Уилбур СМИТ

                               ПТИЦА СОЛНЦА


                                                         Моей жене Даниель



                               ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

     Оно пронеслось по темной комнате и молча взорвалось на экране -  и  я
его не узнал. Я ждал его пятнадцать лет, а когда  оно  пришло,  я  его  не
узнал. Изображение смещалось, расплывалось и не  имело  для  меня  смысла,
потому что я ожидал увидеть фотографию какого-нибудь небольшого  предмета,
может быть, черепа, керамики, золотого украшения, бус - всего, что угодно,
но не сюрреалистической мешанины серого, белого и черного.
     Голос Лорена, напряженный от возбуждения, дал мне  необходимый  ключ.
"Сделано с высоты тридцать  семь  тысяч  в  шесть  сорок  семь  четвертого
сентября, - значит,  восемь  дней  назад,  -  экспозиция  35  миллиметров,
лейка".
     Значит аэрофотография. Глаза и мозг приспособились, и я  почувствовал
холодок возбуждения, а Лорен продолжал тем же бодрым голосом:
     -  Я  организовал  аэротофотосъемку  всех  районов  своих  концессий.
Пытаемся обнаружить открытые  месторождения.  Это  одна  из  многих  тысяч
фотографий этого района - пилот даже не знал,  что  он  фотографирует.  Но
люди, которые их анализируют, заметили эту и передали мне.
     Он повернул ко мне лицо, бледное и серьезное в свете проектора.
     - Ты ведь видишь  это,  Бен?  Вблизи  от  центра.  В  правом  верхнем
квадрате.
     Я открыл рот, чтобы ответить,  но  горло  у  меня  перехватило,  и  я
вынужден был откашляться. С удивлением заметил,  что  дрожу;  я  испытывал
странную смесь надежды и страха.
     -  Классическая  картина!  Акрополь,  двойные  стены  и  "фаллические
башни". - Он преувеличивает, всего лишь слабые линии, кое-где  исчезающие,
но общее расположение верно.
     - Север, - выпалил я, - где север?
     - Вверху, все верно, Бен. Смотрит на север.  Башни  ориентированы  по
солнцу.
     Я молчал. Наступила реакция. Мне ничего в жизни  не  доставалось  так
легко, значит, тут что-то подозрительное. Я искал подвох.
     -  Стратификация.  Вероятно,  известняк  по  соседству  с   гранитом.
Соединения образуют такую картину на поверхности.
     - Чушь! - прервал меня Лорен  по-прежнему  возбужденно.  Он  вскочил,
подошел к экрану, взял черную указку с кафедры и показал на полоску ячеек,
тянувшуюся вдоль того, что он считал главной стеной. - Где ты видел  такие
геологические образования?
     Я не хотел признавать его правоту. Не хотел поддаваться надежде.
     - Может быть, - сказал я.
     - Черт тебя побери! - Он рассмеялся. Приятно  слышать  его  смех:  не
часто он смеется в последнее время. - Следовало бы знать, что  ты  станешь
спорить. Несомненно, ты самый жалкий пессимист во всей Африке.
     - Это может быть все что угодно, Ло, -  возразил  я.  -  Игра  света,
чередование форм и теней. Даже признавая,  что  это  сделано  человеком...
может, это сады или поля...
     - В сотне миль от ближайшего источника воды? Забудь об этом, Бен!  Ты
не хуже меня знаешь, что это...
     - Не говори! - я чуть  не  закричал,  выскочил  из  обитого  кожаного
кресла, пролетел по комнате и схватил его за руку, прежде чем  понял,  что
делаю.
     - Не говори, - повторил я. - Это... к  неудаче.  -  В  возбуждении  я
начинаю заикаться, но это ниаменьший из моих физических недостатков,  и  я
давно перестал о нем думать.
     Лорен снова рассмеялся, но со  следами  беспокойста,  которое  всегда
охватывает его, когда я слишком быстро двигаюсь или  проявляю  силу  своих
рук. Он склонился ко мне и разжал пальцы, сжимавшие его предплечье.
     - Прости, тебе больно? - я разжал руку.
     - Нет. - Но, идя к  пульту  управления,  он  массировал  руку.  Лорен
выключил проектор и включил свет. Мы стояли, мигая и глядя друг на друга.
     - Мой маленький  еврейский  гном,  -  улыбнулся  он.  -  Ты  меня  не
обведешь. Ты обмочил штаны.
     Я смотрел на  него,  стыдясь  своей  несдержанности,  но  по-прежнему
возбужденный.
     - Где это, Ло? Где ты его нашел?
     - Вначале признай. Хоть раз в жизни рискни.  Я  хочу,  чтобы  ты  сам
сказал... а потом я тебе скажу еще кое-что, - поддразнивал он.
     - Ну, ладно. - Я отвел взгляд, подыскивая слова. -  На  первый  вгляд
это кажется интересным.
     Он откинул большую золотую голову и рассмеялся.
     - Постарайся получше. Попробуем еще раз.
     Я не могу сопротивляться его  смеху,  и  мой  собственный  последовал
немедленно. Я сознавал,  что  на  фоне  его  бычьего  хохота  мой  кажется
птичьим.
     - Мне кажется, - прохрипел я, - будто мы нашли... это.
     - Ты красавец! - закричал он. - Мой маленький красавец!
     Я уже несколько лет не видел его таким. Маска  банкира  соскользнула,
заботы о делах  финансовой  империи  Стервесантов  забыты  в  этот  момент
наджеды и откровения.
     - А теперь скажи, - взмолился я, - где ты это нашел?
     - Идем, - сказал он, снова став серьезным,  и  мы  пошли  к  длинному
столу у стены. На его зеленом сукне была расстелена карта. Стол высокий, и
я торопливо вскарабкался на стул и склонился  над  картой.  Теперь  я  был
почти на одной высоте со стоявшим Лореном. Мы смотрели на карту.
     - Космическая съемка, серия А. Южная Африка. Карта пятая. Ботсвана  и
Западная Родезия.
     Я искал какой-нибудь знак - крестик или чернильную пометку.
     - Где? - спросил я. - Где?
     - Ты знаешь, что у меня концессия на двадцать пять  тысяч  квадратных
миль к югу от Мауна...
     - Перестань, Ло. Не пытайся  продать  мне  акции  компании  "Минералы
Стервесант". Где это, во имя ада?
     - Мы построили здесь посадочную площадку, на которую  могут  садиться
реактивные Лиры. Только что ее закончили.
     - Не может быть так далеко от золотых месторождений.
     - Ты прав, - заверил меня Лорен.  -  Спокойнее,  ты  себе  что-нибудь
повредишь. - Он наслаждался, мучая меня.
     Палец его двинулся по карте и неожиданно остановился - мое сердце как
будто застыло с ним. Все лучше и лучше. Широта подходит,  все  те  обрывки
доказательств, что я с таким трудом собирал все эти годы, указывают именно
на этот район.
     - Здесь, - сказал он. -  Двести  двенадцать  миль  к  юго-востоку  от
Мауна, пятьдесят шесть миль от юго-западного маяка  заповедника  Вэнки,  в
изгибе низких холмов, в дикой скалистой местности, очень сухой и  заросшей
колючим кустарником.
     - Когда отправляемся? - спросил я.
     - Фью! - Лорен покачал головой.  -  Ты  поверил.  Ты  на  самом  деле
поверил!
     - Кто-нибудь другой может на это наткнуться.
     - Ждало тысячу лет, еще неделю...
     - Неделю! - с болью воскликнул я.
     - Бен, я  не  могу  лететь  немедленно.  В  пятницу  ежегодное  общее
собрание пайщиков Англо-Стервесант, а в субботу у меня дело в Цюрихе -  но
я постараюсь справиться побыстрее, ради тебя.
     - Откажись, - попросил я. -  Пошли  одного  из  твоих  умных  молодых
людей.
     -  Когда  занимаешь  двадцать  пять  миллионов,  простая   вежливость
требует, чтобы ты сам принимал чек, а не посылал чиновников.
     - Боже, Ло, это всего лишь деньги. А вот это действительно важно.
     Несколько мгновений Лорен  смотрел  на  меня  мечтательными  голубыми
глазами.
     - Двадцать пять миллионов только деньги? - Он  медленно  и  удивленно
покачал головой, будто услышал нечто новое. -  Вероятно,  ты  прав.  -  Он
улыбнулся, на это раз мягко, улыбкой любимого друга.  -  Прости,  Бен.  Во
вторник. Полетим на рассвете,  обещаю  тебе.  Проведем  рекогносцировку  с
воздуха. Потом сядем в Мауме. Питер Ларкин - ты его знаешь?
     - Да, очень хорошо. - У Питера в Мауме большая контора по организации
сафари. Я дважды пользовался его помощью в своих экспедициях по Калахари.
     - Отлично. Я уже связался с ним. Он подготовит экспедицию. Отправимся
налегке и быстро - один лендровер и два трехтонных грузовика. У меня всего
пять дней, да и те выделяю с трудом, но меня заберет оттуда вертолет, а ты
останешься там рыться... - продолжая говорить, Лорен вывел меня в  длинную
галерею.
     Сквозь высокие окна струился солнечный свет, давая отличное освещение
висевшим в галерее картинам. Тут работы ведущих южноафриканских живописцев
перемешивались с холстами  живущих  и  покойных  знаменитостей  из  других
стран. Лорен Стервесант, как и его предки, тратил  деньги  очень  разумно.
Даже в такой напряженный момент мой взгляд остановился на мягком  свечении
обнаженной Ренуара.
     Лорен легко двигался по приглушающему звук восточному  ковру,  я  шел
рядом. У меня ноги такие же длинные и сильные, как у него.
     - Если ты установишь, что это то самое, на  что  мы  надеемся,  тогда
организуем полномасштабные раскопки. Постоянный лагерь, взлетно-посадочную
полосу, ассистенты по твоему выбору, полный набор, и  любое  оборудование,
какое тебе потребуется.
     -  Боже,  пусть  это  произойдет,  -  негромко  сказал  я,  когда  мы
задержались на верху лестницы. Мы с Лореном  улыбнулись  друг  другу,  как
заговорщики.
     - А ты знаешь, сколько это будет стоить? - спросил я.  -  Мы,  может,
будем копать пять или шесть лет.
     - Надеюсь, - согласился он.
     - Может обойтись... в несколько сотен тысяч.
     - Это всего лишь деньги, как сказал  один  человек.  -  И  вновь  его
громкий бычий хохот заразил меня. Мы  спускались  по  лестнице,  хохоча  и
раскачиваясь, каждый по-своему.  Радостные,  возбужденные  и  напряженные,
смотрели мы друг на друга в зале.
     - Я вернусь в семь тридцать вечера в  понедельник.  Можешь  встретить
меня в аэропорту? Рейс Алиталия  310  из  Цюриха.  -  А  ты  тем  временем
готовься.
     - Мне понадобится копия фотографии.
     - Я уже приказал  доставить  увеличенную  копию  в  Институт.  Можешь
радоваться ей целую неделю. - Он взглянул  на  золотые  Пиаже  у  себя  на
запястье. - Черт! Я опаздываю.
     И он повернулся к двери в тот момент, когда в ней появилась  вошедшая
из патио Хилари Стервесант. На ней короткое белое теннисное платье, а ноги
у нее длинные и изумительно красивые. Высокая женщина с каштаново-золотыми
волосами, которые мягко и свободно, с блеском, падают ей на плечи.
     - Дорогой, ты уходишь?
     - Прости, Хил. Я хотел предупредить тебя, что не останусь на ланч, но
Бена кто-то должен был поддерживать.
     - Ты ему  показал?  -  Она  повернулась,  подошла  ко  мне,  легко  и
естественно поцеловала в губы, без малейших  признаков  отвращения,  потом
отступила и улыбнулась. Каждый раз, как она это делает,  я  становлюсь  ее
рабом на очередные сто лет.
     - Что вы об этом думаете, Бен? Возможно ли? - Прежде чем  я  ответил,
Лорен обнял ее за талию и они улыбнулись мне сверху вниз.
     - Он сходит с ума. У него пена на губах, и  он  подпрыгивает.  Хочеть
лететь в пустыню немедленно, сию же минуту. - Лорен притянул к себе Хилари
и поцеловал ее.  И  на  какое-то  время,  обнявшись,  они  забыли  о  моем
присутствии.  Для  меня  они   воплощение   прекрасной   женственности   и
мужественности, оба высокие, сильные и ухоженные. Хилари на двенадцать лет
моложе Лорена, она его четвертая жена  и  мать  младшего  ребенка  из  его
семерых детей. В свои двадцать пять лет она обладает мудростью и выдержкой
зрелой женщины.
     - Покорми Бена ланчем, дорогая. Я вернусь поздно. -  Лорен  оторвался
от ее объятий.
     - Я буду скучать, - сказала Хилари.
     - Я тоже. До понедельника, Бен. Телеграфируй  Ларкину,  если  решись,
что нужно что-то особое. Пока, партнер. - И он исчез.
     Хилари взяла меня за руку и провела на широкий мощеный  дворик-патио.
Пять  акров  газонов  и  прекрасных  клумб  мягко  спускались  к  ручью  и
искусственному озеру. Оба теннисных корта заняты,  а  множество  маленьких
почти нагих тел взбивает воду в плавательном бассейне. Двое слуг в ливреях
накрывали  длинный  раскладной  стол  -  предстоял  легкий  завтрак  "а-ля
фуршет". С  внутренней  дрожью  страха  я  увидел  в  полдесятка  девиц  в
теннисных платьях в креслах у наружного бара.  Все  они  раскраснелись  от
игры, пот  проступал  на  белых  платьях,  все  держали  в  руках  длинные
запотевшие стаканы с Пиммз N1 и фруктами.
     - Идемте, - сказала Хилари и повела меня к ним. Я внутренне напрягся,
стараясь стать хоть на дюйм выше.
     - Девушки, вот вам мужчина для  общества.  Познакомьтесь  с  доктором
Бенджамином Кейзином.  Доктор  Кейзин  -  директор  Института  африканской
антропологии и предыстории. Бен, это Марджори Фелпс.
     Я поворачивался к каждой их них, пока Хилари называла имена, принимая
сверхэкспансивные  приветствия.  На  каждую  смотрел,  каждой   что-нибудь
говорил: глаза и голос у меня хорошие. Для  них  эта  церемония  не  менее
трудна, чем для меня. Никто не ожидает, что  хозяйка  за  напитками  перед
ланчем вдруг познакомит тебя с горбуном.
     Меня спасли дети. Бобби увидела меня и подбежала с криком "Дядя  Бен!
Дядя Бен!" Она обняла меня холодными влажными руками за  шею  и  прижалась
своим промокшим купальником к моему новому костюму, прежде чем  утащить  к
орде других потомков Стервесантов и их приятелей. С детьми мне легче:  они
либо не замечают моего уродства, либо относятся к нему вполне естественно.
"А почему ты ходишь сгибаясь?"
     Но сейчас я  был  слишком  занят  мыслями,  чтобы  уделить  им  много
внимания, и скоро они занялись своими делами, все, кроме Бобби - она,  как
всегда, сохранила мне верность. Потом  Хилари  занялась  падчерицей,  а  я
вернулся к юным матронам, на которых постарался  проивзести  самое  лучшее
впечатление. Не могу сопротивляться хорошеньким  женщинам,  когда  пройдет
первая неловкость. Было уже три часа, когда я отправился в Институт.
     Бобби Стервесант налила мне солодового виски  Глен  Грант  с  той  же
щедростью, с какой  эта  тринадцатилетняя  девица  наливает  кока-колу.  И
соответственно я явился в Институт в прекрасном настроении.
     На столе конверт в надписью "Лично.  Секретно",  к  нему  прикреплена
записка "Пришло во время ланча. Очень интересно! Сал".
     С коротким уколом  ревности  я  рассмотрел  печать  на  конверте.  Не
тронута. Салли внутрь не заглядывала,  хотя  я  знал,  что  для  этого  ей
потребовалась вся сила  воли:  она  чрезвычайно  любопытна.  Называет  это
научным складом мысли.
     Я догадывался, что она появится  через  пять  минут,  поэтому  прежде
всего отыскал в ящике стола мятные таблетки и  сунул  одну  в  рот,  чтобы
отогнать  запах  виски.  Потом  вскрыл  конверт,  достал   увеличенную   -
двенадцать на двенадцать - копию фотоснимка, включил  настольную  лампу  и
приготовил увеличительное стекло.  Потом  оглянулся  на  войска  прошлого.
сгрудившиеся в моем кабинете. Все четыре стены заняты полками,  а  на  них
книги - мое главное орудие, в коричневых  и  зеленых  переплетах  телячьей
кожи, с золотым обрезом. Кабинет большой, и в нем много тысяч томов. А  на
верхних полках, над книгами, гипсовые бюсты всех существ, предшествовавших
человеку.  Только  головы  и  плечи.  Австралопитек,  проконсул,  робуста,
родезийский человек, пекинский человек  -  все,  включая  неандертальца  и
самого кроманьонца, homo sapiens sapiens, во всей  его  славе  и  низости.
Полки  справа  от  стола  заняты  бюстами  всех  этнических  типов,  какие
встречаются в Африке: хамиты, арабы, негроиды, боскопы,  бушмены,  гриква,
готтентоты  и  остальные.  Они  внимательно  смотрели   на   меня   своими
выпученными глазами, и я обратился к ним.
     - Джентльмены, - сказал я, - думаю, мы нашли  кое-что  стоящее.  -  Я
разговариваю с ними вслух, когда возбуджен или выпил,  а  сейчас  и  то  и
другое.
     - С кем ты разговариваешь? - спросила Салли от двери,  заставив  меня
подпрыгнуть на стуле. Вопрос риторический, она прекарсно знает,  с  кем  я
разговариваю. Она прислонилась к косяку, засунув  руки  в  карманы  белого
пылевика.  Темные  волосы  над  выпуклым  лбом  забраны  лентой,   большие
зеленоватые глаза широко расставлены по  обе  стороны  от  дерзкого  носа.
Широкие скулы, большой чувственный  улыбающийся  рот.  Рослая  девушка,  с
длинными мускулистыми ногами, в плотно облегающих  синих  джинсах.  Почему
мне всегда нравятся рослые женщины?
     - Как ланч? - спросила она, начиная медленный  скользящий  маневр  по
ковру в сторону моего стола, чтобы посмотреть, что на нем. Я уже  убедился
на собственном опыте, что она может читать сверху вниз.
     - Отлично, - ответил я, закрывая  фотографию  конвертом.  -  Холодная
индейка, салат с омаром, копченая форель и заливная утка с трюфелями.
     - Ты, ублюдок, - прошептала она. Салли любит  хорошо  поесть,  и  она
заметила мою игру с конвертом. Я вообще-то не  позволяю  ей  так  со  мной
разговаривать, но как ее остановишь.
     За пять шагов до меня она  принюхалась.  "Солодовое  виски  с  мятой.
Ничего себе!"
     Я вспыхнул. Ничего не могу с собой поделать. Это как заикание. А  она
рассмеялась и села на угол моего стола.
     - Ну, Бен. - Она откровенно смотрела на конверт. -  Я  с  самого  его
получения разрываюсь. Вскрыла бы с помощью пара, но сломался электрический
чайник.
     Доктор Салли Бенейтор мой ассистент уже два года, и все это время я в
нее влюблен.
     Я подвинулся, давая ей место за  столом,  и  снял  конверт,  открывая
фотографию. "Ну, что ж, - сказал я, - посмотрим, что ты скажешь".
     Она протиснулся к столу, коснувшись моего плеча -  это  прикосновение
электрическим ударом отозвалось во всем моем теле. За два года  она  стала
как дети, не замечала моего горба. Ведет она себя совершенно  естественно,
и я выработал график - через два года наши отношения  созреют.  Мне  нужно
продвигаться медленно, очень  медленно,  чтобы  не  вспугнуть  ее,  но  со
временем я  приучу  ее  к  мысли,  что  я  ее  любовник  и  муж.  Но  если
предшестующие  два  года  показались  мне  ужасно  долгими  -  что  же   о
последующих двух?
     Она склонилась к столу, глядя в увеличительное стекло; какое-то время
не шевелилась и молчала. Отраженный свет падал ей на  лицо,  и  когда  она
наконец взглянула на меня, лицо у  нее  было  восхищенное,  зеленые  глаза
сверкали.
     - Бен, - сказала она, - о, Бен! Я так рада за тебя! - Почему-то такое
легкое признание и самонадеянность раздражали меня.
     - Ты  слишком  торопишься,  -  выпалил  я.  -  Существует  с  десяток
естественных объяснений.
     - Нет. - Она  покачала  головой,  по-прежнему  улыбаясь.  -  Даже  не
пытайся. Это оно, Бен, наконец-то! Ты так долго работал и верил, не  бойся
же теперь. Прими и признай.
     Она выскользнула из-за стола и быстро подошла к полке  с  книгами  на
букву К. Тут двенадцать томов, на которых имя автора -  Бенджамин  Кейзин.
Она выбрала один их них и открыла на закладке.
     "Офир", - прочла она. - Автор доктор Бенджамин  Кейзин.  Исследование
доисторической золотодобывающей цивилизации Центральной Африки,  с  особым
анализом фактов, относящихся к городу Зимбабве и к  легенде  о  древнем  и
забытом городе в Калахари".
     Она с улыбкой подошла ко мне. "Ты это читал? Очень интересная книга".
     - Конечно, есть шанс, Сал. Я согласен. Всего лишь шанс...
     - Где это? - прервала она. - В области запасов минералов,  как  ты  и
предсказывал?
     Я кивнул. "Да, в золотом поясе. Но, может, это  небольшое  поселение,
не больше Лангебели или Руване".
     Она  триумфально  улыбнулась  и  снова  нагнулась  к  линзе.   Палцем
коснулась стрелки в углу фотографии, указывавшей на север.
     - Целый город...
     - Если это город, - прервал я.
     - Целый город, - повторила она с ударением, - и  ориентирован  он  на
север. По солнцу. А вот акрополь - солнце и луна,  два  бога.  Фаллические
башни - их четыре, пять, шесть. Возможно, целых семь.
     - Сал, это не башни, всего лишь темные пятна на фотографии, сделанной
с высоты в 36 000 футов.
     - Тридцать  шесть  тысяч!  -  Сал  вздернула  голову.  -  Значит,  он
огромный! Зимбабве пометился был за главной стеной с десяток раз.
     - Спокойней, девушка. Ради Бога.
     - И нижний город за стенами. Он протянулся на мили. Он огромен,  Бен.
Интересно, почему он в форме полумесяца? - Она распрямилась и  впервые,  в
самый первый удивительный раз, обхватила меня руками за шею и обняла. - О,
я сейчас умру от возбуждения! Когда мы туда отправляемся?
     Я не отвечал, едва мог дышать, стоял, затаив дыхание,  и  наслаждался
прикосновением ее больших теплых грудей.
     - Когда? - повторила она, откинувшись, чтобы взглянуть мне в лицо.
     - Что? - спросил я. - Что ты сказала? - Я вспыхнул, начал  заикаться,
она рассмеялась.
     - Когда мы отправляемся, Бен? Когда начнем отыскивать твой утраченный
город?
     - Ну, - я обдумывал, как бы поделикатнее  выразиться,  -  вначале  мы
отправляемся с Лореном Стервесантом. Вылетим во вторник. Лорен не упоминал
асситстента, я не думаю, что ты полетишь с нами на рекогносцировку.
     Салли сделала шаг назад, прижала кулаки к бедрам,  зло  взглянула  на
меня и спросила с обманчивой мягкостью: "Хочешь биться об заклад?"
     Я бьюсь об  заклад,  когда  есть  шанс  выиграть,  поэтому  я  просто
приказал  Салли  паковаться.  Недели  для  этого  слишком   много:   Салли
профессионал и путешествует налегке. Ее  личные  вещи  вошли  в  небольшую
сумочку и вещевой мешок на ремне. Самое  громоздкое  -  альбом  и  краски.
Книги мы отбирали вместе, чтобы избежать повторов. Другой большой  груз  -
мое фотографическое оборудование; ящики и сумки для образцов вместе с моим
брезентовым чемоданом громоздились в углу кабинета. Мы были  готовы  через
двадцать четыре часа  и  следующие  шесть  дней  спорили,  убивали  время,
раздражались, вздорили из-за пустяков и все время разглядывали фотографию,
которая  уже  начала  утрачивать  глянец.  Когда  напряжение   становилось
невыносимым, Салли запиралась  в  своем  кабинете  и  пыталась  переводить
наскальные надписи из Драй Коппен или  рисованные  символы  из  Виттберга.
Наскальные  рисунки,  надписи  и  перевод  древних  письменностей   -   ее
специальность.
     А я раздраженно  бродил  по  выставочным  залам,  отыскивал  пыль  на
образцах,  думал  о  том,  как  лучше  расставить  сокровища,  заполняющие
подвальные и чердачные помещения, подсчитывал имена в  книге  посетителей,
пытался играть роль экскурсовода для групп школьников  -  делал  все,  что
угодно, только не работал. И в конце концов отправлялся наверх и стучал  в
дверь Салли. Иногда  слышал  в  ответ:  "Входи,  Бен".  Но  могло  быть  и
по-другому: "Я занята. Что тебе нужно?" Тогда я шел в  секцию  африканских
языков и проводил час-другой с мрачным гигантом Тимоти Магебой.
     Двенадцать лет назад Тимоти начал работу в Институте как уборщик. Мне
потребовалось шесть месяцев, чтобы обнаружить, что помимо  своего  родного
южного сото он говорит  еще  на  шестнадцати  диалектах.  За  восемнадцать
месяцев я научил его бегло говорить по-английски, а писать - за два  года.
Спустя два года  он  поступил  в  университет,  получил  звание  бакалавра
искусств еще через три года, а ученая степень магистра пришла к  нему  еще
два года спустя -  теперь  он  работает  над  докторской  диссертацией  по
африканским языкам.
     Сейчас он владеет девятнадцатью языками,  включая  английский,  и  он
единственный известный мне человек, который, помимо меня - а я ведь девять
месяцев  прожил  в  пустыне  с  маленькими  желтыми  людьми,   -   владеет
одновременно диалектами северных бушменов и бушменов Калахари.
     Для лингвиста он исключительно молчалив. А  говорит  глубоким  басом,
который соответствует его огромной  фигуре.  Его  рост  шесть  футов  пять
дюймов, мышцы как у профессионального борца,  но  движется  он  с  грацией
танцовщика.
     Он привлекает  меня  и  немного  пугает.  Голова  у  него  совершенно
безволосая, а круглая  лысина  блестит,  как  черное  пушечное  ядро.  Нос
широкий   и   плоский   с   раздувающимися   ноздрями,    губы    толстые,
пурпурно-черные, а за ними сверкают  большие  сильные  белые  зубы.  А  за
лишенной выражения маской сквозь глазные разрезы просвечивает сдерживаемая
звериная ярость, иногда она вспыхивает, как отдаленная летняя молния. Есть
в нем нечто сатанинское, вопреки белой рубашке и темному деловому костюму,
которые он всегда носит, и хотя за двенадцать лет я много времени провел в
его обществе, мне никогда не удавалось заглянуть в темные глубины за этими
темными глазами и еще более темной кожей.
     Под моим присмотром он руководит отделом африканских языков  в  нашем
Институте. Под его началом  пятеро  более  молодых  африканцев  -  четверо
юношей и одна девушка; они уже опубликовали словари семи важнейших  языков
Южной Африки. А рукописных материалов и звукозаписей у  них  столько,  что
есть чем заняться еще семь лет.
     По своей собственной инициативе, лишь  с  небольшой  моей  помощью  и
поддержкой, Тимоти опубликовал два тома,  посвященных  истории  Африки,  и
вызвал  бурю  истерических  оскорблений  со   стороны   белых   историков,
археологов и обозревателей. В детстве Тимоти  был  учеником  своего  деда,
колдуна и хранителя легенд и обычаев  своего  племени.  Как  часть  обряда
посвящения дед ввел Тимоти в состояние гипноза и записал в его  мозгу  всю
историю племени. Даже сейчас, тридцать  лет  спустя,  Тимоти  в  состоянии
погрузиться в транс и извлечь из  своей  памяти  всю  эту  огромную  массу
произведений фольклора, легенд, неписаной истории и магических формул. Дед
Тимоти был  приговорен  черствым  белым  судьей  к  смерти  за  участие  в
ритуальных убийствах и повешен за год  до  того,  как  Тимоти  должен  был
окончить  свое  ученичество  и  вступить  в  орден  колдунов.  Наследство,
полученное Тимоти от деда, - это огромный материал, во  многом,  очевидно,
поддельный, по большей части не подлежащий опубликованию  как  чрезвычайно
непристойный и взрывоопасный, но все это очень интересно и пугающе.
     Многое из неопубликованных материалов Тимоти я  использовал  в  своей
книге "Офир", особенно в "ненаучных",  популярных  разделах,  связанных  с
легендами о древней расе белокожих золотоволосых воинов, которые  приплыли
из-за моря, поработили местные племена, добывали золото в шахтах,  строили
окруженные стенами города и процветали сотни  лет,  а  потом  исчезли  без
следа.
     Я знаю, что Тимоти редактирует информацию, которую  сообщает  мне,  -
часть ее по-прежнему хранится в тайне, она закрыта  такими  мощными  табу,
что он не может ее открыть  никому,  кроме  посвященных.  Я  убежден,  что
большая часть этой информации как  раз  относится  к  легендам  о  древнем
народе, и никогда не оставлял своих попыток  выведать  у  него  что-нибудь
еще.
     Утром в понедельник, в день возвращения Лорена  из  Швейцарии,  Салли
была настолько поглощена мыслями о  том,  что  Лорен  может  запретить  ее
участие в предварительной экспедиции, что ее присутствие было  невыносимо.
Чтобы сбежать от нее и убить долгие часы ожидания, я спустился к Тимоти.
     Он работает в крошечном кабинете -  у  нас  в  Институте  не  хватает
помещений, - забитом брошюрами, книгами, папками и грудами бумаг,  которые
достигают почти до потолка, но место для моего  стула  есть.  Это  предмет
мебели с длинными ножками, похожий на сидение у стойки бара. Хотя  руки  и
ноги у меня нормального размера или даже чуть  больше,  торс  мой  сжат  и
сгорблен, так что, сидя на обычном стуле, я едва достигаю до крышки стола.
     - Мачане! Благословенный! - Тимоти встал при моем появлении со  своим
обычным приветствием. Согласно преданиям банту, люди  с  сильными  ногами,
альбиносы, с раскосыми глазами и горбом благословлены  духами  и  наделены
особой психической мощью. Втайне мне  нравится  эта  вера,  и  приветствие
Тимоти всегда радует меня.
     Я вспрыгнул на свой стул и начал несвязный разговор,  перескакивая  с
предмета на предмет и меняя языки. Мы с Тимоти гордимся своим  талантом  -
и, вероятно, при этом слегка позируем. Я убежден, что нет такого человека,
который мог бы следить за нашим разговором с начала до конца.
     - Странно, - сказал я наконец не помню уж на каком языке, - что  тебя
не будет со мной в этой экспедиции. Это впервые за десять лет, Тимоти.
     Он немедленно замолчал и насторожился. Он знал,  что  я  снова  начну
разговор об утраченном городе. Пять дней назад я показал ему фотографию  и
с тех пор добивался его комментариев. Я перешел на английский.
     - Ну, наверно, ты ничего не потеряешь. Поиски теней. Их  и  так  было
уже множество. Если бы я знал, что искать.
     Я замолчал  и  застыл  в  ожидании.  Глаза  Тимоти  остекленели.  Это
физическое изменение, глаза затягиваются непрозрачной  синеватой  пленкой.
Голова на толстой, перевитой жилами колонне шеи склонилась, губы задрожали
- по коже у меня побежали мурашки, волосы встали дыбом.
     Я ждал. Как часто мне ни приходилось быть свидетелем этого, я никогда
не мог стряхнуть суеверную дрожь, когда Тимоти погружался в транс.  Иногда
это  происходит  невольно  -  какое-нибудь  слово  приводит   в   движение
неизвестный  механизм,  и  рефлекс  почти  мгновенный.  Иногда   это   акт
сознательного погружения в самогипноз, но для  этого  нужна  подготовка  и
особый ритуал.
     На этот раз все произошло неожиданно, и  я  ожидал,  зная,  что  если
материал табу, Тимоти сознательным усилием  воли  через  несколько  секунд
прервет транс.
     - Зло, - заговорил он дрожащим высоким голосом старика. Это голос его
деда. На толстых пурпурных губах  показалась  слюна.  -  Зло  должно  быть
уничтожено на земле и в умах людей навсегда.
     Голова  его  дернулась,  губы  расслабились,  началось  вмешательство
сознания. Короткая внутренняя борьба - и неожиданно взгляд его прояснился.
Он увидел меня.
     - Простите, - пробормотал  он  по-английски,  отводя  взгляд.  Смущен
невольным откровением и необходимостью исключить меня из  него.  -  Хотите
кофе, доктор? Я наконец-то починил кофеварку.
     Я вздохнул. Тимоти отключился, сегодня больше разговоров не будет. Он
теперь  закрыт  и  настороже.  Используя  его  собственное  выражение,  он
"обратился ко мне ниггером".
     - Нет, спасибо, Тимоти. - Я взглянул на часы и соскользнул со  стула.
- У меня еще есть дела.
     - Идите в мире, мачане, и пусть духи хранят ваш  путь.  -  Мы  пожали
руки.
     - Оставайся в мире, Тимоти, и если духи  будут  добры,  я  пришлю  за
тобой.


