем, что  это  делается
для защиты президента  от  угрозы  убийства.  И  все  равно  Грею  это  не
нравилось.
     Кристиана Кли всегда несколько раздражало скрупулезное внимание  Грея
ко  всем  правовым  вопросам.   Грей   мог   претендовать   на   положение
государственного деятеля, соблюдавшего все формальности. Он  имел  дело  с
политиками и с политическими  проблемами.  А  Кристиан  Кли  понимал,  что
обязан разгребать смертоносное дерьмо повседневной жизни. Избрание Кеннеди
привело к тому, что из всех щелей Америки стали выползать тараканы. Только
Кли знал, сколько тысяч угроз убить его получал президент,  и  только  Кли
мог растоптать этих тараканов. А для этого ему приходилось иногда обходить
законы.
     Сейчас сложилась как раз  такая  ситуация.  Кли  собирался  применять
силу, а Грей хотел действовать в бархатных перчатках.
     - Ладно, - сказал Кристиан, - я буду поступать так, как должен.
     - Прекрасно, - ответил Оддблад Грей. - Теперь мы с тобой можем вместе
пойти к президенту. Он ждет нас в Правительственной  зале,  как  только  я
закончу свои дела.
     Разговаривая  по  телефону  с  Кристианом  Кли,   Оддблад   Грей   не
осторожничал. Он обернулся к конгрессмену Джинцу и сенатору  Ламбертино  и
улыбнулся им.
     - Мне очень жаль, что  вам  пришлось  выслушать  весь  это  разговор.
Кристиану весьма не нравится эта затея с импичментом, и он воспринимает ее
как свое личное дело, тогда как это проблема благополучия страны.
     - Я советовал не подступать с  этим  предложением  к  Кли,  -  сказал
сенатор Ламбертино. - Но я думал, что у нас есть еще шанс  договориться  с
вами, Отто. Когда президент назначил вас связным с конгрессом, я счел  это
безрассудной идеей, имея в виду наших коллег  с  Юга,  которые  совсем  не
перестроились. Но я должен сказать, что за эти три года  вы  их  победили.
Если бы президент прислушивался к вам, конгресс  не  зарубил  бы  все  его
программы.
     Лицо Оддблада Грея оставалось бесстрастным. Он произнес своим  ровным
голосом:
     - Я рад, что вы пришли ко мне. Однако, думаю, что конгресс  совершает
большую ошибку, затевая это слушание по поводу импичмента.  Вице-президент
не подписала вашу петицию. Конечно, вы имеете подписи  почти  всех  членов
кабинета,  но  ни  одной  из  личного  штаба  президента.  Таким  образом,
получается, что  конгресс  отвергает  ясно  выраженную  голосованием  волю
народа нашей страны.
     Оддблад Грей встал из-за стола и принялся ходить  взад  и  вперед  по
кабинету. Обычно при переговорах он никогда не прибегал к  такому  приему,
так как знал,  какое  впечатление  это  производит.  Он  слишком  подавлял
окружающих своей внешностью и мог выглядеть агрессивным. В нем было  около
шести футов и четырех дюймов роста,  его  костюмы  отличались  безупречным
покроем, и вообще, он  походил  на  атлета,  выступающего  на  Олимпийских
играх. В нем чувствовалась скрытая угроза.
     - Вы те два человека в конгрессе, перед  которыми  я  преклоняюсь,  -
сказал он. - Мы всегда понимали друг друга. Вы  знаете,  что  я  советовал
Кеннеди не  торопиться  с  его  социальными  программами,  пока  не  будет
проведена более тщательная подготовка. Мы  с  вами  понимаем  одну  важную
вещь: нет более серьезного повода для трагедии, чем  глупое  использование
власти. Это одна из самых распространенных ошибок в политике, но  как  раз
это и собирается проделать конгресс, готовя импичмент президента. В случае
успеха вы создадите в нашем правлении очень опасный  прецедент,  способный
привести к фатальным последствиям, когда  какой-нибудь  будущий  президент
захочет получить чрезмерную власть. В этом случае он может поставить своей
главной целью кастрирование конгресса.  А  что  вы  выиграете  сейчас?  Вы
предотвратите  уничтожение   Дака   и   пятидесяти   миллиардов   долларов
капиталовложений Берта Оудика, и народ нашей страны будет  презирать  вас,
потому что - не заблуждайтесь - люди поддерживают действия Кеннеди.  Может
быть, и ошибочно, но мы все знаем, как легко избиратели поддаются эмоциям,
которые мы, правящие круги,  должны  контролировать  и  переориентировать.
Кеннеди сейчас может отдать приказ сбросить атомную бомбу  на  Шерабен,  и
наш народ  одобрит  его  действия.  Конечно,  это  глупо,  но  именно  так
прореагируют массы. Вы это знаете. Так что самое разумное для конгресса  -
это свернуть дело и посмотреть, будут ли  в  результате  действий  Кеннеди
освобождены заложники и попадут ли похитители в наши  тюрьмы.  Если  линия
президента провалится, если  похитители  расправятся  с  заложниками,  вот
тогда вы сможете убрать президента и выглядеть героями.
     Оддблад прибег к своему, как говорят в баскетболе, лучшему броску, но
он знал, что это бесполезно. Из своего большого опыта он вынес  убеждение,
что если даже самые умные мужчины или женщины решили что-то  сделать,  они
обязательно это  сделают,  и  никакие  убеждения  их  не  переубедят.  Они
осуществят то, чего хотят, просто потому, что таково их желание.
     Конгрессмен Джинц не разочаровал его:
     - Вы возражаете против воли конгресса, Отто.
     - Действительно, Отто, - вступил в разговор сенатор Ламбертино. -  Вы
сражаетесь за проигранное дело. Я знаю о вашей верности президенту,  знаю,
что если бы все шло хорошо, президент сделал бы вас членом  правительства.
Позвольте заверить вас, сенат одобрил бы это назначение. И это  еще  может
произойти, но не при президентстве Кеннеди.
     Оддблад Грей склонил голову в знак благодарности.
     - Я высоко ценю ваш намек, сенатор. Но я не могу согласиться на  ваше
предложение.  Я  полагаю,  что  президент  обосновал  предпринимаемые   им
действия, и думаю, что эти  действия  окажутся  эффективными  -  заложники
будут освобождены, а преступники арестованы.
     - Все это к делу не относится, - жестко заявил Джинц. - Мы  не  можем
позволить ему разрушить Дак.
     - Это не только вопрос  капиталовложений,  -  мягко  заметил  сенатор
Ламбертино. - Подобная  жестокость  повредит  нашим  отношениям  со  всеми
странами мира. Вы это знаете, Отто.
     - Мне не приходится  беспокоиться  о  международных  отношениях.  Моя
обязанность - связываться с конгрессом от имени президента. И я вижу,  что
вы, джентльмены, не согласны  со  мной.  Так  что  позвольте  сказать  вам
следующее. Если конгресс не отметит завтрашнее заседание, не откажется  от
намерения вынести президенту импичмент, Кеннеди обратится  по  телевидению
непосредственно к гражданам Соединенных Штатов. А вы знаете, президент  не
знает себе равных, когда выступает по телевидению. Он зарежет конгресс.  А
кто знает, что случится потом? Особенно, если ваши планы не  сработают,  и
заложников убьют. Объясните это, пожалуйста, вашим коллегам.
     Он удержался от того, чтобы добавить: "И членам Сократова клуба".
     Они расстались с торжественными заверениями  во  взаимной  доброте  и
приязни, которые в политике считаются хорошими манерами со времен убийства
Юлия Цезаря. Затем Оддблад Грей  вышел,  чтобы  вместе  с  Кристианом  Кли
отправиться на встречу с президентом.
     Однако его последние слова потрясли конгрессмена  Джинца.  За  долгие
годы в конгрессе Джинц нажил себе  немалое  состояние.  Его  жена  владела
акциями компаний кабельного телевидения в  их  родном  штате,  юридическая
фирма сына считалась одной из  самых  крупных  на  Юге.  Он  не  испытывал
материальных затруднений, и ему нравилась жизнь конгрессмена, доставлявшая
ему радость, которую нельзя  купить  за  деньги.  В  положении  удачливого
политика была одна замечательная сторона - в старости ты мог быть  так  же
счастлив, как и в молодости. Даже если ты дряхлый старик и  весь  твой  ум
вымыло потоком лет, все равно тебя уважают, прислушиваются к тебе,  целуют
тебя в  задницу.  Ты  заседаешь  в  комитетах  и  подкомитетах  конгресса,
помогаешь устанавливать курс, которым плывет величайшая в мире  страна.  И
хотя тело твое старое и дряблое, молодые и здоровые  люди  трепещут  перед
тобой. И Джинц знал, что придет время, когда  аппетит  к  еде,  выпивке  и
женщинам пропадет, но пока в мозгу останется хоть одна живая клеточка,  он
будет  наслаждаться  властью.   Разве   можно   испытывать   страх   перед
приближением смерти, если твои коллеги подчиняются тебе?
     Поэтому Джинц забеспокоился. Может ли так случиться, что в результате
какой-то непредвиденной катастрофы он потеряет свое место в  конгрессе?  У
него не было выхода,  ведь  теперь  сама  его  жизнь  зависела  от  снятия
Фрэнсиса Кеннеди с поста президента. Он сказал сенатору Ламбертино:
     - Мы не можем допустить выступление президента завтра по телевидению.



                                    13

     Мэтью Глэдис,  пресс-секретарь  президента,  знал,  что  в  ближайшие
двадцать  четыре  часа  он   примет   самое   важное   решение   в   своей
профессиональной жизни. Это  была  его  работа  -  контролировать  отклики
средств массовой информации на трагические,  потрясшие  весь  мир  события
последних трех дней. Он обязан будет проинформировать граждан  Соединенных
Штатов о том,  что  предпринимает  президент,  чтобы  справиться  с  этими
событиями, и найти оправдание его действиям. Глэдису нужно было вести себя
весьма осторожно.
     Утром в четверг, в разгар кризиса,  Мэтью  Глэдис  прервал  все  свои
прямые контакты с прессой и телевидением. Его помощники проводили  встречи
в зале пресс-конференций Белого дома, но ограничивались раздачей тщательно
отредактированных пресс-релизов и  уклонялись  от  выкрикиваемых  с  места
вопросов.
     Мэтью не реагировал на беспрерывные телефонные звонки, его  секретари
ограждали от них и отбивались  от  назойливых  репортеров,  могущественных
телевизионных комментаторов, пытающихся использовать свои связи с ним. Его
работа заключалась в том, чтобы оберегать президента Соединенных Штатов.
     Из своего долгого журналистского  опыта  Мэтью  Глэдис  знал,  что  в
Америке нет более чтимой традиции, чем нахальство, с которым  газетчики  и
телевизионщики обращаются с ведущими политическими фигурами.  Высокомерные
звезды  телевидения  своим  криком  заставляли  молчать  вежливых   членов
правительства,  похлопывали  по  плечу  самого   президента,   допрашивали
кандидатов на высокие должности с яростью прокуроров. Под  флагом  свободы
печати газеты публиковали клеветнические статьи. В свое время  Глэдис  сам
принимал в этом участие, и ему это даже нравилось. Его смешила  ненависть,
которую испытывал каждый общественный  деятель  к  представителям  средств
массовой информации. Но три года работы  в  качестве  пресс-секретаря  все
изменили.  Как  и  все  члены  администрации,  как  все  правительственные
чиновники на протяжении всей истории,  он  пришел  к  тому,  что  перестал
верить в великое достижение демократии, именуемое свободой слова.  Подобно
всем высокопоставленным фигурам, он стал рассматривать свободу  слова  как
оскорбление.  Средства  массовой  информации   оправдывали   преступников,
которые крадут у организаций и частных граждан их доброе имя. Только  ради
того,  чтобы  продавать  свои  газеты  и  коммерческие  передачи  тремстам
миллионам людей.
     Сегодня он не отступит перед ними  ни  на  йоту.  Он  намерен  первым
бросить им вызов.
     Он думал о последних трех днях и  о  всех  тех  вопросах,  ответы  на
которые он утаил от средств массовой информации. Президент изолировал себя
от всяческих прямых контактов, и эту эстафету подхватил  Мэтью  Глэдис.  В
понедельник вопросы были такие: "Почему похитители не  предъявили  никаких
требований? Связано ли похищение  дочери  президента  с  убийством  Папы?"
Слава  Богу,  что  в  этих  вопросах  уже  были  заложены  ответы.  Теперь
установлена  связь  между  двумя  событиями.  Захватчики  предъявили  свои
требования.
     Глэдис выпустил пресс-релиз, тщательно просмотренный президентом. Все
случившееся рассматривалось как целенаправленная  атака  на  международный
престиж и авторитет Соединенных Штатов. Затем последовало убийство  дочери
президента и идиотские вопросы:  "Как  отреагировал  президент,  узнав  об
убийстве?" Тут уж Глэдис потерял терпение, "А как,  по-вашему,  он  должен
был отреагировать,  тупые  вы  подонки?"  -  выдал  он  репортерам.  Когда
прозвучал еще один идиотский вопрос: "Не напоминает ли это убийство  дядей
президента?" Глэдис решил, что поручит проводить  пресс-конференции  своим
подчиненным.
     Однако сейчас он сам должен выйти  на  сцену  и  защищать  ультиматум
президента султану Шерабена. Он исключит упоминание  об  угрозе  разрушить
султанат Шерабен.  Будет  утверждать,  что  если  заложников  освободят  и
арестуют Ябрила, город Дак не будет разрушен. Но главное,  что  он  должен
сказать, что днем президент выступит по телевидению с важным обращением  к
народу.
     Он выглянул в окно своего кабинета. Белый дом окружали телефургоны  и
машины корреспондентов, съехавшихся со всего света.  Ну  и  черт  с  ними,
подумал Глэдис. Они узнают только то, что он захочет им сказать.
     Посланцы Соединенных Штатов прибыли в Шерабен. Их самолет приземлился
на посадочной полосе, параллельной  той,  где  стоял  окруженный  войсками
Шерабена  самолет  с  заложниками.   Позади   солдат   сгрудились   машины
телекорреспондентов и журналистов, и огромная толпа любопытных, приехавших
сюда из Дака.
     Посол Шерабена в США Шариф Валиб принял снотворное и спал  почти  все
время полета. Берт Оудик и Артур Викс беседовали,  Оудик  пытался  убедить
Викса смягчить требования президента, с тем  чтобы  добиться  освобождения
заложников, не прибегая к жестким мерам.
     В конце концов Викс сказал Оудику:
     - Я не могу вести переговоры. У меня есть четкое указание  президента
- они достаточно поразвлекались, теперь предстоит расплата.
     - Вы ведь советник по вопросам национальной  безопасности,  -  мрачно
заметил Оудик. - Так, Бога ради, советуйте.
     - Нечего советовать, - с каменным лицом  ответил  Викс,  -  президент
принял решение.
     Когда они прибыли во дворец султана, вооруженная охрана провела их  в
отведенные им покои. Дворец,  похоже,  был  забит  военными.  Посол  Валиб
поторопился  предстать  перед  султаном,  чтобы  официально  вручить   ему
меморандум.
     В изысканно украшенной зале для приемов они по традиции обнялись,  но
поскольку были в европейской одежде, то оба испытали чувство неловкости.
     - Твои телеграммы и телефонный разговор со мной -  сказал  султан,  -
содержали такое, во что я не могу поверить. Конечно,  мой  дорогой  Валиб,
это  блеф,  потому  что  это  противоречит  американскому  характеру.  Они
разрушат свою репутацию в области морали, и их действия будут идти вразрез
с их врожденной алчностью. Если они разрушат Дак,  то  потеряют  пятьдесят
миллиардов. Так что это за угроза при таких обстоятельствах?
     Валиб, маленький человечек, одетый с иголочки, был  похож  на  куклу.
Его настолько переполнял ужас, что султану пришлось тронуть его  за  руку,
чтобы заставить начать говорить.
     - Ваше величество, - выдавил из себя Шариф  Валиб,  -  я  умоляю  вас
отнестись  к  этому  как  можно  серьезнее.  У   них   есть   видеопленка,
свидетельствующая  о  вашей  поддержке  действий  Ябрила.   Что   касается
президента Кеннеди, то он не блефует. Дак будет разрушен. Что же  касается
страшных последствий, о которых говорится в  его  меморандуме,  и  которые
известны конгрессу и правительству, то  они  еще  хуже,  чем  кажется.  Он
поручил мне передать на словах вам лично, что если вы  не  согласитесь  на
его требования освободить заложников и выдать Ябрила, государство  Шерабен
перестанет существовать.
     Султан не поверил этой угрозе, ведь такого крохотного  человечка  кто
угодно мог запугать. Он спросил:
     -  Когда  Кеннеди  говорил  тебе  это,  как  он  выглядел?  Он   что,
разражается такими угрозами только для того, чтобы запугать  нас?  Неужели
его правительство поддержит подобные действия? Он ставит на кон  всю  свою
политическую карьеру. Не хитрость ли это?
     Валиб  встал  с  расшитого  золотой  парчой  кресла.  Неожиданно  его
кукольная фигурка обрела внушительность, и султан обратил внимание на  то,
какой у него выразительный голос.
     - Ваше величество, - заявил он, - Кеннеди слово в слово знал все, что
вы скажете. Через двадцать четыре часа после разрушения Дака, если  вы  не
примете его требований, весь Шерабен будет уничтожен. Дак  нельзя  спасти.
Это  единственный  способ  для  Кеннеди  убедить  вас  в  серьезности  его
намерений. Он также сказал, что вы согласитесь  на  его  требования  после
того, как Дак будет разрушен,  но  не  раньше.  При  этом  был  спокоен  и
улыбался. Поверьте, он уже не тот человек, которым был раньше.  Теперь  он
Азазел.


     Позднее  двух  посланцев  президента  Соединенных  Штатов  провели  в
роскошный зал для приемов, рядом расположились террасы с кондиционерами  и
плавательным бассейном. Официанты в национальных костюмах принесли  еду  и
безалкогольные напитки. Султан, окруженный советниками и  телохранителями,
приветствовал их.
     Посол Валиб представил гостей. Берта Оудика султан  знал,  в  прошлом
они были тесно связаны нефтяными делами. А  во  время  нескольких  визитов
султана в Америку, его принимал в своем поместье Оудик, выступавший в роли
деликатного и любезного хозяина. Султан тепло поздоровался с Оудиком.
     Второй  посланец  оказался  для  него  сюрпризом,  и  у   султана   в
предчувствии опасности заколотилось сердце. Он начинал верить в реальность
угрозы Кеннеди, потому что  второй  "трибун",  как  называл  их  про  себя
султан, был не кто иной, как Артур Викс, советник президента  по  вопросам
национальной безопасности и к тому же еврей. У него была  репутация  самой
могущественной фигуры в США и непримиримого врага арабских государств в их
борьбе против Израиля. Султан отметил, что  Артур  Викс  не  протянул  ему
руки, а только холодно и вежливо поклонился.
     В его голове промелькнула мысль, что если угроза президента  реальна,
то  почему  он  послал  сюда  столь  высокого  государственного   деятеля,
подвергая  его  опасности?  А  если  взять  этих  "трибунов"  в   качестве
заложников, разве они не погибнут при любом нападении на Шерабен?  Неужели
Берт Оудик полетел сюда, рискуя жизнью? Насколько он знал  Оудика,  такого
не  могло  быть.  Это  значит,  что  еще   есть   возможность   проведения
переговоров, и угроза Кеннеди не более, чем блеф. Или  же  Кеннеди  просто
сумасшедший, которого не волнует, что случится с его посланцами,  и  он  в
любом случае осуществит свою угрозу. Султан оглядел свой зал для  приемов,
который служил также и для заседаний. Зал сверкал роскошью,  невиданной  в
Белом доме. Стены были расписаны золотом, пол  устилали  самые  дорогие  в
мире ковры, уникальный рисунок которых нельзя было  воспроизвести,  мрамор
самый чистый и затейливо выложенный. Как можно все это уничтожить?
     - Мой посол передал мне послание вашего президента, -  спокойно  и  с
достоинством  начал  султан.  -  Мне  очень  трудно  поверить,  что  лидер
свободного мира может прибегнуть к такой угрозе и,  тем  более,  выполнить
ее. Я в растерянности. Какое влияния могу иметь на этого  бандита  Ябрила?
Неужели ваш президент считает себя новым гунном Аттилой? Или он вообразил,
что правит древним Римом, а не Америкой?
     Первым заговорил Оудик:
     - Султан Мауроби, я прибыл сюда как ваш  друг,  чтобы  помочь  вам  и
вашей стране. Президент осуществит свою угрозу. А это значит,  что  у  вас
нет выбора, и вы должны выдать Ябрила.
     Султан довольно долго оставался в неподвижности,  потом  обернулся  к
Артуру Виксу и с усмешкой спросил его:
     - А что вы здесь делаете? Неужели Америка готова  пожертвовать  таким
человеком, как вы, если я отвергну требования вашего президента?
     - Возможность задержания нас в качестве заложников, в  случае  вашего
отказа выполнить эти требования, внимательно  рассматривалась,  -  ответил
Артур Викс. Он держался абсолютно невозмутимо, не обнаруживая испытываемой
к султану ненависти. - Являясь главой независимого государства, вы  вполне
оправданно сердитесь и тоже угрожаете. Именно по этой причине мы здесь,  и
хочу заверить  вас,  что  необходимые  военные  приказы  уже  отданы.  Как
главнокомандующий американскими  вооруженными  силами  президент  обладает
такой властью. Город Дак вскоре перестанет существовать, а через  двадцать
четыре часа после этого, если вы не уступите,  государство  Шерабен  также
будет уничтожено. Все это, - он обвел рукой зал, - исчезнет, а  вы  будете
жить,  пользуясь  милостью  правителей  соседствующих  с  вами  стран.  Вы
останетесь султаном, но у вас уже ничего не будет.
     Султан не дал  прорваться  своему  гневу.  Он  обернулся  ко  второму
американцу:
     - Вы можете что-нибудь добавить?
     - Сомнений в том, что Кеннеди собирается выполнить свою угрозу,  нет,
- с оттенком лукавства заявил Берт Оудик. - Но в нашем правительстве  есть
люди, которые с ним  не  согласны.  Подобные  действия  могут  лишить  его
президентского поста, - он обратился к Артуру Виксу, как бы извиняясь. - Я
полагаю, мы должны быть откровенны.
     Викс мрачно посмотрел на него. Он боялся такого поворота.  Опасность,
что Оудик попытается предать  его,  оставалась  актуальной.  Этот  подонок
хочет взорвать изнутри всю затею только для того, чтобы спасти свои сраные
пятьдесят миллиардов.
     Артур Викс заявил султану:
     - Никаких переговоров быть не может.
     Оудик вызывающе глянул на Викса и вновь обратился к султану:
     - Я думаю, будет честно, учитывая наши давние отношения, сказать вам,
что один шанс есть. И  я  считаю,  что  должен  сказать  о  нем  сейчас  в
присутствии моего соотечественника, нежели в частном разговоре с вами, что
для меня было бы  несложно.  Конгресс  Соединенных  Штатов  собирается  на
специальную сессию, чтобы подвергнуть президента Кеннеди импичменту.  Если
мы сможем сообщить миру, что вы освобождаете заложников, я гарантирую, что
Дак не будет разрушен.
     - И я должен буду выдать Ябрила? - поинтересовался султан.
     - Нет, - ответил Оудик, - но вы не должны настаивать на  освобождении
убийцы Папы.
     При всей своей сдержанности султан не мог скрыть ликования, обращаясь
к Виксу:
     - Господин Викс, вам это не кажется более разумным решением?
     - Вы думаете, что моего президента подвергнут импичменту из-за  того,
что террорист убил его дочь? И после этого убийца останется на свободе?  -
спросил Викс. - Нет, этого не будет.
     - Мы всегда сможем взять этого парня позднее, - заметил Оудик.
     Викс глянул на него с таким презрением и ненавистью, что Оудик понял:
этот человек будет его врагом до конца дней.
     - Через два часа, - сказал султан, - мы все  встретимся  моим  другом
Ябрилом. Мы вместе пообедаем и придем к соглашению. Я  сумею  убедить  его
либо сладкими речами, либо силой. Но заложники  будут  освобождены  только
тогда, когда мы убедимся, что Дак в безопасности. Джентльмены, я  вам  это
обещаю как мусульманин и правитель Шерабена.
     После этого султан  приказал  своему  центру  связи  сообщить  ему  о
голосовании в конгрессе, как только поступят  сведения.  Он  распорядился,
чтобы американцев проводили в их апартаменты, где они смогут принять ванну
и переодеться.


     Султан приказал, чтобы Ябрила тайно вывезли из самолета  и  доставили
во  дворец.  Ябрил  ждал  в  большом  зале  и  заметил,  что   там   полно
телохранителей султана в армейской форме. Были и другие симптомы,  что  во
дворце наблюдается состояние тревоги. Ябрил тут же почувствовал,  что  ему
угрожает опасность, но был не в силах ее предотвратить.
     Когда его ввели в приемную султана,  он  испытал  облегчение.  Султан
рассказал ему о беседе с американскими посланцами.
     - Я обещал им, что ты освободишь заложников без  всяких  переговоров.
Теперь ты ждем решения американского конгресса.
     - Но это значит, что я предал моего друга Ромео.  Это  удар  по  моей
репутации.
     - Когда его будут судить за убийство Папы, - улыбнулся султан,  -  ты
получишь отличную рекламу. А если ты  останешься  на  свободе  после  этой
удачной операции и убийства дочери президента Соединенных  Штатов,  это  и
будет славой. Но ты в конце преподнес мне  мерзкий  сюрприз.  Хладнокровно
убить девушку - это мне не нравится, к тому же, это неумно.
     - В этом был свой смысл, - возразил Ябрил.
     - Теперь ты можешь быть доволен, - заметил султан. - В конце  концов,
ты сталкиваешь его с поста президента Соединенных Штатов.  Тебе  такое  не
снилось даже в самых безумных снах.
     Султан приказал одному из своей свиты:
     - Пойди в апартаменты господина Оудика и приведи его сюда.
     Вошедший Оудик не пожелал обменяться рукопожатием с Ябрилом и  вообще
дал понять, что не знает его. Он только глянул в его сторону,  а  Ябрил  с
улыбкой поклонился. Он знал этот тип людей, этих  вампиров,  пьющих  кровь
арабов,  которые  заключают  контракты  с  султанами  и  королями,   чтобы
обогащать Америку и другие иностранные государства.
     - Господин Оудик, - обратился султан, - объясните, пожалуйста,  моему
другу, как ваш конгресс будет разделываться с президентом.
     Оудик рассказал. Его речь была убедительной,  и  Ябрил  поверил  ему,
однако спросил:
     - А вдруг что-то не сработает, и вы не наберете двух третей голосов?
     - Тогда, - мрачно сказал Оудик, - вы, я и султан  окажемся  в  полном
дерьме.