     Стоя у перил кофуйного бара в главном зале аэропорта  Яна  Сматса,  я
хорошо видел вход в помещение для международных рейсов.
     - Черт возьми! - выругался я.
     - Что? - с беспокойством спросила Сал.
     - УМЛ - целый взвод.
     - А что такое УМЛ?
     - Умные молодые люди. Чиновники Стервесанта.  Видишь,  их  четверо  у
банковской стойки.
     - Откуда ты знаешь, что это люди Стервесанта?
     -  Прическа,  короткая  стрижка.  Одинаковые   костюмы,   одноцветные
галстуки. Выражение, напряженное, и как  будто  у  них  язва  желудка,  но
готовы  расцвести,  когда  появится  великий  человек.  -  И   добавил   с
непривычной для меня честностью: -  К  тому  же  я  узнал  двоих  из  них.
Бухгалтеры. Мои друзья, каждый раз, как нужно заказать для Института рулон
туалетной бумаги, приходится обращаться к ним.
     - А это он? - спросила Салли, указывая.
     - Да, - ответил я, - это он.
     Лорен Стервесант первым  из  пассажиров  цюрихского  рейса  вышел  из
международного зала, за ним семенил чиновник из  администрации  аэропорта.
Еще два УМЛ шли  по  обе  стороны  от  него.  Вероятно,  третий  занимался
багажом. Четверо ожидавших заулыбались, их улыбки, казалось, осветили зал,
в строгом  порядке  заторопились  для  короткого  рукопожатия  и  окружили
Лорена. Двое расчищали дорогу впереди, остальные закрывали подход с  боков
и  сзади.   Удивленный   чиновник   аэропорта   оказался   в   хвосте,   и
Англо-Стервесант двинулась по заполненному залу, как наступающая  танковая
дивизия.
     В  середине  виднелись  золотые  кудри  Лорена  и  его  улыбка,   так
отличающаяся от искусственных улыбок встречавших.
     - Пошли! - Я схватил Салли за руку и  нырнул  в  толпу.  Я  это  умею
делать. Двигаюсь на уровне ног, и давление на неожиданном уровне рассекает
толпу, как воды Красного моря. Салли бежала за мной, как израильтяне.
     Мы перехватили Англо-Стервесант у  стеклянной  выходной  двери,  и  я
отпустил руку Салли,  чтобы  прорваться  внутрь.  Прорвался  с  первой  же
попытки, и Лорен едва не споткнулся об меня.
     - Бен. - Я сразу увидел, как он устал. Бледность под  золотой  кожей,
темные  пятна  под  глазами,  но  теплая  улыбка  на  мгновение  разогнала
усталость. - Прости. Нужно было предупредить, чтобы ты не приходил. У меня
срочное дело. Я направляюсь на встречу.
     Он увидел мое выражение и быстро схватил меня за плечи.
     - Нет. Не делай поспешных выводов. Все  по-прежнему.  Завтра  в  пять
утра будь на аэрополе. Там встретимся. Я сейчас я должен идти. Прости.
     Мы торопливо обменялись рукопожатиями.
     - До конца, партнер? - спросил он.
     - До конца, - согласился я, улыбаясь этой школьной  глупости,  и  они
исчезли за дверью.
     Мы были на полпути к Йоханнесбургу, прежде чем Салли заговорила.
     - Ты спросил его обо мне? Вопрос решен?
     - Не было времени, Сал. Ты ведь видела. Он слишком торопился.
     Мы молчали, пока я  не  свернул  к  Институту  и  не  остановил  свой
мерседес рядом с маленькой красной альфой Салли на пустой стоянке.
     - Хочешь чашку кофе? - спросил я.
     - Уже поздно.
     - Еще нет. Ты все равно не уснешь. Можем сыграть в шахматы.
     - Ну, хорошо.
     Я открыл центральный  вход,  и  мы  прошли  через  выставочные  залы,
заполненные  стеклянными  витринами  и  восковыми  фигурами,  к  лестнице,
которая вела в мой кабинет и квартиру.
     Салли зажгла огонь и расставила фигуры, пока я варил  кофе.  Когда  я
вышел из кухни,  она  сидела  скрестив  ноги  на  тисненом  кожаном  пуфе,
раздумывая  над  шахматной  доской.  У  меня  перехватило  дыхание  от  ее
прелести. На ней пестрое панчо, яркое, как восточные  ковры,  расстеленные
на полу вокруг, и боковой  свет  блестел  на  гладкой  загорелой  коже.  Я
испугался, что у меня разорвется сердце.
     Она посмотрела  на  меня  большими  мягкими  глазами.  "Поиграем",  -
сказала она.
     Если я сумею выдержать первую бурную, непостоянную атаку, тогда смогу
развить свою позицию  и  переиграю  ее  благодаря  лучшему  равзитию.  Она
называет это ползучей смертью.
     Наконец она с несколько  преувеличенным  вздохом  перевернула  своего
ферзя, встала и начала беспокойно расхаживать по  комнате,  сгорбив  плечи
под  ярким  пончо.  Я  прихлебывал  кофе  и  следил  за   ней   с   тайным
удовольствием. Неожиданно она повернулась и посмотрела на меня,  расставив
длинные ноги и прижав кулаки к бедрам, локти ее изнутри приподняли пончо.
     - Ненавижу этого ублюдка, - сказала она высоким сдавленным голосом. -
Высокомерный богочеловек. Я сразу узнала этот тип, как только его увидела.
Почему, во имя всего святого, он  должен  отправляться  с  нами?  Если  мы
сделаем крупное открытие, можешь угадать, кому достанется слава.
     Я сразу понял, что она говорит о Лорене, и был ошеломлен  кислотой  и
желчью ее тона. Позже я это вспомню и пойму причину. Но  в  тот  момент  я
сначала изумился, потом рассердился.
     - О чем это ты?
     - Лицо, походка, толпа поклонников, снисходительный вид, с  каким  он
раздает свим милости, огромное тщеславие...
     - Салли!
     - Привычная, незадумывающаяся грубость его самонадеянности...
     - Прекрати, Салли! - я вскочил на ноги.
     - Ты видел этих бедняг вокруг? Они тряслись от страха.
     - Салли, не смей так говорить о нем, не при мне!
     - А себя видел? Самый добрый, самый мягкий, самый  приличный  человек
из всех моих знакомых. Самый  могучий  ум,  с  каким  мне  посчастливилось
работать. Посмотрел бы ты, как подпрыгиваешь и машешь  хвостом,  Боже,  ты
перевернулся на спину у его ног, подставил брюхо, чтобы он его  почесал...
- она была почти в истерике, плакала, слезы струились  по  лицу,  дрожала,
побледнев. - Я ненавижу тебя - и его! Ненавижу вас обоих! Он унизил  тебя,
сделал мелким и дешевым и...
     Я не  мог  ничего  ответить.  Стоял  онемевший  и  пораженный,  а  ее
настроение изменилось. Она подняла руки и прижала ко рту. Мы смотрели друг
на друга.
     - Я сошла с ума, - прошептала она. - Почему я все это говорю? Бен,  о
Бен! Прости. Прости, пожалуйста.
     Она подошла, склонилась надо мной, обняла и крепко прижала к себе.  Я
стоял как статуя. Похолодел от страха, от ожидания того, что  должно  было
последовать. И хоть это было то, о чем я так мечтал,  но  оно  пришло  так
неожиданно,  без  всякого  предупреждения,  и  я  оказался  в  неизвестной
области, откуда нет возврата. Салли подняла  голову,  по-прежнему  обнимая
меня, и посмотрела мне в лицо.
     - Прости, пожалуйста.
     Я поцеловал ее, и рот ее был  теплым  и  соленым  от  слез.  Губы  ее
открылись навстречу моим, и страх мой исчез.
     - Люби меня, Бен, пожалуйста. - Она  инстинктивно  поняла,  что  меня
нужно вести. Отвела меня к кровати.
     - Свет, - прошептал я хрипло, - выключи свет.
     - Если хочешь.
     - Пожалуйста, Салли.
     - Хорошо, - сказала она. - Я знаю, дорогой. - И она выключила свет.
     Дважды во тьме она вскрикивала: "О, пожалуйста, Бен, ты так силен. Ты
меня убиваешь. Твои руки... твои руки..."
     Немного погодя она крикнула  -  нечленораздельный  крик  без  всякого
смысла, и мой собственный хриплый крик смешался с ее. Потом  только  звуки
нашего неровного дыхания в темноте.
     Мой мозг как будто освободился от тела и  плыл  в  тепле  и  темноте.
Впервые в жизни я чувствовал себя совершенно спокойным, удовлетворенным  и
в полной безопасности.
     С этой женщиной многое будет впервые. Когда Салли наконец заговорила,
голос ее был как легкий шок.
     - Ты споешь для меня, Бен? - И она включила лампу  на  столике  возле
кровати. Мы замигали, как совы на свету. Лицо Салли раскраснелось,  волосы
спутались.
     - Да, - сказал я, - я хочу петь. - Пройдя в другую комнату, я взял со
шкафа гитару и, когда возвращался, взгляд мой упал на  большое,  в  полный
рост, зеркало.
     Я  смотрел  на  него  внимательно,  потому  что  передо  мной   стоял
незнакомец. Жесткие черные волосы обрамляют прямоугольное лицо, с  темными
глазами и  по-девичьи  длинными  ресницами;  подбородок  тяжелый,  бледный
низкий лоб. Незнакомец улыбнулся мне - полузастенчиво, полугордо.
     Я смотрел на это сложившееся, сдвинувшееся тело, из-за  которого  так
страдал в детстве. Ноги и руки развиты больше  нормального,  они  толстые,
перевитые узлами мышц, конечности  гиганта.  Инстинктивно  я  взглянул  на
тяжелоатлетические гири в углу комнаты, потом снова в зеркало. По краям  я
совершенство, но в центре  -  приземистый,  горбатый,  жабоподобный  торс,
поросший курчавыми черными волосами. Я смотрел на это необыкновенное  тело
и впервые в жизни не ненавидел его.
     Я пошел назад, туда, где на мягкой мантии из обезьяньях  шкур  лежала
Салли. Вскочил на кровать и сел рядом с ней, скрестив ноги,  с  гитарой  в
руках.
     - Сыграй что-нибудь печальное, Бен, - прошептала она.
     - Но я счастлив, Сал.
     - Спой печальную песню, одну из твоих собственных, - настаивала она и
при первых же звуках закрыла глаза. Я был ей благодарен, потому что у меня
никогда  не  было  возможности  восхищаться  женским  телом.  Наклонившись
вперед, касаясь пальцами  певучих  струн,  я  ласкал  глазами  ее  длинное
стройное тело, его бледные закругления и тайные  тени.  Тело,  успокоившее
меня, как я его любил! Я запел:
     В одинокой пустыне моей души
     Ночи такие долгие
     И нет других путников.
     В одиноких океанах моего мозга
     Дуют сильные ветры...
     Меж ее сомкнутых век показалась слеза: в моем голосе есть волшебство,
способное вызвать слезы и смех. Я пел, пока у меня не пересохло в горле  и
не заныл палец, которым я дергал струну. Потом отложил гитару  в  сторону,
продолжая смотреть на Сал. Не открывая глаз, она слегка повернула  ко  мне
голову,
     - Расскажи мне о себе и о Лорене Стервесанта,  -  сказала  она.  -  Я
хотела бы понять ваши отношения.
     Вопрос застал меня врасплох, и я какое-то время молчал.  Она  открыла
глаза.
     - Прости, Бен. Я не хотела...
     - Ничего, - быстро ответил я.  -  Мне  приятно  поговорить  об  этом.
Видишь ли, мне кажется, что ты ошибаешься.  Не  думаю,  что  к  ним  можно
прилагать обычные стандарты - к Стервесантам. К Лорену и его  отцу,  когда
он был жив. Мой отец работал на них. Он умер от разрыва сердца спустя  год
после смерти моей матери. Мистер  Стервесант  знал  о  моих  академических
успехах, и, разумеется, мой отец  был  хорошим  служащим.  Есть  несколько
таких, как я, сирот Стервесантов.  Мы  получали  только  самое  лучшее.  Я
поступил в Майклхаус, ту  же  школу,  в  которой  учился  Лорен.  Еврей  в
церковной школе, к тому же калека, - можешь себе представить,  каково  это
было. Мальчишки - такие невероятно безжалостные маленькие чудовища.  Лорен
вытащил меня из писсуара, в котором  четверо  мальчишек  пытались  утопить
меня. Он избил их до полусмерти, и с тех пор я стал его подопечным.  И  до
сих пор им являюсь. Он финансирует наш Институт, каждый пенни, который  мы
тратим, приходит от  него.  Вначале  это  была  просто  справедливость  по
отношению ко мне, но постепенно он все больше  и  больше  увлекался  нашим
делом. Теперь это его хобби. Ты бы удивилась тому, как много он знает.  Он
любит эту землю, так же как ты и я.  И  захвачен  ее  историей  и  будущим
больше нас... - я замолчал, потому что  она  смотрела  на  меня  взглядом,
пронзавшим душу.
     - Ты любишь его, Бен?
     Я вспыхнул и опустил глаза. "Не хочешь ли ты сказать..."
     - Ради Бога, Бен, - нетерпеливо прервала она, -  я  не  имею  в  виду
извращения. Ты только что доказал противоположное. Я имею в виду любовь  в
библейском смысле.
     - Он для меня отец, защитник, благодетель и  друг.  Мой  единственный
друг. Да, можно сказать, что я его люблю.
     Она протянула руку и коснулась моей щеки.
     - Я постараюсь, чтобы он мне понравился. Ради тебя.


     Было еще темно, когда мы въехали в ворота Центрального аэропорта. Сал
куталась  в  плащ,  была  молчалива  и  отчуждена.  Я   испытывал   легкое
головокружение и какую-то хрупкость от бессонной ночи любви и  разговоров.
Прожектора освещали частный ангар Стервесантов в восточном конце  взлетной
полосы, я заметил феррари Лорена, припаркованный на  запасной  стоянке,  а
рядом еще с десяток машин новейших моделей.
     - О Боже! - застонал я, - он прихватил с собой всю свою команду.
     Я остановился возле феррари, и мы с Сал  начали  доставать  багаж  из
заднего отделения. Она повесила через плечо свою сумку,  потом  с  большой
папкой в одной руке и ящиком красок в другой прошла через калитку в ангар.
Конечно, мне следовало идти с ней, но я был так  занят  проверкой  багажа,
что прошло не менее трех-четырех минут, прежде чем я последовал за ней. Но
к этому времени было уже поздно.
     Пройдя в ярко  освещенный  ангар,  я  тут  же  почувствовал  тревогу.
Гладкие акулообразные очертания реактивного Лира образовывали превосходный
задник для напряженной сцены. Семеро умных молодых людей Лорена в  обычных
нарядах - костюмы, шерстяные пальто - окружили противников.
     Лорен Стервесант очень редко срывается, да и то  после  длительных  и
серьезных провокаций. Но Салли Бенейтор за две минуты добилась того,  чего
не удавалось добиться опытным специалистам за долгое время.  Лорен  сильно
рассердился,  он  дрожал  от  гнева,  сжимая  губы,  и  его   приближенные
испытывали страх.
     Салли бросила свое обрудование на бетонный пол,  она  стояла,  прижав
кулаки к бедрам, на щеках ее горел румянец, и она обменивалась  с  Лореном
гневными взглядами.
     - Мне велел прийти доктор Кейзин.
     - Пусть даже английский король! Говорю вам: самолет переполнен,  и  я
не собираюсь тащить с собой женщину на первый свой отдых за шесть месяцев.
     - Я не знала, что это развлекательная поездка...
     - Кто-нибудь выбросит эту ведьму отсюда?  -  закричал  Лорен,  и  УМЛ
собрались с духом и сделали робкую попытку  приблизиться.  Салли  схватила
тяжелый деревянный мольберт обеими руками. Наступление потерпело неудачу.
     - Ло, пожалуйста! Можем  мы  поговорить?  -  Я  почти  утащил  его  в
небольшой кабинет; впрочем, я почувствовал, что  Лорен  при  этом  испытал
облегчение.
     - Слушай, мне очень жаль, Ло. У меня не было времени объяснить...
     Пять минут спустя Лорен вылетел из кабинета и,  не  глядя  на  Сал  и
застывших УМЛ, взобрался в самолет; спустя мгновение его голова  появилась
рядом с пилотом в окне кабины, Лорен надевал наушники.
     Я подошел к младшему из УМЛ и передал ему слово закона.
     - Мистер Стервесант передал вам, чтобы  вы  добрались  до  Габеронеса
чартерным рейсом. - Потом повернулся к остальным. - Не поможете ли  нам  с
багажом?
     Пока группа самых высокооплачиваемых  носильщиков  в  Африке  таскала
багаж Салли,  сама  Салли  бесстыдно  наслаждалась  победой.  Я  умудрился
шепотом предупредить ее:
     - Садись на заднее сидение.  И  постарайся  стать  невидимой.  Ты  не
знаешь, насколько мы были близки к концу. Ты могла не только  не  улететь,
но и вообще потерять работу.
     Мы уже десять минут находились в воздухе, когда пилот вышел из кабины
и прошел по проходу. Он  остановился  и  посмотрел  на  Салли  с  открытым
восхищением.
     - Боже, леди! - Он покачал головой. - Отдал  бы  месячное  жалование,
только бы не пропустить этого! Здорово!
     Салли, которая после моего предупреждения была подавлена,  немедленно
воспрянула.
     - От парней такого размера я даже косточки не выплевываю,  -  заявила
она, и двое УМЛ, слышавшие это, съежились в своих сидениях.
     Пилот рассмеялся и повернулся ко мне. "Босс хочет поговорить с  вами,
доктор. Давайте поменяемся местами".
     Лорен разговаривал по радио с контрольной башней, но знаком велел мне
садиться в кресло помощника, я протиснулся за рулем и ждал.  Лорен  кончил
разговор и повернулся ко мне.
     - Позавтракаем?
     - Я уже поел.
     Он не обратил на это внимания и протянул мне ножку индейки и  большой
кусок пирога с цыпленком и яйцом, достав все это из плетеной корзины.
     - Кофе в термосе. Наливай сам.
     - Ты получил взаймы 25 миллионов? - спросил я с набитым ртом.
     - Да... хотя в последнюю минуту произошла небольшая паника.
     - Я не думал, что тебе нужно занимать деньги? У тебя неприятности?
     - Нефтеразведка. - Он рассмеялся моему предположению.  -  Рискованные
траты. Я предпочитаю рисковать чужими деньгами, а своими играть наверняка.
- Он гладко переменил тему разговора. - Извини за крюк. Я высажу весь этот
десант в Габеронесе. У них там будет ряд  встреч  в  членами  правтельства
Ботсваны. Обычная работа, определяем детали договора о концессиях.  И  это
не очень далеко от нашего курса.  А  дальше  полетим  одни.  -  Набил  рот
индейкой и заговорил с полным ртом: -  Метеопрогноз  плохой,  Бен.  Густая
облачность над всем северным районом. В пустыне  раз  в  три  года  бывает
низкая облачность, но сегодня именно такой день. Ну, если сразу не  отыщем
развалины, ничего плохого. С воздуха все равно много не узнаем. -  Он  был
совершенно спокоен и  расслаблен,  ни  следа  недавнего  гнева,  он  легко
отключается, и мы разговаривали и смеялись. Я знаю это  его  настроение  -
настроение отдыха и отпуска. Он действительно  дожидался  таких  моментов.
Найдем ли мы утраченный город или нет, для него это  предлог  вырваться  в
дикую местность, которую он так любит.
     -  Как  в  прежние  дни.  Боже,  Бен,  как  давно  мы  с   тобой   не
путешествовали вместе! Не менее деяти лет. Помнишь  путешествие  на  каноэ
вниз по Оранжевой реке? Когда же это было? В 1956 или 7?  А  экспедиция  в
поисках диких бушменов?
     - Надо выбираться почаще, Ло.
     - Да, - согласился он, как будто у него был выбор.  -  Да,  надо,  но
теперь у меня так мало времени. И время уходит, в следующем году  мне  уже
сорок. - Голос его стал  печален.  -  Боже,  если  бы  только  можно  было
покупать время!
     - В нашем распоряжении пять  дней,  -  сказал  я,  уводя  разговор  с
зыбучих песков, и он с увлечением подхватил тему. Только спустя полчаса он
упомянул Сал.
     - Эта твоя помощница, как ее зовут?
     Я сказал ему.
     - У тебя с ней связь? - спросил он. Сказано было так естественно, так
обычно, что на мгновение я даже не понял. Потом почувствовал, как взгляд у
меня затягивает красной  пеленой  гнева,  кровь  забила  в  висках,  горло
перехватило. Я убил бы  его,  но  вместо  этого  солгал  хриплым  дрожащим
голосом:
     - Нет.
     - Это к лучшему, - ответил он.  -  Дикая  женщина.  Надеюсь,  она  не
испортит поездку. - Если бы я только сказал ему тогда. Но ведь  это  такое
интимное, такое хрупкое  и  драгоценное,  неподвластное  словам,  особенно
таким, какие подобрал он. Потом мгновение было упущено, я сидел, дрожа,  а
он оживленно рассуждал о предстоящих пяти днях.
     Облака под нами все более сгущались, свертываясь в толстое  сероватое
одеяло, которое протянулось во всех направлениях до самого гороизонта.  Мы
пересекли  границу  между  Южной   Африкой   и   независимым   африканским
государством Ботсваной. Когда мы  приземлились  в  Габеронесе,  облачность
была высотой в тысячу футов. Несмотря на уверения Лорена, что  мы  тут  же
улетим, нас ждала  делегация  высших  чиновников  Ботсваны  и  приглашение
отдохнуть, выпить и перекусить  в  особом  помещении  аэропорта.  Горячий,
липкий воздух, внимательные белые  лица  людей,  которые  разговаривают  с
черными людьми с такими же внимательными лицами,  все  потеют  от  жары  и
виски, облака сигарного и сигаретного дыма.
     Прошло не менее трех часов, прежде чем наш Лир с четырьмя  людьми  на
борту разрезал облачное покрывало и вырвался в солнечную высь.
     - Фью! - сказал Лорен. -  Небольшой,  но  дорогостоящий  прием.  Этот
черный ублюдок Нгелане за оказанную нам честь  повысил  цену  на  20  000.
Пришлось согласиться. Он мог бы сорвать все дело.  Оно  пойдет  через  его
министерство.
     Лорен летел на север, держа на коленях карту,  а  хронометр  в  руке.
Глаза  его  перемещались  с  компаса  на  указатель  скорости,  оттуда  на
хронометр.
     - Ну, ладно, Бен. Теперь лучше Роджеру сесть за руль. Спустимся в эту
овсянку и попытаемся что-нибудь разглядеть. Пилот Роджер  ван  Девентер  и
Лорен сидели, мы с Сал стояли в дверях кабины за ними, а самолет  наклонно
спускался  к  грязной  поверхности  облаков.  Несколько  туманных   клубов
пролетело мимо, потом вдруг солнце исчезло, нас окутал густой серый туман.
     Все внимание Роджера было приковано к  приборам,  по  мере  того  как
стрелка альтиметра приближалась к нулю,  руки  его,  сжимавшие  руль,  все
более напрягались. Мы опускались в серой полутьме. Роджер открыл закрылки,
включил   пневматический   тормоз   и   дроссели.   Мы   трое   напряженно
всматривались, пытаясь разглядеть  землю.  Все  ниже  и  ниже.  Напряжение
пилота перешло в страх. Я чувствовал его, этот острый запах  страха.  Если
он, закаленный опытный летчик, испугался, мне полагается прийти в ужас.  И
я вдруг понял, что летчик, чтобы не навлечь на себя  гнев  Лорена,  скорее
врежется в землю. Я решил вмешаться и открыл рот, но уже не нужно было.
     - Вылетели за пределы района, - заметил Лорен, глядя на часы. - Давай
вверх, Роджер.
     - Простите, мистер Стервесант, но  у  этого  тумана  нет  дна,  -  со
вздохом облегчения сказал Роджер и поднял нос Лира.
     - Ничего не получилось! - пробормотал я. - Забудем об этом, Ло. Летим
в Маун.
     Лорен повернулся спиной ко мне и взглянул в лицо Салли. Она стояла  у
него за плечом. Я не видел ее лица, но мог  догадаться  о  его  выражении,
когда она негромко спросила: "Струсили?"
     Лорен  еще  какое-то  время  смотрел  на  нее,  потом  улыбнулся.   Я
почувствовл желание разложить Салли у себя на коленях и в кровь избить  ее
ароматный зад. Страх, который я испытывал за минуту до этого,  превратился
в настоящий ужас: я уже и раньше видел у Лорена такую улыбку.
     - Ну, ладно, Роджер, - сказал он, сунув карту и  хронометр  в  карман
своего сидения, - беру управление на себя. - Лир встал на одно крыло и под
максимальным углом начал попорот. Все было выполнено так превосходно,  что
мы с Салли лишь слегка присели от перегрузки.
     Лорен выровнял машину и минуты три летел  назад  по  прежнему  нашему
курсу.  Я  украдкой  бросил  взгляд  на  Салли.  Глаза  ее  сверкали,  она
покраснела от возбуждения, смотрела вперед в непроницаемую тьму.
     Лорен снова резко повернул и полетел прежним маршрутом, наклонив нос.
Но на этот  раз  полет  не  был  осторожным  прощупыванием  с  включенными
подкрылками и тормозами. Лорен вел машину быстро и смело.  Салли  схватила
меня за руку и сжала. Я боялся и сердился на них обоих. Я слишком стар для
таких игр, но ответил на ее пожатие. Не только для ее успокоения, но и для
собственного.
     - Боже, Ло! - выпалил я.  -  Полегче!  -  Никто  не  обратил  на  это
внимания. Роджер застыл в  своем  кресле,  сжав  ручки,  напряженно  глядя
вперед. Лорен спокойно  сидел  за  приборами,  бросая  нас  в  смертельную
опасность, а Салли - черт бы ее побрал! - широко улыбалась и держалась  за
мою ледяную руку, как ребенок на роликовых коньках.
     Неожиданно на нас обрушился дождь, его жемчужные полосы зазмеились по
круглому перплексовому ветровому стеклу. Я снова попытался запротестовать,
но голос застрял у меня в горле. Снаружи ревел ветер. Он  бросал  стройное
сверкающее тело Лира, крылья закачались. Я чуть не  заплакал.  Я  не  хочу
умирать. Вчера было бы нормально, но после сегодняшней ночи!
     Но тут Лорен увидел землю и прекратил спуск. Толчок, от которого  нас
с Салли бросило друг к другу, и самолет выровнялся.
     Это еще более ужасное зрелище, чем  слепое  падение  в  пространстве.
Темные  туманные  очертания  деревьев  под  нами  почти  касались  корпуса
ветвями, раскачиваемыми ветром;  впереди  виднелся  гигантский  баобаб,  и
Лорен с трудом перемахнул через него. Секунды тянулись, как целая жизнь, и
неожиданно грязные полосы дождя и тумана  остались  позади,  мы  попали  в
участок хорошей погоды.
     Прямо  перед  нами,   освещаемый   водянистыми   солнечными   лучами,
возвышался вал из красного камня. Мы едва успели его заметить,  как  Лорен
поставил машину на хвост, скалы, казалось, царапнули  брюхо  самолета,  мы
перевалили через вершину и устремились  в  облака,  а  от  ускорения  меня
прижало к полу.
     Все молчали, пока  мы  снова  не  оказались  высоко  вверху  в  ярком
солнечном свете. Салли мягко отняла руку, а Лорен повернулся и взглянул на
нас. Я с мрачным  удовлетворением  заметил,  что  и  он,  и  Салли  слегка
позеленели. Несколько мгновений они смотрели друг на  друга.  Потом  Лорен
заржал.
     - Смотрите на лицо Бена! - взревел он, и Салли тоже решила,  что  это
очень забавно. Когда они кончили смеяться, Салли оживленно спросила:
     - Кто-нибудь заметил руины? Я видела только холмы, но не руины.
     - А я видел только свою могилу, - проворчал Роджер, и я знал, что  он
испытывает.


     К тому времени как мы достигли  Мауна,  облака  начали  рассеиваться.
Роджер ввел машину в просвет и спокойно посадил ее,  и  Питер  Ларкин  уже
ждал нас.
     Таких, как  Питер,  осталось  очень  немного.  Настоящий  анахронизм,
вплоть до пояса с патронами на груди, куртки для продвижения  в  кустах  и
брюк, заправленных за голенища сапог. У него большое красное мясистое лицо
и огромные руки, указательный палец на правой  руке  в  шрамах  от  отдачи
тяжелых ружей. Единственный  уровень  общения  для  него  -  это  хриплый,
пропитанный парами виски крик. У него никаких чувств и очень мало  разума,
поэтому он никогда не испытывает страха. Всю жизнь он прожил  в  Африке  и
даже  не  побеспокоился  изучить  хоть  один  из   туземных   языков.   Он
разговаривает  на  лингво  франка  Южной   Африки   и   подкрепляет   свои
распоряжения кулаком или пинками. Его знания фауны ограничены сведениями о
том, как выследить зверя и куда  стрелять,  чтобы  его  свалить.  Но  есть
что-то привлекательное в этом слоновьем придурковатом облике.
     Пока банда его охотников  грузила  наше  оборудование  в  машины,  он
выкрикивал мне и Лорену свои бессодержательные, но дружелюбные глупости.
     - Я бы хотел отправиться с вами. Но завтра  прибывает  толпа  янки  с
толстой пачкой зелененьких. Вы меня слишком  поздно  предупредили,  мистер
Стервесант. Я вам даю лучших парней. На  юге  прошли  хорошие  дожди,  там
много добычи. В это время года можете встретить  сернобыка.  Ну,  конечно,
джамбо. И я не удивился, если бы вам попали один-два симбы...
     Такое  кокетливое  использование  ласкательных  названий   для   дичи
особенно отвратительно, когда вспомнишь, что  единственное  намерение  при
этом - угостить зверя пулей из мощного ружья.  Я  пошел  туда,  где  Салли
присматривала за погрузкой багажа.
     - Уже больше часа дня, - заявила она. - Когда начнем поиски?
     - Вероятно, к концу дня доберемся до котловины Макарикари. Туда около
двухсот миль по хорошей дороге. А завтра погрузимся в местность,  заросшую
бушем.
     - Эрнест Хемингуэй отправляется с нами? - спросила она, с отвращением
глядя на Питера Ларкина.
     - К несчастью, нет, - заверил я ее. Я  пытался  понять,  кто  же  нас
сопровождает. Два шофера, их высокий статус очевиден  по  белым  рубашкам,
длинным серым брюкам и обуви на ногах, с татуировкой вокруг шеи. По одному
на каждый из трехтонных грузовиков. Затем повар, набравший  приличный  вес
от постоянных проб пищи,  кожа  его  лоснится  от  хорошего  питания.  Два
согбенных  седобородых  носильщика   ружей,   которые   ревниво   отобрали
спортивные ружья Лорена из всего багажа, извлекли их из чехлов  и  любовно
разглядывали. Это элита, они не принимали  участия  в  лихорадочной  суете
вокруг нашего багажа. Грузили в основном бамангвота, я прислушивался к  их
разговорам. А носильщики ружей матабеле, как и следовало ожидать, а шоферы
шангааны. Я смогу понимать каждое слово, сказанное участниками экспедиции.
     - Кстати, Сал, - негромко сказал я, - не рассказывай, что я  знаю  их
языки.
     - Почему? - Сал удивилась.
     - Мне нравится слушать  их  разговоры,  а  если  они  знают,  что  их
понимают, то замыкаются.
     - Свенгали! - Она скорчила гримасу. Не думаю, чтобы я стал  смеяться,
если  бы  кто-нибудь  назвал  меня  так.  Слишком  близко  к  истине.   Мы
отправились прощаться с пилотом Роджером.
     - Не распугайте  львов,  -  сказал  Роджер  Салли.  Очевидно,  у  нее
появился еще один поклонник. Он забрался в самолет, и мы смотрели, как  он
выруливает на конец взлетной полосы, взлетает и направляется на юг.
     - Чего мы ждем? - спросил Лорен.
     - Действительно, чего? - согласился я.
     Лорен сел за руль лендровера, я  рядом  с  ним.  Салли  -  на  заднем
сидении вместе с переносчиками ружей.
     - С вами двумя на земле гораздо безопасней, - сказал я.


     Дорога шла по открытой, поросшей кустарниками и баобабами  местности.
Сухой, сожженной солнцем. Лендровер поднимал облако пыли, и грузовики  шли
за нами на расстоянии, чтобы пыль осела.  Изредка  приходилось  пересекать
крутые каменистые сухие русла рек, время от времени попадались  деревни  с
глинобитными хижинами с крытой  тростником  крышей,  где  по  обе  стороны
дороги выстраивались цепочки обнаженных пузатых негритят, они  махали  нам
руками и пели, будто мы королевский  поезд.  Салли  истратила  все  пенни,
бросая им и с восторгом следя за начинавшейся свалкой.  Когда  она  начала
выбрасывать в окно наш ланч, я взял гитару, чтобы отвлечь ее.
     - Пой что-нибудь веселое, Бен, - приказала Салли.
     - И непристойное, - добавил Лорен, думаю, чтобы поддразнить, а может,
и испытать ее.
     - Да, - с готовностью согласилась  Салли.  -  Пусть  будет  весело  и
сочно.
     И я начал с саги о диких, диких утках, а Салли и  Лорен  подпевали  в
конце каждого куплета.
     Мы были детьми в первый день каникул и хорошо провели время до  самой
котловины. Солнце  превратилось  в  большой  огненный  шар  среди  клочьев
облаков  на  горизонте,  когда  мы  добрались  до  края  котловины.  Лорен
остановил лендровер, мы вышли, чтобы дождаться грузовиков, и в  молчаливом
благоговении смотрели на хмурую блестящую соленую равнину,  простиравшуюся
перед нами до горизонта.
     Когда прибыли грузовики, толпа черных слуг высыпала  из  них,  прежде
чем  они  полностью  остановились.  Я  засек  время:  через  семнадцать  с
половиной минут палатки были  поставлены,  постели  готовы,  а  мы  втроем
сидели у костра и  пили  солодовый  Глен  Грант  со  льдом  из  запотевших
стаканов. От  кухонyого  костра  доносился  аппетитный  запах  охотничьего
жаркого, повар разогревал его, бросая в  котел  чеснок  и  душицу.  Ларкин
приготовил нам хорошую команду, после  еды  все  они  собрались  у  своего
костра в пятидесяти ярдах от нашего и распевали старые охотничьи песни.
     Я сидел и прислушивался отчасти к ним, отчасти к горячему спору Сал и
Лорена. Я мог бы предупредить ее, что он играет роль адвоката дьявола, все
время подкалывая ее,  но  мне  нравилось  присутствовать  при  споре  двух
хороших умов. Когда спор грозил перйти в личные оскорбления  и  физическое
насилие, я неохотно вмешивался и возращал их к безопасному состоянию.
     Салли твердо и решительно защищала основную идею моей книги "Офир", в
которой доказывалось, что около 200 г. до Р.Х. произошло вторжение в южную
часть Центральной Африки финикийцев или карфагенян, которые процветали  до
450 г. н.э., после чего внезапно исчезли.
     - У них не было достаточного снаряжения для  длительных  плаваний,  -
возражал Лорен. - Тем более для колонизации...
     - Вы можете прочесть у Геродота, мистер Стервесант, о плавании вокруг
Африки в  правление  фараона  Нехо.  Его  возглавили  шестеро  финикийских
навигаторов примерно в 600 году до н.э. Выплыли они из Красного моря на юг
и через три года вернулись через Столпы Геркулеса.
     - Одно-единственное путешествие, - заметил Лорен.
     - Вовсе не единственное, мистер Стервесант. Ганнон в 460 г.  до  н.э.
отправился в плавание на юг с западного берега Африки и вернулся с  грузом
слоновой кости  и  золота,  достаточным,  чтобы  возбудить  аппетиты  всех
торговцев и авантюристов.
     Лорен  по-прежнему  возражал  против  датировки.  "Откуда  вы   взяли
двухсотый год до нашей эры, когда самая ранняя дата, полученная в Зимбабве
радиоуглеродным методом, всего лишь середина пятого столетия нашей эры,  а
большинство датировок еще позже?"
     - Нас интересует не Зимбабве, а предшествующая культура, -  возражала
Салли. - Зимбабве могло быть построено к концу правления  древних  и  было
заселено, вероятно,  всего  короткий  период  после  исчезновения  древней
цивилизации.  Это  довольно  точно  соответствует  вашей   радиоуглеродной
датировке - 450 год нашей эры. К тому же радиоуглеродные данные по древним
шахтам в Шале и Инсвезве дают результаты от 250 до 300 лет до нашей эры. -
А кончила она с неопровержимой женской  логикой:  -  И  во  всяком  случае
радиоуглеродный метод неточен. Ошибка может достигать сотен лет.
     - Шахты эксплуатировались банту, - заявил Лорен. -  А  Кейтон-Томпсон
и, конечно, совсем недавно Саммерс утверждают...
     Она яростно набросилась на Лорена. "Неужели банту, которые  появились
только около 300 года до н.э.,  вдруг  обнаружили  гениальные  способности
геологоразведчиков,  которые  помогали  им  открывать  руды  там,  где  на
поверхности да и в самой руде не было ни следа видимого золота  или  меди?
Неужели они  сразу  развили  инженерные  знания,  позволившие  извлечь  из
глубины 250  000  000  тонн  руды  -  вспомните,  они  никогда  раньше  не
демонстрировали таких талантов, - а потом вдруг забыли о своих талантах на
последующие тысячелетия?"
     - Ну, арабские  торговцы,  они  могли...  -  начал  Лорен,  но  Салли
пренебрежительно отмахнулась.
     - И зачем им было строить шахты с таким  риском  и  такими  затратами
энергии? Золото для банту не имело цены, основа их богатства скот. Где они
научились обтесывать камни и  использовать  их  при  строительстве?  Банту
никогда раньше этого не делали. И вдруг,  в  один  момент,  это  искусство
расцвело у них, достигло зрелости, а потом, вместо того чтобы стать  более
утонченным, быстро ухудшилось и совсем исчезло.
     С видимой неохотой Лорен отступал под ее натиском, но последний отпор
он попытался дать, когда началось обсуждение моей  теории  о  вторжении  с
запада, а не с  востока.  Лорен  прочел  все  работы  моих  клеветников  и
критиков и теперь повторял их доводы.
     Общепризнанная теория заключалась в том, что колонизация  происходила
с берега  Софала  (в  районе  Мозамбика)  или  от  устья  Замбези.  Я  же,
основываясь  на  ранних  текстах  и  собственных  интенсивных  изысканиях,
выдвинул  теорию  о  том,  что  средиземноморские  народы   прошли   через
Геркулесовы  Столпы  и  спускались  на  юг  по  западному  берегу  Африки,
вероятно, основывая торговые фактории на Золотом береге,  Береге  Слоновой
Кости и нигерийском побережье, пока экспедиции  на  юг  не  привели  их  в
незаселенные местности.  Я  думал  о  речном  устье,  которое  с  тех  пор
пересохло, заилилось или  ушло  в  сторону,  изменив  свое  направление  и
глубину. Река эта должна была вытекать из большого озера типа  Макарикари,
Нгами,  давно  исчезнувшего  из-за  прогрессирующего  обезвоживания  Южной
Африки. Колонизаторы вошли в эту реку,  возможно,  Гунене  или  Оранжевую,
проплыли по ней до истоков и оттуда разослали своих металлургов на  поиски
древних шахт Маники. Кто знает, может, они  нашли  в  гравии  озер  и  рек
алмазы; несомненно, они охотились на огромные стада слонов, населявших эту
местность. Достаточное богатство, чтобы оправдать постройку целого города,
большой, окруженной стенами крепости и торгового  пункта.  Где  они  могли
разместить этот город? Разумеется,  там,  где  кончался  водный  путь.  На
берегу самого дальнего озера. Может быть, Макарикари? Или  озера,  которое
заполняло некогда нынешнюю большую соленую котловину.
     Салли и Лорен спорили с все большей  желчностью  и  резкостью.  Салли
назвала его "невозможным человеком", а он ее в  ответ  "мадам-всезнайкой".
Потом Лорен неожиданно капитулировал, и через минуту  мы  втроем  радостно
обсуждали предстоящее открытие утерянного города на Макарикари.
     - Озеро расстилалось не менее чем  на  пятьдесят  миль  за  пределами
нынешней котловины, - указывал Лорен. - Всего лишь сто лет  назад  Берчелл
описывал озеро Нгами как внутреннее море,  а  сегодня  это  лужа,  которую
можно перепрыгнуть без напряжения. Возможно, древнее озеро простиралось до
оснований тех холмов, где находятся руины нашего города. У  нас  множество
доказательств того, что климат Южной Африки становится все суше;  прочтите
у Корнуоллиса Харриса описание больше не существующих лесов и рек.
     - Бен, - Салли возбужденно схватила меня за руку. -  Ты  помнишь,  мы
гадали, почему у города  очертания  полумесяца?  Вероятно,  это  береговая
линия, на которой располагалась гавань!
     - Боже! - прошептал Лорен. - Я не могу дождаться завтрашнего дня.
     Уже было заполночь и бутылки с виски опустели, когда  Лорен  и  Салли
отправились в свои палатки. Я знал, что не смогу уснуть, поэтому вышел  из
лагеря, миновал костер, у которого лежали закутанные  в  одеяла  слуги,  и
пошел по поверхности котловины.  Звезды  освещали  ее  призрачным  светом,
почва под ногами скрипела при каждом шаге. Я долго ходил, время от времени
останавливаясь и прислушиваясь к далекому реву льва на краю буша. Когда  я
вернулся в лагерь, в палатке Салли  все  еще  горела  лампа  и  ее  силуэт
виднелся на стене - увеличенный  портрет  моей  любви.  Она  читала,  сидя
скрестив ноги на походной кровати; потом протянула руку и погасила лампу.
     Я немного подождал, набираясь храбрости, потом подошел к ее  палатке,
сердце мое колотилось, как молот, об искаженные ребра.
     - Сал?
     - Бен? - негромко ответила она.
     - Можно мне войти? - Она помолчала, прежде чем ответить.
     - Хорошо, на минутку.
     Я вошел в палатку, у нее голубая ночная рубашка. Я  ощупью  нашел  ее
лицо, коснулся рукой щеки.
     - Я пришел, чтобы сказать, что я тебя люблю, - негромко  сказал  я  и
услышал, как у нее перехватило дыхание. Она ответила мягко:
     - Бен. Дорогой, милый Бен.
     - Я хотел бы остаться у тебя на ночь.
     Мне показалось, что ответила она с сожалением: "Нет, Бен.  Все  сразу
узнают об этом. А я не хочу".


     Утро началось так же, как  кончился  предыдущий  день.  У  всех  было
отличное настроение, за завтраком  слышался  смех.  Слуги  бегом  свернули
лагерь и все уложили в грузовики, и в семь утра  мы  съехали  с  дороги  и
двинулись по краю котловины. Лендровер впереди, грузовики по нашему  следу
через кусты и буйную траву, через сухие русла, извиваясь,  спускавшиеся  в
котловину.
     Мы двигались уже около часа, когда я увидел  впереди  среди  деревьев
какое-то  движение  и  три  великолепных  капских  сернобыка  выбежали  на
открытую котловину и цепочкой побежали от нас. Двигались они  тяжело,  как
толстые пони, их бледно-багровая  шкура  и  сложный  черно-белый  узор  на
мордах отлично виднелись на сером фоне почвы.
     Лорен нажал на тормоза лендровера, и с точным расчетом  профессионала
старый матабеле сунул ему в руки большой Магнум Холланд  и  Холланд  .375.
Лорен выпрыгнул и побежал согнувшись, прячась за жесткой  травой,  которая
росла по краю котловины.
     - Он собирается их убить? - тихо спросила  Салли.  Я  кивнул,  и  она
продолжала: - Но зачем?
     - Это одно из его любимых занятий.
     - Но они так прекрасны, - возразила она.
     - Да, - согласился я. В  котловине,  примерно  в  шестиста  ярдах  от
лендровера,  сернобыки  остановились.  Теперь  они  стояли  к  нам  боком.
Внимательно смотрели, высоко подняв головы с прямыми стройными рогами.
     - Что он делает? - Салли указала на Лорена, который по-прежнему бежал
по краю котловины.
     - Он играет по правилам, - объяснил я. -  Неприлично  стрелять  ближе
чем на пятьсот ярдов от машины.
     - Веселый спорт, - пробормотала она прикусив губу и переводя взгляд с
Лорена на сернобыков. Неожиданно она выпрыгнула из лендровера и взобралась
на капот машины. Сложила руки у рта и крикнула.
     - Бегите, глупцы! Бегите, черт вас возьми!
     Она сорвала шляпу и стала  махать  ею  над  головой,  подпрыгивая  на
капоте и завывая, как привидение. В котловине сернобыки  бросились  бежать
галопом по диагонали от нас в  кусты.  Я  взглянул  на  маленькую  фигурку
Лорена, увидел, как он сел, упершись локтями в колени, наклонив  голову  к
телескопическому прицелу. Ружье  рявкнуло,  из  ствола  вырвался  дым,  но
прошло не менее двух секунд, прежде  чем  мы  услышали  звук  выстрела.  В
котловине первый сернобык упал на нос и перевернулся в белой  пыли.  Лорен
выстрелил снова,  и  второе  животное  перевернулось,  дергаясь  ногами  в
воздухе. Последний сернобык бежал в одиночестве.
     За мной старый подносчик ружей сказал другому на синдебеле: "Да.  Это
человек!"
     Салли слезла с кузова и молча села, а я  повел  лендровер  туда,  где
ждал Лорен. Он протянул ружье подносчику, и когда я  передавал  ему  руль,
кабину лендровера заполнил едкий запах сгоревшего кордита. Лорен  взглянул
на Салли. "Спасибо, - сказал он,  -  я  препочитаю  стрелять  по  бегущему
зверю".
     - Почему вы не убили всех трех? - Голос  ее  звучал  нейтрально,  без
злобы.
     - Лицензия у меня только на двух.
     - Боже, - сказала Салли голосом, в  котором  теперь  звучали  гнев  и
возмущение, - как чертовски  трогательно.  Не  часто  встретишь  истинного
джентльмена.
     Лорен привел машину туда, где лежали  мертвые  животные.  Пока  слуги
свежевали и разделывали добычу, Салли сидела  молча,  отвернувшись,  низко
надвинув шляпу на лоб, не отрываясь от книги.
     Я стоял  рядом  с  Лореном  в  ярком  солнечном  свете,  который  еще
усиливался от блеска соленой поверхности, и смотрел, как подносчики оружия
делают надрезы в шкурах и разделывают  тела  с  уверенностью  и  точностью
хирургов с Харли Стрит.
     - Мог бы меня предупредить, что она одна из тех, - горько сказал  мне
Лорен. - Не раз еще пожалеем, что я послушался тебя и разрешил ей  поехать
с нами.
     Я не ответил, и он продолжал: "Я готов отправить ее назад в  Маун  на
одном из грузовиков. - Предложение было настолько неисполнимо, что я  даже
не вздрогнул, а Лорен тут же продолжил: - Она твой  ассистент,  постарайся
держать ее под контролем!"
     Я отошел, давая ему время успокоиться,  и  взял  папку  с  картами  с
сидения рядом с Салли. Она не отрывалась  от  книги.  Я  обошел  машину  и
расстелил крупномасштабную  космическую  карту  на  капоте  лендровера,  и
спустя две минуты подошел Лорен. Навигация - одно из его увлечений, и он в
ней хорошо разбирается.
     - Мы  выедем  из  котловины  здесь,  -  он  указал  на  сухое  русло,
проходившее по восточному краю котловины, - и двинемся по компасу.
     - Интерсно, какова там местность.
     - Песчаный вельд, самое вероятное. Я там никогда не был.
     - Спросим шоферов, - предложил я.
     - Хорошая мысль. - Лорен подозвал двух шоферов и подносчиков  оружия,
которые кончили разделывать добычу, предоставив остальное, что и  было  их
правом, слугам.
     - Мы хотим идти туда, - Лорен показал на карте. - Вон к тем холмам. У
них нет названия, но они отходят от противоположного  края  котловины  вот
тут.
     Шоферам понадобилось несколько минут, чтобы разобраться в  показаниях
карты, и  тут  с  ними  произошло  замечательное  изменение.  Лица  у  них
превратились в тупые непонимающие маски.
     - Что за местность между котловиной и холмами? - спросил Лорен. Он не
заметил перемены в них. Шоферы украдкой переглянулись.
     - Ну? - спросил Лорен.
     - Я не знаю эту землю. Никогда не слышал о холмах, - сказал  старший,
Джозеф, и потом продолжил лгать: - Там много песка и речные русла, которые
невозможно пересечь.
     - Там нет воды, - подхватил второй шофер, Дэвид. - Я там  никогда  не
был. И никогда не слышал об этих холмах.
     - Что ищут белые  люди?  -  спросил  старик-подносчик  на  синдабеле.
Очевидно, карта ничего ему не говорила.
     - Они хотят отправиться к Катуба Нгази, - быстро ответил  ему  шофер.
Они были убеждены, что ни Лорен, ни я не понимаем их  языка  и  они  могут
свободно разговапривать в нашем присутствии. Так  я  впервые  услышал  это
название. Катуба Нгази - Кровавые холмы.
     - Что ты им сказал? - спросил старик.
     - Что мы ничего не знаем об этом месте.
     - Хорошо, - согласился старик. - Скажи им, что тут много слонов,  что
дикие животные по эту сторону котловины. - Шофер послушно доложил нам  эти
сведения и страшно расстроился, когда на нас это не подействовало.
     - Ну, - радушно сказал им Лорен, - значит сегодня вы кое-что узнаете.
Впеорвые в жизни вы увидите эти холмы. - Он скатал карту. - Погрузите мясо
и двинемся.
     Через пять минут все настроение экспедиции переменилось. Салли и весь
остальной штат находились в состоянии глубокой  депрессии.  Смех  и  шутки
исчезли, всюду виднелись хмурые лица, слуги перешептывались.  Темп  работы
снизился почти до нуля, и потребовалось  почти  полчаса,  чтобы  погрузить
разделанных сернобыков. Пока все это происходило, я отвел Лорена в сторону
от машин и быстро пересказал ему разговор африканцев.
     - Кровавые холмы! Великолепно! - Лорен был охвачен энтузиазмом. - Они
почти несомненно знают о руинах. Там, вероятно, табу.
     - Да, - согласился я. -  Но  теперь  нужно  ждать  попыток  саботажа.
Посмотри на них. - Мы повернулись и стали  следить  за  медленными,  почти
сомнамбулическими движениями нашего штата. - Я  думаю,  что  нам  придется
долго добираться до Кровавых холмов, дольше, чем нам позволяет время.
     Мы снова свернули с котловины - там двигаться опасно, в мягких местах
может засосать целый грузовик -  и  продолжали  движение  по  сравнительно
надежному краю. Пересекли еще одно крутое  русло,  предварительно  отыскав
место, где берега не так круты. Мы ехали уже около двадцати минут,  прежде
чем заметли, что грузовики не следуют  за  нами.  Подождав  десять  минут,
причем и Лорен и я сгорали от нетерпения, мы повернули назад  и  двинулись
по своему следу.
     Один из грузовиков повис с крутого берега, одно его переднее  и  одно
заднее колесо не касались  земли,  но  середина  прочно  застряла.  Второй
грузовик стоял поблизости,  и  четырнадцать  взрослых  мужчин  сидели  или
стояли рядом в полном покое  и  не  думали  пытаться  вытащить  застрявший
грузовик.
     - Джозеф! - окликнул Лорен шофера. - Как это случилось?
     Джозеф равнодушно пожал плечами,  но  ему  трудно  было  скрыть  свое
удовлетворение.
     - Ну ладно, джентльмены, попробуем  выбраться,  -  с  иронией  сказал
Лорен. Полчаса спустя,  вопреки  женственным  усилиям  всех  четырнадцати,
вопреки многочисленным включениям и выключениям двигателя  и  переключению
скоростей - этим от всего сердца занимался  Джозеф,  грузовик  по-прежнему
висел на краю русла. Наконец все выбрались из  углубления  и  с  интересом
посмотрели на Лорена и меня.
     - Ну как, Бен? - Лорен повернулся ко мне и начал расстегивать куртку.
     - Конечно, Ло, - согласился я. Я был довлен тем, как  хорошо  владеет
собой Лорен. Тело его выглядело твердым, как скала,  без  единой  клеточки
жира. При росте в шесть футов два дюйма у Лорена  безупречная  мускулистая
фигура.
     Я не стал снимать рубашку. На мое тело, хотя оно не менее сильно, чем
у Лорена, смотреть не так приятно.
     - Сначала передний конец, - предложил Лорен.
     Грузовик  разгрузили,  горючее  наполовину  слили   в   канистры.   Я
предположил, что  передняя  часть  грузовика  весит  чуть  больше  двухсот
фунтов. Покрутил руками, чтобы размять мышцы.  Слуги  смотрели  удивленно,
один  из  них  засмеялся.  Даже  Салли  отложила  книгу  и  выбралась   из
лендровера, чтобы лучше видеть.
     Мы с Лореном подошли к передку машины,  наклонились,  плотно  взялись
руками, чуть расставили ноги для упора.
     - До конца, партнер?
     - До конца, Ло. - Я улыбнулся ему в ответ, и мы начали  поднимать.  Я
начал  медленно,  по  очереди  включая  мускулы,  распределяя   напряжение
равномерно, подключая плечи, бедра, живот. Мертвая масса сопротивлялась, и
я начал включать  резервы,  чувствуя,  как  растет  напряжение  и  дыхание
обжигает горло.
     - Давай! - выдохнул рядом Лорен, и я рванул изо всех  сил,  чувствуя,
как перед глазами завертелись алые круги.  Передок  ровно  поднялся,  и  я
услышал изумленные восклицания зрителей.
     Мы поставили колеса на землю в  стороне  от  края,  потом  подошли  к
задней части и проделали то  же  самое.  Потом  начали  смеяться,  вначале
негромко, потом все громче и громче. Лорен обнял меня за плечи и подвел  к
зрителям, которые теперь выглядели неуверенно и беспокойно переминались.
     - Вы, - сказал, обращаясь к ним, Лорен,  -  вы  толпа  старых  дев  и
хихикающих дественниц. Переведи им, Джозеф.
     Я отметил, что Джезеф очень точно выполнил приказание.
     - А что касается тебя, Джозеф, то ты дурак. - Лорен  сделал  короткий
танцующий шаг к нему и ударил  открытой  рукой  по  лицу.  Звук  получился
оглушительно громкий, и от сильного удара Джозеф повернулся  вокруг  себя,
прежде чем упасть. Он сел ошеломленно, из угла его рта показалась  струйка
крови, там, где он прикусил зубами верхнюю губу.
     - Вы видите, я по-прежнему смеюсь, -  обратился  Лорен  к  испуганной
аудитории. - Я даже еще не рассердился. Подумайте, что будет, если вы меня
по-настоящему рассердите.
     Грузовик с живостью нагрузили заново, и мы двинулись в путь.
     - Ну, - сказала Салли, -  теперь  мы  можем  рассчитывать  на  полное
взаимопонимание  до  конца   пути.   Почему   большой   белый   бвана   не
воспользовался хлыстом, зачем стал пачкать руки?
     - Объясни ей, Бен. - Лорен не смотрел на нас. Я  торопливо  рассказал
Салли о том сознательном саботаже, с которым мы столкнулись.
     - Я уверен, Лорену тоже не хотелось бить этого человека, Сал.  Но  он
сознательно засадил грузовик. У нас  всего  три  с  половиной  дня,  чтобы
добраться до Кровавых  холмов,  и  мы  не  можем  позволить  себе  никаких
отсрочек.
     Салли немедленно забыла о злосчастном Джозефе.
     - Кровавые холмы! - восхитилась  она.  -  Боже,  я  представляю  себе
человеческие  жертвоприношения и...
     - Более вероятно, просто холмы красного цвета, - заметил я.
     - И вся эта история с табу. -  Салли  не  обратила  внимания  на  мои
слова. - Должно быть, из-за руин. О Боже, я чувствую это в крови -  храмы,
полные драгоценностей, реликты и письменные документы  целой  цивилизации,
могилы, оружие...
     -   Отметь   абсолютно   беспристрастный,   лишенный   романтики    и
исключительно научный подход моего ассистента, - сказал  я  Лорену,  и  он
улыбнулся.
     - Хоть меня это чертовски расстраивает, но на  этот  раз  я  чувствую
точно то же, - признал он.
     - На этот раз вы поумнели, дорогой, - ядовито сказала ему Салли.