     Президент Фрэнсис Ксавье Кеннеди, просмотрев представленные ему Мэтью
Глэдисом бумаги, пометил их своими инициалами. Он  заметил  удовлетворение
на лице Глэдиса и  понял  его  причину.  Они  будут  добиваться  одобрения
американского народа. В другое время и при других обстоятельствах  Кеннеди
возмутило бы это выражение самодовольства, но сейчас он осознал,  что  это
самый опасный момент в его политической карьере, и он должен  использовать
любое доступное ему оружие.
     Сегодня вечером конгресс постарается вынести ему импичмент. Для этого
они будут использовать туманные формулировки  Двадцать  пятой  поправки  к
конституции. Быть может, если бы у него было время, он сумел  бы  выиграть
эту битву, но потом будет слишком поздно. Берт Оудик устроит  освобождение
заложников, в обмен  на  это  даст  Ябрилу  скрыться.  Гибель  его  дочери
останется неотомщенной, убийца Папы окажется на свободе. Но Кеннеди  очень
рассчитывал на то, что своим выступлением по телевидению он вызовет  такую
волну телеграмм, которая заставит конгресс дрогнуть. Он  знал,  что  народ
поддержит  его  действия.  Люди  разгневаны  убийством   Папы   и   дочери
президента, они разделяют его горе. В этот момент  он  ощущал  единение  с
народом. Народ стал  его  союзником  против  коррумпированного  конгресса,
против прагматичных и беспощадных бизнесменов вроде Берта Оудика.
     Как и всегда в своей жизни, он остро воспринимал трагедию  несчастных
людей, вынужденных вести постоянную борьбу за выживание.  В  самом  начале
своей карьеры он дал клятву, что никогда не позволит растлить себя любовью
к деньгам. Он вырос, презирая власть богатства, когда деньги  используются
как меч. Сейчас он начал понимать, что всегда выступал  в  некотором  роде
победителем, неуязвимым человеком, стоящим выше своих сограждан. Он всегда
воспринимал себя как частицу  мира  богатых,  хотя  и  защищал  бедных,  и
никогда не испытывал ненависть,  которую  должны  испытывать  люди  низших
классов. А теперь он ее ощущал. Теперь богачи, люди,  обладающие  властью,
свергают его, и  он  обязан  победить  ради  самого  себя.  Он  был  полон
ненависти.
     Но он не должен поддаваться  страсти  в  наступающем  кризисе,  нежно
сохранять ясный рассудок. Даже если его подвергнут импичменту,  он  должен
быть уверен, что вернется к  власти,  и  тогда  осуществит  далеко  идущие
планы. Конгресс и богачи могут выиграть этот бой, но он  ясно  видел,  что
войну они проиграют. Народ Соединенных Штатов не будет  радоваться  своему
унижению, в ноябре предстоят новые выборы. Даже если он сейчас  проиграет,
весь этот кризис может пойти ему на пользу, его  трагедия  становится  его
оружием. Однако он должен быть осторожен и скрывать эти  планы  от  своего
штаба.
     Кеннеди понимал, что готовится к абсолютной власти. Другого выхода  у
него не было, иначе оставалось только смириться с поражением и,  связанным
с этим страданием, чего он не смог бы пережить.
     Днем в четверг, за девять часов  до  чрезвычайной  сессии  конгресса,
которая будет выносить ему импичмент, Фрэнсис Кеннеди встретился со своими
советниками, личным штабом и вице-президентом Элен Дю Пре.
     Это было их последнее перед голосованием в конгрессе совещание, и они
знали, что враги обеспечили себе две трети голосов, Фрэнсис Кеннеди  сразу
же заметил царившую в кабинете атмосферу поражения и подавленности.
     Он одарил  их  ослепительной  улыбкой  и  открыл  совещание,  выразив
благодарность  главе  ЦРУ  Теодору  Тэппи  за  то,  что  тот  не  подписал
декларацию об импичменте. Потом он повернулся к  вице-президенту  Элен  Дю
Пре:
     - Элен, - сказал он игриво, - ни за  что  на  свете  я  не  хотел  бы
оказаться на вашем месте. Вы представляете,  скольких  врагов  вы  нажили,
отказавшись  подписать  бумагу  об  импичменте?  Вы  могли  стать   первой
женщиной-президентом Соединенных Штатов. Конгресс  вас  ненавидит  потому,
что без вашей подписи  они  не  могут  теперь  обойтись  без  голосования.
Мужчины  возненавидят  вас  за  великодушие,  феминистки  увидят   в   вас
предательницу. Бог ты мой, как это такой профессионал в политике, как  вы,
попали  в  такое  затруднительное  положение?   Между   прочим,   я   хочу
поблагодарить вас за лояльность.
     - Они ошибаются, господин президент, - отозвалась Элен Дю  Пре.  -  И
продолжают ошибаться, преследуя свою цель. Есть ли  какой-нибудь  шанс  на
переговоры с конгрессом?
     - Я не могу вести переговоры, а они не хотят. - Он обратился к Дэйзи.
- Как выполняются мои приказы? Направились ли авианосцы к Даку?
     - Да, сэр, - ответил Дэйзи и заерзал в кресле, - но начальники штабов
не отдали окончательного приказа. Они ждут голосования в  конгрессе.  Если
пройдет импичмент, они повернут авианосцы домой. - Он замолк на мгновение.
- Они не то что не подчиняются вашим приказам, а просто  прикидывают,  как
отменить всю операцию, если вы сегодня проиграете.
     Кеннеди обернулся с Элен Дю Пре, лицо у него было мрачным.
     - Если импичмент пройдет, - сказал он, - вы станете  президентом.  Вы
можете отдать  приказ  начальникам  штабов  продолжать  операцию  с  целью
уничтожения Дака. Вы отдадите такой приказ?
     - Нет, - ответила Элен Дю  Пре.  В  кабинете  воцарилось  напряженное
молчание. Элен  Дю  Пре  с  сосредоточенным  выражением  лица  продолжала,
обращаясь непосредственно к Кеннеди. - Я доказала  свою  преданность  вам.
Как вице-президент я поддержала ваше решение в отношении Дака, это был мой
долг. Я не пошла на требование подписать декларацию об импичменте. Но если
я стану президентом, а я всем сердцем  надеюсь,  что  это  не  произойдет,
тогда я буду действовать  в  соответствии  с  моей  совестью  и  принимать
собственные решения.
     Фрэнсис Кеннеди кивнул и улыбнулся ей.  Эта  ласковая  улыбка  больно
ударила ей в сердце.
     - Вы совершенно правы, - тепло сказал  он.  -  Я  задал  этот  вопрос
только для того, чтобы получить информацию, а не затем, чтобы убеждать.  -
Он обратился ко всем присутствующим? - Теперь  самое  главное  подготовить
основные тезисы моего выступления по телевидению. Юджин, ты договорился  с
компаниями? Они передали сообщение, что сегодня вечером я буду выступать?
     Юджин Дэйзи осторожно ответил:
     - Здесь находится Лоуренс Салентайн, чтобы поговорить с вами  на  эту
тему. Это подозрительно. Пригласить его? Он в моем офисе.
     - Они не посмеют, - тихо произнес Кеннеди, - открыто  демонстрировать
свои зубы. - Он помолчал. - Позовите его!
     В   ожидании   Салентайна   они   принялись   обсуждать,    насколько
продолжительной должна быть речь президента.
     - Не более получаса, - объявил Кеннеди, - я  добьюсь  своего  за  это
время.
     Они все понимали, что он имеет в виду. На телеэкране Фрэнсис  Кеннеди
мог завоевать любую аудиторию. Поразительные синие глаза и  завораживающий
его волшебный голос, в котором звучали мелодии великих  ирландских  поэтов
творили чудеса. Помогало и то, что его мысли, логика изложения всегда были
кристально  ясными.  И  все  это  впечатление  подкреплялось   магическими
воспоминаниями о его двух убитых дядях. А конгресс и Сократов  клуб  будут
выглядеть монстрами.
     Когда Лоуренс  Салентайн  торопливо  вошел  в  кабинет,  Кеннеди,  не
здороваясь, обратился к нему:
     - Я надеюсь, вы не скажете мне того, что я предполагаю.
     - Я не знаю, что вы предполагаете, - холодно  возразил  Салентайн.  -
Руководители телекомпаний  уполномочили  меня  сообщить  наше  решение  не
предоставлять  вам  сегодня  эфир.  Для  нас  это  было   бы   равносильно
вмешательству в процесс импичмента.
     Кеннеди улыбнулся и сказал:
     - Мистер Салентайн, импичмент, даже если он удастся, продлится только
тридцать дней. А что потом?
     Подобные угрозы не  были  свойственны  Фрэнсису  Кеннеди.  Салентайну
пришло в голову, что и он, и главы других телевизионных компаний ввязались
в весьма опасную игру. Юридические  основания  федерального  правительства
выдавать лицензии телевизионным компаниям практически давно  устарели,  но
сильный президент может показать свои зубы. Салентайн понимал, что  должен
вести себя весьма осторожно.
     - Господин президент, - произнес он,  -  наша  ответственность  столь
велика, что мы вынуждены отказать вам в эфирном времени. К моему сожалению
и к огорчению всех американцев, вы находитесь сейчас накануне  импичмента,
это ужасная трагедия, и я выражаю вам свое  сочувствие.  Но  телевизионные
компании сошлись на том, что ваше выступление будет не в интересах  народа
или нашего демократического процесса. - Он сделал паузу и потом продолжил.
- Но после голосования  в  конгрессе,  выиграете  вы  или  проиграете,  мы
предоставим вам телевизионный эфир.
     Фрэнсис Кеннеди горько засмеялся и сказал:
     - Вы можете идти.
     Один из сотрудников Службы безопасности проводил Лоуренса Салентайна.
И тогда Кеннеди обратился к своему штабу:
     - Джентльмены, поверьте мне, - Кеннеди уже не  улыбался,  синева  его
глаз приобрела сероватый оттенок, -  они  переиграли.  Они  нарушили  нашу
конституцию.