     Было уже  два  часа  дня,  когда  мы  добрались  до  восточного  края
котловины, откуда надо было начинать движение к холмам по компасу, и почти
тут же стало ясно, что  сегодня  нам  туда  не  добраться.  Путь  оказался
трудным, песчаный вельд цеплялся за колеса машин и превратил нашу  поездку
в движение чуть не ползком. Много раз грузовики застревали в песке,  и  их
приходилось вытягивать с помощью четырехколесной  трансмиссии  лендровера.
Каждый такой случай вызывал продолжительные извинения со стороны шофера  и
остальных связанных с этим грузовиком работников.
     Песок поглотил все следы недавних дождей, но они видны были в  свежей
зелени, окутавшей колючие кусты и акации, и еще более драматично в буйстве
диких цветов, которые толстым ковром покрыли все поверхности.
     Их семена и луковицы спали  три  долгих  года  засухи,  ожидая  этого
времени изобилия, и теперь алые огоньки короля чаки сверкали  среди  полей
незабудок наманква. Звездные  лилии,  эрики,  золотые  газании  и  десятки
других   разновидностей   создавали   королевское   зрелище   и   смягчали
утомительность нашего черепашьего продвижения.
     На каждой вынужденной остановке я оставлял ругающегося и подгоняющего
штат Лорена и уходил с фотоаппаратом прочь от машин.
     Заход солнца застал нас еще в пятнадцати милях от холмов, и  когда  я
взобрался на верхние ветви  акации  с  плоской  кровлей,  под  которой  мы
разбили лагерь, я видел холмы в восточной части горизонта. На  них  падали
последние лучи солнца,  и  они  казались  оранжево-красными.  Я  сидел  на
развилке и смотрел на них, пока не зашло солнце и они не слились с  темным
небом.
     Странное чувство охватило меня, когда я  смотрел  на  далекие  холмы,
загадочное ожидание судьбы заполнило  вялой  томностью  и  меланхолией,  я
испытывал беспокойство и неуверенность.
     Когда я спустился, Лорен один сидел у костра, глядя на пламя. Он  пил
виски.
     - Где Салли? - спросил я.
     - Пошла спать. В дурном настроении. Мы спорили о  кровавом  спорте  и
избиении черных. - Лорен взглянул на палатку, которая  светилась  изнутри.
Мы с Лореном ели жареную печень сернобыка, запивая теплым красным  капским
вином, а от костра слуг доносилось пение. Поев, мы какое-то  время  сидели
молча, потом прикончили вино.
     - Устал, - сказал наконец Лорен и встал.  -  Пойду  позвоню  Ларкину.
Обещал связываться с ним каждый второй вечер. До утра, Бен.
     Я смотрел, как он идет к лендроверу и включает радио.  Слышал  пьяный
голос Ларкина сквозь шорохи и треск атмосферного электричества.  Несколько
минут прислушивался, пока Лорен разговаривал. Потом тоже встал и  пошел  в
сторону от лагерного костра.
     В темноте беспокойство и  неуверенность  вернулись.  Туши  сернобыков
привлекли стаю гиен к лагерю, и  они  хихикали  и  визжали  среди  колючих
деревьев. Поэтому я не отходил далеко от лагеря, подошел к палатке  Салли,
испытывая удовольствие от ее близости, потом пошел к костру слуг. Шел я по
мягкому песку беззвучно. Когда я подошел,  говорил  старик-подносчик.  Все
остальные, сидя на корточках у низко горящего костра, внимательно слушали.
Я ясно слышал его слова, и они пробудили мою память. Холодок  пробежал  по
спине, призрачные пальцы коснулись рук и шеи, волосы встали дыбом.
     - Зло должно быть уничтожено на земле и в умах людей навсегда.
     Точно такие слова говорил Тимоти Магеба, слова те же, но язык другой.
Я зачарованно смотрел на источенные временем черты лица старого  матабеле.
Он как будто почувствовал мой взгляд, повернул голову и увидел меня.
     Он снова заговорил, предупреждая остальных: "Осторожнее,  тут  Паук".
Они называют меня Пауком из-за маленького тела и длинных конечностей.  Его
слова как будто освободили их от заклятия,  они  зашевелились,  закашляли,
поглядывая на меня. Я повернулся  и  отошел,  но  слова  старика  матабеле
продолжали звучать в памяти. Они еще больше усилили мое беспокойство.
     Палатка Салли была темна, Лорена тоже. Я пошел к себе и  долго  лежал
без сна, слушая крики гиен и гадая, что принесет завтра. Одно  несомненно:
к полудню мы будем знать,  природное  или  искусственное  происхождение  у
линий на фотографии, и с этой мыслью я наконец заснул.


     В десять часов на следующее утро с переднего сидения лендровера можно
было видеть холмы. Оранжево-красные вершины показались над самыми высокими
акациями, занимая весь горизонт, высокие прямо перед нами и  уменьшающиеся
в размере по сторонам.
     Я вел машину, а Лорен рассматривал карту и фотографию, направляя меня
к самому высокому месту в холмах. Мы увидели группу гигантских канделябров
- деревья эуфорбия - на фоне неба; эта группа  хорошо  просматривалась  на
фотографии.
     Холмы достигали двухсот -  двухсот  пятидесяти  футов  в  высоту,  их
обращенные к нам склоны были изборождены  морщинами,  разрушены  ветром  и
дождями и поднимались к вершинам почти вертикально. Позже я установил, что
они  сложены  из  разновидности  затвердевшего   песчаника,   пропитанного
минеральными окислами. Под крутыми откосами росла небольшая  роща  высоких
деревьев, и было ясно, что эти гиганты питаются  из  какого-то  подземного
источника.  Их  обнаженные  корни  изгибались  и  ползли  по  склонам  как
разъяренные питоны, а густая темно-зеленая  листва  представляла  приятное
разнообразие после тусклой зелени колючих кустарников  и  акаций.  Полоска
непосредственно перед холмами примерно в полмили шириной была относительно
ровной и заросла редкими кустарниками и бледной травой.
     Я вел лендровер через кусты к холмам в  тишине,  которая  становилась
все напряженной. Мы все ближе подходили к высоким красным утесам, пока нам
не пришлось закидывать головы, чтобы увидеть их верх.
     Наконец  Салли  нарушила  молчание,  выразив  наше  разочарование   и
огорчение. "Мы должны были бы уже находиться внутри большой главной стены,
если она вообще существует".
     Мы  остановились  у  основания  утесов   и   выбрались   из   машины,
подавленные, не глядя в глаза друг другу.  Ни  следа  города,  ни  единого
обтесанного камня, ни одного холмика, который можно  было  бы  принять  за
след стены или здания. Девственный африканский буш, не тронутый человеком.
     - Вы уверены, что это то самое место? - спросила Салли, но мы  ей  не
ответили. Подошли и остановились грузовики.  Слуги  выбирались  небольшими
группами, поглядывая на холмы и разговаривая приглушенными голосами.
     - Ну, ладно, - сказал Лорен - пока они разбивают лагерь, мы  осмотрим
местность. Я пойду вдоль холмов сюда, а вы вдвоем - в другую  сторону.  И,
Бен, возьми с собой мой дробовик.
     Мы пробирались вдоль основания  холмов,  среди  молчаливых  деревьев.
Однажды вспугнули небольшую группу зеленых мартышек на высоких  ветвях,  и
они с негодующими криками убежали по вершинам. Их ужимки не вызвали улыбки
ни у меня, ни у Салли. Временами мы останавливались и осматривались, но  в
наших усилиях было мало энтузиазма и  надежды.  В  трех-четырех  милях  от
лагеря мы остановились отдохнуть и сели  на  большой  камень,  упавший  со
склона.
     - Мне хочется плакать, - сказала Салли.
     - Я понимаю. Чувствую то же самое.
     - Но фотография! Черт возьми, на ней ведь явно что-то видно.  Как  ты
думаешь, это не розыгрыш?
     - Нет, - я покачал головой. - Ло бы так не поступил. Он так же  хочет
отыскать, как и мы.
     - Тогда откуда фотография?
     - Не знаю. Очевидно, какая-то  оптическая  иллюзия,  может,  тень  от
утесов или облаков.
     - Но ведь там рисунок, -  возразила  Салли.  -  Он  геометрический  и
симметричный.
     - Свет может сыграть  любую  шутку,  Сал,  -  сказал  я.  -  Вспомни,
фотография сделана в шесть вечера, почти на закате. Низкое  солнце  против
облаков - можно получить почти любой эффект.
     - Это самое большое разочарование  в  моей  жизни.  -  Похоже,  Салли
действительно готова расплакаться. Я смущенно подошел к  ней  и  обнял  за
плечи.
     - Прости, - сказал я. Она подняла лицо и подставила его для поцелуя.
     - Уф, - сказала она наконец, - доктор Кейзин, вы несдержаны!
     - Ты пока еще ничего не видела.
     - Я видела достаточно. - Она мягко оторвалась от меня. - Пойдем, Бен.
Вернемся в лагерь подальше от холмов. Может, там есть что-нибудь.
     Мы медленно брели по жаре. И тут было множество цветов, и  я  заметил
пчел, которые торопливо заползали в цветки, их задние лапки  пожелтели  от
пыльцы. Недавние дожди вырыли целую рытвину, хотя  никаких  других  следов
присутствия  влаги  не  осталось.  Я  забрался  в   рытвину   и   осмотрел
обнажившиеся слои камня и почвы. На глубине  в  три  фута  от  поверхности
булыжники были закруглены и обточены водой.
     - Хорошая догадка, Сал! - сказал я, подобрал несколько  булыжников  и
увидел раковину двустворчатого моллюска в полусформировавшемся  песчанике.
- Это доказывает некоторые положения нашей теории. Некогда здесь было  дно
озера.
     Салли оживленно спустилась ко мне. "Что это?"
     - Разновидность unionidae, пресноводный африканский моллюск.
     - Я бы хотела найти что-нибудь более интересное, -  сказала  Салли  и
уронила древнюю раковину на песок.
     - Да, - согласился я и выбрался из рытвины.
     Единственнлое мое оправдание в том, что способность рассуждать у меня
была затуманена сильным разочарованием и недавним физическим  переживанием
с Салли. Обычно я не обращаюсь так бесцеремонно с  научными  образцами.  И
никогда не пропускаю сразу четыре намека  за  час.  Мы  пошли  дальше,  не
оглядываясь.
     Лагерь уже был  разбит  и  исправно  действовал,  когда  мы  с  Салли
притащились, пыльные и потные, и сели завтракать консервированной ветчиной
и виндхукским пивом.
     - Нашли что-нибудь? - спросил Лорен, и мы  одновременно  отрицательно
покачали головами и подняли свои пивные кружки.
     - Теплое! - с отвращением сказала Салли, отхлебнув пива.
     - Повар включает холодильник. К вечеру будет холодное.
     Мы ели молча. Наконец Лорен  заговорил:  "Пока  вы  отсутствовали,  я
вызвал по радио Ларкина. Завтра он пришлет  вертолет.  Поищем  еще  раз  с
воздуха. Это раз и навсегда решит вопрос. Если тут делать нечего, я на нем
улечу. В Йоханнесбурге назревают события,  а  в  вертолете,  к  сожалению,
только  одно  пассажирское  место.  Вам  придется  добираться  обратно  на
машинах".
     В  этот  момент  прибыла  делегация,  возглавляемая   Джозефом.   Нам
сообщили, что  какой-то  глупец  оставил  открытыми  втулки  всех  четырех
цистерн с водой. Теперь у нас на семнадцать человек тридцать пять галлонов
воды до конца пути.
     - Поэтому, - с очевидным удовольствием закончил Джозеф, -  нам  нужно
выехать завтра утром и вернуться к ближайшему источнику воды на  дороге  в
Маун.
     Было произнесено несколько грозных замечаний по поводу  этого  нового
явного саботажа, но никто из нас не мог сердиться по-настоящему.
     - Ладно, Джозеф, -  с  покорностью  согласился  Лорен.  -  Свертываем
лагерь завтра утром. Выедем до ланча. - Отношения нанимателей и нанимаемых
немедленно улучшились. Я даже заметил несколько улыбок и  услышал  смех  у
кухонного костра.
     - Не знаю, что вы двое собираетесь  делать  сегодня  после  обеда,  -
говоря это, Лорен закурил  сигару,  -  но  я  заметил  след  слона,  когда
проводил утреннюю разведку. Возьму с собой лендровер и подносчиков  ружей.
Не беспокойтесь, если к ночи мы не явимся: может, придется далеко идти  по
следу.
     Салли подняла голову; на мгновение  мне  показалось,  что  она  опять
начнет выступать по поводу кровавого спорта, но она только  нахмурилась  и
занялась ветчиной. Я смотрел, как исчезает за поворотом утесов  лендровер,
потом предложил Салли:
     - Хочу найти тропу на вершину. Пойдешь со мной?
     - Избавь меня, Бен, - ответила она. - Хочу немного порисовать.
     Пряча, как мог, разочарование, я пошел вдоль основания холмов и через
полмили нашел тропу, ведущую в ущелье. Это ущелье  поднималось  по  склону
холма и все заросло кустарником.
     Подъем оказался крутым, солнце жгло спину и отражалось от скал  прямо
в лицо. Из трещин и щелей в скале  за  моими  усилиями  с  живым  интерсом
следила целая армия маленьких пушистых  скальных  кроликов.  Спустя  сорок
минут я поднялся на вершину, исцарапав руки о колючки и насквозь  промочив
потом рубашку.
     На  краю  обрыва,  в  тени  гигантской  эвфорбии,  я  нашел   хороший
наблюдательный пункт и принялся с помощью бинокля искать хоть какие-нибудь
признаки руин. Колючие кустарники у основания холмов росли не густо, травы
почти не было, и сразу стало ясно, что внизу нет  ни  следа  человеческого
пребывания или обработки почвы. Я в сущности уже и  не  надеялся,  тем  не
менее испытал чувство разочарования. Справившись с ним, я направил бинокль
в сторону лагеря. Банту рубил дрова, и какое-то время я забавлялся,  следя
за ударами топора и слушая звук,  доносившийся  несколько  секунд  спустя.
Потом в стороне от лагеря, на  краю  рощи,  увидел  яркую  розовую  блузку
Салли. Она, очевидно, отказалась от всякой надежды на большое открытие  и,
рассудительная деевочка, решила извлечь из экспедиции все, что возможно. Я
долго смотрел на нее, пытаясь  решить,  как  продолжать  дальше  кампанию,
чтобы сделать ее своею навсегда. Я  провел  с  ней  одну  ночь,  но  я  не
настолько наивен, чтобы считать это  проявлением  неумирающей  страсти  со
стороны высокообразованной, очень умной современной мисс. Она ангел, но  я
совершенно уверен, что до того, как доктор Бен, с его  звездными  глазами,
оказался в ее постели, она играла в те же  игры  и  с  другими  мужчинами.
Весьма вероятно, что ее привлек мой ум, а не тело, что здесь сыграла  свою
роль жалость и, возможно, некое извращенное любопытство.  Однако  я  также
был уверен, что она не нашла  свой  опыт  разочаровывающим,  и  мне  нужно
только постараться превратить уважение и жалость в нечто более глубокое  и
прочное.
     Чувство мира и спокойствия охватило  меня,  когда  я  сидел  на  краю
крутого обрыва; я начал понимать, что это  путешествие  дало  мне  многое.
Хотел бы я  остаться  подольше  на  этих  населенных  призраками  Кровавых
холмах, с их загадками и молчаливой красотой.
     Краем глаза я уловил движение и медленно  повернул  голову:  в  шести
футах от меня нектарница, птица солнца, сосала сок из цветка дикого  алоэ,
ее металлически зеленая головка  блестела,  когда  она  погружала  длинный
изогнутый клюв в ярко-алый цветок. Я смотрел на  нее  с  удовольствием,  а
когда она улетела, быстро взмахнув  крыльями,  почувствовал,  что  потерял
нечто. Сожаление становилось все  сильнее,  я  забеспокоился,  где-то,  на
самом пороге сознания, что-то таилось, я не мог только понять, что именно.
Я расслабился, я чувствовал, что оно вот-вот,  рядом.  Еще  секунда,  и  я
пойму, что это.
     Но тут мое внимание привлек  тяжелый  двойной  удар.  Тишину  полудня
нарушили выстрелы из ружья. Я сидел, прислушиваясь. Секунд через  тридцать
послышался еще один выстрел, и еще. Лорен нашел своего слона.
     Я направил бнокль на Салли. Она тоже услышала, встала  и  смотрела  в
кусты. Я тоже встал, чувство беспокойства вернулось, и начал спускаться  в
ущелье.  Никак  не  могу  избавиться  от  этого  ощущения.  Наоборот,  оно
становится все сильнее. Здесь есть что-то странное и необъяснимое.
     - Мы с вами счастливчики, мой  друг,  -  сказал  мне  однажды  Тимоти
Магеба. - Мы отмечены духами и можем видеть  то,  чего  не  видят  другие,
слышим то, что для других только тишина.
     В ущелье, в тени ветвей, стало прохладней, но рубашка моя по-прежнему
мокра от пота. Мурашки побежали у меня по  коже,  но  не  от  прохлады.  Я
заторопился, хотел побыстрее добраться до лагеря, до Салли.
     Вечером  мы  ели  жареное  слоновье  сердце,   тонко   нарезанное   и
приправленное острым перечным соусом с  картошкой,  испеченной  в  кожуре.
Пиво оказалось  ледяным,  как  и  пообещал  Лорен,  и  он  был  в  хорошем
настроении. Лорен прекрасно поохотился, и это  компенсировало  ему  другие
разочарования. Рядом с костром лежали четыре длинных  изогнутых  слоновьих
клыка.
     Когда Лорен старается очаровать кого-нибудь,  он  неотразим.  И  хотя
вначале Салли пыталаст показать свое неодобрение, скоро она поддалась  его
чарам и радостно смеялась, когда  Лорен  произнес  тост:  "За  никогда  не
существовавший город и за сокровища, которые мы не нашли".
     Я пошел спать, немного  опьянев,  и  снились  мне  странные  сны.  Но
проснулся я утром с ясной головой, возбужденный, с таким  чувством,  будто
нас ожидает что-то очень хорошее.


     Вертолет показался с юга  за  час  до  полудня,  привлеченный  к  нам
столбом черного дыма от промасленных тряпок. Он с шумом опустился рядом  с
лагерем, подняв целый водоворот пыли и мусора.
     Последовал короткий разговор с темноволосым  молодым  пилотом,  потом
Лорен сел рядом с ним, и неуклюжий аппарат снова поднялся в воздух и начал
серию полетов вдоль холмов, с каждым разом поднимаясь все  выше,  пока  не
превратился в точку на фоне  высокого  голубого  неба.  Эти  маневры  ясно
свидетельствовали о неудаче, и мы с Салли скоро утратили к нему интерес  и
сидели в тени палатки.
     - Ну, что ж, - сказала она, - вот и конец, я думаю.
     Я не ответил, пошел к холодильнику и достал две банки  с  виндхукским
пивом. Впервые за много дней прославленный мозг Кейзина начал работать  на
полных оборотах. Тридцать галлонов воды на двоих означают галлон в день  в
течение двух недель. Вода? Что-то еще связано с водой у меня  в  сознании.
Салли и вода.
     Вертолет снова сел на окраине лагеря, и Лорен  с  пилотом  подошли  к
палатке. Лорен покачал головой.
     - Ничего. Перекусим и отправимся. Ты уж дома сам все объяснишь.
     Я кивнул в знак согласия, не сообщая о своих планах, чтобы не вызвать
споров.
     - Ну, Бен, мне очень жаль. Ничего не могу понять. - Лорен делал  себе
сэндвич из хлеба и холодного мяса сернобыка, смазывая его горчицей. -  Ну,
это не последнее разочарование в нашей жизни.
     Двадцать минут спустя весь багаж Лорена был уже в вертолете,  и  пока
пилот заводил мотор, мы попрощались.
     - Увидимся в веселом Йо-бурге. Присмотри за моими клыками.
     - Доброго пути, Ло.
     - До конца, партнер?
     - До конца, Ло.
     Он  нырнул  под  вращающийся  ротор  и  сел  в  пассажирское   кресло
вертолета. Вертолет поднялся, как толстый шмель, и полетел  над  вершинами
деревьев. Шмель? Пчелы? Боже, вот что меня терзало.
     Пчелы, птицы и обезьяны!
     Я схватил Салли за руку, удивив ее своим возбужденным видом.
     - Салли, мы остаемся!
     - Что? - Она уставилась на меня.
     - Мы кое-что не заметили.
     - Что именно?
     - Птиц и пчел, - сказал я.
     - Ах ты старый хам, - сказала она.


     Мы разделили воду на пятнадцать и двадцать галлонов. Это даст  слугам
половину галлона в день на каждого на два дня, достаточно, чтобы безопасно
добраться до воды. У нас с Салли по галлону  в  день  на  десять  дней.  Я
оставил себе лендровер, убедившись, что баки  у  него  полны  и  есть  еще
двадцать пять галлонов в запасных канистрах. Оставил также радио, палатку,
постели; набор инструментов,  включая  лопату,  топор  и  кирку,  веревку,
газовые лампы и запасные цилиндры, фонарик и  десяток  запасных  батареек,
консервированную пищу, дробовик  Лорена  и  полдесятка  коробок  патронов,
вместе со всем личным имуществом моим и Салли. Остальное оборудование было
нагружено на грузовики, и, когда все слуги уже забрались на борт, я  отвел
в сторону старого матабеле.
     - Мой старый и уважаемый отец,  -  заговорил  я  на  синдебеле,  -  я
слышал, ты говорил о великой загадке, которая живет в этих  холмах.  Прошу
тебя, как сын и друг, расскажи мне об этом.
     Потребовалось несколько секунд,  чтобы  он  справился  с  изумлением.
Тогда я повторил фразу, сообщенную мне Тимоти  Магебой.  Это  тайный  код,
сигнал того, что человек посвящен в самые большие  тайны.  Старик  разинул
рот. Теперь он не мог не ответить на мой вопрос.
     - Сын мой, - негромко заговорил он. - Если ты знаешь  эти  слова,  то
должен знать и легенду. Во времена, когда скалы  были  мягкими,  а  воздух
туманным, - традиционное выражение величайшей древности, - мерзость и  зло
царили в этом месте, его победили наши предки.  Они  наложили  смертельное
проклятие на эти холмы и велели стереть  зло  с  земли  и  из  умов  людей
навсегда.
     Снова эти слова, точно в таком порядке.
     - Это вся легенда? - спросил я. - Больше ничего?
     - Больше ничего, - ответил старик, и я знал, что он  говорит  правду.
Мы пошли к ожидавшим грузовикам,  и  я  вначале  обратился  к  Джозефу  на
шангаанском:
     - Иди с миром, друг мой. Веди машину острожно, заботься  о  тех,  кто
едет с тобой, они для меня очень ценны. - Джозеф разинул рот. Я повернулся
к слугам и сказал на сечуана:
     - Паук шлет вам привет и желает мира. -  Все  они  застыли,  когда  я
назвал свое прозвище, но когда они отъезжали и опомнились от изумления,  я
слышал, как они шумно смеются моей шутке. Потом  грузовики  исчезли  среди
деревьев, и вскоре шум их моторов сменился вечной тишиной буша.
     - Знаешь, - задумчиво сказала Салли,  -  кажется,  я  попалась.  Я  в
двухста милях от ближайшего жилья наедине с человеком,  в  чьей  морали  я
сильно сомневаюсь. - Потом хихикнула. - Ну разве это не замечательно?


     Я нашел место на краю обрыва, где можно было склониться  через  край,
придерживаясь за ветви  большого  молодого  дерева  -  бабуиновой  яблони.
Оттуда открывался хороший вид на весь обрыв и на открытую местность внизу.
Салли стояла снизу, рядом с молчаливой рощей, и я ее хорошо видел.
     Солнце, казалось, находится справа от нее, хотя мне оно светило прямо
в глаза. Оно было всего в десяти-пятнадцати градусах над горизонтом, и его
золотые лучи раскрасили скалу и листву в мягкие цвета.
     - Э-ге-гей! - ясно послышался крик Салли, и  она  подняла  вверх  обе
руки. На  выработанном  нами  языке  жестов  это  означало:  "Двигайся  по
наравлению ко мне".
     - Хорошо, - выдохнул я. Она, должно быть, увидела их. Я объяснил  ей,
как залонять глаза, чтобы косые  лучи  солнца  помогли  ей  проследить  за
прямым, как стрела,  полетом  крошечных  золотых  огоньков.  Старый  прием
охотников за дикими пчелами, чтобы отыскать их улей.  Меня  этому  научили
бушмены.
     Я оттолкнулся от края и начал  пробираться  среди  колючих  кустов  и
густого буша, покрывавшего вершину. Я догадывался, откуда начинать  поиск:
очень вероятно, что  улей  расположен  в  стене  красной  скалы,  покрытой
множеством щелей и трещин, и не прошло и пятнадцати минут, как  она  снова
замахала руками. Я услышал ее крик.
     - Прямо под тобой. - Я снова перегнулся через край и  увидел  золотые
огоньки пчел, возвращавшихся домой, в свой улей.
     Я видел и вход в улей, длинную  диагональную  трещину,  края  которой
покрыты бесцветным старым воском. Улей, должно  быть,  огромный,  судя  по
количеству  влетавших  работниц  и  по  грудам  воска  у  входа.  В   этом
недоступном месте его, вероятно,  сотни  лет  не  тревожили  ни  люди,  ни
животные. Редкость в земле, где так высоко ценится мед.
     Я привязал к нависшей над обрывом ветви свой  носовой  платок,  чтобы
отметить место, и быстро спустился на равнину  к  Салли.  Она  была  очень
возбуждена нашим маленьким  успехом,  и  мы  обсуждали  связанные  с  этим
возможности за обедом.
     - Ты действительно очень умен, док Бен.
     - Напротив, я медлителен, как судный день. Целых два дня передо  мной
были все признаки, и только теперь я их увидел, - самоуверенно заявил я. -
Все вокруг полно птицами, пчелами, животными,  а  для  них  нужно  большое
количесво поверхностной воды. Считается, что в окружности  в  двести  миль
нет такого источника. Ну, это явно неверно.
     - А где мы его отыщем? - она снова была полна энтузиазма.
     -  Не  могу  догадаться,  но  когда  найдем,  обещаю   тебе   кое-что
интересное.
     Когда вечером я  вошел  в  палатку  в  пижаме,  скромно  переодевшись
снаружи, она уже лежала в постели, натянув простыню  до  подбородка.  Я  в
нерешительности остановился между  двумя  походными  кроватями,  и  она  с
проказливой улыбкой пожалела меня и приоткрыла приглашающе свое одеяло.
     - Иди к мамочке, - сказала она.
     В холодной предрассветной полутьме я кутался в свою кожаную куртку на
верху обрыва и ждал восхода солнца. Я снова был очень счастлив,  некоторые
мои сомнения за ночь рассеялись.
     Внизу расстилалась темная равнина. Салли стояла  на  своем  месте,  у
рощи, вероятно, одинокая  и  слегка  испуганная  африканской  тьмой  с  ее
ночными шорохами и криками животных. Я помахал фонариком, чтобы подбодрить
ее, и тут стремительно  начался  рассвет.  Вначале  мягкие  розовые  тона,
туманный розовато-лиловый и багровый цвета, потом на  горизонте  появилось
солнце, и начали вылетать пчелы. Двадцать минут я следил  за  ними,  чтобы
определить  направление  и  цель  их  полета.  Работницы  широким   веером
разлетались по  равнине.  Это  собирательницы  пыльцы.  Я  установил  это,
перегнувшись  через  край  и  следя,  как  они  возвращаются:  когда   они
спускались на выступающий край ущелья, видны становились их задние  лапки,
вымазанные желтой пыльцой.
     Тут  я  обнаружил  и  другое  направление  полетов,  которое  вначале
пропустил. Большое количество работниц  опускалось  почти  вертикально,  к
темной листве молчаливой рощи прямо подо мной, а когда  они  возвращались,
на них не было пыльцы. Значит, это водоносы! Я дал сигнал Салли, указав на
основание утеса: на этот раз наши роли  поменялись  из-за  расположения  и
наклона солнечных лучей. Немного погодя она  помахала,  давая  знать,  что
заметила их, и я начал трудный спуск на равнину.
     Она показала мне опускающихся с утеса в рощу пчел, но  в  тени  утеса
они исчезали, прежде чем мы могли заметить их цель внутри  рощи.  Тридцать
минут мы следили за ними, потом сдались и начали поиски наудачу.
     К полудню я готов был  поклясться,  что  никакой  поверхностной  воды
здесь нет. Мы с Салли сидели, прислонясь спинами к стволу могучего  дерева
моба-хоба, дикой японской мушмуллы; легенды утвердают,  что  древние  люди
принесли с собой это дерево со своей родины. Мы смотрели друг на  друга  в
отчаянии.
     - Еще один пустой номер! - Пот покрывал лоб  и  виски  Салли,  темная
прядь волос прилипла к коже. Я пальцем мягко убрал ее за ухо.
     - Это где-то здесь. Все равно найдем, - заверил я ее,  но  сам  такой
уверенности не чувствовал. - Должно быть здесь. Просто должно быть.
     Она хотела ответить, но  я  прижал  палец  к  губам,  призывая  ее  к
молчанию. Я заметил движение за последним деревом в роще. Мы смотрели, как
стадо зеленых мартышек галопом пересекло открытое место, задрав  хвосты  в
воздух. Добравшись до деревьев, они с комическим облегчением взобрались на
ближайший ствол. Их маленькие черные лица с  беспокойством  поворачивались
из густой зеленой листвы, но мы сидели неподвижно, и они нас не заметили.
     Теперь они уверенно двинулись по верхушкам деревьев к утесу,  впереди
большие самцы, за ними матери с детьми, цеплявшимися снизу, а затем  толпа
полувзрослых обезьянок.
     Они добрались до вершины гигантского дикого  фигового  дерева,  корни
которого вросли в вертикальную стену утеса из красного камня и чьи широкие
зеленые ветви расстилались в пятидесяти футах над поверхностью,  -  и  тут
обезьяны начали исчезать.
     Это было удивительное зрелище: шестьдесят обезьян на  ветвях  дерева,
потом их число быстро сокращается, и все  они  исчезают.  Не  осталось  ни
одной.
     - Что с ними случилось? - прошептала Салли. - Поднялись по откосу?
     - Нет, не думаю, - я с торжествующей улыбкой повернулся к ней. -  Мне
кажется, я нашел, Сал. Думаю, что это так, но давай  дождемся  возвращения
обезьян.
     Двадцать минут спустя обезьяны снова начали неожиданно появляться  на
ветвях дикого инжира. Неторопливо все стадо двинулось вдоль  утеса,  и  мы
подождали, пока они не ушли, прежде чем подниматься самим.
     Толстые перевившиеся корни дикого  инжира  образовывали  лестницу  из
разной величины ступеней, которая вела к тому месту, где  ствол  появлялся
из скалы. Мы поднялись по этой лестнице и начали осматривать ствол, обходя
его,  всматриваясь  под  нависающие  ветви.  Ствол  гигантский,  не  менее
тридцати футов в окружности, распющенный  и  деформированный  контактом  с
неровной стеной из красного камня. И даже теперь мы могли бы не  заметить,
если бы не отполированная гладкая тропа, ведущая прямо в скалу,  -  тропа,
проложенная копытами, ступнями, лапами  за  тысячи  лет.  Тропа  проходила
между толстым желтым стволом дикой фиги и стеной скалы. Точно так же часто
вход в пещеру находится за водопадом и скрывается  стеной  падающей  воды:
ствол дерева заслонял вход.
     Мы с Салли  всматривались  в  темное  углубление  за  стволом,  потом
посмотрели друг на друга. Глаза ее  горели,  на  щеках  вспыхнули  розовые
пятна.
     - Да! - прошептала она, и я кивнул, не в силахговорить.
     - Пошли! - Она взяла меня за руку, и мы вошли.
     Отверстие представляло  собой  длинную  вертикальную  щель  в  стене,
откуда-то  сверху  падал  свет.  Глядя  вверх,  я   заметил,   что   стены
отполированы лапами поколений обезьян, приходивших сюда.
     Мы спускались по проходу, стены  уходили  вверх  на  двадцать  футов,
соединяясь вверху под углом. Тут же стало ясно, что  мы  не  первые  люди,
пришедшие сюда. Гладкие  ровные  красные  стены  были  покрыты  множеством
великолепных бушменских наскальных росписей.  Я  никогда  не  видел  таких
прекрасных и хорошо сохранившихся росписей.
     - Бен! О Бен! Ты только посмотри! - Одна из  специальностей  Салли  -
искусство бушменов. -  Это  настоящая  сокровищница.  О,  ты  удивительный
мудрый человек! - Глаза ее горели, как фонари.
     - Пошли! - потянул я ее за руку. На это у нас будет много времени.
     Мы медленно двинулись по узкому проходу, который постепенно опускался
на протяжении добрых ста футов. Крыша вверху становилась  все  выше,  пока
совсем не потерялась в полумгле. Мы  слышали,  как  в  темных  углублениях
вверху прохода пищат летучие мыши.
     - Впереди свет, - сказал я,  и  мы  оказались  в  большом  помещении,
круглом, примерно в триста футов в диаметре; стены  поднимались  вверх  на
двести футов. Как внутренние поверхности конуса, они сужались к маленькому
отверстию высоко вверху, в котором виднелось безоблачное голубое небо.
     Я сразу понял, что это интрузия известняка в красный песчаник  и  что
все в целом - типичная карстовая воронка, очень похожая на Сонный  Бассейн
в Синойе в Родезии.
     Здесь  тоже  в  дне  пещеры  был  бассейн.  Вода  кристально  чистая,
очевидно, очень глубокая, бледно-зеленоватая,  примерно  в  сто  пятьдесят
футов в поперечнике; поверхность воды зеркально гладкая и спокойная.
     Мы с Салли стояли и смотрели на этот бассейн. Красота огромной пещеры
парализовала нас. В маленькое отверстие на высоте в двести футов солнечные
лучи струились, как свет сильного прожектора, ударяясь о блестящие стены и
освещая всю пещеру призрачным отраженным светом.
     Стены пещеры на  высоту  до  пятнадцати  футов  и  больше  тоже  были
украшены замечательными бушменскими росписями. В  некоторых  местах  вода,
просачивающаяся сквозь камень, уничтожила грациозные фигуры и рисунки,  но
по большей части все было в прекрасной сохранности. Нам с Салли предстояло
не менее двух лет работать в этом удивительном месте.
     Она медленно  отняла  у  меня  руку  и  подошла  к  краю  изумрудного
бассейна. Я оставался у выхода из туннеля, глядя на нее с  восхищением,  а
она наклонилась и стала вглядываться в неподвижную воду.
     Потом  выпрямилась  и  медленно,  неторопливо   начала   раздеваться.
Остановилась, обнаженная, на краю бассейна, и кожа у нее  была  бледная  и
прозрачная, как ивестняковые утесы. Тело ее, несмотря на  свою  велчину  и
силу, по изяществу линий и  текстуре  напомнило  мне  старинные  китайские
статуэтки из слоновой кости.
     Как жрица какой-то древней языческой религии,  встала  она  на  самом
краю и подняла руки. Со странной атавистической дрожью этот жест вызвал  в
моем сознании древний забытый  ритуал.  Что-то  таилось  глубоко  во  мне,
рвалось наружу, может быть, благословение или заклинание.
     Потом она нырнула, длинный грациозный изгиб  белого  тела  и  летящие
темные волосы. Коснулась воды и ушла вглубь.  Ее  прекрасная  фигура  ясно
видна была в глубине, потом она начала медленно подниматься и вынырнула на
поверхность. Длинные черные волосы  облепили  шею  и  плечи,  она  подняла
стройную руку и поманила меня.
     Я чуть не заплакал от облегчения. Я вдруг понял, что не  надеялся  на
ее возвращение из этих загадочных зеленых глубин. Подошел к краю бассейна,
чтобы помочь ей выбраться из воды.
     Потом мы обошли всю окружность пещеры  и  весь  проход,  ошеломленные
изобилием рисунков и гравировки. Лицо Салли сияло от восторга и удивления.
     - Не менее двух тысяч лет покрывались эти стены рисунками, Бен.  Это,
должно быть, очень святое место для маленьких желтых людей.
     Мы не успели обойти и половины пещеры, как свет начал  тускнеть  и  в
проходе было холодно и страшно, когда мы ощупью пробирались наружу. Только
тут я понял, что весь день мы не ели.
     Пока Салли подогревала жаркое из мяса  антилопы-нильгау  с  луком,  я
вызвал по радио Питера Ларкина и обрадовался, услышав, что  два  грузовика
благополучно  достигли  Мауна.  Я  попросил  Ларкина  отправить  сообщение
Лорену. "Передайте ему, что мы обнаружили интересные наскальные росписи  и
станемся здесь на неопределенное время".
     - У вас есть вода? -  ревел  Ларкин,  голос  его  искажали  помехи  и
шотландское виски.
     - Да. Мы нашли здесь хороший источник.
     - Вы нашли воду? - взревел Ларкин. - Там нет никакой воды!
     - Небольшое углубление в скалах, заполнившееся в последние дожди.
     - А, понятно. Тогда хорошо. Связывайтесь со мной. Конец.
     - Спасибо, Питер. Конец.
     - Ах ты враль - улыбнулась мне Салли, когда я выключил передатчик.
     - Все хорошо для хорошей цели, - согласился я, и мы  начали  готовить
лампы, фотоаппараты и оборудование для зарисовки росписей назавтра.


     Старый самец слон  смертельно  ранен.  Кровь,  липкая  и  сверкающая,
льется из ран в горле и на плече, и древка пятидесяти стрел торчат из  его
огромного тела. Он стоит, загнанный, со  спиной,  изогнутой  в  агонии,  а
вокруг  кишат  маленькие  храбрые  желтые  воины,  с  натянутыми   луками,
наложенными на тетиву стрелами. С десяток воинов разбросан по тропе охоты,
их  хрупкие  тела  раздавлены  гигантскими  толстыми  ногами  и  разорваны
клыками, но остальные окружили жертву и готовы к убийству.
     Древний  художник  наполнил  наскальный  рисунок  таким  движением  и
драматизмом, что я чувствовал себя настоящим свидетелем этой охоты. Однако
свет ненадежный, и мне пришлось выбрать пленку N11 при экспозиции  в  одну
десятую секунды.
     Неохотно я решил воспользоваться вспышкой. Где возможно,  я  стараюсь
обходиться без нее, потому что она искажает цвета  и  добавляет  фальшивые
блики. Я начал устанавливать треножник и  аппарат,  когда  меня  окликнула
Салли.
     - Бен! Пожалуйста, иди сюда!
     Искажающий эффект огромной пещеры не  мог  скрыть  ее  возбуждения  и
настоятельности просьбы, поэтому я быстро пошел к ней.
     Салли была в основной  пещере  возле  изумрудного  бассейна  у  круто
поднимающейся стены. Тут темно, и фонарь Салли был направлен на стену.
     - Что случилось, Сал? - спросил я, подходя.
     - Смотри. - Она передвинула луч ниже, и я увидел изображение огромной
человеческой фигуры.
     - Боже! - воскликнул я. - Белая леди Брандберга!  (Подстрочное  прим.
Принадлежит автору. - Белая леди Брандберга - одно из наиболее известных и
вызывающих наибольшие споры наскальных  изображений,  открытых  в  Африке.
Общепризнанная  датировка  -  около  двухсотого   года   нашей   эры,   но
интерпретация изображения вызывает  многочисленные  разногласия.  В  одном
источнике утверждается, что это человек, готовящийся  к  ксозскому  обряду
обрезания и предварительно обмазанный белой глиной (и это в тысяче миль от
территории ксоза). Знаменитый аббат Брейль назвал  изображенного  леди,  а
Кредо Мутва в своей недавней  книге  "Ибада,  дети  мои"  свою  любопытную
интерпретацию завершает  словами:  "Это  вовсе  не  леди,  а  поразительно
красивый молодой белый, один из великих императоров, правивших африканской
империей Ма-ити (финикийцы) почти два столетия").
     Салли провела лучом фонаря по фигуре, пока  не  осветила  характерный
выступ между бедер.
     - У этой  леди  кое-что  подвешено,  -  прошептала  она,  -  если  ты
понимаешь, что я имею в виду.
     Фигура  шести  футов  высотой,  в  желтом  нагруднике,  в   изысканно
украшенном шлеме с высоким изогнутым гребнем. На левом плече круглый  щит,
на  котором  желтые  орнаментальные   розетки   посажены   кругом   вокруг
центрального утолщения. В другой руке лук и колчан со стрелами, а с  пояса
свисает большой меч и боевой топор. Икры  защищены  поножами  из  того  же
желтого металла, а на ногах легкие открытые сандалии.
     Кожа у  фигуры  смертельно  белая,  на  грудь  спускается  ярко-рыжая
борода. Изображение преувеличенных по  размеру  половых  органов  является
стилизованным указанием на высокое положение. Общий  эффект  нисколько  не
неприличный, он придавал фигуре мужскую гордость и высокомерие.
     - Белый человек, - прошептал я. - Нагрудник  и  круглый  щит,  лук  и
боевой топор. Может быть...
     - Финикийский царь, - закончила за меня Салли.
     - Но финикиец скорее был бы черноволосый, с крочковатым носом.  Среди
древних этот человек был бы весьма  необычен,  мягко  выражаясь.  Атавизм,
вероятно, черты северосредиземноморских предков. Сколько лет рисунку, Сал?
     - Не могу сказать точно. Примерно две тысячи лет. На этой стене самые
древние изображения пещеры.
     - Посмотри, Сал, - сказал я оживленно.
     За центральной виднелось множество крошечных фигурок, следовавших  за
царем. У них не было таких подробностей,  но  мечи  и  шлемы,  несомненно,
такие же.
     - А посмотри сюда, - Салли осветила фонарем ряд из двадцати  примерно
одетых в белое фигур  у  ног  царя.  Крошечные  фигурки,  примерно  девяти
дюймов.
     - Вероятно, жрецы. Бен, смотри, смотри!
     Она провела лучом фонарика по каменному ковру, и я в первый момент не
узнал его, потом  мое  сердце  дрогнуло.  Как  огромная  фреска,  частично
уичтоженная влагой, мхами и лишайниками, частично  закрытая  нарисованными
поверх нее мириадами фигур людей и  животных,  развертывалось  изображение
каменной крепостной стены. Стена была сложена из блоков, причем ясно  были
видны их соединения,  а  по  ее  вершине  проходил  декоративный  пояс  из
шевронов, аналогичный тому, что украшает главную храмовую стену  в  руинах
Зимбабве. За стеной виднелись  очертания  фаллических  башен,  которые  мы
надеялись найти.
     - Это наш город, Бен. Наш затерянный город.
     - И наш затерянный царь, Салли, и его жрецы, его воины и... О,  Боже!
Салли, ты только посмотри!
     - Слоны! - воскликнула она. - Боевые слоны с лучниками на спинах, как
те, что использовал Ганнибал в войне с Римом. Карфагеняне, финикийцы!
     Всего было так много, изогнутая стена длиной в сто футов и высотой  в
пятнадцать, и каждый квадратный дюйм ее был покрыт бушменскими  рисунками.
Фигуры и формы переплетались, некоторые более ранние были  покрыты  сверху
другими и сгладились; другие, подобно нашему белому царю, гордо оставались
нетронутыми. Огромный труд - развернуть всю эту массу изображений, которая
рассказывает об утраченной цивилизации. Это дело Салли, моя  камера  может
лишь зафиксировать дикое смешение, а Салли  будет  тщательно  и  терпеливо
брать одну фигуру или группу фигур, казалось бы, совершенно  уничтоженных,
и восстанавливать на своих листах восковой бумаги.
     Но теперь, конечно, не до этой работы. Весь остаток дня  мы  с  Салли
ползали вдоль стены,  всматриваясь,  трогая  и  восклицая  от  восторга  и
изумления.
     Вернулись мы вечером в лагерь физически  и  эмоционально  истощенные.
Питер Ларкин получил сообщение от Лорена:
     - Он желает вам удачи; один из вертолетов - разведчиков нефти будет в
вашем районе в течение следующих нескольких дней; дайте список  того,  что
вам необходимо. Он все вам привезет.
     Следующие десять дней были самыми счастливыми в  моей  жизни.  Как  и
пообещал Лорен, прилетел вертолет с надписью "Стервесант ойл" на фюзеляже.
Он привез массу необходимого, деликатесы, еще одну  палатку,  набор  карт,
разведывательный теодолит, керосин для ламп, пищу, сменную одежду для  нас
обоих, бумагу и краски для Салли, пленку для меня и даже несколько бутылок
солодового  виски  Глен  Грант,  этого  универсального  средства  от  всех
человеческих бед. Лорен в своей записке предлагал мне заниматься тем,  что
кажется мне перспективным, и затратить на это сколько угодно  времени.  Он
полностью поддерживает меня, но я не должен слишком долго  держать  его  в
неизвестности, потому что он "умирает от любопытства".
     Я передал ему свою благодарность, пленку с наскальными изображениями,
среди которых не было  самых  древних,  и  кучу  полиэтиленовых  мешков  с
образцами краски из разных мест пещеры для  радиоуглеродного  датирования.
Потом вертолет снова улетел, оставив нас в нашей идиллии.
     Ежедневно мы работали с самого утра дотемна, составляли  план  пещеры
на плоскости и на разных уровнях высоты, фотографировали все изображения и
наносили их на схему, отмечая положение относительно  нашего  царя.  Салли
разрывалась  между  помощью  мне  и  выполнением  собственной  работы   по
выделению наиболее древних рисунков.  Мы  работали  в  полном  согласии  и
взаимопонимании,  делая  перерывы  только  для  того,   чтобы   поесть   у
изумрудного пруда или поплавать вместе обнаженными в прохладной прозрачной
воде, а иногда просто чтобы полежать на скалах и поговорить.
     Вначале наше появление  в  пещере  серьезно  отразилось  на  экологии
местной фауны, но как мы  и  надеялись,  животные  скоро  привыкли.  Через
несколько дней птицы снова стали прилетать через отверстие в крыше пещеры,
чтобы напиться и выкупаться в бассейне. Вскоре они перестали  обращать  на
нас внимание, занимаясь своими шумными омовениями, расплескивая воду, а мы
отрывались от работы и смотрели на них.
     Даже обезьяны, привлеченные жаждой, вначале осторожно  прокрадывались
через проход, торопливо глотали воду и тут же убегали. Вскоре  эти  робкие
набеги стали более смелыми и  наконец  превратились  в  настоящую  помеху:
обезьяны крали наш ланч и любые  предметы,  которые  мы  по  неосторжности
оставляли. Мы их прощали, потому что их ужимки  всегда  нас  развлекали  и
забавляли.
     Прекрасные  дни,  заполненные  работой,  приносящей   удовлетворение,
товарищескими любовными отношениями и глубоким  миром  в  этом  прекрасном
месте. Лишь однажды произошло событие, несколько нарушившее  мое  счастье.
Мы с Салли сидели перед портретом нашего удивительного белого  царя,  и  я
сказал: "Этого  они  не  смогут  отрицать,  Сал.  Придется  этим  ублюдкам
перестраивать свои ограниченные мозги".
     Она  поняла,  что  я  говорю  об  этих  разоблачителях,  общественных
обвинителях,   о   политико-археологах,   которые   любое    свидетельство
перекраивают, чтобы оно  удовлетворяло  их  теориям,  тем  самым,  которые
жестоко критиковали меня и мои книги.
     - Не будь так уверен, Бен, - предупредила меня Салли. -  Они  это  не
примут. Я уже  слышу  их  брюзгливые  голоса.  Это  всего  лишь  отражение
преданий бушменов, можно их интерпретировать по-разному. Ты  помнишь,  как
они обвиняли аббата Брейля в ретушировании рисунков в Брандберге?
     - Да. Жаль, но это  действительно  вторичные  изображения.  Когда  мы
продемонстрируем рисунки стен, они скажут: "Да, но где же сами стены?"
     - А наш царь, наш прекрасный мужественный царь-воин, - она  взглянула
на него. - Его лишат мужественности. Он станет  еще  одной  "белой  леди".
Боевой щит станет букетом цветов, молочно-белая кожа заменится  ритуальной
глиной, ярко-рыжая борода вдруг станет шарфом или ожерельем, и  когда  они
воспроизведут портрет, он будет слегка  изменен  в  этих  направлениях.  А
"Британская энциклопедия" по-прежнему будет утверждать, - тут она изменила
голос, подражая некоему педантичному и напыщенному лектору, - "современная
наука считает, что это работа некоей  группы  банту,  возможно,  шона  или
макаланг".
     -  Хотел  бы  я...  как  бы  я  хотел,  чтобы  мы  наши  какое-нибудь
неопровержимое доказательство, - жалобно сказал я. Впервые я  задумался  о
предоставлении нашего открытия моим ученым собратьям, и мысль эта  так  же
ужасна, как  падение  в  яму,  полную  черных  гадюк.  Я  встал.  -  Давай
поплаваем, Сал.
     Мы неторопливо поплавали рядом  взад  и  вперед  по  бассейну.  Потом
выбрались и сели на солнце,  побривавшемся  через  крышу.  Чтобы  изменить
настроение, я попытался сменить тему. Взял  Салли  за  руку  и  с  грацией
раненого носорога выпалил: "Салли, пойдешь за меня замуж?"
     Она повернула ко мне удивленное лицо, щеки и ресницы у  нее  все  еще
были покрыты каплями воды, целых десять секунд она смотрела на меня, потом
начала хохотать.
     - О, Бен, как ты старомоден! Ведь сейчас двадцатый век. Только потому
что ты обидел бедную девушку - ты вовсе не должен на  ней  жениться!  -  И
прежде чем я смог возразить, она встала и снова нырнула в бассейн.
     Весь остаток дня она была занята своими красками и  кисточками,  и  у
нее не было времени не только поговорить со мной, но  даже  посмотреть  на
меня. Сообщение было ясным  и  недвусмысленным:  есть  такие  области,  на
которые Салли накладывает абсолютный запрет.
     Плохой день, но я  хорошо  усваиваю  уроки.  Я  решил  брать  столько
счастья, сколько можно, и не подгонять события.
     Вечером Ларкин передал мне еще одно сообщение от Лорена.
     - Ваши образцы 1 - 16 дали средний результат радиоуглеродного анализа
1620 плюс минус 100 лет. Поздравляю. Выглядит все прекрасно. Когда я узнаю
всю тайну? Лорен.
     Я приободрился при этой новости. Если  предположить,  что  бушменский
художник был непосредственным свидетелем того, что изображал, где-то между
двухсотым и четырехсотым годами нашей эры вооруженный финикийский воин вел
свои армии и боевых слонов по этой такой любимой мною земле. Я  чувствовал
вину за то, что не посвящаю Лорена во все тайны пещеры, но пока еще  рано.
Я хотел еще немного сохранить ее для себя, пользоваться миром  и  красотой
этой пещеры, незапятнанной ничьими  глазами.  Больше  того,  пещера  стала
храмом моей любви к Салли. Она, как и для древних бушменов, стала для меня
святым местом.
     На следующий день Салли как будто старалась загладить причиненную мне
боль. Она одновременно была и любящей, и насмешливой, и озорной. В полдень
в лучах солнца на скале у бассейна мы любили друг друга. Салли снова мягко
и искусно взяла на себя инициативу. Это прогнало печаль из моего сердца  и
заполнило его до краев счастьем.
     Мы  лежали  обнявшись  и  сонно  перешептывались,   когда   я   вдруг
почувствовал  чье-то  присутствие  в  пещере.  Меня  охватила  тревога,  я
приподнялся на локте и посмотрел в сторону входа.
     В полумраке туннеля виднелась коричнево-золотая человеческая  фигура.
В короткой кожаной набедренной повязке, с колчаном  и  коротким  луком  за
плечами, на шее ожерелье из скорлупы страусиных яиц  и  черных  обезьяньих
бобов. Маленькая фигура, с десятилетнего ребенка,  но  с  лицом  взрослого
мужчины. Раскосые глаза и  широкие  плоские  скулы  придавали  этому  лицу
азиатскю внешность,  но  нос  расплющен,  а  губы  полные  и  чувственные.
Маленький куполообразный  череп  покрыт  шевелюрой  из  коротких  курчавых
черных волос.
     Мгновение мы смотрели друг  другу  в  глаза,  потом,  как  вспугнутая
птица, маленький человек исчез, растворился во тьме тоннеля.
     - Что случилось? - шевельнулась рядом Салли.
     - Бушмен, - ответил я. - Здесь, в пещере. Смотрит на нас.
     - Где?
     - Он ушел. Одевайся, быстрее!
     - Это опасно, Бен? - Голос у нее был хриплым.
     - Да. Очень! - я быстро натягивал  одежду,  стараясь  избрать  лучший
способ действий, продумывая  слова,  которые  произнесу.  Хотя  кое-что  я
позабыл, все же я обнаружил, что владею языком,  благодаря  упражнениям  с
Тимоти Магебой. Это бушмен с севра, а не из  Калахари,  языки  похожи,  но
отличия довольно значительны.
     - Они нападут на нас, Бен? - Салли уже оделась.
     - Нападут, если мы сделаем  что-нибудь  неправильное.  Мы  не  знаем,
насколько священно для них это место. Не нужно их напугать,  их  пугали  и
преследовали две тысячи лет.
     - О Бен. - Она придвинулась ко мне, и даже в  тревоге  я  наслаждался
тем, что она надеется на меня.
     - Они... не убьют нас?
     - Это дикие бушмены, Салли. Если ты будешь угрожать дикому животному,
оно нападет на тебя. Мне нужно найти возможность поговорить с  ними.  -  Я
осмотрелся в поисках чего-нибудь, что можно использовать в качестве  щита,
чего-нибудь  такого,  в  чем   может   застрять   стрела   с   отравленным
наконечником. Яд, который вызовет медленную, но неминуемую смерть в  самых
страшных муках.
     Я выбрал кожаный футляр  теодолита,  разорвал  его  руками  по  швам,
расправил, чтобы получить большую площадь.
     - Иди за мной по проходу, Сал. Держись рядом.
     Она положила руку мне на плечо, и  я  медленно  пошел  по  проходу  в
скале, при помощи фонаря  осматривая  каждую  тень  и  каждое  углубление,
прежде чем пройти. Свет вспугнул летучих мышей, они с писком летали у  нас
над головами. Салли все сильнее сжимала мне плечо, но наконец мы добрались
до ствола, закрывавшего выход.
     Протиснулись между скалой и стволом, и яркий солнечный  свет  снаружи
больно ударил по глазам. Я тщательно осматривалкаждый ствол в роще, каждый
пучок травы, каждое углубление или возвышение на поверхности - ничего.  Но
они здесь, я знал это, спрятанные, ждут с терпением  и  сосредоточенностью
наиболее искусных охотников земли.
     Мы добыча, и нельзя уйти от этого факта. Общепринятые нормы поведения
неприменимы здесь, на пороге Калахари. Я вспомнил  судьбу  экипажа  Дакоты
южноафриканских военно-воздушных сил, совершившей  вынужденную  посадку  в
пустыне десять лет назад. Семью бушменов, которая сделала это,  разыскали,
и я летал в Габеронес и был переводчиком  на  суде.  На  суде  бушмены  не
снимали  повязки  из  парашютного  шелка,  и  лица  у  них  были  детские,
доверчивые, без всякой вины, когда они отвечали на мой вопрос:
     - Да. Мы убили их. - Запертые в  современной  тюрьме,  как  пойманные
птицы, они погибли через двенадцать месяцев, все умерли.  Воспоминание  об
этом ужасало, и я постарался забыть о нем.
     - Слушай меня внимательно, Салли. Ты должна оставаться здесь. Что  бы
ни случилось. Я выйду к ним. Поговорю. Если... - я  подавился  и  вынужден
был прочистить горло... - если в меня попадет  их  стрела,  у  меня  будет
около получаса прежде чем... - я прорвал  фразу.  -  Мне  хватит  времени,
чтобы добраться до лендровера  и  вернуться  за  тобой.  Ты  можешь  вести
машину. Тебе не составит труда  двигаться  по  нашему  следу  в  котловине
Макарикари.
     - Бен, не ходи. О Боже, Бен, пожалуйста.
     - Они будут ждать, Сал. До темноты. Я должен идти сейчас,  при  свете
дня.
     - Бен...
     - Жди здесь. Что бы ни случилось, жди здесь. - Я стряхнул ее  руки  и
вышел из отверстия.
     - Мир, - обратился я к ним на их языке. - Между нами нет вражды.
     Я сделал шаг в солнечном свете.
     - Я друг.
     Еще  один  медленный  шаг,  вниз  по  изогнутым  корням  дикой  фиги.
Расправленный футляр теодолита я держал перед собой.
     - Друг! - обратился я снова. - Я вашего народа. Я вашей семьи.
     Я медленно пошел по молчаливой враждебной роще.  Никакого  ответа  на
мои слова,  ни  звука,  ни  движения.  Впереди  упавшее  дерево.  Я  начал
пригибаться к нему, испытывая сильнейшее напряжение и страх.
     - У меня нет оружия, - сказал  я,  а  роща  оставалась  молчаливой  и
зловещей в послеполуденной тишине.
     Я уже почти  скрылся  за  стволом,  когда  услышал  щелчок  спущенной
тетивы. Я нырнул в убежище за мертвым стволом. Рядом с  головой  пролетела
стрела, жужжа в тишине. Прижавшись лицом к земле,  я  трепетал  от  страха
неминуемой смерти, пролетевшей мимо.
     Услышал сзади шаги: кто-то бежит, и повернулся, готовый защититься.
     От дикой фиги ко мне бежала Салли, нарушив мои инструкции, лицо у нее
смертельно бледно от ужаса, рот раскрыт в молчаливом крике.  Она  увидела,
что я упал и лежу неподвижно. Мысль о том,  что  я  умер,  вызвала  у  нее
панику. Когда я шевельнулся, она поняла свою  ошибку,  и  остановилась  на
бегу, осознав свою уязвимость.
     - Назад, Салли! - крикнул я. - Назад! - Ее неуверенность превратилась
в отчаяние, она остановилась на полпути от входа в пещеру,  не  зная,  что
делать.
     Краем глаза я увидел,  как  из  травы  поднимается  маленький  желтый
бушмен. Он уже наложил  стрелу  на  тетиву,  прицелился.  Он  находился  в
пятидесяти шагах от Салли  и  на  секунду  застыл,  прежде  чем  выпустить
стрелу.
     Я нырнул в пространство, разделявшее меня и Салли, и в тот же  момент
бушмен выстрелил. Стрела и  я  двигались  пересекающимися  курсами  -  две
стороны треугольника, а вершина - Салли.
     Я видел полет стрелы на высоте живота Салли и  знал,  что  не  успею,
стрела  долетит  раньше.  С  отчаянием  бросил  кожаный  чехол.  Он  летел
медленно, поворачиваясь в воздухе, и стрела ударилась в него. Смертоносный
железный наконечник вымазанный ядом, застрял в прочной коже. И  стрела,  и
чехол безвредно упали у ног Салли, я подхватил Салли на руки и, согнувшись
под ее весом, заторопился в укрытие упавшего ствола.
     Бушмен по-прежнему стоял на коленях в  траве.  Он  протянул  руку  за
плечо и достал еще одну стрелу из колчана, привычным движением наложил  ее
на тетиву и натянул.
     Теперь увернуться было  невозможно,  и  я  продолжал  бежать.  Тетива
запела, стрела полетела, и я тут же ощутил сильный удар в  шею.  Я  понял,
что в меня попали; с Салли на руках я упал за мертвый ствол.
     - Я думаю, он попал в меня, Сал. - Я чувствовал, как  стрела  свисает
мне на грудь,  и  откатился  от  Салли.  -  Переломи  древко,  не  пытайся
вытащить.
     Мы лежали, глядя друг на друга, наши глаза лишь в  нескольких  дюймах
друг от друга. Теперь, когда я уже мертвец, я  не  испытывал  страха.  Все
кончено. Даже если  в  меня  попадет  еще  десять  стрел,  судьба  моя  не
изменится.  Остается  только  обезопасить  Салли,   пока   яд   не   начал
действовать.
     Салли протянула дрожащие руки, взялась за  хрупкое  древко,  неохотно
приподняла его - и тут лицо ее прояснилось.
     - Твой воротник, Бен. Она застряла в воротнике твоей куртки. Она тебя
не коснулась.
     Я почувствовал сильнейшее облегчение, провел руками по древку  стрелы
и понял, что я еще не мертв. Осторожно лег на бок, Салли удерживала острие
стрелы подальше от моего тела, а я неловко снял свою легкую куртку хаки. С
отвращением  посмотрел  на  страшную   самодельную   смерть   с   железным
наконечником  и  на  липкий,  похожий  на  ириску,  яд,  покрывавший  этот
наконечник, потом отбросил куртку и стрелу в сторону.
     - Боже, как близко, - прошептал я. - Слушай, Сал. Мне кажется, он там
только один. Молодой человек и, вероятно, боится не меньше  нас.  Попробую
снова поговорить с ним.
     Я прополз вперед,  оставаясь  в  укрытие,  и  заговорил  убедительно,
насколько позволяло пересохшее горло.
     - Я твой друг. Хоть ты и послал  в  меня  свои  стрелы,  я  не  стану
воевать с тобой. Я жил с твоим народом, я один из вас.  Откуда  иначе  мне
знать твой язык?
     Смертельная, непроницаемая тишина.
     - Как иначе я мог бы знать твой язык? - повторил я, напрягая  слух  в
ожидании овтетного звука.
     И тут заговорил бушмен, высоким голосом, похожим на напев  флейты,  с
прищелкивающими звуками.
     - Лесные дьяволы говорят на многих языках. Я не слушаю твои обманы.
     - Я не дьявол. Я жил  с  твоим  народом.  Ты  когда-нибудь  слышал  о
человеке по имени Птица Солнца?  -  Так  меня  называли  бушмены.  -  Этот
человек жил с семьей Ксаи и стал их братом.
     Снова молчание, но теперь я почувствовал неуверенность  бушмена;  тот
удивлен, больше не боится и не так смертельно опасен.
     - Ты знаешь старика по имени Ксаи?
     - Знаю, - признал бушмен, и я облегченно перевел дыхание.
     - А о человеке по имени Птица Солнца слышал?
     Снова пауза, потом неохотный ответ: "Люди говорили о нем".
     - Это я.
     Молчание продолжалось не менее десяти минут. Я знал,  что  бушмен  со
всех точек зрения обдумывает мое утверждение. Наконец он снова заговорил.
     - Мы с Ксаи охотимся вместе этим летом. К темноте он будет здесь.  Мы
подождем его.
     - Мы подождем его, - согласился я.
     - Но если ты двинешься, я  тебя  убью,  -  предупредил  бушмен,  и  я
поверил ему на слово.