     Движение транспорта вокруг Белого  дома  было  перекрыто,  оставались
только  узкие  проходы  для   правительственных   машин.   Все   остальное
пространство заполонили телекамеры и служебные автобусы. Конгрессменов  на
пути к Капитолийскому холму бесцеремонно  перехватывали  тележурналисты  и
допрашивали по поводу чрезвычайной сессии, потом по  телевидению  передали
официальное сообщение, что конгресс соберется  в  одиннадцать  вечера  для
голосования предложения об отстранении президента Кеннеди с его поста.
     В Белом доме Кеннеди и его штаб сделали все возможное  для  отражения
атаки.  Оддблад  Грей  звонил  по  телефону  сенаторам  и   конгрессменам,
уговаривая их. Юджин Дэйзи  обзванивал  членов  Сократова  клуба,  пытаясь
заручиться поддержкой кого-нибудь из дельцов  большого  бизнеса.  Кристиан
Кли разослал лидерам конгресса памятную записку, обращавшую их внимание на
то, что без подписи вице-президента отстранение Кеннеди будет  незаконным.
Но конгресс отказался считаться с этим.
     Незадолго до одиннадцати Кеннеди и его штаб собрались в Желтой зале у
специально  поставленного  телевизора.   Хотя   заседания   конгресса   не
транслировались по коммерческим каналам, они записывались на пленку  и  по
специальному кабелю передавались в Белый дом.
     Конгрессмен Джинц и сенатор Ламбертино поработали на славу. Все  было
отлично спланировано. Патси Тройка и Элизабет  Стоун  тесно  сотрудничали,
прорабатывая все детали. Необходимые документы были готовы для вручения их
правительству.
     В Желтой  зале  Фрэнсис  Кеннеди  и  его  личный  штаб  наблюдали  по
телевизору за всей  процедурой.  Конгрессу,  конечно,  потребуется  время,
чтобы пройти через формальности, прежде чем он приступит к голосованию. Но
они знали, каким будет результат. Конгресс и Сократов клуб обеспечили  его
мощным прессингом.
     - Отто, вы сделали все, что могли, - сказал Кеннеди Оддбладу Грею.
     В этот момент вошел один  из  дежуривших  в  Белом  доме  офицеров  и
передал Дэйзи записку. Дэйзи глянул  в  нее,  и  на  его  лице  отразилось
потрясение. Он передал записку Кеннеди.
     На экране телевизора конгресс только что проголосовал за  отстранение
Фрэнсиса Кеннеди от власти. В Вашингтоне  было  одиннадцать  вечера,  а  в
Шерабене шесть часов утра, когда султан пригласил всех на  ранний  завтрак
на открытой террасе. Вскоре появились  американцы  -  Артур  Викс  и  Берт
Оудик. Ябрила привел с собой султан. Огромный стол был уставлен множеством
фруктов, а также горячих и холодных напитков.
     Султан Мауроби широко улыбался. Он не стал  представлять  американцам
Ябрила, он даже не притворялся вежливым.
     - Я счастлив сообщить вам, - заявил  султан,  -  более  того,  сердце
переполнено радостью, что мой друг Ябрил согласился освободить заложников.
С его стороны не будет никаких новых требований, и я надеюсь,  что  их  не
последует и от вашей страны.
     Артур Викс, обливаясь потом, ответил:
     - Я не могу вступать в  переговоры  или  заменять  требования  нашего
президента. Вы должны выдать убийцу.
     Султан улыбнулся и сказал:
     - Он не  является  более  вашим  президентом.  Американский  конгресс
проголосовал за  его  импичмент.  Я  получил  информацию,  что  приказы  о
бомбардировке Дака уже отменены. Заложники  будут  освобождены,  здесь  вы
одержали победу. Но больше просить вам не о чем.
     Ябрил посмотрел в глаза Виксу и увидел в них ненависть. Перед ним был
человек, занимавший самый высокий пост в  мощнейшей  армии  и  он,  Ябрил,
одержал над ним верх. Ябрил  почувствовал  прилив  энергии  -  он  сместил
президента Соединенных Штатов. На  мгновение  перед  его  взором  возникла
картина, как он приставляет пистолет к шелковистым волосам Терезы Кеннеди.
Он вновь припомнил испытанное им чувство  утраты  и  сожаления,  когда  он
нажал спусковой крючок, легкий ожог сострадания, когда ее тело взметнулось
в воздух пустыни. Он поклонился Виксу и всем остальным.
     Султан Мауроби подал знак слугам поднести гостям блюда с  фруктами  и
напитки. Артур Викс поставил свой бокал и спросил:
     - Вы уверены, что ваша информация об импичменте президента совершенно
точная?
     - Я предоставлю вам возможность переговорить непосредственно с  вашим
офисом в Соединенных Штатах, -  ответил  султан.  -  Но  прежде  я  должен
выполнить свой долг хозяина.
     Султан распорядился, чтобы они напоследок все вместе сели за трапезу,
и настоял на  том,  чтобы  окончательная  договоренность  об  освобождении
заложников была достигнута за этим столом. Ябрил  занял  место  справа  от
султана, Артур Викс - слева.
     Они возлежали на диванах, расположенных вдоль  низкого  стола,  когда
поспешно вошел премьер-министр султана и попросил его на  несколько  минут
выйти в другую комнату. Султан выразил нетерпение, и тогда премьер-министр
прошептал ему на ухо. Султан удивленно поднял брови и  обратился  к  своим
гостям:
     -  Случилось  что-то  непредвиденное.  Всякая  связь  с  Соединенными
Штатами прервана, причем не только у нас, но и у всего  мира.  Пожалуйста,
продолжайте завтрак, а я должен посовещаться со своим штабом.
     После того как султан удалился, за столом воцарилось  молчание.  Один
только Ябрил поглощал дымящуюся еду и фрукты.
     Американцы встали из-за стола и вышли на террасу, слуги  принесли  им
прохладительные напитки. Ябрил продолжал есть.
     На террасе Берт Оудик сказал Виксу:
     -  Я  надеюсь,  Кеннеди  не  совершил  какой-нибудь  глупости.   Надо
полагать, он не пытался выступить против конституции.
     - О, Боже, - вырвалось у Викса, -  сначала  его  дочь,  а  теперь  он
теряет свою страну. И все из-за этого ничтожного  мерзавца,  который  жрет
там, как последний попрошайка.
     - Это все ужасно, - отозвался Берт Оудик.
     Он вернулся к столу и обратился к Ябрилу.
     - Ешьте больше. Я  надеюсь,  у  вас  есть  местечко,  где  вы  можете
укрыться на ближайшие годы. Вас будет разыскивать немало людей.
     Ябрил рассмеялся. Он кончил есть и закурил сигарету.
     - Конечно, - сказал он, - я буду нищим в Иерусалиме.
     В этот момент в зал вошел султан Мауроби. Его сопровождали по крайней
мере пятьдесят вооруженных людей, взявших зал в  кольцо.  Четверо  из  них
встали за спиной Ябрила, четверо других  остановились  на  террасе  позади
американцев. На пожелтевшем лице султана были написаны изумление  и  ужас,
глаза широко раскрыты.
     - Джентльмены, - запинаясь, произнес он, - господа, вам это покажется
невероятным,  как  и  мне.  Конгресс  аннулировал  свое   голосование   об
импичменте Кеннеди, и последний объявил военное положение. - Он замолчал и
положил руку на  плечо  Ябрила.  -  И  в  настоящий  момент,  джентльмены,
самолеты американского шестого флота разрушают мой город Дак.
     - Дак бомбардируют? - почти радостно спросил Артур Викс.
     - Да, - ответил султан. - Акт варварский, но убедительный.
     Все они  посмотрели  на  Ябрила,  к  которому  вплотную  приблизились
четверо вооруженных охранников. Ябрил зажег сигару и задумчиво произнес:
     - Наконец-то я увижу Америку, о чем всегда мечтал, -  он  смотрел  на
американцев, но обращался к султану. - Я думаю,  что  буду  иметь  большой
успех в Америке.
     - Без сомнения, - согласился султан. - Требования  включают  условие,
что я должен передать тебя живым. Боюсь, я обязан  отдать  соответствующие
распоряжения, чтобы ты не причинил себе вреда.
     - Америка цивилизованная страна, - произнес Ябрил. - Надо мной учинят
судебный процесс, который продлится  очень  долго,  поскольку  меня  будут
защищать лучшие адвокаты. Зачем же я причиню себе вред?  Это  будет  новый
опыт и кто знает, что может Америка слишком цивилизованна, чтобы применять
пытки, кроме того, меня пытали израильтяне, так что меня ничем не удивишь.
     Он улыбнулся Виксу.
     - Как вы только что заметили, - спокойно сказал  Артур  Викс,  -  мир
меняется. Вы не добились успеха и не будете выглядеть героем.
     Ябрил радостно рассмеялся и вскинул руки.
     - Я добился успеха, - почти выкрикнул он. - Я сшиб ваш мир с оси.  Вы
что же думаете, ваши сладкоречивые идеалисты будут слушать вас после того,
как ваши самолеты разрушили Дак? Да разве  мир  когда-нибудь  забудет  мое
имя? И вы полагаете, что я уйду со сцены  сейчас,  когда  все  лучшее  еще
впереди?
     Султан хлопнул в ладоши и отдал приказ солдатам. Они схватили Ябрила,
надели на него наручники и накинули веревку ему на шею.
     - Осторожнее, осторожнее,  -  распорядился  султан.  Потом  он  нежно
коснулся рукой лба Ябрила. - Я прошу  у  тебя  прощения,  но  у  меня  нет
выхода. Я должен продавать нефть и  заново  отстроить  город.  Желаю  тебе
всего лучшего, дружище. Успеха тебе в Америке.
     В то время, когда конгресс  незаконно  выносил  импичмент  президенту
Фрэнсису  Ксавье  Кеннеди,  когда  мир   ожидал   разрешения   кризиса   с
террористами, для сотен тысяч людей в Нью-Йорке все это было совершенно не
интересно. Они жили своей жизнью  и  собственными  проблемами.  В  четверг
вечером многие  из  этих  тысяч  гуляли  по  Таймс-сквер,  месту,  которое
когда-то было сердцем величайшего города в мире  и  где  пролегал  Великий
Белый Путь, Бродвей, тянувшийся от Сентрал Парк до Таймс-сквер.
     У  этих  людей  были  самые   разнообразные   интересы.   Грубоватые,
ограниченные, тоскующие неизвестно о чем,  представители  среднего  класса
толпились в магазинчиках, торгующих  всевозможной  порнографией.  Любители
кино смотрели бесконечные пленки, на которых обнаженные мужчины и  женщины
предавались  откровенным   сексуальным   атакам.   Банды   подростков   со
смертоносными,  но  не  запрещенными  отвертками  в  карманах,   одержимые
юношеским желанием развлечься, прогуливались  с  воинственным  видом,  как
средневековые   рыцари,   готовые   сражаться   с   драконами.   Сутенеры,
проститутки, грабители, убийцы появлялись здесь с наступлением темноты, им
даже не приходилось платить за яркие неоновые  лампы,  освещающие  Великий
Белый Путь. Стада простодушных туристов забредали сюда,  чтобы  посмотреть
Таймс-сквер, куда обычно опускался воздушный шар,  возвещающий  о  приходе
Нового счастливого года. На большинстве домов  на  площади  и  примыкающих
грязных улицах висели плакаты,  на  которых  красовалось  большое  красное
сердце с надписью "Я ЛЮБЛЮ НЬЮ-ЙОРК" - любезность Луиса Инча.
     В этот четверг ближе к полуночи  Блейд  Букер  околачивался  в  барах
"Таймс-сквер" и в "Синема-клуб", выискивая клиента. Блейд Букер был  негр,
обладавший незаурядной энергией. Он мог  достать  вам  кока-колу,  героин,
обширный ассортимент наркотических пилюль, а также оружие, но не  крупное:
пистолеты, револьверы 22-го калибра, но после этого он уже не имел с  вами
никакого дела. Он не был сутенером, и с женщинами  поддерживал  прекрасные
отношения,  болтая  с  ними  о  всякой  чепухе  и  являясь   замечательным
слушателем. Он мог провести ночь с женщиной, слушая ее мечты. Даже у самой
грязной шлюхи, которая умеет выделывать  с  мужчинами  такое,  что  у  них
перехватывает дыхание, есть свое царство  грез.  Блейду  Букеру  нравилось
выслушивать их, и  он  хорошо  себя  чувствовал,  когда  женщины  начинали
фантазировать. Он любил эту чепуху. О, она еще вытянет  счастливый  билет,
гороскоп предсказывает, что в наступающем году ее полюбит мужчина,  у  них
будут дети, которые вырастут и станут докторами, адвокатами,  профессорами
в колледжах, работниками телевидения, смогут петь и танцевать на сцене  не
хуже Ричарда Прайора, а может, станут новыми Эдди Мэрфи.
     Блейд Букер ждал, когда зрители выйдут из Шведского дворца кино после
фильма. Многие из этих любителей кино задержатся, чтобы выпить  стаканчик,
съесть гамбургер и подцепить какую-нибудь киску. Они  ходят  вразброд,  по
одиночке, но вы спокойно можете  определить  их  по  рассеянному  взгляду,
словно  они  решают  сложную  научную  проблему,  и  по   меланхолическому
выражению на лице. Как правило, это одинокие люди.
     Повсюду крутились  проститутки,  но  у  Блейда  Букера  имелась  своя
собственная, занимающая стратегически удобный угол  в  баре  за  маленьким
столиком, который ее большая  красная  сумка  почти  закрывала.  Это  была
крупная блондинка из штата Миннесота, с голубыми  глазами,  остекленевшими
от героина. Блейд Букер спас ее от участи, худшей, чем смерть, а именно  -
от жизни на ферме, где холодной зимой ее сиськи замерзали  до  окоченения.
Он всегда был к ней внимателен и оказался одним из немногих, работавших  с
ней.
     Звали ее Кимберли Ансли и шесть лет назад она зарубила топором своего
сутенера, когда  тот  спал.  Букер  всегда  говорил:  будьте  осторожны  с
девушками, которых зовут Кимберли или Тиффани. Ее тогда арестовали, судили
и  признали  виновной,  правда,  в  непредумышленном  убийстве  в  порядке
самозащиты, поскольку у нее на теле нашли многочисленные синяки и она  "не
могла  отвечать  за  свои  действия"  из-за  пристрастия  к  героину.   Ее
приговорили к исправительным работам и лечению, потом признали вменяемой и
выпустили на нью-йоркские улицы. Она поселилась в трущобах  около  Гринвич
Вилледж, где ей предоставили квартиру в одном  из  выстроенных  городскими
властями домов, откуда бежали даже бедняки.
     Блейд Букер и Кимберли были партнерами. Он выступал и как сутенер,  и
как защитник, он гордился такой ролью. Кимберли  подцепляла  какого-нибудь
любителя кино в баре "Таймс-сквер" и вела  клиента  в  дом  около  Девятой
авеню для короткого совокупления. Тут Блейд выступал из темноты  и  ударял
мужчину по голове полицейской дубинкой. Оказавшиеся в бумажнике деньги они
делили, но Блейд забирал себе кредитные карточки и  драгоценности.  Не  из
жадности, а потому что не верил, что Кимберли сумеет их оценить.
     Самое замечательное заключалось в том, что мужчина обычно  оказывался
заблудшим мужем и совершенно не хотел сообщать  о  случившемся  полиции  и
отвечать там на вопросы, что он делал в темном доме на Девятой авеню в  то
время, как жена ждет его в  местечке  Меррик  (Лонг  Айленд)  или  Трентон
(Нью-Джерси). Безопасности  ради  Блейд  и  Ким  неделю  не  появлялись  в
"Синема-баре" на Таймс-сквер и  на  Девятой  авеню,  а  перекочевывали  на
Вторую авеню. В таком городе, как Нью-Йорк, это было все равно как улететь
на другую звезду в галактике. Вот за это Блейд Букер  любил  Нью-Йорк.  Он
ощущал себя здесь невидимым, как Тень, как Человек с тысячей лиц. И  кроме
того, он был как те  птицы,  которых  он  видел  по  телевизору,  меняющие
окраску в зависимости от  окружающей  местности,  или  насекомые,  умеющие
зарыться в землю и укрыться от  хищников.  Короче  говоря,  в  отличие  от
большинства своих сограждан Блейд Букер  чувствовал  себя  в  Нью-Йорке  с
безопасности.
     В этот четверг вечером по части клиентов было плоховато, но  Кимберли
выглядела в вечернем освещении великолепно, ее  светлые  волосы  блестели,
белые напудренные  груди,  как  половинки  луны,  откровенно  выпирали  из
низкого выреза зеленого платья. Джентльмен с легким шармом, сквозь который
только временами просвечивала  похоть,  подошел  к  ее  столику  со  своей
выпивкой и вежливо спросил, может ли он присесть. Блейд наблюдал за ним  и
дивился выкрутасам судьбы.  Перед  ним  был  хорошо  одетый  мужчина,  без
всякого сомнения  что-нибудь  вроде  адвоката  или  профессора,  а  может,
какой-нибудь политик невысокого ранга -  городской  советник  или  сенатор
штата, подсаживался к убийце, зарубившей топором мужчину, а на  десерт  он
получит дубинкой по голове. И все только из-за полового члена,  в  котором
таятся все неприятности. Мужчины проходят по жизни, используя из-за  члена
только половину своих  мозгов,  что  очень  плохо.  Может,  позволить  ему
засунуть член в Кимберли и спустить в нее, прежде чем вдарить по голове? И
выглядит он как настоящий джентльмен. Зажег Кимберли сигарету, заказал  ей
выпивку, не торопил ее, хотя видно  было,  что  весь  исходит  от  желания
засунуть ей поскорее.
     Блейд допивал свою рюмку, когда Ким подала ему сигнал. Он увидел, что
она собирается встать, возясь со своей  сумкой  и  Бог  знает  что  в  ней
разыскивая. Блейд вышел из бара на улицу. Стояла ясная  весенняя  ночь,  и
запахи горячих сосисок, гамбургеров и лука, жарившихся в гриле на открытой
террасе ресторана, пробудили у  него  чувство  голода,  но  с  этим  можно
подождать, пока не будет сделано дело. Он пошел по 42-й  улице.  Хотя  уже
наступила полночь, люди  здесь  все  еще  толпились,  их  лица  освещались
бесчисленными неоновыми огнями кинотеатров, ресторанов, гигантских реклам,
лампами, освещавшими входы в отели. Он любил пройтись от Седьмой авеню  до
Девятой. Блейд зашел в дом и занял свою позицию  на  лестничной  площадке.
Отсюда ему было удобно выйти, когда Кимберли  обнимет  клиента.  Он  зажег
сигарету и вытащил дубинку, спрятанную в футляре под пиджаком.
     Он слышал, как они вошли в холл, как захлопнулась входная дверь,  как
позвякивает  что-то  в  сумке  Кимберли.   Потом   раздался   голос   Ким,
произносившей условленные слова: "Тут всего  один  пролет".  Блейд  выждал
минуты две прежде чем шагнуть из своего укрытия,  и  приостановился  перед
открывшейся ему прелестной сценкой - на первой ступеньке  лестницы  стояла
Ким, раздвинув ноги, ее красивые  ляжки  были  обнажены,  а  тот  приятный
мужчина вытащил свой член и пихает его в  Кимберли.  На  мгновение  Блейду
показалось, что Ким взлетает в воздух, а затем он с ужасом увидел, что она
взлетает все выше, и ступеньки взлетают вместе с ней, потом  он  увидел  у
себя над головой чистое небо, словно  всю  верхушку  дома  срезало.  Блейд
пытался найти какую-нибудь дыру, чтобы спрятаться от камней, сыпавшихся  с
неба.  Он  поднял  руку  с  дубинкой,  чтобы  просить,  молить,   призвать
свидетелей, что его жизнь не может вот так оборваться. Все  это  произошло
за какую-то долю секунды.
     Сесил Кларксон и Изабел Домейн вышли  из  бродвейского  театра  после
представления  прелестного  мюзикла  и  прогуливались  по  42-й  улице   в
Таймс-сквер. Они были черными, как и большинство людей на здешних  улицах,
но ни в коей мере не походили на  Блейда  Букера.  Сесилу  Кларксону  было
девятнадцать и он учился в Новой  школе  социальных  исследований.  Изабел
исполнилось восемнадцать, она посещала все спектакли  на  Бродвее,  потому
что обожала театр и мечтала стать  актрисой.  Они  были  влюблены  друг  в
друга, так как это бывает только в юности, и абсолютно  уверены,  что  они
одни такие во всем мире. Они шли от Седьмой авеню  к  Восьмой,  купаясь  в
слепящем свете неоновых ламп, их красота создавала вокруг  них  магический
щит, отгораживавший от  попрошаек,  пропойц,  полусумасшедших  наркоманов,
карманных воришек, сводников. Сесил был высоким и сильным парнем,  по  его
виду становилось ясно, что он убьет любого, кто прикоснется к Изабел.
     Они остановились  у  закусочной,  где  в  гриле  жарились  сосиски  и
гамбургеры, и перекусили на воздухе, не заходя внутрь, где  пол  замусорен
бумажными салфетками и тарелочками. Сесил  запивал  сосиски  и  гамбургеры
пивом, а Изабел - пепси-колой. Они глазели на  копошащуюся  даже  в  такой
поздний час толпу, невозмутимо наблюдали за возней этих людишек,  отбросов
города, и им в голову не приходило, что  грозит  какая-то  опасность.  Они
испытывали жалость к людям, у которых не было никаких надежд,  как  у  них
двоих, такого замечательного будущего и  такого  настоящего,  заполненного
нескончаемым блаженством.
     Когда людская  волна  поредела,  парочка  влюбленных  направилась  от
Седьмой авеню к Восьмой. Над разноцветным покровом неоновых  ламп  мерцало
небо. Изабел ощутила на своем лице дуновение весеннего ветерка и прижалась
к плечу Сесила, положив одну руку ему на грудь, а другой лаская шею. Сесил
испытывал в эту минуту безудержную нежность  к  ней.  Они  были  на  верху
блаженства, молодые, охваченные любовью, как и  миллиарды  людей  до  них,
переживая один из самых восхитительных моментов в их жизни.
     Внезапно, к  изумлению  Сесила,  все  ослепительные  огни  погасли  и
остался только свод неба с тусклыми звездами, а  затем  оба  они  в  своем
блаженстве превратились в ничто.