     Старый бушмен Ксаи ростом мне по плечо, а видит Бог, я не  гигант.  У
него характерные сплющенные черты лица, широкие скулы и  восточные  глаза,
но кожа сухая и сморщенная, как старый желтый изюм. Морщины покрывают  все
тело, будто он оклеен старым хрупким пергаментом. Короткие курчавые волосы
на  голове  дымчато-серые  от  возраста,  но  зубы  поразительно  белые  и
здоровые, а глаза черные и сверкающие. Я часто  думал,  что  такие  глаза,
оживленные, озорные и любопытные, должны быть у эльфов.
     Когда я рассказал ему, как его друг пытался нас убить,  он  счел  это
отличной шуткой  и  начал  производить  небольшие  взрывы  тонкого  смеха,
одновременно деликатно прикрывая рот рукой. Второй бушмен, по  имени  Гал,
был молод и к тому же  женат  на  одной  из  дочерей  Ксаи,  поэтому  Ксаи
позволил себе безжалостно над ним издеваться.
     - Птица Солнца - белый дьявол! - хохотал  он.  -  Быстрей  стреляй  в
него, Гал! Пока он не  улетел.  -  Побежденный  собственным  смехом,  Ксаи
принялся приплясывать небольшими кругами, имитируя, как,  по  его  мнению,
должен был улететь белый дьявол. Гал был очень смущен и  смотрел  на  свои
переступающие в пыли ноги. Я тоже пытался смеяться, но все время помнил об
отравленных стрелах.
     Ксаи неожиданно прекратил смеяться и требовательно спросил:
     - Птица Солнца, у тебя есть табак?
     - О Боже! - воскликнул я по-английски.
     - Что  случилось?  -  Салли  встревожил  мой  тон,  она  решила,  что
произошло что-то ужасное.
     - Табак, - ответил я. - У нас его нет. - Ни Салли, ни я не пользуемся
этим зельем, таким драгоценным для бушменов.
     - Лорен оставил в лендровере ящик сигар, - напомнила она. - Подойдут?
     Гал и Ксаи очень заинтересовались алюминиевыми цилиндрами, в  которые
упакованы сигары "Ромео и Джульетта". После того как я показал им, как  их
открыть и достать табак, они ворковали и щебетали от  радости.  Ксаи,  как
истинный любитель, понюхал сигару, одобрительно кивнул и откусил.  Пожевал
немного и затолкнул изжеванный комок под верхнюю губу. А  сигару  протянул
Галу, который тоже откусил от нее кусок, следуя примеру Ксаи.  Они  сидели
на корточках, сияя от счастья, и сердце мое устремилось к  ним  навстречу.
Так мало нужно им для счастья.
     Они провели с нами ночь, жарили на нашем костре  крыс,  наколотых  на
прутья, как шашлык. Крыс они не свежевали и не снимали шкуры,  которая  на
огне тлела и пахла, как тлеющие тряпки.
     - Меня сейчас вырвет, - прошептала Салли, побледнев, глядя на  то,  с
каким аппетитом наши два друга едят.
     - Почему они называют тебя Птицей Солнца? - спросила она позже,  и  я
перевел ее вопрос Ксаи.
     Он подпрыгнул и великолепно сымитировал движения  нектарницы,  быстро
кивая головой и размахивая руками. Очень похоже: бушмены  прекрасно  знают
природу.
     - Они говорят, что я так себя веду, когда возбужден, - объяснил я.
     - Да! - воскликнула  Салли,  захлопав  в  восхищении  руками,  и  все
засмеялись.
     Утром мы все вчетвером  пошли  в  пещеру,  и  в  ней  маленькие  люди
чувствовали себя как дома. Я сфотографировал их, а Салли зарисовала, когда
они сидели на скале у бассейна. Ее очаровали их изящные маленькие  руки  и
ноги,  их  увеличенные  ягодицы  -  известная  анатомическая  особенность,
называемая стеатопигия, которая позволяет им запасать пищу, как  верблюдам
воду, и прожить в суровой пустыне. Гал рассказал Ксаи, чем  мы  занимались
вчера, когда он нас увидел, и это  вызвало  многочисленные  комментарии  и
смех. Салли пожелала узнать, в чем дело, я объяснил ей, и  она  вспыхнула,
как солнце, - приятная перемена, потому что обычно краснею я.
     Бушменам чрезвычайно понравились  рисунки  Салли,  и  я  отвел  их  к
наскальным изображениям.
     - Это рисунки моего народа, - похвастал Ксаи.  -  Это  место  наше  с
самого начала.
     Я показал на  портрет  бедлого  царя,  и  Ксаи,  ничего  не  утаивая,
объяснил:
     - Это царь белых призраков.
     - Где он живет?
     - Он живет со своей армией призраков на луне, - объяснил Ксаи, а  мои
критики обвиняют меня в романтике!
     Мы некоторое время обсуждали эту проблему, и я  узнал,  как  призраки
перелетают с луны на землю, что  они  расположены  к  бушменам,  но  нужно
соблюдать осторожность, потому  что  лесные  дьяволы  иногда  притворяются
белыми призраками. Гал принял меня за одного из них.
     - Может, когда-то белые призраки были людьми?
     - Нет, конечно, нет, - вопрос сбил Ксаи с толку. -  Они  всегда  были
призраками и всегда жили на луне и в этих холмах.
     - Ты когда-нибудь видел их, Ксаи?
     - Мой дед видел белого царя. - Ксаи с достоинством избежал ответа  на
вопрос.
     - А это, Ксаи? - я указал на рисунок каменной  стены  с  шевронами  и
башнями, - что это такое?
     - Это Лунный город, - с готовностью ответил Ксаи.
     - Где он? На луне?
     - Нет. Он здесь.
     - Здесь? - переспросил я, начиная волноваться. - В этих холмах?
     - Да, - кивнул Ксаи и откусил еще кусочек сигары.
     - Где, Ксаи, где? Ты можешь показать мне его?
     - Нет. - Ксаи с сожалением покачал головой.
     - Почему нет, Ксаи? Я твой брат. Я из твоей семьи, - умолял я. - Твои
тайны - мои тайны.
     - Ты мой брат, - согласился Ксаи, - но я не могу показать тебе Лунный
город.  Это  призрачный  город.  Только  в  полнолуние  войско   призраков
спускается на землю, и тогда город ясно виден под холмами, но на  утро  он
исчезает.
     Я начал успокаиваться.
     - А ты сам видел Лунный город, Ксаи?
     - Мой дед видел, очень давно.
     - Дедушка многое повидал, - с горечью сказал я по-английски.
     - Что случилось? - поинтересовалась Салли.
     - Объясню позже, Сал, - ответил я и снова  повернулся  к  бушмену.  -
Ксаи, ты  когда-нибудь  в  своей  жизни  видел  такой  город?  С  высокими
каменными стенами, круглыми каменными башнями?  Не  в  этих  холмах,  а  в
другом месте? На севере, у большой реки, в пустынях запада - где угодно?
     - Нет, - ответил Ксаи. - Такого города я никогда  не  видел.  -  И  я
понял, что никакого утраченного города севернее великой котловины и  южнее
Замбези нет, иначе Ксаи увидел бы его за свои семьдесят  лет  беспрерывных
скитаний.
     - Вероятно, какой-нибудь древний бушмен забрался на 270 миль к северу
и увидел храм в Зимбабве, -  предположил  я,  когда  вечером  мы  с  Салли
обсуждали у костра слова старика бушмена. -  На  него  он  произвел  такое
впечатление, что, вернувшись, он нарисовал храм.
     - А как тогда объяснить белого царя?
     - Не знаю, Сал, - честно ответил я. - Может, это все же белая леди  с
букетом цветов.
     Похоже, когда  я  испытываю  сильное  разочарование  -  отказ  Салли,
рассказ о Лунном городе, - мой мозг  временно  отключается.  Я  совершенно
упустил ключевое место, хотя не заметить его было  невозможно.  А  ведь  у
меня коэффициент умственного развития 156, я почти гений!
     На  утро  бушмены  ушли  к  своим  семьям,  которые  они  оставили  в
котловине.  Они  унесли  сокровища,  которыми  мы  их  наделили.  Топорик,
туалетное зеркальце Салли, два ножа и  половину  коробки  сигар  "Ромео  и
Джельетта". Они растворились в обширности Калахари, ушли, не  оглядываясь,
и мы почувствовали, что что-то потеряли с их уходом.


     На следующей неделе снова прилетел  вертолет  и  привез  целую  груду
припасов и специального оборудования, о котором я просил Лорена.
     Мы с Салли отнесли в пещеру резиновую лодку и там надули у  бассейна.
Дули по очереди, пока не начинала кружиться голова.
     Салли спустила ее на воду и счастливо гребла,  пока  я  разбирался  с
остальным  оборудованием.  Тут  была  фиберглассовая  тяжелая  удочка,   в
двадцать пять унций, и коробка с прочной леской "Пенн Сенатор" 12. Записка
от Лорена: "Что это вы собираетесь выудить? Песчаную  рыбу  или  пустынную
форель? Л."
     Я прикрепил леску к удочке, пропустил ее через направляющие  колесики
и прицепил к концу пятифунтовое  свинцовое  грузило.  Опустил  груз  через
борт,  отключил  предохранитель  на  барабане  с  леской,  и  она   начала
разматываться.
     Как я и просил, плетеная дакроновая нить была помечена  через  каждые
пятьдесят футов, каждая отметка представляла собой цветной кружок,  хорошо
видный в прозрачной воде. Мы начали считать.
     - Пять, шесть, семь... Боже, Бен. Он бездонный.
     - Эти карстовые воронки могут уходить на большую глубину.
     - Одиннадцать, двенадцать, тринадцать.
     - Надеюсь, нам хватит  лески,  -  Салли  с  сомнением  посмотрела  на
оставшийся клубок.
     - Тут 800 ярдов, - ответил я. - Более чем достаточно.
     - Шестнадцать, семнадцать.  -  Даже  на  меня  это  подействовало.  Я
предполагал, что будет около 400 футов, как в Сонном бассейне в Синойе, но
леска продолжала разматываться.
     Наконец я почувствовал, что груз коснулся дна, и леска провисла. Мы с
благоговением посмотрели друг на друга.
     - Чуть больше восьмисот пятидесяти футов, - сказал я.
     - Даже страшно плавать над дырой такой глубины.
     - Что ж, - сказал  я  решительно,  -  я  планировал  исследовать  дно
бассейна  с  помощью  аппаратов  для  подводного  плавания,  но   придется
отказаться. То, что лежит на дне, останется там навсегда. Никто  не  может
погрузиться так глубоко.
     Салли  посмотрела  в  зеленые  глубины,  и   пятнистый,   движущийся,
отраженный свет бросил на ее лицо странный отсвет. В глазах  ее  появилось
странное выражение. Неожиданно она встряхнулась, дрожь прошла по всему  ее
телу, и она оторвала взгляд от зеленоватой поверхности.
     - Странное чувство. Как будто кто-то прошел по моей могиле.
     Я начал сматывать леску, а Салли легла на  дно  лодки  и  смотрела  в
отверстие в крыше. Вытаскивать леску оказалось не  так  легко,  но  работа
продвигалась.
     - Бен, - неожиданно сказала Салли, -  посмотри  туда.  -  Я  перестал
сматывать и посмотрел вверх. - С такого угла мы  никогда  не  смотрели  на
отверстие в крыше. Форма отверстия изменилась.
     - Туда, Бен. На ту  сторону.  -  Салли  указала.  -  Вот  эта  скала,
торчащая из крыши. Она слишком прямоугольная,  слишком  правильная,  чтобы
быть естественной.
     Я смотрел некоторое время. Потом с сомнением сказал: "Может быть".
     - Мы ведь не пытались найти это отверстие наверху, Бен, - с  надеждой
сказала Салли. - А можно это сделать? Давай поднимемся и посмотрим на этот
прямоугольный камень. Можно, Бен?
     - Конечно, - согласился я.
     - Сегодня. Сейчас! Уже больше двух часов. До темноты кончим.
     - Ну, давай. Можно прихватить с собой фонарики.


     Растительность  на  вершине  холма  оказалась  густой  и  колючей.  Я
обрадовался, что прихватил с собой мачете. Пришлось прорубать тропу. Снизу
мы отметили примерное расположение отверстия, но все равно почти два  часа
блуждали в зарослях, пока я чуть не свалился в него.
     Неожиданно прямо передо мной открылась пугающая черная  бездна,  и  я
отпрыгнул, чуть не сбив Салли с ног.
     - Чуть-чуть. - Я был потрясен и держался на приличном  расстоянии  от
отверстия,  обходя  его  к  тому  месту,  где  прямо  в  пустоту   торчала
прямоугольная скала.
     Наклонился, осматривая  камень.  Далеко  внизу  в  полутьме  блестела
поверхность изумрудного бассейна. Я  не  переношу  высоту  и  почувствовал
головокружение, когда наклонился, чтобы осмотреть боковую поверхность.
     - Поверхность правильная, Сал. - Я провел по ней руками. - Но никаких
признаков  обтесывания  я  не  вижу.  Конечно,  тут  сильно  подействовала
погода...
     Я  поднял  голову  и  застыл  в  ужасе.  Салли  ступила  на  каменную
платформу, будто это доска для  ныряния.  Она  стояла  на  самом  краю.  Я
смотрел на нее, и в этот  момент  она  подняла  над  головой  руки.  Всеми
пальцами указывала на небо тем же самым  жестом,  какой  сделала,  впервые
увидев изумрудный бассейн.
     - Салли! - закричал я, и голова ее дернулась. Она слегка покачнулась.
Я приподнялся на коленях.
     - Не надо, Салли, - снова  крикнул  я,  потому  что  понял,  что  она
вот-вот прыгнет в голодную каменную пасть.  Она  медленно  склонилась  над
пропастью. Я побежал по плите, и в тот момент,  когда  она,  наклонившись,
миновала точку равновесия, схватил  ее  за  руку.  Какое-то  мгновение  мы
качались на краю пропасти, потом я оттащил ее назад, в безопасность.
     Неожиданно она начала дрожать  и  истерически  зарыдала,  а  я,  тоже
смертельно испуганный, держал  ее  в  объятиях.  Происшедшее  выходило  за
пределы  моего  понимания,  случилось   что-то   мистическое   и   глубоко
тревожащее.
     Когда всхлипывания Салли стихли, я  мягко  спросил:  "Что  случилось,
Сал? Зачем ты это сделала?"
     -  Не  занаю.  Сначала  я  почувствовала  головокружение,  потом  все
потемнело, в голове зашумело и... не знаю, Бен. Просто не знаю.
     Прошло  не  менее  двадцати  минут,  прежде   чем   Салли   настолько
оправилась, что мы смогли начать спуск к лагерю, к  этому  времени  солнце
уже садилось. И прежде чем мы добрались  до  тропы,  ведущей  вниз,  стало
совершенно темно.
     - Через несколько минут взойдет луна, Сал. Мне не нравится спускаться
в темноте. Давай подождем.
     Мы сидели на краю утеса, прижавшись  друг  к  другу,  не  для  тепла,
потому что воздух все еще был горяч, а скалы нагреты  солнцем,  а  потому,
что оба еще не отошли от испытанного потрясения. Сначала  из-за  горизонта
показалось серебряное зарево, потом большая яркая круглая  луна  поднялась
над вершинами деревьев и залила всю местность мягким бледным светом.
     Я посмотрел на Салли. Лицо ее в  свете  луны  стало  серебряно-серым,
глаза темные, окруженные кольцами, выражение отчужденное и печальное.
     - Пойдем, Салли? - поторопил я.
     - Еще минутку. Такая красота. - Я повернулся и  взглянул  на  залитую
луной равнину. У Африки много обличий, много настроений, и я люблю их все.
Тут, перед нами, Африка приняла свою самую  очаровательную  внешность.  Мы
молчали и смотрели, совершенно поглощенные и очарованные.
     Неожиданно Салли пошевелилась, полувстала.
     - Готова? - спросил я, тоже вставая.
     - Бен! - Она сильно сжала мне руку, начала дергать ее.
     - Бен! Бен!
     - Что, Сал? - Я испугался, что повторится приступ.
     - Смотри, Бен, смотри! - Голос ее был полон возбуждения.
     Одной рукой она продолжала дергать меня за руку, а  другой  указывала
вниз, на равнину.
     - Смотри, Бен, вот он!
     - Салли! - Я обхватил ее  руками,  пытаясь  успокоить.  -  Спокойней,
дорогая. Посиди спокойно.
     - Не будь дураком, Бен. Я совершенно  спокойна.  Ты  только  посмотри
туда.
     По-прежнему крепко держа ее, я посмотрел. И ничего не увидел.
     - Ты не видишь его, Бен?
     - Нет. - И тут, как лицо в рисунке-головоломке,  он  появился.  Прямо
перед нами, как будто тут и был всегда.
     - Видишь? - Салли дрожала. - Скажи, что ты тоже видишь,  Бен.  Скажи,
что это не мое воображение.
     - Да, - прошептал я, - да, мне кажется...
     - Это Лунный город, Бен. Призрачный город бушменов... наш  утраченный
город, Бен. Это он...
     Огромные смутные очертания. Я крепко закрыл  глаза  и  снова  открыл.
Город по-прежнему перед нами.
     Двойная стена вокруг тихой рощи,  огромные  симметрические  линии  на
серебряной равнине, темные туманные линии. Круги  на  местах,  где  стояли
фаллические башни; некоторые закрыты деревьями рощи. За стенами муравейник
прямоугольников нижнего города. Города в форме полумесяца, расстилавшегося
по берегу древнего исчезнувшего озера.
     -  Луна,  -  прошептал  я.  -  Низкий  угол.  Высвечивает   очертания
фундаментов. Они настолько сровнены, что мы  можем  ходить  по  ним,  жить
прямо на них целый месяц! Света полной  луны  как  раз  достаточно,  чтобы
незаметные возвышения отбросили тени.
     - Фотография!
     - Да. С высоты в 36 000 футов свет тоже под достаточно низким углом и
достаточно рассеян, чтобы дать нужный эффект.
     - С небольшой высоты, вероятно, увидеть невозможно, а вертолет высоко
не поднимается, - предположила Салли.
     - И тогда был полдень, - согласился я. -  Солнце  высоко,  нет  тени.
Поэтому Лорен ничего не  увидел  с  вертолета.  -  Все  так  просто,  а  я
совершенно  упустил.  И  это  так  называемый  гений.  Должно  быть,  тест
проводили невнимательно.
     - Но ведь нет стен, Бен, нет башен, ничего нет. Только сонования. Что
же случилось с городом?
     - Узнаем, Сал, - пообещал я. - А теперь давай отметим, пока снова  не
исчезло.
     Я достал из рюкзака фонарик. "Одна вспышка - ко мне, две -  от  меня,
три - двигайся влево, четыре - двигайся вправо; размахивание  фонариком  -
ты на месте. - Мы быстро согласовали простой код. - Я спущусь на  равнину,
а ты будешь сигналить. Вначале выведи меня на вершину большой башни, потом
веди по периметру внешней стены. Нужно поторопиться: мы не знаем,  сколько
продлится эффект. Дай знак конца, когда он прекратится".
     Чуть больше часа я бегал по равнине вслед за указаниями Салли, и  тут
город начал расплываться и медленно исчез, луна приблизилась к  зениту.  Я
поднялся наверх, за Салли, обнаженный по пояс: рубашку изорвал на  тряпки,
которые в качестве отличительных  знаков  привязывал  к  кустам  и  пучкам
травы.
     В лагере мы разожгли большой костер, и я достал бутылку  Глен  Грант,
чтобы  отпраздновать  событие.  Мы  были  так  возбуждены,   нам   столько
предстояло обсудить, так многому удивиться, что очень долго мы не ложились
спать.
     Мы снова вернулись к эффекту освещения, согласились  с  тем,  как  он
действует, и с сожалением вспомнили, как близки были к разгадке,  в  самый
первый день, когда мы обсуждали действие лучей солнца  под  низким  углом,
тот самый день, когда мы обнаружили раковину  пресноводного  моллюска.  Мы
говорили и об этой раковине и ее смысле.
     - Снова клянусь, и пусть  все  боги  будут  свидетелями,  что  больше
никогда не брошу предмет, имеющий силу научного доказательства, - поклялся
я.
     - Выпьем за это, - предложила Сал.
     - Прекрасная мысль, - согласился я и снова наполнил стаканы.
     Потом мы перешли к рассказу старика бушмена.
     Это еще раз доказывает, что в фольклоре все,  каждая  деталь,  каждая
подробность основаны на реальных фактах,  возможно,  искаженных.  -  После
порции виски Салли стала склонной к философствованию.
     - И будем смотреть в лицо фактам: мой  брат  Ксаи  мастер  искажения.
Вспомни его рассказ о Лунном городе.
     - Какое прекрасное название! Давай сохраним его, - предложила  Салли.
- А как ты думаешь,  может,  дедушка  Ксаи  на  самом  деле  видел  белого
призрака?
     - Вероятно,  это  один  из  старых  охотников  или  путешественников.
Вспомни, мы сами чуть не получили статус духов.
     - И не только фигурально, но и буквально, - напомнила мне Салли.
     Разговор продолжался, а луна  совершала  по  небу  свое  великолепное
шествие. Время от времени серьезное обсуждение переходило  в  выкрики:  "О
Бен, это чудесно!  У  нас  целый  финикийский  город,  который  предстояит
исследовать. И все это только наше!" Или: "Боже, Сал! Всю жизнь я мечтал о
чем-то подобном".
     Было уже далеко заполночь, когда  мы  вернулись  на  землю,  и  Салли
подняла вопрос, имеющий практическое значение.
     - Что нам делать, Бен? Нужно ли сообщать Лорену Стервесанту?
     Я медленно налил себе еще виски, обдумывая ее вопрос.
     - Как ты думаешь, Сал, не  прорыть  ли  нам  небольшой  шурф,  совсем
небольшой, в основании? Только чтобы убедиться, что мы не выставим себя на
посмешище.
     - Бен, ты знаешь первейшее  правило.  Не  ройся  наудачу.  Ты  можешь
разрушить что-нибудь ценное. Надо подождать, пока дело не  будет  делаться
организованно, в нужной последовагельности.
     - Знаю, Сал. Просто не могу сдержаться. Один маленький шурф?
     - Ну хорошо, - она улыбнулась. - Всего один маленький шурф.
     - Наверно, надо поспать. Уже больше двух часов.
     Когда мы уже засыпали, Салли пробормотала мне в щеку: "Я  по-прежнему
думаю, что произошло с нашим городом. Если рассказ бушмена правдив,  стены
и башни рассеялись в воздухе".
     - Да. Интересно будет выяснить.


     Со всей силой  характера,  которую  я  иногда  проявляю,  я  отбросил
искушение выкопать  траншею  внутри  храмовой  стены  и  выбрал  место  на
основании внешней стены, где надеялся причинить минимальный ущерб.
     Салли  жадно  следила  за  моими  действиями  и  иногда   не   просто
советовала, а вмешивалась, а я с помощью обрывков  своей  рубашки  наметил
очертания будущей траншеи. Узкая щель в три  фута  шириной  и  в  двадцать
длиной под прямым  углом  к  основанию  должна  была  открыть  пересечение
горизонтов.
     В своем блокноте Салли тщательно отметила  положение  каждого  нашего
условного знака.  Я  подготовил  фотоаппараты,  инструменты  и  брезент  с
лендровера. Наша  траншея  будет  проходить  всего  в  тридцати  ярдах  от
палатки. Мы разбили лагерь буквально на древней стене.
     Я расстелил брезент, куда буду складывать  землю  из  траншеи,  потом
снял рубашку и отбросил в сторону. Больше я не стыдился обнажать свое тело
при Салли. Плюнул на ладони, заметил расположение ленточек, взял  кирку  и
взглянул на Салли, которая, поджав ноги, сидела  на  брезенте  с  шляпе  с
широкими полями.
     - Готова? - я улыбнулся ей.
     - До конца, партнер? - сказала она, и я был неприятно поражен.  Слова
вызвали во мне потрясение, это  слова  Лорена  и  мои.  Другим  мы  их  не
говорили. Потом я вдруг подумал: какого дьявола? Ее я ведь тоже люблю.
     - До конца, девушка, - согласился я и взмахнул киркой.  Приятно  было
ощутить легкую, как перышко, кирку в руках, ее конец  глубоко  врезался  в
песчаную землю. Я работал неторопливо, время от  времени  меняя  кирку  на
лопату, но скоро пот ручейками заструился по моему телу и промочил  брюки.
Землю из траншеи я  набрасывал  на  брезент.  Салли  начала  тщательно  ее
просеивать. Она весело болтала во время работы, я отвечал только  уханьем,
взмахивая очередной раз киркой.
     К полудню я открыл траншею на всю длину и на глубину в три  фута.  На
глубине в восемнадцать дюймов песчаная почва сменилась темным  красноватым
суглинком, все  еще  влажным  от  недавних  дождей.  Мы  отдохнули,  поели
консервов и выпили бутылку виндхукского пива, чтобы возместить  потерянную
мной влагу.
     - Знаешь, - Салли задумчиво смотрела на меня, - когда  привыкнешь,  в
твоем теле обнаруживается странная красота, - сказала она, и  я  покраснел
так, что чуть не прослезился.
     Я работал еще с час, потом кирка выбросила что-то  черное.  Я  ударил
еще раз - опять черное. Я отбросил кирку и склонился в траншее.
     - Что там? - сейчас же спросила Салли.
     - Пепел, - сказал я. - Угли.
     - Древний очаг, - предположила она.
     - Возможно, -  я  решил  не  соглашаться  сразу,  чтобы  потом  иметь
возможность посмеиваться над ней за поспешность.  -  Возьмем  образцы  для
датирования.
     Теперь я работал осторожно, стараясь вкрыть слой с пеплом, не задевая
его. Мы собрали образцы, обнаружив  что  слой  пепла  достигает  в  разных
местах от четверти дюйма до двух дюймов толщины.  Салли  отметила  глубину
залегания и позицию каждого образца, а я сфотографировал  траншею  и  наши
знаки.
     Потом мы распрямились и посмотрели друг на друга.
     - Слишком велико для очага, - сказала она, и я кивнул. - Мы не должны
дальше углубляться, Бен. Не так, с помощью кирки и лопаты.
     - Знаю, - сказал я. - Половину траншеи  мы  оставим,  постараемся  не
трогать слоя пепла, но в другой части я намерен добраться до основания.
     - Я рад, что ты так сказал, - захлопала Салли. - Я тоже так считаю.
     - Начинай с того конца, я с этого, мы пойдем друг другу навстречу.  -
Мы начали снимать слой пепла с половины траншею. Я  обнаружил,  что  сразу
под пеплом лежит слой твердой глины, и хоть я и не сказал этого, но решил,
что это  строительная  шпатлевка.  Этот  слой  искусственный,  он  не  мог
появиться естественным путем.
     - Осторожней, - предупредил я Салли.
     - Промолвил человек с киркой и лопатой, - саркастически  пробормотала
она, не поднимая головы, и почти  немедленно  сделала  первое  открытие  в
руинах Лунного города.
     Когда я пишу это, передо мной  ее  блокнот,  с  грязными  отпечатками
пальцев на страницах и надписью крупным девичьим почерком:

     Траншея 1. Знак АС. 6.П.4. Глубина 4'2,5".
     Предмет. Одна стеклянная бусинка. Овальная. Голубая.  Окружность  2,5
мм. С отверстием. Слегка смята.
     Прим. Найдена в слое пепла на уровне 1.
     N находки 1.

     Эта лаконичная запись не дает представления о нашей радости,  о  том,
как мы обнимались  и  смеялись  при  свете  солнца.  Типичная  финикийская
голубая торговая бусина, и я  зажал  этот  крошечный  стеклянный  шарик  в
кулаке.
     - Я собираюсь сохранить это и затолкать им в зад, - пригрозил я,
     -  Если  зад  у  них  такой  же  узкий,  как  мозги,  придется   тебе
потрудиться, дорогой Бен.
     Я начал работать маленькой киркой и  через  пятнадцать  минут  сделал
второе открытие. Обгоревший обломок кости.
     - Человеческая? - спросила Салли.
     - Возможно, - ответил я. - Головка бедренной  кости  человека,  ствол
сгорел.
     - Каннибализм? Кремация? - предположила Салли.
     - Можно только гадать.
     - А ты сам что думаешь? - Я долго молчал, собираясь с мыслями,  потом
сказал:
     - Я думаю, на этом уровне Лунный город был разграблен и  сожжен,  его
обитатели перебиты, стены снесены и здания разрушены.
     Салли негромко свстнула, изумленно глядя  на  меня.  "И  все  это  на
основании одной бусины и куска кости -  вот  кто  самый  большой  выдумщик
нашего времени!"


     Вечером  в  ответ  на  громогласные  расспросы  Ларкина  я   ответил:
"Спасибо, Питер. У нас все в  порядке.  Нет,  нам  ничего  не  нужно.  Да.
Хорошо. Пожалуйста, передайте мистеру Стервесанту,  что  перемен  никаких,
сообщить нечего".
     Я выключил радио, стараясь не смотреть на Салли.
     - Да, - строго заметила она, - после  такой  гнусной  лжи  ты  должен
выглядеть виноватым.
     - Ты же сама сказала, что это всего лишь одна бусина и обломок кости.
     Но два вечера спустя таких извинений у меня уже не было, потому  что,
углубив траншею на семь футов пять дюймов, я обнаружил первый  из  четырех
горизонтальных  рядов  каменной  кладки.   Прямоугольные   камни   искусно
обтесаны. Щели между ними такие тонкие, что туда  не  входит  даже  лезвие
ножа. Камни больше, чем  в  постройках  Зимбабве,  они  явно  должны  были
выдерживать вес большого здания. Средний их размер четыре фута на два и на
два. Высечены  их  красного  песчаника,  аналогичного  тому,  из  которого
состояли холмы, и при первом же взгляде на них становилось ясно,  что  это
работа искусных ремесленников, относившихся  к  высокоразвитой  и  богатой
цивилизации.
     В этот вечер я снова разговаривал с Ларкиным.
     - Как скоро вы сумеете передать сообщение мистреу Стервесанту, Питер?
     - Сегодня он  должен  вернуться  из  Нью-Йорка.  Могу  позвонить  ему
сегодня же.
     - Попросите его немедленно прилететь.
     - Вы хотите, чтобы он бросил все свои дела и прибежал  к  вам?  Ну  и
смех!
     - Пожалуйста, передайте ему это.
     Вертолет появился назавтра в три часа дня, и я побежал встречать его,
на ходу натягивая рубашку.
     - Что у тебя тут, Бен? - спросил Лорен, как только выбрался,  большой
и светловолосый, их кабины.
     - Мне кажется, тебе это понравится, - и мы обменялись рукопожатием.
     Пять часов спустя мы сидели у  костра,  и  Лорен  над  краем  стакана
улыбался мне.
     - Ты был прав, парень. Мне понравилось! - Впервые с момента  прибытия
он выразил свое мнение. Вслед за Сал  и  мной  он  прошел  от  траншеи  до
пещеры, а оттуда к  отверстию  в  верху  холма,  внимательно  слушал  наши
объяснения, с сожалением качал  головой,  когда  я  объяснял  нашу  теорию
низких лучей света, открывающих руины, время от  времени  задавая  вопросы
тем же тоном, какой бывает у него на собраниях директоров компаний. Каждый
раз вопрос прямо относился к делу, он был острым и точным, как будто Лорен
оценивает финансовую сделку.
     Когда говорила Салли, он стоял рядом с ней,  откровенно  глядя  ей  в
лицо,  и  удивительно  красивые  классические  черты  его  лица   выражали
восхищение. Один раз она коснулась его  руки,  подчеркивая  какое-то  свое
утверждение, и они улыбнулись друг другу. Я был счастлив от их  наконец-то
дружеских взаимоотношений: этих двоих я любил больше всего на земле.
     Лорен вместе со мной спустился в траншею и ласково  провел  рукой  по
обтесаным камням кладки,  он  подержал  в  руке  обломок  кости,  повертел
бусину, нахмурившись, будто стараясь вырвать у  этих  предметов  их  тайны
силой сконцентрированной воли.
     Перед самым закатом по настоянию  Лорена  мы  вернулись  в  пещеру  и
прошли к задней стене. Я зажег керосиновые лампы и разместил их так, чтобы
свет падал на изображение белого царя. Потом мы втроем сели  полукругом  и
принялись рассматривать изображение во всех подробностях. Голова царя была
изображена в профиль, и Салли указала на черты лица, на длинный прямой нос
и высокий лоб.
     - Такое лицо не может происходить из Африки,  -  сказала  она  и  для
контраста указала на другую фигуру, нарисованную дальше на  стене.  -  Это
вне всякого сомнения банту. Художник достаточно  искусен,  чтобы  отразить
различия между чертами каждой расы.
     Но Лорен разглядывал белого царя не отрываясь. Опять казалось, что он
хочет вырвать у него его тайны, но царь  сохранял  царское  равнодушие,  и
наконец Лорен вздохнул и встал. Он уже собирался  отвернуться,  когда  его
взгляд упал на фигуры жрецов в белой одежде рядом с царем.
     - А это кто такие? - спросил он.
     - Мы назвали их жрецами, - ответил я, - но  Салли  думает,  что  это,
возможно, арабские торговцы или...
     - Фигура в центре... - он указывал на  центральную  фигуру  жреца,  и
голос его звучал резко, почти встревоженно, - что он делает?
     - Кланяется царю, - предположила Салли.
     - Даже кланяясь, он выше остальных, - возразил Лорен.
     -  Для  художника-бушмена  размер  -  это  способ  показать  значение
человека. Взгляни на относительные размеры царя,  он  всегда  изображается
гигантом. Размер изображения может означать, что это  верховный  жрец  или
предводитель арабов, если Салли права.
     - Если он кланяется, то только третью своего тела, к тому  же  только
он один это делает. Остальные стоят прямо, - Лорен все еще не был убежден.
- Как будто... - он замолк и  покачал  головой.  Потом  неожиданно  слегка
вздрогнул, и я заметил, что его загорелое тело покрылось гусиной кожей.
     - Тут становится холодно, - сказал он, сложив руки  на  груди.  Я  не
заметил этого, но тоже встал.
     - Идемте в лагерь, - предложил Лорен,  и  только  после  того  как  я
развел костер, он снова заговорил.
     - Ты был прав, парень. Мне понравилось! - И он  отхлебнул  солодового
виски. - Теперь давайте устанавливать цены, - предложил он.
     - Установи их для нас, Ло, - согласился я.
     - Я проведу переговоры с правительством Ботсваны. Могу оказать на них
некоторое давление. У нас должно быть формальное разрешение  на  раскопки.
Вероятно, результаты  раскопок  придется  делить  пополам,  но  мы  должны
получить исключительные права на изучение и публикации. Ну и так далее.
     - Хорошо. Это уж твоя сторона дела, Ло.
     - Зная тебя, Бенджамин, я не удивлюсь, если ты уже подготовил  список
необходимого. Люди, оборудование. Я прав?
     Я рассмеялся и полез в  карман  куртки.  "Прав",  -  согласился  я  и
протянул ему три листа бумаги. Он быстро просмотрел их.
     - Весьма по-спартански, Бен, - похвалил он меня. -  Думаю,  мы  можем
позволить себе и большее. Прежде всего  нужна  посадочная  полоса,  такая,
чтобы можно было принимать Дакоту.  Приближается  жаркое  время  года.  Вы
здесь  умрете  в  палатках.  Нужны  удобства,  кабинеты,  склад,   все   с
кондиционерами. Значит, потребуется генератор и насос, чтобы  качать  воду
из бассейна.
     - Никто не обвинит тебя в половинчатости, Ло, - сказал я,  и  мы  все
рассмеялись. Салли снова наполнила стаканы. Я был  доволен  собой  в  этот
вечер. Мне было чем гордиться. Я  собирался  открывать  тайны,  скрытые  в
течение тысячелетий, и Лорен поддержит меня. Виски шло как вода.
     Я привык пить много виски. Это мой  способ  забывать  кое  о  чем,  а
кое-что делать приемлемым. И вот лет шесть назад я обнаружил, что уже  год
не работаю над книгой, что память у меня становится плохой,  а  интелллект
снижается, что по утрам  у  меня  трясутся  руки.  Я  по-прежнему  выпиваю
одну-две порции по вечерам, а изредка и больше. Но теперь  я  пью  потому,
что счастлив, а не потому что печален.
     -  Давай,  Бен.  Сегодня  у  нас  есть  что  отпраздновать,  -  Салли
рассмеялась и налила мне еще.
     - Эй! Полегче, доктор! - пытался я протестовать, но  в  тот  вечер  я
напился, приятно, удовлетворенно, окончательно. С достоинством я отказался
от помощи Лорена и самостоятельно  добрался  до  своей  палатки,  куда  со
времени появления Лорена Салли меня тайком выселила.  Одетый,  я  упал  на
постель и уснул. Наполовину проснулся, когда вошел Лорен  и  лег  на  свою
кровать. Помню, как открывал глаз и видел луну во входном клапане  палатки
- или это уже был рассвет? Мне это казалось неважным.