     Группа из восьми туристов, приехавших в Нью-Йорк на неделю пасхальных
каникул, шла от собора Святого Патрика, с Пятой авеню они свернули на 42-ю
улицу и не спеша брели туда, куда их зазывал свет неоновых ламп. Когда они
добрались до Таймс-сквер,  то  испытали  разочарование.  Эту  площадь  они
видели по телевизору, когда в канун Нового  года  здесь  собираются  сотни
тысяч  людей,  чтобы  попасть  в  объектив   камеры   и   поприветствовать
наступающий год.
     Однако было  так  грязно,  что  мусор  ковром  устилал  улицы.  Толпа
прохожих выглядела опасной, пьяной,  отравившейся  наркотиками,  а  может,
свихнувшейся от того, что заперта среди этих огромных стальных башен, мимо
которых они должны двигаться. Женщины были безвкусно и ярко одеты, туристы
сравнивали их с порнографическими картинками. Туристам казалось,  что  они
движутся по кругам ада, сквозь пустоту лишенного звезд  неба,  где  желтые
лампы извергают гной.
     Это были четыре супружеские  пары  из  маленького  городка  в  Огайо,
решившие совершить как бы торжественную поездку в Нью-Йорк. Они  исполнили
свой жизненный долг - вовремя поженились, вырастили детей, сумели добиться
умеренного успеха в карьере. Главную битву в своей жизни они уже выиграли,
и теперь для них открывалась новая полоса.
     Порнографические фильмы их не интересовали, этого добра хватало  и  в
Огайо. Что их действительно интересовало и пугало на Таймс-сквер, так  это
уродство людей, заполнявших улицы,  которые  в  неоновом  свете  выглядели
воплощением зла. Туристы имели на груди большие красные значки с  надписью
"Я ЛЮБЛЮ НЬЮ-ЙОРК", которые они купили в первый же день.  Сейчас  одна  из
женщин сорвала такой значок и швырнула его в канаву.
     - Уйдем отсюда, - сказала она.
     Вся группа повернулась и зашагала обратно к Шестой  авеню,  прочь  от
этого неонового коридора. Они уже  почти  завернули  за  угол,  как  вдруг
услышали отдаленный взрыв и тут же ощутили слабый порыв ветра, а потом  по
всем авеню, от  Девятой  до  Шестой,  пронесся  воздушный  шторм,  несущий
железные банки, мусорные бачки, несколько  автомашин,  которые,  казалось,
летели по воздуху. Повинуясь животному  инстинкту,  туристы  бросились  за
угол Шестой авеню, чтобы укрыться от этого вихря, но воздушный поток  сбил
их с ног. Издалека до них доносились грохот рушащихся зданий и крики тысяч
умирающих людей. Они прижались друг к другу за углом, не понимая,  что  же
произошло.
     На самом деле они только что  вышли  из  зоны  разрушений,  вызванных
взрывом ядерной бомбы. Они оказались восемью выжившими в  этой  величайшей
катастрофе, обрушившейся на мирные Соединенные Штаты.
     Один из туристов поднялся на ноги и стал помогать остальным.
     - Этот чертов Нью-Йорк, - сказал он. - Я надеюсь,  что  все  таксисты
погибли.
     Полицейская патрульная машина  медленно  пробиралась  среди  уличного
движения между Седьмой и Восьмой  авеню.  В  ней  находились  два  молодых
полицейских, итальянец и негр. Они не  имели  ничего  против  того,  чтобы
застрять здесь среди других машин, так как это было самое безопасное место
на их участке.  Дальше,  в  темноте  улиц,  они  могут  спугнуть  воришек,
вытаскивающих из  машин  радиоприемники,  грязных  сводников,  грабителей,
угрожающих мирным нью-йоркским прохожим, но не хотели ввязываться в  такие
дела. Кроме того, департамент полиции Нью-Йорка принял новую тактику -  не
преследовать за мелкие преступления. Полицейские как  бы  выдали  беднякам
лицензию на право грабить благополучных и законопослушных жителей  города.
В конце концов, разве это справедливо, что  некоторые  мужчины  и  женщины
могут  позволить  себе  иметь  автомобиль  стоимостью  в  пятьдесят  тысяч
долларов, оборудованный музыкальной аппаратурой в тысячу  долларов,  когда
масса бездомных не может купить себе еды или обеспечить  стерильный  шприц
для укола. Разве справедливо, что эти богачи  с  ожиревшими  мозгами,  эти
безмятежные, смахивающие на волов граждане,  у  которых  хватает  наглости
разгуливать по улицам Нью-Йорка без пистолета или  даже  без  смертоносной
отвертки в кармане, могут наслаждаться сказочным видом величайшего в  мире
города и не платить за это какую-то цену? И вообще, в Америке все  еще  не
погас тот давний революционный дух, который не мог устоять перед  подобным
искушением. Суды, полиция, передовицы  самых  уважаемых  газет  застенчиво
констатировали этот свободный дух  воровства,  грабежей,  насилия  и  даже
убийств на улицах Нью-Йорка. У бедняков  в  этом  городе  не  было  других
занятий, их жизнь истощалась нищетой, убожеством, самой архитектурой этого
города. Один журналист высказал мнение, что  все  эти  преступления  можно
сложить у дверей Луиса Инча, подлинного владельца земли, который  застроил
Нью-Йорк громадинами  в  мили  высотой,  стальными  вышками,  заслоняющими
солнце и небо.
     Два полицейских видели, как хорошо известный им Блейд Букер вышел  из
бара "Таймс-сквер синема". Один полицейский спросил у другого:
     - Поедем за ним?
     - Пустая трата времени, - отозвался второй, - мы можем  даже  застать
его в момент преступления, он все равно вывернется.
     Они заметили, как из  бара  вышла  крупная  блондинка  с  мужчиной  и
направилась той же дорогой в сторону Девятой авеню.
     -  Бедняга,  -  произнес  один  из  полицейских,  -  он  думает,  что
поразвлечется с ней, а вместо этого его кувыркнут.
     - Получит шишку  на  голову  побольше  своей  собственной,  -  сказал
второй, и они оба рассмеялись.
     Их машина продвигалась  медленно,  они  следили  за  происходящим  на
улице. Настала полночь,  дежурство  скоро  закончится,  и  они  не  хотели
ввязываться во что-нибудь, что может их задержать. Они видели бесчисленных
проституток, преграждающих путь пешеходам, торговцев наркотиками,  открыто
предлагающих свой товар, грабителей  и  карманников,  теснящих  намеченные
жертвы  и  пытающихся  вовлечь  туристов  в  разговоры.  Сидя  в   темноте
патрульной машины и оглядывая улицы, ярко освещенные неоновым светом,  они
лицезрели все отбросы Нью-Йорка, сползающие каждый в свой ад.
     Оба полицейских были начеку, опасаясь, что какой-нибудь маньяк  сунет
в окно машины ствол пистолета и  откроет  пальбу.  Они  видели,  как  двое
карманников-наркоманов   набросились   на   хорошо   одетого    господина,
пытавшегося отвязаться от них, но четыре руки цепко держали его.  Водитель
патрульной машины нажал на газ и подъехал к ним. Воришки тут же  отпустили
свою жертву, и тот улыбнулся с облегчением.
     В этот момент дома по обе стороны улицы обрушились и  похоронили  под
собой 42-ю улицу от Девятой до Седьмой авеню.
     Все неоновые светильники Великого Белого  Пути,  сказочного  Бродвея,
погасли. Темнота озарялась только огнями пожаров  -  горели  дома,  горели
люди. Пылающие автомобили, подобно  факелам,  бесцельно  неслись  в  ночи.
Отчаянно звонили колокола, гудели сирены пожарных  машин,  скорой  помощи,
полицейских автомобилей, мчащихся в разрушенное сердце Нью-Йорка.
     Когда ядерная бомба,  заложенная  Грессе  и  Тибботом,  взорвалась  в
здании Управления портом на углу Девятой авеню и 42-й  улицы,  погибло  не
менее десяти тысяч человек и тысяч двадцать получили ранения.
     Сначала произошел страшный взрыв, затем завыл ветер, а потом раздался
скрежет цемента и стали, раздираемых на части. Взрыв произвел разрушения с
математической точностью. Вся местность от Седьмой авеню до реки Гудзон  и
от 42-й улицы до 45-й оказалась полностью уничтоженной. За пределами этого
района разрушения были сравнительно небольшие. Радиация  была  смертельной
только в районе взрыва, и самые дорогие  земельные  участки  здесь  теперь
ничего не стоили.
     Более    семидесяти    процентов    убитых    были    неграми     или
латиноамериканцами, остальные - белые и иностранные туристы. На Девятой  и
Десятой авеню, где ютились бездомные, и в здании  Управления  портом,  где
спало множество бродяг, трупы обуглились до размеров маленького полена.
     За пределами района полного разрушения по всему  Манхэттену  вылетели
стекла в домах, машины оказались  раздавлены  под  упавшими  обломками.  А
через  час  после  взрыва  мосты  в  Манхэттене  были   забиты   машинами,
направлявшимися из города в Нью-Джерси и на Лонг-Айленд.




                             КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ


                                    14

     Центр связи Белого  дома  получил  сообщение  о  взрыве  в  Нью-Йорке
атомной бомбы  ровно  в  шесть  минут  первого  ночи,  и  дежурный  офицер
немедленно доложил об этом президенту.
     Фрэнсис Кеннеди обратился к Кристиану Кли:
     - Отдай приказ изолировать конгресс, отключи средства  их  связи.  Вы
все поедете со мной  на  Капитолийский  холм.  Юджин,  отдай  распоряжение
Центру связи передать сообщение о введении в стране военного положения.
     Через двадцать минут он появился перед  собравшимися  вместе  палатой
представителей  и  сенатом,  которые  только  что  проголосовали  за   его
импичмент. Они уже знали о ядерном  взрыве  в  Нью-Йорке  и  находились  в
состоянии шока.
     Президент Кеннеди поднялся на трибуну, чтобы обратиться к  конгрессу.
Его сопровождали вице-президент Элен Дю Пре, Оддблад Грей и Кристиан  Кли.
Юджин Дэйзи остался  в  Белом  доме  справляться  с  огромным  количеством
нахлынувших дел.
     Кеннеди выглядел чрезвычайно серьезным. Сейчас не оставалось  времени
ни для чего иного, кроме прямого разговора. Он обратился к ним  без  злобы
или угроз.
     - Я пришел к вам, - начал он, - зная, что какие бы  противоречия  нас
не  разделяли,  нас  объединяет  преданность  нашей  стране.  В  Нью-Йорке
произошел  ядерный  взрыв,  унесший  тысячи  жизней.  Двое   подозреваемых
арестованы и находятся в заключении. Они указывают на то, что в этом  деле
замешан террорист Ябрил. Мы вынуждены прийти к заключению, что  существует
колоссальный  заговор  против  Соединенных  Штатов,  представляющий  самую
большую опасность, с какой когда-либо сталкивалась наша страна. Я  объявил
о введении военного положения. Это решение противоречит вашему голосованию
о моем смещении. Позвольте мне сказать, что ваш священный  законодательный
орган находится в полной безопасности от любого  нападения.  Вас  защищают
шесть подразделений Службы  безопасности  и  армейский  полк  специального
назначения, который только что занял позиции.
     При этом известии об их фактическом аресте  сенаторы  и  конгрессмены
нервно заерзали в своих креслах. Послышалось ворчание и ропот,  а  Кеннеди
продолжал:
     - Сейчас  не  время  для  конфликта  между  президентской  властью  и
конгрессом, сейчас нам необходимо объединиться против  врага.  В  связи  с
этим я прошу вас аннулировать ваше  голосование  об  отстранении  меня  от
должности.
     Фрэнсис Кеннеди замолчал и улыбнулся им. Эти люди, во  всяком  случае
большинство их них, на протяжении трех лет бывшие  его  злейшими  врагами,
сейчас оказались в его власти.
     - Я знаю, - сказал он, - что вы все голосовали, исходя из соображений
вашей совести и трезвого суждения.  Я  свое  решение  принимал  с  тех  же
позиций. Вне зависимости от итогов голосования я должен сообщить вам,  что
в стране вводится военное положение и я буду оставаться президентом до тех
пор, пока новый  кризис  не  будет  разрешен.  Но  я  прошу  вас  избегать
конфронтации до окончания кризиса.
     Первым после Кеннеди взял  слово  сенатор  Ламбертино.  Он  предложил
аннулировать предыдущее голосование и объявить, что обе  палаты  конгресса
полностью  поддерживают  президента  Соединенных  Штатов  Фрэнсиса  Ксавье
Кеннеди.
     Конгрессмен Джинц поддержал это предложение, он заявил,  что  события
подтвердили правоту Кеннеди и выразил уверенность в том, что  президент  и
конгресс будут идти впредь рука об руку,  чтобы  защитить  Америку  от  ее
врагов. Он поручился в том своим словом и  скрепил  его  своим  знаменитым
рукопожатием, которого Кеннеди не удалось избежать.
     Состоялось голосование, и предыдущее решение об импичменте президента
было аннулировано  единогласно.  Затем  они  еще  раз  проголосовали,  что
конгресс  полностью  доверяет  Фрэнсису  Кеннеди  и   будет   непоколебимо
следовать той политике, которую президент изберет для выхода из кризиса.


     В четверг,  в  полдень,  президент  Кеннеди  обратился  к  народу  по
телевидению.
     В этот же день рано утром Кристиан Кли распорядился,  чтобы  Лоуренса
Салентайна доставили в его  кабинет,  и  говорил  с  ним  как  генеральный
прокурор в условиях военного положения.
     - Я не хочу, чтобы вы подсовывали мне здесь  какое-нибудь  дерьмо,  -
заявил Кли. - Я намерен  ясно  дать  понять  вам  и  другим  телевизионным
шишкам, что вы должны делать в ближайшие двадцать четыре часа. Ради вашего
же блага вы должны выслушать меня очень внимательно.
     - В обстановке этого кризиса все поддерживают  президента,  -  сказал
Салентайн.
     - Запомните, никакого дерьма, - повторил Кли. - Вот вам программа. Ее
разработал Дэйзи, но я подумал, что будет лучше, если я,  как  генеральный
прокурор,  представлю  ее  вам.  На  тот  случай,  если  у  вас  возникнут
какие-либо юридические вопросы.
     - Нет, господин генеральный прокурор, - тихо ответил Салентайн,  -  я
не думаю, что сейчас могут возникнуть какие-либо юридические вопросы.
     Кристиан Кли хорошо знал людей, подобных Салентайну. Он  прослушал  с
помощью компьютерной подслушивающей системы  множество  разговоров  членов
Сократова клуба. Салентайн угрожает, но  не  впрямую.  Ладно,  сукин  сын,
подумал Кли, ты думаешь позднее отплатить мне, что ж, я подожду.
     В результате,  когда  в  полдень  президент  Кеннеди  появился  перед
телевизионными камерами, народ  уже  ждал  его,  так  как  каждые  полчаса
дикторы телевидения по всем каналам объявляли о предстоящем выступлении.
     Народ Соединенных Штатов никогда не забудет этой речи, как никогда не
забудет обаяние президента, бледность его лица, синеву  глаз,  решительный
голос, которым он аудитории в  триста  миллионов  человек,  потрясенных  и
перепуганных  событиями  последних   четырех   дней,   внушил   абсолютную
уверенность.
     Фрэнсис  Кеннеди  заверил  их,  что  кризис  преодолен.  Он   вкратце
перечислил события этой пасхальной недели: убийство Папы Римского,  захват
Ябрилом самолета, убийство Терезы Кеннеди, требования Ябрила  и,  наконец,
взрыв атомной бомбы в Нью-Йорке.
     Он объявил, что  все  эти  преступления  совершены  для  того,  чтобы
подорвать авторитет и престиж Соединенных Штатов.  Он  рассказал  о  своем
ультиматуме султану Шерабена и об угрозе разрушить султанат Шерабен,  если
ультиматум будет отклонен. И о том, что Дак уже лежит в руинах.
     Неожиданно телекамеры оставили Кеннеди, сидящего в Овальной  комнате,
и зрители увидели идущие на посадку самолеты. На  одном  самолете  имелись
траурные знаки и, когда он приземлился, его  окружил  почетный  караул  из
морских  пехотинцев.  Из  нижнего  отсека  самолета  вынесли  гроб.  Голос
телерепортера спокойно объявил: "Тело Терезы Кеннеди вернулось, чтобы быть
похороненным в Соединенных Штатах".
     Телекамеры  показали  приземление  еще  двух  самолетов.  Из   одного
выходили освобожденные заложники. Репортер сообщил, что все заложники,  за
исключением Терезы Кеннеди, прибыли в Соединенные Штаты без всякого ущерба
для  себя.  И,  к  удивлению  телевизионной  аудитории,  камеры   поспешно
обратились к третьему самолету.
     Первым из него вышел Артур Викс, за  ним  Берт  Оудик.  Потом  камеры
сфокусировались на человеке, руки которого были скованы за спиной. Он  шел
с трудом, так как ноги были опутаны  цепями,  и  в  окружении  охранников,
между которыми  просунулась  телекамера,  чтобы  показать  лицо  пленника.
Комментатор пояснил аудитории, что это главарь террористов, убийца  Терезы
Кеннеди, которого будет судить суд Соединенных Штатов.
     Потом на экранах появилось крупное изображение  Ромео,  и  прозвучало
сообщение, что это убийца Папы Римского, и он находится в тюрьме в США.
     Вслед  за  тем  телекамеры  показали  фотографии  Грессе  и  Тиббота,
рассказали кто они такие, сообщили об их аресте по подозрению в  установке
атомной бомбы в Нью-Йорке, и о том,  что  есть  основания  предполагать  о
существовании связи между этими двумя молодыми людьми и Ябрилом.
     Затем камеры погасли, и на экране перед  народом  Соединенных  Штатов
вновь появился президент Кеннеди.
     - Я еще раз повторяю, - медленно произнес он, -  что  кризис  остался
позади. Все люди, совершившие эти преступления,  арестованы.  Теперь  наша
задача судить и наказать преступников. Уже  решено,  что  террорист  Ромео
будет передан Италии,  где  он  предстанет  перед  судом  по  обвинению  в
убийстве  Папы.  Но  остальных  будет  судить  суд   Соединенных   Штатов.
Расследование, проведенное нашими разведывательными органами,  установило,
что этот заговор не  представляет  более  опасности.  В  связи  с  этим  я
объявляю об отмене военного положения.
     Все шло так, как спланировали Дэйзи, Кли и Мэтью Глэдис.  Преступники
были показаны людьми,  потерпевшими  поражение  и  теперь  бессильными,  а
Кеннеди выглядел  триумфатором  и  человеком,  вызывающим  сочувствие.  На
экране  еще  раз  показали  гроб  Терезы  Кеннеди,   который   увозили   в
сопровождении  почетного  караула.   В   последнем   кадре,   как   символ
безопасности Соединенных Штатов, возник звездно-полосатый флаг  над  Белым
домом.
     Предполагалось,  что  на  этом  передача  закончится,   поэтому   все
удивились, когда вновь увидели на экранах Кеннеди.
     - В заключение, - произнес он, - я должен сказать  вам,  что  хотя  с
внешними опасностями  мы  справились,  есть  опасность  внутренняя.  Вчера
вечером  конгресс  нарушил  конституцию  и  проголосовал  за   то,   чтобы
подвергнуть меня, как президента Соединенных  Штатов,  импичменту  за  мой
ультиматум Шерабену. Когда  в  Нью-Йорке  взорвалась  атомная  бомба,  они
вынуждены были аннулировать свое  голосование.  У  меня  нет  возможностей
справиться с конгрессом, но народное голосование может сделать это...
     Кеннеди сделал паузу, веки  его  плотно  сомкнулись,  и  он  выглядел
безглазым, как статуя. Когда он вновь открыл глаза, их синева затуманилась
слезами. Заканчивая речь, дрогнувшим голосом, он пожелал своим  слушателям
спокойной ночи, так, как пожелал бы этого уставшим детям.
     - Доверьтесь мне, - сказал он. - Опасность миновала. Завтра мы решим,
что сделать, чтобы наша страна никогда больше не страдала от таких  травм.
Да благословит вас Бог. Спокойной ночи.
     Для конгресса и членов Сократова клуба эта речь прозвучала совершенно
однозначно. Президент Соединенных Штатов объявлял им войну.



                                    15

     Президент  Кеннеди,  обеспечив  себе  власть  и   разгромив   врагов,
размышлял о своем предназначении. Надо было сделать последний шаг, принять
последнее решение. Он потерял жену  и  дочь,  его  личная  жизнь  утратила
всякий смысл. Ему осталась только жизнь, неразрывно  связанная  с  народом
Америки. Как далеко он намерен идти в осуществлении своих намерений?
     Он объявил, что будет добиваться в ноябре переизбрания и  организовал
предвыборную  кампанию.  Оддблад  Грей  получил   задание   нейтрализовать
преподобного Фоксуорта, Кристиану Кли Кеннеди  приказал  оказать  правовое
давление на большой бизнес, особенно  на  компании,  владеющие  средствами
массовой информации, чтобы предотвратить их вмешательство в  ход  выборов.
Вице-президент Элен  Дю  Пре  мобилизовала  женщин  Америки,  Артур  Викс,
обладавший влиянием в либеральных кругах восточных штатов, и Юджин  Дэйзи,
контролировавший лидеров делового мира, добывали деньги.
     Однако Фрэнсис Кеннеди знал, что в конечном итоге  все  это  окажется
второстепенным, главное - как далеко народ Америки захочет идти  вместе  с
ним.
     Тут был один решающий момент. На этот раз народ должен избрать  такой
конгресс, который будет безоговорочно поддерживать президента  Соединенных
Штатов.  Кеннеди  улыбнулся  и  подумал,  что  ему  еще   не   приходилось
пересматривать свои убеждения. Он всегда хотел одного  -  иметь  конгресс,
который будет делать то, что он хочет.
     Это означало, что Фрэнсис Кеннеди должен изменить  настроение  народа
Америки. Страна потрясена. Взрыв атомной бомбы в Нью-Йорке оказался  такой
психологической травмой, какую страна никогда не  испытывала.  Смущало  то
обстоятельство,  что  этот  взрыв  осуществили  два  таких   одаренных   и
привилегированных ее гражданина.  Их  поступок  являлся  наиболее  крайним
выражением философии свободы личности, которой так  гордились  Соединенные
Штаты. Права личности были самым священным правом американской демократии.
Но Фрэнсис Кеннеди чувствовал, что сейчас настроение американского  народа
меняется.
     В маленьких городках и в сельской местности  на  смену  потрясению  и
ужасу пришло  некое  мрачное  удовлетворение.  Нью-Йорк  получил  то,  что
заслуживал. Жаль только, что бомба была не такой  мощной,  чтобы  взорвать
весь этот город с его жаждущими наслаждений богачами, с потворствующими им
евреями, преступниками неграми. Значит, есть еще  Бог  на  небесах,  и  он
выбрал правильное место для великой кары. Люди боялись, что их судьба,  их
жизнь, сам мир, в котором они и  их  дети  живут,  становятся  заложниками
своих сбившихся с пути соотечественников. Все это Кеннеди ощущал.
     Каждую пятницу Фрэнсис Кеннеди  выступал  вечером  по  телевидению  с
отчетом перед народом. Это были слегка замаскированные предвыборные  речи,
но теперь у него не было сложностей с получением эфирного времени.
     Он объявил, что во второй срок своего президентства будет  еще  более
сурово бороться с преступностью. Он вновь будет  сражаться  за  то,  чтобы
дать  каждому  американцу  возможность  купить   новый   дом,   оплачивать
медицинское страхование, уверенность, что их дети смогут получить  хорошее
образование.  Эти  программы  должны  оплачиваться   за   счет   небольших
отчислений богатых  корпораций  Америки.  Он  заявил,  что  не  отстаивает
социализм, а просто хочет защитить народ Америки от ее "знатных"  богачей.
Все это он повторял вновь и вновь.


     Члены Сократова клуба следили за  этими  выступлениями  со  смешанным
чувством злобы и презрения. Они видывали и раньше  таких  демагогов,  этих
оборванных пророков из южных стран, коммунистов-пуритан из  самого  сердца
Запада, все они проповедовали необходимость грабить богатых. Здравый смысл
американцев  всегда  преодолевал  эти   тенденции,   однако   теперь   два
обстоятельства  беспокоили  Сократов  клуб.  Одно  дело,  когда   какой-то
политик, даже президент, обещает избирателям сладкий пирог на небесах,  но
когда это человек типа Кеннеди, это уже нечто иное.  Фрэнсис  Кеннеди  был
самым обаятельным оратором, какого  когда-либо  представляло  телевидение.
Его секрет заключался в исключительной внешности, в  безупречной  речи,  в
соединении аристократизма с простотой. Он никогда не позволял себе  пошлых
шуток.  Его  отличала  веселая   откровенность   вашего   лучшего   друга,
фамильярность любимого старшего брата, он утверждал свою  точку  зрения  с
искрящимся остроумием.  Он  умел  очаровать  телевизионную  аудиторию,  но
главное заключалось в том, что он разъяснял свои теории  об  управлении  с
такой ясностью, что люди понимали и его, и преследуемые им цели.
     Он  прибегал  к  метким  выражениям,  доходящим  до   самого   сердца
слушателей.
     "Мы объявим войну повседневным трагедиям человеческого существования,
- говорил он, - а не другим народам".
     Он  повторял   знаменитую   фразу,   использованную   им   в   первой
избирательной кампании: "Как это  получается,  что  после  каждой  мировой
войны,  когда  триллионы  долларов  выбрасываются   на   убийство   людей,
начинается процветание? Почему бы не тратить эти  триллионы  на  улучшение
жизни людей?"
     Он говорил, что вместо содержания одной подводной  лодки,  оснащенной
ракетами, правительство могло бы построить тысячи домов для бедняков. А за
деньги,      которые      идут      на       изготовление       эскадрильи
бомбардировщиков-невидимок, можно построить миллион домов. "Нас заставляют
поверить в то, что они разбиваются на маневрах, - говорил он.  -  Конечно,
это случается и зачастую  уносит  человеческие  жизни.  Мы  должны  в  это
верить". А когда его оппоненты указывали на возможность  нанесения  ущерба
обороне  Соединенных  Штатов,  он  отвечал,  что   статистические   отчеты
министерства обороны засекречены  и  никто  ничего  знать  не  может.  Эти
легкомысленные ответы  раздражали  средства  массовой  информации  гораздо
больше, чем конгресс и Сократов клуб.
     Но  особую  тревогу,  с  точки  зрения  Сократова   клуба,   вызывало
осуществляемое Кеннеди назначение  глав  контролирующих  органов  -  людей
левых  взглядов,  которые  будут  следовать  идеям   Кеннеди   о   жестком
ограничении власти больших корпораций. В частности, он выдвинул  программу
разделения  компаний,  владеющих  телевизионными  станциями,  газетами   и
издательствами. Если вы владеете  телевидением,  то  только  телевидением,
если издательством, то только издательством, если газетами, то только ими,
если киностудиями, то опять же только ими. В качестве главного примера  он
приводил Лоуренса Салентайна,  которому  принадлежали  не  только  главная
телевизионная сеть и несколько  самых  крупных  кабельных  каналов,  но  и
киностудия в Калифорнии, одно из самых мощных книжных  издательств  и  ряд
газет.  Кеннеди  убеждал  своих  слушателей,  что   когда   один   человек
контролирует столько средств передачи информации, то это противоречит всем
принципам демократии. Это все равно что дать одному человеку более  одного
голоса на выборах.
     Конгресс, Сократов клуб и почти  все  руководители  крупного  бизнеса
объединились против президента. Так была подготовлена сцена для  одной  из
величайших политических битв в истории Соединенных Штатов.


     Сократов клуб решил провести в Калифорнии семинар по вопросу  о  том,
как нанести Кеннеди поражение на ноябрьских выборах. Лоуренс Салентайн был
весьма обеспокоен, он знал, что  генеральный  прокурор  готовит  серьезные
обвинения в отношении действий Берта Оудика и  активизирует  расследование
финансовых операций Мартина Матфорда. Гринвелл  был  недосягаем  для  всех
этих  неприятностей,  и  за  него  Салентайн  не  волновался.  Однако  его
собственная империя средств  массовой  информации  весьма  уязвима.  Он  в
течение стольких  лет  ускользал  от  любых  нападок  на  него,  что  стал
беспечен. Его издательство было в полном порядке, и никто не  мог  тронуть
печатные органы, которые прочно защищала конституция. Если, конечно,  этот
мерзавец Кли не поднимет цены на почтовые отправления.
     Однако по-настоящему волновала Салентайна  судьба  его  телевизионной
империи.  Помимо  всего,  эфир  принадлежит  правительству   и   оно   его
распределяет, а телевизионные компании имеют только  лицензии.  Салентайна
всегда смущало, что правительство позволяет  частным  компаниям  извлекать
такие прибыли из пользования  эфиром,  не  взимая  с  них  соответствующих
налогов.  Он  содрогался,  думая  о  сильном  уполномоченном  федерального
правительства, который будет действовать  по  указке  Кеннеди.  Это  может
означать конец телевизионным компаниям в их нынешнем виде.
     Беспокоил Салентайна и Луис Инч. Его всегда раздражала тупость Инча и
полное отсутствие у него чуткости. И как это такой глупый парень  мог  так
разбогатеть? Он вроде тех  идиотов,  которые  таинственным  образом  могут
решать математические задачи. Этот  парень  -  гений  по  части  земельных
участков, и им владеет  идиотская  идея  -  строить  только  ввысь,  а  не
горизонтально. И он даже не представляет  себе,  как  его  ненавидят  даже
самые близкие ему люди. Не говоря уже о жителях городских трущоб, неграх и
выходцах из испаноязычных стран, а также белых рабочих, живущих в сельской
местности и маленьких городках. Эти люди на себе ощущают  его  жадность  и
безразличие к человеческим судьбам. Инч может оказаться серьезным объектом
ненависти, если дела действительно  пойдут  плохо.  Однако  в  предстоящей
битве с Кеннеди он необходим. Луис Инч не боится, что ему свернут  шею,  в
нем есть мужество. Он способен подкупить  кого  угодно,  а  это  бесценное
качество и при демократии, и при диктатуре.
     Луис Инч, безусловно, самый ненавистный человек в Нью-Йорке, вызвался
отстроить заново разрушенный атомной бомбой район города. Восемь кварталов
будут застроены мраморными дворцами, окруженными зеленью. Он  сделает  это
за свой счет, не извлекая из этого никакой прибыли, и все будет  выстроено
за шесть месяцев. Слава Господу, уровень радиации оказался минимальный.
     Все  знали,  что  Луис  Инч  справится  с  этим  делом  лучше   любой
государственной строительной организации. Конечно, Луис Инч  понимал,  что
заработает кучу денег через дочерние  строительные  компании,  планирующие
комиссии и совещательные комитеты. А реклама будет неоценимой.
     Луис Инч являлся одним из самых богатых людей Америки. Его  отец  был
обычным упрямым домовладельцем в  большом  городе,  который  не  отапливал
жилые дома, экономил на обслуживании,  выселял  жильцов,  чтобы  отстроить
более дорогие дома. Искусству подкупать строительных инспекторов Луис  Инч
научился  еще  когда  сидел  на  коленях  у  отца.  Позднее,   вооруженный
университетским дипломом по менеджменту и  праву,  он  подкупал  городских
советников, управляющих городскими службами и их сотрудников, даже мэров.
     Это Луис Инч сражался против законов о контроле над квартирной платой
в Нью-Йорке, это Луис Инч  заключил  сделку  о  строительстве  небоскребов
вдоль Сентрал-парка, чудовищ из стали, заслоняющих небо, в  которых  живут
брокеры  с  Уолл-стрит,  профессора  известных  университетов,  знаменитые
писатели, актеры и хозяева дорогих ресторанов.
     Это Луиса Инча преподобный Фоксуорт обвинял  в  том,  что  тот  несет
ответственность за  чудовищные  трущобы  в  верхней  части  Вест-байда,  в
Бронксе, Гарлеме, на Кони Айленде, приводя число приличных  домов  которые
Инч разрушил, перестраивая Нью-Йорк. Он обвинял  его  и  в  том,  что  тот
заблокировал восстановление района Таймс-сквер, тайком скупая дома и целые
кварталы.  На  эти  обвинения  Инч  отвечал,  что   преподобный   Фоксуорт
принадлежит к тем людям, которые, если у вас есть мешок с дерьмом, требуют
его половину.
     Стратегия Инча заключалась еще и в том, что он поддерживал  городские
законы, предписывающие домовладельцам сдавать квартиры вне зависимости  от
расы, цвета кожи или  вероисповедания  квартиросъемщиков.  Он  выступал  с
речами в поддержку этих законов, потому  что  они  помогали  ему  изгонять
мелких домовладельцев с жилищного рынка.  Домохозяин,  сдававший  квартиры
только на самых верхних этажах или в подвалах, вынужден был  пускать  туда
пьяниц, шизофреников, наркоманов, насильников, воров. В  конце  концов,  у
этих мелких домовладельцев опускались руки,  они  продавали  свои  дома  и
переселялись в пригороды.
     Однако теперь все это оказалось для Луиса Инча позади, он поднялся на
ступень выше. Миллионеров в стране было хоть пруд пруди, но Луис Инч  стал
одним из сотни миллиардеров  Америки.  Ему  принадлежала  сеть  автобусных
перевозок, он владел отелями, авиационными линиями. Он был хозяином одного
из самых больших гостиничных  казино  в  Атлантик-Сити  и  жилых  домов  в
Санта-Монике (Калифорния). Вот эта собственность в Санта-Монике доставляла
ему больше всего хлопот.
     Луис  Инч  вступил   в   Сократов   клуб,   будучи   уверенным,   что
могущественные члены клуба помогут ему  разрешить  проблему  с  недвижимой
собственностью в Санта-Монике. Шуточки-прибауточки, физическая разминка...
а там, глядишь, и договорились. Что еще может выглядеть столь же  невинно?
Самый ярый расследователь  из  комитета  конгресса  или  вонючий  газетный
репортер не могут обвинить игроков в гольф в преступных намерениях.
     Сократов клуб оказался даже лучше, чем  подозревал  Инч.  Он  был  на
дружеской ноге с сотней или около того людей, контролирующих экономическую
структуру и политический аппарат страны. Именно в  Сократовом  клубе  Луис
Инч стал членом Банкирской гильдии, способной купить  оптом  весь  штат  в
конгрессе. Конечно, вы не могли купить их со всеми потрохами, речь шла  не
о таких абстрактных понятиях, как Сатана или Бог, добро и зло, добродетель
и грех. Нет, разговор шел о политике. Вы добивались возможного. Случалось,
что конгрессмен бывал вынужден голосовать против вас,  чтобы  победить  на
очередных выборах. Ведь девяносто восемь  процентов  конгрессменов  всегда
переизбираются,   но   остается   два   процента,    которым    приходится
прислушиваться к своим избирателям.
     Луис Инч мечтал о несбыточном. Нет, не о том, чтобы стать президентом
Соединенных Штатов, ведь он знал, что клеймо домовладельца с него не смыть
никогда. То, что  он  изменил  само  лицо  Нью-Йорка,  было  архитектурным
убийством.  В  Нью-Йорке,  Чикаго  и  особенно  в  Санта-Монике   миллионы
обитателей трущоб готовы были выйти на улицу и  водрузить  его  голову  на
пику.   Нет,   он   мечтал   стать   первым   триллионером    современного
цивилизованного мира. Плебеем, добывшим свои триллионы мозолистыми  руками
рабочего человека.
     Инч жил ради того дня, когда он заявит Берту Оудику:  "А  у  меня  их
тысяча  штук".  Его  всегда  раздражало,  что   нефтяные   короли   Техаса
употребляли  слово  "штука",  означающее  сто  миллионов  долларов.  Оудик
заметил по поводу разрушения Дака: "Я потерял там  пятьсот  штук".  И  Инч
поклялся себе, что однажды он скажет: "Черт возьми, у  меня  около  тысячи
штук, вложенных в недвижимую собственность", на что  Оудик  присвистнет  и
скажет: "Это сто миллиардов долларов", а Инч возразит: "О, нет, речь  идет
о триллионе долларов. В Нью-Йорке за штуку считается  миллиард  долларов".
Вот так он поставит техасское дерьмо на место раз и навсегда.
     Для осуществления этой мечты Луис Инч выдвинул концепцию  "воздушного
пространства". Иными словами, он хотел покупать воздушное пространство над
существующими зданиями и строить их ввысь.  Воздушное  пространство  можно
было купить за пенсы. Это была новая концепция, подобно тому, как его  дед
в свое время скупал болотистые участки  земли,  понимая,  что  современная
технология позволит разрешить проблему осушения этих болот и превратит  их
в доходные участки для строительства. Инч понимал, что таким же образом он
может  надстраивать  существующие  здания  и  в  других  крупных  городах.
Проблема заключалась в одном -  не  позволить  жильцам  и  их  избранникам
помешать ему. Это потребует времени и немалых денежных вложений, но он был
уверен, что это можно осуществить.  Конечно,  такие  города,  как  Чикаго,
Нью-Йорк, Даллас, Майами, превратятся в стальные и  цементные  тюрьмы,  но
люди не обязаны жить там, если не считать тех, кто  обожает  музеи,  кино,
театры, музыку. Конечно, по соседству будут иметься лачуги для художников.
     Конечно, когда Луис Инч в конце концов добьется своего,  в  Нью-Йорке
больше не будет трущоб. Просто-напросто арендная плата станет  недоступной
для преступников и рабочего люда. Они будут приезжать сюда  из  пригородов
специальными поездами, автобусами и  до  наступления  ночи  выметаться  из
города. Арендаторы и владельцы квартир корпорации  Инча  смогут  ходить  в
театры, дискотеки, дорогие рестораны, не боясь  темных  улиц.  Они  смогут
гулять по авеню,  даже  рисковать  углубляться  в  темные  боковые  улицы,
прогуливаться в парках, чувствуя себя в относительной безопасности. А  как
они будут оплачивать жизнь в этом раю? Очень дорого.
     У Луиса Инча  была  одна  слабость.  Он  обожал  свою  жену  Теодору,
роскошную блондинку, которая  любила  светскую  жизнь  и  обладала  нежным
сердцем. Инч повстречался с ней, когда она была  студенткой  Нью-Йоркского
университета, а он выступал там с лекцией на тему  о  том,  как  владельцы
недвижимой собственности оказывают влияние на  культуру  больших  городов.
Подобно многим людям,  стремящимся  к  большим  деньгам,  Луис  восхищался
женщинами, которые не интересовались деньгами. Ему нравились совестливость
Теодоры, ее любовь к людям и стремление помогать им. Он любил  ее  юмор  и
легкий характер. И его  радовала  ее  серьезная,  здоровая  сексуальность,
когда час или два перед ужином оказывались важной и неотъемлемой частью ее
дня. Ночью перед сном она читала, слушала музыку и  составляла  расписание
на следующий день.
     Они вполне устраивали друг друга. Луис Инч был редким в  американском
обществе экземпляром богатого человека, который счастлив в браке,  доволен
своим бизнесом, радуется  честолюбию  своей  жены  и  посвящает  все  свои
помыслы  тому,  как  стать  мультимиллионером.  Для  утоления  страсти   к
приключениям и  риску  ему  недоставало  воздушного  пространства  больших
городов, которое нужно было приобретать.
     Счастье семейной жизни  Инча  длилось  десять  лет.  Причиной  первой
трещины оказался преподобный Бакстер Фоксуорт. Теодора Инч восхищалась им,
как одним из великих черных лидеров, продолжающих традиции Мартина  Лютера
Кинга.
     Теодора Инч возглавила общество богатых женщин, исполненных решимости
вернуть деньги их мужей беднякам и по этому  поводу  устраивающих  большой
благотворительный бал в пользу  бездомных.  Пара  входных  билетов  стоила
десять тысяч долларов, деньги должны были пойти на строительство  большого
приюта для бездомных. Бал должен был состояться в  "Плаза-отель"  и  стать
одним из величайших общественных событий  в  истории  Нью-Йорка,  а  также
засвидетельствовать,  что  благополучие  города  близко  сердцу  семейства
Инчей.
     Теодора Инч попросила  преподобного  Бакстера  Фоксуорта  помочь  ей,
чтобы  обеспечить  присутствие  на  балу  элиты  черной   общины   города.
Преподобный сообщил ей с ошеломляющей доброжелательностью, что найдется не
так много богатых негров, способных оплатить  стоимость  билетов.  Теодора
заверила его, что для них будет отложено пятьдесят билетов, за которые  не
нужно платить. Преподобный согласился.
     Газеты были полны интригующими  сообщениями  о  предстоящем  событии.
Участников бала обязывали явиться в костюмах, воспроизводящих разные эпохи
в  истории  Нью-Йорка.  На  них  будут  маски  бывших  мэров,   знаменитых
политиков, баронов воровского мира. На бал явится тысяча гостей, а билетов
продано гораздо больше. Все гигантские корпорации сообразили, что  следует
купить пачку билетов, чтобы обеспечить  себе  доброе  отношение  городских
чиновников и империи недвижимого имущества Луиса  Инча.  Особенно  щедрыми
оказались фирмы Уолл-стрит, брокеры которых устали от того, что по  дороге
на работу  им  приходится  переступать  через  пьяных  бродяг,  спящих  на
роскошных площадях перед  великолепными  небоскребами,  которые  Луис  Инч
выстроил для них.
     В назначенный день все были на месте. Телевизионные автобусы окружили
"Плаза-отель", вереницы лимузинов выстроились,  начиная  от  72-ой  улицы,
чтобы проехать мимо входа  в  отель  на  59-ой  улице.  А  когда  лимузины
выезжали на 60-ую улицу, их там встречали толпы бездомных мужчин и  женщин
с  грязными  тряпками  в  руках,  которыми  протирали  стекла  машин.  Они
протягивали свои руки за чаевыми, но ничего не получали.
     Телевизионная аудитория не понимала, что  очень  богатые  люди  редко
имеют при себе наличные деньги. Кто, например,  не  встречал  какую-нибудь
знаменитость, которой приходилось одалживать доллар,  чтобы  дать  на  чай
человеку, обслуживающему туалет? Но  на  этот  раз  телевидение  создавало
образ Америки, где богачи отказывают беднякам во всем.
     Это была  маленькая  шутка  добряка  Фоксуорта,  который  мобилизовал
алкоголиков и наркоманов и доставил их автобусами к  "Плаза-отелю",  чтобы
они там попрошайничали. Так он намекнул империи Инча, что  им  не  удастся
легко подкупить оппозицию.
     Уже на  следующий  день  Луис  Инч  принял  свои  меры.  Он  приказал
изготовить миллион красных значков с надписью "Я люблю Нью-Йорк" и раздать
их бесплатно всем в его отелях и корпорациях.
     Но Теодора пришла в  восторг  от  этой  оскорбительной  шутки,  и  на
следующий день, встретившись с  преподобным  Бакстером  Фоксуортом,  чтобы
пожурить его, она стала его тайной любовницей.
     Когда Луиса Инча пригласили в Калифорнию на встречу Сократова  клуба,
он сперва  посовещался  с  крупными  корпорациями,  владеющими  недвижимой
собственностью в больших городах. От них он добился обещания внести деньги
в фонд, ставящий своей целью поражение  Кеннеди  на  предстоящих  выборах.
Прибыв  в  Лос-Анджелес,  он  решил  до   начала   семинара   съездить   в
Санта-Монику.
     Санта-Моника - один из  самых  прекрасных  городов  Америки,  главным
образом, благодаря тому, что его жители успешно  сопротивлялись  стараниям
корпораций, владеющих недвижимой собственностью, строить здесь небоскребы,
голосовали за стабильную арендную  плату  и  контроль  за  строительством.
Отличная квартира на Оушен-авеню с видом на Тихий океан, стоила всего одну
шестую часть дохода здешнего жителя. Эта ситуация  вот  уже  двадцать  лет
сводила Инча с ума.
     Луис  Инч  считал,  что  Санта-Моника  -   это   чистое   безобразие,
оскорбление американского духа предпринимательства. В сегодняшней ситуации
за эти дома и квартиры можно брать арендную  плату  в  десять  раз  больше
существующей. Луис Инч скупил там много жилых домов. Очаровательные дома в
испанском  стиле,  ужасно  неэкономные  с   точки   зрения   использования
занимаемой ими площади, с внутренними двориками и садами,  с  чудовищными,
на его взгляд, двухэтажными строениями. А ведь воздушное пространство  над
Санта-Моникой стоит миллиарды долларов, а открывающийся вид на Тихий океан
- еще дороже. Порой Луиса Инча одолевали безумные идеи строить дома  ввысь
на самом океане. От таких идей у него просто кружилась голова.
     Он,  естественно,  не  пытался  впрямую  подкупить   трех   городских
советников, которых пригласил в  ресторан  "Мишель"  (еда  изысканная,  но
опять-таки совершенно неразумное использование земли), он  просто  изложил
им свои планы, объяснил, что если законоположения будут изменены,  то  все
здесь могут стать мультимиллионерами! Его привело в смятение то,  что  они
не проявили к его планам никакого интереса.  Но  это  было  еще  не  самое
худшее. Когда он садился в свой лимузин,  прогремел  выстрел.  Весь  салон
машины  засыпало  стеклом,  заднее  стекло  разлетелось,  а   в   ветровом
образовалась большая дыра и паутина трещин.
     Когда  прибыли  полицейские,  они  объяснили  Инчу,  что  повреждения
вызваны ружейной пулей. Они спросили его, есть ли у него враги, и Луис Инч
совершенно искренне заверил их, что врагов у него нет.
     Специальный семинар Сократова клуба на тему "Демагогия и  демократия"
открылся на следующий день. На нем присутствовали Берт Оудик,  находящийся
в настоящее время под следствием, Джордж Гринвелл, выглядевший как  старое
пшеничное зерно, залежавшееся в его гигантских зернохранилищах на  Среднем
Западе, Луис Инч, чье красивое пухлое лицо сохраняло бледность после  того
как накануне смерть чуть не коснулась его, Мартин Матфорд "Принимайте меня
как частное лицо", в костюме от Армани, который,  тем  не  менее,  не  мог
скрыть полноту его хозяина, и Лоуренс Салентайн.
     Первым взял слово Берт Оудик.
     - Может ли  мне  кто-нибудь  объяснить,  почему  Кеннеди  не  считают
коммунистом? - начал он. - Он хочет национализировать медицину и  жилищное
строительство. Он отдал меня под следствие, а я ведь даже не итальянец,  -
никто не рассмеялся этой шутке и  он  продолжал.  -  Мы  можем  рассуждать
сколько нам вздумается, но мы должны признать одно главное обстоятельство.
Кеннеди  представляет  собой  страшную  опасность  всему  тому,  что   мы,
собравшиеся здесь, отстаиваем. Мы должны принять решительные меры.
     - Он может начать против вас следствие,  -  спокойно  заметил  Джордж
Гринвелл, но он не сможет добиться вашего осуждения. В  нашей  стране  еще
существует правосудие. Я знаю, что вы подверглись серьезной провокации. Но
если я  услышу  здесь  какие-либо  опасные  разговоры,  я  уйду.  Не  хочу
выслушивать ничего, пахнущего изменой или подстрекательством.
     - Я люблю мою страну больше, чем кто-либо другой в  этой  комнате,  -
обиделся  Берт  Оудик.  -  Поэтому  меня  это  так  раздражает.  Обвинение
утверждает, что я действовал как изменник. Я и  мои  предки  жили  в  этой
стране, когда эти е...ные Кеннеди еще жрали картофель в своей Ирландии.  Я
был уже богат, когда они были  еще  бутлегерами  в  Бостоне.  Артиллеристы
стреляли по американским самолетам, бомбившим Дак, но не по моему приказу.
Конечно, я предложил султану Шерабена сделку, но действовал я в  интересах
Соединенных Штатов.
     - Мы знаем, что Кеннеди представляет собой проблему,  -  сухо  сказал
Лоуренс Салентайн. - Мы и собрались здесь, чтобы найти решение.  Это  наше
право и наш долг.
     - Все, что Кеннеди  говорит  народу,  -  вступил  Мартин  Матфорд,  -
сплошное дерьмо. Откуда возьмутся  капиталы  на  осуществление  всех  этих
программ? Он говорит о модифицированной форме коммунизма. Если  мы  сможем
разъяснить это через средства массовой  информации,  народ  отвернется  от
него. Каждый мужчина и каждая женщина в этой стране  думают,  что  в  один
прекрасный день станут миллионерами, и уже волнуются насчет налогов.
     - Тогда почему все опросы показывают, что Фрэнсис  Кеннеди  в  ноябре
победит? - с раздражением спросил Лоуренс Салентайн.
     Как уже не раз бывало в прошлом, он  слегка  удивлялся  тупости  этих
могущественных людей. Казалось,  они  не  понимают,  какое  необыкновенное
обаяние исходит от Кеннеди, когда тот обращается к стране, просто  потому,
что на них это обаяние не действует.
     Некоторое время все молчали, потом заговорил Мартин Матфорд:
     - Я  имел  возможность  познакомиться  с  некоторыми  подготовленными
законопроектами, призванными регулировать деятельность биржи и  банков.  И
если Кеннеди вникнет в них, будет много шума. Когда он бросит на это своих
ребят из контрольных органов, тюрьмы окажутся битком набиты очень богатыми
людьми.
     - Ну, что ж, я буду там ожидать их, - ухмыльнулся Оудик. Несмотря  на
следствие, он находился, казалось, в отличном расположении духа. - К  тому
времени я буду там доверенным лицом и позабочусь, чтобы у  них  у  всех  в
камерах были цветы.
     - Вы будете, - нетерпеливо заметил Луис Инч, - одной из тех  тюремных
птичек, которые развлекаются  с  компьютером,  управляя  своими  нефтяными
танкерами.
     Берту Оудику никогда не  был  симпатичен  Луис  Инч.  Ему  и  не  мог
нравиться человек, который тянет людей из подземелий к звездам  и  взимает
миллион долларов за квартиру размером с плевательницу.
     - Я уверен, - сказал он, что в моей камере будет больше площади,  чем
в ваших замечательных квартирах. И уж раз я буду там, не  думайте,  что  у
вас найдется, чем отапливать ваши небоскребы. И еще  одно  -  я  предпочту
играть в азартные игры в тюрьме, нежели в ваших казино в Атлантик-Сити.
     Джордж   Гринвелл,   как   самый   старший   и   самый   опытный   во
взаимоотношениях с правительством, понял, что должен изменить ход беседы.
     - Я думаю, - выступил он, что мы должны  через  посредничество  наших
компаний и других представительств  вложить  немалые  деньги  в  поддержку
конкурента Кеннеди. Мартин, я  полагаю,  вы  захотите  быть  руководителем
предвыборной кампании.
     - Прежде всего, - откликнулся Мартин  Матфорд,  -  о  каких  денежных
суммах мы говорим, и как они будут вноситься.
     - Как насчет того, чтобы  общая  сумма  составила  пятьсот  миллионов
долларов? - предложил Джордж Гринвелл.
     - Минуточку, - вскричал Берт Оудик, - я только что потерял  пятьдесят
миллиардов, а вы хотите, чтобы я выложил еще штуку?
     - Это всего навсего одна штука, Берт, - со злобой в  голосе  произнес
Луис Инч. - Почему нефтяная промышленность собирается засрать  нам  мозги?
Вы, техасцы, не можете выложить сто миллионов?
     - Телевизионное время, - вмешался  Салентайн,  стоит  больших  денег.
Если мы намерены насыщать эфир вплоть до ноября, целых пять  месяцев,  это
будет очень дорого стоить.
     - Но ваши телекомпании тоже  сорвут  с  этого  дела  хороший  куш,  -
набросился на него Луис Инч. Он  очень  гордился  своей  репутацией  ярого
оппозиционера в любом споре. - Вы, телевизионщики,  умеете  вытащить  свою
долю из одного кармана, а она как по волшебству оказывается  у  вас  же  в
другом  кармане.  Я   считаю,   что   при   распределении   расходов   это
обстоятельство следует учитывать.
     - Похоже, что мы здесь  сейчас  пересчитываем  дерьмо,  -  высказался
Мартин Матфорд, вызвав ярость остальных участников семинара.
     Матфорд "Считайте меня частным  лицом"  славился  своим  высокомерным
отношением к деньгам. Ему они представлялись  неким  бесплотным  символом,
который с помощью телекса переводится от  одного  бестелесного  фантома  к
другому. Он не видел в них реальности. Своим случайным любовницам он дарил
машины марки  "Мерседес".  Таким  эксцентричным  выходкам  он  научился  у
богатых техассцев. Если любовница удерживалась в течение года, он  покупал
ей доходный дом, чтобы обеспечить ее в старости. Одна  любовница  получила
дом  в  Малибу,  другая  замок  в  Италии  и  квартиру  в   Риме.   Своему
незаконнорожденному сыну он купил долю в казино в Англии. Ему  это  ничего
не стоило, он просто подписывал клочок бумаги. Где бы он не путешествовал,
у  него  всегда  находилось  где  остановиться.  Альбаниз  получила   свой
знаменитый ресторан и все здание таким же образом. Было множество и других
женщин. Деньги ничего не значили для "Частного лица" Матфорда.
     - Я заплатил свою долю Даком, - агрессивно бросил Оудик.
     -  Берт,  -  отозвался  Матфорд,  -  вы  сейчас  не  перед  комитетом
конгресса, когда вы доказываете, что нефтяные ресурсы истощаются.
     - У вас нет  выхода,  -  вступил  Луис  Инч.  -  Если  Кеннеди  будет
переизбран и получит удобный ему конгресс, вы отправитесь в тюрьму.
     Джордж  Гринвелл  снова  подумал,  не  следует  ли   ему   официально
отмежеваться от этих людей. Помимо всего прочего, он уже слишком стар  для
подобных авантюр. Его империя зерна подвергалась  меньшей  опасности,  чем
другие  сферы  экономики.  Нефтяная   промышленность   слишком   уж   явно
шантажировала правительство, добиваясь скандальных доходов. Его  бизнес  с
зерном был тихим, большинство людей не знало, что  всего  пять  или  шесть
частных компаний контролируют хлеб  во  всем  мире.  Гривелл  боялся,  что
опрометчивые, воинственно настроенные люди, вроде Берта  Оудика,  вовлекут
их всех в действительно серьезные неприятности. Но он получал удовольствие
от  Сократова  клуба,  от  тянувшихся  неделями   семинаров,   заполненных
интересными дискуссиями  о  мировых  проблемах,  от  партий  в  трик-трак,
робберов в бридж. Однако он готов  был  отказаться  от  всего  этого  ради
доброго отношения своих сограждан.
     - Бросьте, Берт, - сказал Инч, что значит для нефтяной промышленности
лишний кусок? Вы, ребята за  последние  сто  лет,  благодаря  дотациям  на
добычу нефти, высосали общественные титьки досуха.
     - А как насчет нашего друга "Принимайте меня  как  частное  лицо"?  -
сухо спросил Салентайн. - У него больше  денег,  чем  у  нас  всех  вместе
взятых. Мы можем залезать в карман правительственного казначейства, он  же
залезает в карман всего национального производства. Банковская  система  и
Уолл-стрит будут первыми, кто получит коленом под зад. Их дела так вопиют,
что Кеннеди может развесить  их  на  фонарных  столбах  на  Уолл-стрит,  и
граждане будут устраивать по этому поводу праздничные шествия.
     - Матфорд, - ухмыльнулся  Инч,  ваши  парни  творят  Бог  знает  что.
Последний спад на финансовом  рынке,  который  вы  организовали,  обошелся
рядовым держателям акций по крайней мере в двести миллиардов долларов.
     - Хватит говорить глупости, - рассмеялся Мартин  Матфорд.  -  Мы  все
здесь повязаны. И если победит Кеннеди, висеть  будем  вместе.  Забудем  о
деньгах и перейдем к делу. Давайте решать, как нам бороться  с  Кеннеди  в
этой выборной кампании. Как насчет того, что  он  не  сумел  справиться  с
угрозой взрыва атомной бомбы? Не смог предотвратить его? А как с тем,  что
со дня смерти его жены он не имел ни одной женщины? Может, он тайно  имеет
девушек в Белом доме, как это делал его дядя Джон? И еще о миллионе  таких
вещей? Например, как насчет его  личного  штаба?  Нам  предстоит  серьезно
потрудиться.
     Его слова смутили всех.
     - У него действительно не было ни одной женщины, - задумчиво произнес
Оудик. - Я это проверял. Может, он мальчик для мужских забав?
     - Ну и что? - отпарировал Салентайн.
     Кое-кто из его первых телезвезд был известен своим распутством, и  он
болезненно реагировал на разговоры на эту тему. Слова Оудика задели его.
     Однако Луис Инч неожиданно принял сторону Оудика.
     - Послушайте, - обратился он к Салентайну, -  люди  не  имеют  ничего
против, если кто-то из ваших бездарных комедиантов педерасты, но если  это
президент Соединенных Штатов?
     - Все в свое время, - заметил Салентайн.
     - Мы не можем ждать, - сказал Матфорд. -  Кроме  того,  президент  не
педераст, он просто находится в  своего  рода  сексуальной  спячке.  Кроме
того, до меня дошел слух, что он начинает проявлять  известный  интерес  к
одной молодой леди.
     - Насколько молодой? - торопливо поинтересовался Луис Инч.
     - Недостаточно молодой для наших целей, сухо ответствовал Матфорд.  -
Я думаю, лучший способ атаковать его через его штаб.  Какие-то  минуты  он
взвешивал  сказанное,  потом  продолжил.  -  Вот  к  примеру,  генеральный
прокурор Кристиан Кли. Я направил моих людей, чтобы  они  поинтересовались
им.  Вы  ведь  знаете,  для  общественного   лица   в   нем   есть   некая
таинственность.  Весьма  богат,  гораздо  богаче,  чем  представляет  себе
публика. Я неофициально заглянул в его банковские счета.  Тратит  немного,
не содержит женщин, не употребляет наркотики, это было  бы  видно  по  его
расходам. Блестящий юрист, которы