     Наиболее важным оказалось подобрать персонал для  нашего  проекта,  и
тут мне повезло. Питер Уилкокс собирался  в  свой  полугодовой  отпуск  из
Кейптаунского университета. Я полетел на встречу с ним и  за  шесть  часов
убедил, что ему  вовсе  не  понравятся  злачные  места  Европы.  Несколько
труднее было убедить его жену Хитзер, но  я  в  конце  концов  показал  ей
фотографию белого царя. Ее специальность, как и Салли, наскальные росписи.
     Для раскопок они самые подходящие люди. Я уже был с ними в экспедиции
при раскопках Слангкопских пещер.  Обоим  четвертый  десяток;  он,  слегка
растолствеший и полысевший, в очках в стальной опреве и в брюках,  которые
всегда свисали. Ему постоянно приходилось их  подтягивать.  Она,  худая  и
угловатая, с широким смешливым ртом и курносым  веснушчатым  носом.  Питер
играет на аккордеоне, а голос Хитзер очень созвучен моему.
     Питер представил мне двоих своих  выпускников,  которых  рекомендовал
без всяких оговорок. При первой встрече с ними я  удивился.  Рал  Дэвидсон
оказался молодым человеком двадцати  одного  года.  Впрочем,  то,  что  он
принадлежит к мужскому полу, было совсем не очевидно. Однако Питер заверил
меня, что под этой массой нерасчесанных  волос  скрывается  многообещающий
молодой археолог. Его невеста, очкастая серьезная молодая особа,  окончила
курс на год раньше срока. И хотя я предпочитаю красивых  женщин,  а  Лесли
Джонз удручающе  некрасива,  она  завоевала  мое  расположение,  прошептав
задыхаясь: "Доктор Кейзин, я считаю, что ваша "Древняя Африка" - лучшая из
прочитанных мною книг".
     Такое проявление хорошего вкуса обеспечило им обоим работу.
     Питер  Ларкин  подобрал  сорок  шесть  африканских  рабочих  с  южных
территорий Ботсваны, которые никогда не слышали ни о Кровавых холмах, ни о
проклятии на них.
     Единственное разочарование принес мне Тимоти Магеба.  Возвращаясь  из
Кейптауна, я провел пять дней в своем Институте в Йоханнесбурге и все  это
время пытался убедить Тимоти, что он нужен мне на Кровавых холмах.
     - Мачане, - ответил он, - есть дело, которое могу сделать только я. -
Позже я припомню эти слова. - А там многие могут выполнять эту  работу.  У
вас уже есть немало специалистов. Я вам не нужен.
     - Пожалуйста, Тимоти. Всего на шесть месяцев. Твоя работа подождет.
     Он горячо покачал головой, но я торопливо продолжал:
     - Ты мне очень нужен.  Есть  такие  вещи,  которые  можешь  объяснить
только ты.  Тимоти,  там  пятнадцать  тысяч  квадратных  футов  наскальных
рисунков. Большинство из них - символические изображения,  которые  только
ты...
     - Доктор Кейзин, вы можете прислать мне копии. И я  вам  пришлю  своб
интерпретацию. - Тимоти перешел на английский, это всегда плохой  признак.
- Надеюсь, вы не  станете  настаивать  на  том,  чтобы  я  сейчас  покинул
Институт. Мои помощники не смогут работать без моего руководства.
     Мы несколько секунд смотрели друг на друга. Тупик.  Я,  конечно,  мог
приказать ему, но подневольный помощник хуже, чем вообще его отсутствие. В
темных глазах Тимоти блестел непокорный независимый дух, и  я  понял,  что
существует какая-то более глубокая причина, почему он не хочет ехать.
     - Может быть... -  я  остановился.  Хотел  спросить,  не  древнее  ли
проклятие причина его отказа.  Всегда  тревожно  обнаружить  суеверие  под
оболочкой хорошо образованного  и  разумного  человека.  Мне  не  хотелось
спрашивать, потому что даже  с  африканцами  типа  Тимоти  прямые  вопросы
считаются бестактными и невежливыми.
     - Всегда существуют причины за  причинами,  доктор.  Поверьте,  будет
лучше, если я не стану вас сейчас сопровождать.
     - Ну ладно, Тимоти, - согласился я с покорностью и  встал.  Снова  мы
обменялись взглядами, и теперь мне показалось, что его  взгляд  изменился.
Огонь в нем горел ярче, и я почувствовал в глубине души беспокойство, даже
страх.
     - Клянусь вам, доктор, моя работа здесь в критической стадии.
     - Было бы интересно взглянуть, чем ты сейчас занят, Тимоти.
     Мои четыре новых помощника прибыли с коммерческим рейсом из Кейптауна
на следующее утро, и мы отправились прямо к ангару Стервесантов,  где  нас
ждала Дакота.
     Полет прошел шумно и весело. У Питера был  с  собой  аккордеон,  а  я
никогда не путешествую без своей старой гитары. Мы начали с  легких  песен
типа "Абдул Абулбул Эмир" и "Зеленью  покрыты  холмы",  и  я  обнаружил  с
радостью, что Рал Дэвидсон очень чисто и верно свистит, а у Лесли приятное
маленькое сопрано.
     - Когда кончим раскопки, возьму вас с собой на гастроли, - пообещал я
им и начал разучивать кое-что из собственных композиций.
     Прошло три недели, как я покинул Кровавые холмы, и когда  мы  сделали
круг, я увидел, какие изменения произошли за это время. Посадочная полоса,
законченная  вплоть  до  ветрового  конуса,  была  выдолблена  на  пыльной
равнине. Рядом виднелось несколько сборных домов. Одно длинное центральное
бунгало и вокруг дома для персонала.  На  решетчатой  металлической  башне
двухтысячегалонная цистерна для воды из гальванизированного железа;  рядом
лагерь, где размещаются африканские рабочие.
     На  полосе  нас  ждала  Салли,  мы  погрузили  багаж  в  лендровер  и
отправились взглянуть на свой новый дом. Я  надеялся  застать  Лорена,  но
Салли сказала, что накануне он улетел, пробыв здесь несколько дней.
     Салли   гордо   показывала   лагерь.   В   центральном   бунгало    с
кондиционированием была небольшая гостиная в одном конце, в центре большой
кабинет и за ним складские помещения.  Были  также  четыре  жилых  дома  с
кондиционерами, но скупо меблированные. Один предназначался для Уилкоксов,
один для Лесли и самой Салли, один для меня и Рала и четвертый для  Лорена
или других посетителей и пилотов.
     - Я мог бы придумать кое-какие усовершенствования  в  размещении  для
сна, - прошептал я с горечью.
     - Бедный Бен, - жестоко улыбнулась Салли. - Цивилизация тебя догнала.
Кстати, ты, надеюсь, не забыл прихватить свой  купальник.  Больше  никаких
купаний в бассейне обнаженными.
     И я пожалел о том, что сделал для нас Лорен. Кровавые холмы больше не
были одиноким таинственным  диким  районом,  они  превратились  в  кипящую
жизнью  маленькую  коммуну,  на  полосу   регулярно   садились   самолеты,
лендроверы вздымали тучи пыли, а постоянный  рокот  электрического  насоса
уничтожил задумчивую тишину пещеры и беспокоил неподвижные воды бассейна.
     Все занялись своими делами. Салли работала в пещере, ей помогал  один
из африканцев. Остальные четверо распоряжались каждый десятью  работниками
и получили район раскопок. Питер и Хитзер благоразумно выбрали в  качестве
места своей работы район вне  главной  стены,  в  руинах  нижнего  города.
Именно здесь вероятнее всего обнаружатся мусор, разбитая керамика,  старое
оружие, потерянные бусы и прочие следы погибшей цивилизации.
     Рал и Лесли с мечтами о золоте и сокровищах ухватились за возможность
порыться внутри стен, в таком районе, который древние содержали в  чистоте
и где менее вероятны интересные находки. Такова  разница  между  опытом  и
неопытностью,  между  импульсивностью  молодости   и   холодным   расчетом
зрелости.
     Я  сохранял  свободу,  присматривая  за  всеми  и  выступая  в   роли
советчика. Проводил время  в  разных  местах,  где  мог  принести  пользу.
Вначале с беспокойством присматривался к Ралу и Лесли, потом,  убедившись,
что  они   все   делают   правильно,   успокоился:   рекомендация   Питера
подтверждалась. Умные молодые  люди,  энтузиасты  и,  что  самое  главное,
знают, как себя вести на археологических раскопках.
     Четыре рабочих отряда организовались, довольно быстро  были  отмечены
самые умные среди работников. И быстрее, чем я надеялся, фирма  "Кейзин  и
Компания" начала действовать.
     Работа была медленной, тщательной и исключительно благодарной. Каждый
вечер,  перед  небольшим  импровизированным  концертом  в   гостиной,   мы
обсуждали результаты дневной работы, оценивали находки и их место в  общей
картине.
     Первое открытие заключалось  в  том,  что  слой  пепла  и  уровень  1
наблюдаются по всей территории  раскопок,  даже  в  нижнем  городе.  Пепел
распределялся равномерно, но в отдельных местах был толще, чем  в  других.
Радиоуглеродный метод давал, однако, один и тот же результат, и мы приняли
за основу дату 450 год нашей эры. Эта дата как будто  соответствовала  или
слегка предшествовала древнейшим бушменским рисункам в пещере.
     Мы согласились, что бушмены заняли пещеру сразу вслед за  уходом  или
исчезновением жителей древнего города. Мы называли  жителей  этого  города
просто  "древними",  считая,  что  их  финикийское  происхождение  еще  не
доказано. Состояние, которое, как я горячо надеялся, скоро изменится.
     В слое пепла постоянно  попадалось  большое  количество  человеческих
останков. Рал обнаружил передний зуб резец в  пепле  у  основания  главной
башни, Питер - целую плечевую кость и множество мелких обломков, которые с
трудом поддавались идентификации. Эти непогребенные  человеческие  останки
подкрепляли мою теорию о насильственном конце Лунного города.
     Ее  же  поддерживало  и  поразительное  исчезновение  стен  и  башен,
которые, как мы имели все основания полагать, возвышались некогда на  этом
глиняном  слое  с  остатками   каменных   фундаментов,   которые   кое-где
сохранились в очертаниях стен и башен.
     Рал нерешительно предположил, что враг был  так  одержим  ненавистью,
что постарался стереть с лица земли все следы древних. И мы соглашались  с
этим.
     - Это возможно. Но куда девались тысячи  тонн  обтесанных  камней?  -
спросила Салли.
     - Их разбросали по равнине, - предположил Рал.
     - Подвиг Геркулеса, к тому же тогда  на  месте  равнины  было  озеро.
Чтобы избавиться от камней, их должны были рассеять на узкой полосе  между
холмами и озером. Но тут ни следа.
     С виноватым видом Питер Уилкокс напомнил  нам  место  в  книге  Кредо
Мутва "Индаба, дети мои" о  том,  как  древний  город  был  перенесен  его
жителями, блок за блоком, с запада и как был этот  город  заново  построен
как Зимбабве.
     - Это красный  песчаник,  -  резко  вмешалась  Салли,  -  а  Зимбабве
построен из гранита, высеченного из скалы, на которой он стоит. Зимбабве в
275 милях на восток отсюда. Требуемая для этого работа немыслима.  Я  могу
признать, что передалось искусство, технология, но не сам материал.
     Больше никаких соображений не было, и мы от теорий перешли к  фактам.
В конце шестой  недели  нас  впервые  за  все  это  время  навестил  Лорен
Стервесант. Все раскопки и другие работы были  прекращены,  и  мы  провели
двухдневный семинар, со  мной  в  качестве  председателя,  на  котором  мы
предъявили Лорену все наши достижения и выводы.
     А они были внушительны.  Прежде  всего  список  различных  предметов,
обломков керамики и других находок занял 127 страниц  машинописи.  Большая
часть из них принадлежала Питеру и Хитзер, и они и открыли семинар.
     - До сих пор наши раскопки вне стен города проводились  к  северу  от
него примерно в тысяче футов  от  внешнего  периметра.  По-видмому,  здесь
находилось множество небольших помещений или домов из глины-сырца,  крытых
тростником, с крышей, поддерживаемой столбами...
     Питер подробно описывал этот район, указывая средний рамер  помещений
и точное положение каждого найденного предмета. Лорен уже начал ерзать  на
стуле и поигрывать своей сигарой. Питер педантичен,  как  старая  дева,  в
своем отношении к  работе.  Наконец  он  добрался  до  заключения.  "Таким
образом, предположительно на этой территории находился базар или рынок". И
провел нас на склад, чтобы ознакомить с находками. Здесь были куски сильно
проржавевшего железа, бронзовый гребень, ручка ножа в форме женского тела,
четырнадцать бронзовых розеток - мы предположили, что это украшение  щита,
- двадцать пять фунтов бронзовых дисков, предметы в форме солнца и  звезд,
очевидно, украшения, шестнадцать изогнутых и  измятых  бронзовых  пластин,
которые, как мы полагали, являются частью нагрудника -  элемент  защитного
вооружения,  великолепное  бронзовое  блюдо  двадцати  четырех  дюймов   в
диаметре с изображением солнца в центре и сложным узором по  краям  и  еще
примерно сорок фунтов  бронзовых  обломков,  настолько  поврежденных,  что
определить их назначение невозможно.
     - Здесь все до сих пор  обнаруженные  бронзовые  предметы,  -  сказал
Питер Лорену. - Обработка грубая, но ни в  замысле,  ни  в  исполнении  не
принадлежит банту. Ближе всего финикийская работа. В отличие от  римлян  и
греков, финикийцы мало внимания уделяли искусству. Их артефакты, как и  их
здания тяжелые и грубо исполненные. С другой стороны, привлекает  внимание
преклонение перед солнцем. Очевидно, это было  политеистическое  общество,
но с явным преобладанием преклонения перед солнцем. Представляется, что  в
этом поселении главный финикийский  бог  Баал  персонифицировался  в  виде
солнечного диска.
     Хотя  Питер  допустил  обычную  ошибку  профессионала,  рассуждая   о
неинтересных другим тонкостях, я позволил ему продолжать,  не  вмешиваясь.
Обсудив отдельно каждый  предмет,  Питер  подвел  нас  к  следующему  ряду
столов, где были расставлены стекло и керамика.
     - Стеклянные бусы весом в сто двадцать пять фунтов, всех  цветов,  но
преимущественно синего и  красного.  Финикийские  цвета,  причем  зеленые,
белые и желтые обнаруживаются только в  уровнях  1  и  П.  Иными  словами,
позже, чем 50 год нашей эры,  что  приблизительно  совпадает  с  последней
фазой поглощения финикийской цивилизации  римлянами  в  Средиземноморье  и
последующим исчезновением этой цивилизации.
     Я вмешался: "Римляне так тщательно  поглощали  финикийцев  и  все  их
достижения, что мы о них почти ничего не знаем."
     Я обратил внимание на Салли.  Она  была  в  великолепном  настроении,
полная перемена по сравнению с предшествующими шестью неделями, когда  она
оставалась неразговорчивой и отчужденной. Она промыла волосы, и они  стали
мягкими и блестящими. Кожа ее тоже блестела золотыми оттенками там, где ее
коснулось солнце. Салли  подкрасила  губы  и  подвела  глаза.  Ее  красота
поразила мое сердце. Я заставил себя вернуться к обсуждению.
     - ...а также обнаруженная керамика, - говорил  Питер.  Он  указал  на
большую выставку фрагментов, частей и иногда почти целых предметов.  -  На
всех предметах, за одним исключением, нет  ни  единой  надписи.  А  вот  и
исключение. - Он взял обломок, лежавший на почетном месте, и протянул  его
Лорену. Хотя мы все уже много раз его видели, мы столпились вокруг Лорена.
На обожженой глине виднелась буква.
     - Обломок вазы или чаши. Буква, предположительно, пуническое Т.
     Наконец нетерпение Лорена проявило  себя.  Он  повернулся  ко  мне  и
положил руку мне на плечо. "Делай вывод, Бен. Признают это?"
     - Конечно, нет, Ло.  -  Я  с  сожалением  покачал  головой.  -  Будут
кричать: "Импортировано". Старый трюк: все, что не можешь объяснить,  все,
что не укладывается в  твои  теории,  объявляй  привозным  или  полученным
тороговыми путями.
     - Похоже, тебе не выиграть, Бен, - с сочувствием сказал  Лорен,  и  я
улыбнулся.
     - По крайней мере нам не попалась китайская  керамика  четырнадцатого
века или комнатный горшок с портретом королевы Виктории.
     Со смехом мы перешли к выставке меди и  медной  проволоки.  Тут  были
браслеты и броши, позеленевшие и полусгнившие. Связки медной  проволоки  и
медные слитки в форме креста Святого Андрея, каждый  в  двенадцать  фунтов
весом.
     - Это не ново, - заметил Лорен.
     - Конечно, - согласился я. - Их находят во всей центральной  и  южной
Африке. Но форма слитков точно такая же, как и  на  финикийских  шахтах  в
Корнуэлле, а также медных слитков в древних шахтах Кипра.
     - И это не бесспорное доказательство?  -  спросил  Лорен.  Я  покачал
головой и повел его к находкам из железа. Все они настолько  проржавели  и
были повреждены, что об их первоначальной форме и  назначении  можно  было
только  догадываться.  Тут  были  сотни  наконечников  стрел,  в  основном
найденных на уровнях 1 и П, наконечники копий,  мечи,  головки  топоров  и
ножи.
     - Судя по количеству оружия или того, что  мы  принимаем  за  оружие,
древние были воинственным народом. Или напротив, они боялись  нападения  и
были хорошо  защищены  от  него,  -  предположил  я,  вызвав  общий  ропот
несогласия. От секции  железа  мы  перешли  к  выставке  моих  фотографий,
показывающих каждуя стадию раскопок, виды нижнего города, акрополя,  храма
и пещеры.
     - Очень хорошо, Бен, - признал Лорен. - Это все?
     - Самое хорошее напоследок, - я  не  мог  удержаться  от  сценических
эффектов и специально загородил конец склада. Я провел  Лорена  за  первый
экран, и вся моя команда с беспокойством следила за  его  реакцией.  И  не
осталась разочарованной.
     - Боже!  -  Лорен  остановился  перед  фаллическими  колоннами  с  их
орнаментальными вершинами. - Птицы Зимбабве!
     Их было три. Хоть и неполные, они достигали пяти  футов  в  высоту  и
тридцать дюймов в  окружности.  Только  одна  из  них  была  отностительно
неповрежденной, две другие сильно повреждены и  с  трудом  распознавались.
Резная вершина каждой  колонны  первоначально,  по-видимому,  представляла
собой изображение грифа с тяжелым  клювом,  согнутыми  плечами  и  хищными
когтями. Точно таких же птиц нашли в Зимбабве Холл, Макайвер и другие.
     - Не птицы Зимбабве, - поправил я.
     - Да, - подхватила Салли. - Именно с этих птиц были скопированы птицы
Зимбабве.
     - Где вы их  нашли?  -  спросил  Лорен,  придвинувшись,  чтобы  лучше
разглядеть фигуры из зеленого мыльного камня.
     - В храме, - я улыбнулся Ралу и Лесли, которые приняли скромный  вид,
- за внутренней стеной. Вероятно, это религиозные объекты, посмотри, внизу
изображение  солнца.  Очевидно,  они  связаны  с  поклонением  Баалу   как
солнечному богу.
     - Мы назвали их птицами солнца, - объяснила  Салли,  -  так  как  Бен
решил, что название "птицы Офира" слишком претенциозно.
     - Почему  они  так  повреждены?  -  Лорен  указал  на  следы  ударов,
разбивших хрупкий мыльный камень.
     - Можно только догадываться. Но мы знаем, что они были  опрокинуты  и
лежали в беспорядке в слое пепла на уровне 1.
     - Очень инетерсно, Бен.  -  Глаза  Лорена  устремились  к  последнему
экрану в конце склада. - Ну, старый таинственный ублюдок,  а  что  у  тебя
там?
     - То, на чем основан город и вся колонизация, - я отодвинул экран,  -
золото!
     Что-то есть в этом прекрасном маслянистом  металле,  что  захватывает
воображение. Все затихли. Предметы были старательно очищены, и теперь  они
испускали мягкое сияние, безошибочно свидетельствовавшее - золото.
     Холодное перечисление отвлекает от  тайны  и  восхищения.  Общий  вес
предметов 683 унции. Тут было пятнадцать прутьев золота размером в мужской
палец.  Сорок  восемь  предметов  украшения,  булавки,  броши  и   гребни.
Статуэтка - женская фигура в четыре с половиной дюйма высотой...
     - Астарта, Танит... - прошептала Салли, погладив ее. - Богиня луны  и
земли.
     Вдобавок горсть золтых  бус  с  давно  исчезнувшими  нитями,  десяток
солнечных дисков  и  множество  осколков,  обломков,  кружков,  назначение
которых оставалось неясным.
     - И наконец вот это, - я поднял тяжелый кубок чистого золота. Он  был
распющен, но основание осталось неповрежденным. - Посмотри,  -  сказал  я,
указывая на необыкновенно тонкийрисунок.
     - Анк? Египетский символ вечной жизни?  -  Лорен  взглянул  на  меня,
ожидая подтверждения, я кивнул.
     - Для христиан и язычников среди вас. Мы  знаем,  что  фараоны  часто
использовали финикийцев для пополнения своих сокровищниц. Может, это, -  я
повернул в руках кубок, - дар фараона царю Офира?
     - А помните чашу в правой руке Белой леди из Брандберга?  -  спросила
Салли.
     Этого нам хватило для обсуждения чуть не до утра, а на следующий день
Салли с помощью Хитзер Уилкокс представляла свои рисунки и изображения  из
пещеры. Когда она демонстрировала фигуру белого царя,  странное  выражение
опять появилось на  лице  Лорена,  и  он  стал  внимательней  разглядывать
изображение. Мы долго стояли молча, наконец он поднял голову  и  посмотрел
на Салли.
     - Я бы хотел, чтобы сделали  копию  этого  рисунка  для  моей  личной
коллекции. Вы не против?
     - С величайшим удовольствием - Салли счастливо засмеялась. Ее веселое
улыбчивое настроение оказалось заразительно. Подобно большинству  красивых
женщин, Салли не всегда возражает против того, чтобы  быть  на  виду.  Она
знала, что выполнила хорошую работу, и теперь наслаждалась аплодисментами.
     - Я не могла решить, что это такое, - сказала она улыбаясь и повесила
новый лист. - До сих пор я  обнаружила  семнадцать  аналогичных  символов.
Хитзер называет их ходячими огурцами и двойными ходячими огурцами. У  кого
каие идеи?
     - Головастики? - попробовал Рал.
     - Многоножки, - чуть удачнее сказала Лесли.
     Наше воображение иссякло, и мы замолкли.
     - Есть еще идеи? - спросила Салли. - Мне казалось,  что  от  собрания
таких всемирно известных умных людей и специалистов можно было  ожидать  и
большего...
     - Бирема, - негромко сказал Лорен. - И трирема.
     - Клянусь Юпитером! - я тут же увидел их. - Ты прав!
     - Ниневийская квинкверема с далекого Офира, -  радостно  процитировал
Питер.
     - Форма корпуса, расположение весел - все соответствует, -  продолжал
я. - Конечно... такие корабли регулярно плавали по озеру.
     Мы с этим согласились, но другие, очевидно, не согласятся.
     После ланча  мы  отправились  осматривать  раскопки,  и  Лорен  снова
высказал несколько  блестящих  догадок.  В  углу,  образованном  утесом  и
внешней  стеной,  группа  Пита   обнаружила   серию   больших   правильных
ячейкоподобных помещений. Они соединялись длинным  коридором,  сохранились
остатки мощеного пола и  дренажной  системы.  Каждое  помещение  достигало
примерно двадцати пяти квадратных футов. Это, кажется,  было  единственное
сооружение за стеной, сделанное из камня, а не из глины.
     Мы условно называли эти помещения "тюрьмой".
     - Неужели мне придется  проделывать  здесь  всю  работу?  -  вздохнул
Лорен. - Вы ведь только что показывали мне изображения боевых слонов.
     - Слоновьи стойла? - спросил я.
     - Быстро соображаешь, парень! - Лорен хлопнул  меня  по  плечу,  и  я
вспыхнул. - В Индии их называют слоновьи линии.
     После обеда я около часа работал в своей затемненной комнате, проявив
три пленки. Закончив, пошел отыскивать Лорена. На следующее утро он должен
был улететь, и нам еще многое нужно было обсудить.
     В доме для гостей его не было, в гостиной тоже, и  когда  я  спросил,
Рал сказал: "Мне кажется, он пошел в пещеру, доктор. Он  попросил  у  меня
фонарь".
     Лесли как-то  значительно  взглянула  на  него,  нахмурилась,  быстро
покачала головой, но для него это означало не  больше,  чем  для  меня.  Я
пошел за своим фонарем и двинулся по молчаливой роще, осторожно пробираясь
между открытых раскопок. Из отверстия туннеля за большим  фиговым  деревом
не было видно света.
     - Лорен! - позвал я. - Ты здесь?  -  Голос  мой  глухо  отразился  от
камней. Эхо стихло, снова наступила тишина, и я  вошел  в  туннель.  Зажег
фонарь, увертываясь от стаи летучих мышей, слышал звук собственных шагов в
тишине.
     Никакого света я не увидел, остановился и окликнул снова.
     - Лорен! - Мой голос гулко отозвался в пещере. Ответа не  было,  и  я
пошел дальше.
     Когда я вышел из  туннеля  в  пещеру,  меня  неожиданно  ослепил  луч
мощного фонаря.
     - Лорен? - спросил я. - Это ты?
     - Что тебе нужно, Бен? - спросил он из темноты за  фонарем.  Голос  у
него был раздраженный, даже гневный.
     - Я хотел поговорить с тобой о дальнейших планах, - я заслонил  глаза
от света.
     - Поговорим завтра.
     - Ты улетаешь рано, давай поговорим сейчас.
     И я пошел к нему, отводя взгляд от луча света.
     - Направь луч куда-нибудь в сторону, - попросил я.
     - Ты оглох? - Голос Лорена звучал резко, голос  человека,  привыкшего
распоряжаться. - Я сказал завтра, черт тебя возьми!
     Я  застыл,  ошеломленный,  сконфуженный.  Никогда  в  жизни   он   не
разговаривал со мной таким тоном.
     - Ло, с тобой все в порядке? - с беспокойством спросил я.  Что-то  не
так в пещере. Я чувствовал это.
     - Бен, повернись и уходи. Поговорим завтра утром.
     Я еще мгновение колебался. Потом повернулся и пошел назад по туннелю.
Я даже мельком не видел Лорена за этим лучом.
     Утром  Лорен  был  очарователен,  каким  только  он  может  быть.  Он
извинился за предыдущий вечер: "Просто я хотел побыть в одиночестве,  Бен.
Прости. Иногда я бываю таким".
     - Я знаю, Ло. Я тоже.
     Через  десять   минут   мы   согласились,   что   хотя   свидетельств
существования финикийского города множество, неопровержимых среди них нет.
Придется подождать с объявлением об открытии, а тем  временем  Лорен  дает
нам carte blanche для продолжения раскопок и исследований.
     Он улетел на рассвете, и я знал, что на следующий день завтракать  он
будет в Лондоне.


     Недели, последовавшие за отлетом Лорена,  были  для  меня  нелегкими.
Хотя раскопки руин успешно продолжались и  энтузиазм  и  изобретательность
моих ассистентов не убывали, результаты меня разочаровывали.
     Были новые находки, множество, но  они  повторялись.  Керамика,  даже
осколки золотых украшений больше не вызывали во мне дрожи возбуждения.  Не
добавилось ни крошки к тем знаниям, что  мы  уже  накопили.  Я  беспокойно
бродил по раскопкам, останавливался над новыми траншеями или обнажившимися
уровнями, молясь, чтобы следующая лопата обнажила какой-нибудь невероятный
щит или камень склепа. Где-то находится ключ  к  древней  загадке,  но  он
скрыт от нас.
     Помимо  отсутствия  прогресса  в   исследованиях,   было   еще   одно
обстоятельство: мои отношения с Салли изменились очень странно, и я не мог
этого объяснить. Естественно, никакой возможности для интимной близости не
было с момента появления других в Лунном городе. Салли была непоколебима в
своем стремлении скрыть нашу связь от остальных. Она искусно противостояла
моим дилетантским попыткам застать ее в одиночестве. Ближе всего к  успеху
я был, когда днем приходил в пещеру. Но и  тут  с  ней  постоянно  был  ее
помощник, а часто и Хитзер Уилкокс.
     Салли  казалась  отчужденной,   замкнутой   и   мрачной.   Днем   она
сосредоточенно работала, а вечером, сразу после ужина, обычно ускользала к
себе. Однажды я пошел за ней, негромко постучал в  дверь  ее  дома,  потом
неуверенно открыл дверь, когда не услышал ответа. Салли не было. Я ждал  в
полумраке, чувствуя себя подсматривающим. Было уже  заполночь,  когда  она
вернулась, выскользнула из тихой рощи, как призрак, и направилась прямо  в
свой дом, где Лесли давно уже погасила огонь.
     Было неспокойно видеть мою смеющуюся Салли такой необычно молчаливой,
и я на следующий день навестил ее в пещере.
     - Хочу поговорить с тобой, Салли.
     - О чем? - Она с легким  удивлением  взглянула  на  меня,  как  будто
впервые за день заметила, что я существую. Я  отослал  молодого  африканца
помощника и уговорил Салли сесть со мной на камни у изумрудного  бассейна,
надеясь, что его красота смягчит ее настроение.
     - Что случилось, Салли?
     - Боже, что могло случиться? - Разговор шел  как-то  неловко.  Салли,
казалось, считает, что я вмешиваюсь в дела, которые меня  не  касаются.  Я
чувствовал поднимающийся гнев, я хотел крикнуть ей:
     - Я твой любовник, черт возьми, и все  касающееся  тебя,  касается  и
меня!
     Но здравый смысл победил: я был  уверен,  что  такая  самонадеянность
разорвала бы последнюю тонкую нить, связывавшую нас. Вместо этого  я  взял
ее за руку и,  ненавидя  себя  на  краску,  сразу  появившуюся  на  щеках,
негромко сказал: "Я тебя люблю, Салли. Помни об этом. Если я  чем-то  могу
помочь..."
     Вероятно, это было лучшее, что я мог  сказать,  потому  что  лицо  ее
смягчилось, а глаза затуманились.
     - Бен, ты очень хороший человек. Не обращай на меня внимания. У  меня
просто хандра, и тут никто  мне  не  поможет.  Она  пройдет,  если  ее  не
замечать.
     На мгновение она стала прежней Салли, легкая улыбка дрожала  в  углах
рта и в больших зеленых глазах.
     - Дай мне знать, когда она пройдет. - Я встал.
     - Конечно, доктор. Ты узнаешь первым.


     На следующей неделе я вернулся в Йоханнесбург.  Предстояло  ежегодное
собрание попечителей Института, на котором я  не  мог  не  присутствовать;
кроме того, я должен был  прочесть  несколько  лекций  на  археологическом
факультете университета Витвотерсренда.
     Я должен был отсутствовать одиннадцать дней. Я взял с Питера Уилкокса
слово, что он немедленно известит меня, если будет открыто что-то новое, и
оставил все в его надежных руках.
     Три женщины суетились  вокруг  меня,  упаковывали  чемодан,  готовили
бутерброды и целовали на полосе перед взлетом. Должен признать, что  такое
отношение мне нравилось.
     Я часто обнаруживал, что слишком тесный контакт сужает  поле  зрения.
Три часа  спустя  после  отлета  из  Лунного  города  я  сделал  небольшое
открытие. Если на этих основаниях  когда-то  возвышались  стены  и  башни,
камень для их  сооружения  должен  был  добываться  где-то  по  соседству.
Очевидно, где-то в самих утесах. Где-то  в  утесах,  недалеко  от  города,
должен быть карьер.
     Я отыщу его и по его рамерам определю величину города.
     Впервые за несколько недель я почувствовал себя хорошо, и последующие
дни   оказались   плодотворными   и   радостными.   Собрание   попечителей
превратилось в праздник, какого только  и  можно  ожидать,  если  субсидии
неограничены, а перспективы  благоприятны.  С  кресла  председателя  Лорен
очень похвально отозвался обо мне,  возобновляя  на  следующие  двенадцать
месяцев   мой   контракт   директора   Института.   Чтобы    отпраздновать
тридцатипроцентное повышение моей оплаты, он пригласил меня на обед к себе
домой, где за желтым деревянным столом в столовой сидели сорок человек,  а
я был почетным гостем.
     Хилари  Стервесант,  в  платье  из  желтой  парчи,   со   знаменитыми
фамильными бриллиантами Стервесантов, на протяжении вечера почти все  свое
внимание уделяла мне. У меня слабость к прекрасному, особенно к прекрасным
женщинам. Их было в этот вечер не  менее  двадцати,  а  я  в  их  обществе
чувствовал себя королем.  Вино  развязало  мне  язык  и  унесло  проклятое
смущение. Неважно, что Лорен и Хилари, вероятно, предупредили гостей,  как
себя держать со мной: когда в два  часа  ночи  в  сопровождении  Хилари  и
Лорена я спускался к мерседесу, я чувствовал себя семи футов ростом.
     Вновь обретенная уверенность не оставляла меня на протяжении  четырех
лекций в университете Витвотерсренд.  На  первой  присутствовали  двадцать
пять студентов и преподавателей факультета,  на  следующей  вдвое  больше.
Распространились слухи, и последнюю лекцию я читал  в  главном  лекционном
зале, вмещающем аудиторию в  600  человек.  Успех  был  несомненным.  Меня
уговорили  повторить  курс  в  удобное  для  меня  время,  и  вице-канцлер
университета ясно намекнул, что место декана  археологического  факультета
на следующий год будет вакантно.
     Последние три дня своего посещения я неотлучно провел в Институте.  С
облегчением я  обнаружил,  что  он  не  очень  пострадал  за  время  моего
отсутствия, и мой многочисленный штат справляется с обязанностями.
     Бушменская выставка в зале Калахари  была  завершена  и  открыта  для
посещений. Все было исполнено  прекрасно,  а  центральная  фигура  главной
группы напомнила мне моего маленького друга Ксаи. Она  была  изображена  в
момент расписывания стены пещеры.  Я  думал,  что  именно  так,  используя
оленьи рога как вместилище красок и тростинки в качестве кисточек, рисовал
моего белого царя первобытный художник. У меня было странное  впечатление,
будто два тысячелетия ушли, будто я вижу ожившее прошлое. Я сказал об этом
Тимоти Магеба.
     - Да, мачане. Я говорил вам и раньше, что мы с вами отмечены. На  нас
знак духов, и мы можем видеть.
     Я улыбнулся и покачал головой. "Не знаю, как ты, Тимоти, но я никогда
не мог заранее определить победителя..."
     - Я серьезно, доктор, - прервал меня Тимоти. - У вас есть дар. Просто
вас не научили им пользоваться.
     Я признаю гипноз, но разговоры о ясновидении,  некромантии  и  прочих
оккультных  предметах  вызывают  во  мне  замешательство.  Чтобы   отвести
разговор от себя и моего дара, я сказал: "Ты говорил мне, что тоже отмечен
духами..."
     Тимоти смотрел на меня своими беспокоящими темными глазами. Вначале я
решил, что оскорбил его своим едва замаскированным вопросом, но неожиданно
он кивнул свой похожей на пушечное ядро головой. Встал и закрыл  на  замок
дверь своего кабинета. Потом быстро снял ботинок и носок с правой  ноги  и
показал ее мне.
     Деформация поразительная, хотя я видел такое на фотографиях и раньше.
Она встречается в племенах  батонга  в  долине  Замбези.  В  1969  году  в
Британском медицинском журнале была даже  статья  на  эту  тему.  Это  так
называемая "страусиная лапа", заключается она в сильном отделении большого
пальца ноги от следующего.  И  нога  при  этом  начинает  напоминать  лапу
страуса или хищной птицы. Тимоти, вероятно, очень чувствительно  относится
к этому уродству: он почти немедленно  надел  снова  носок  и  ботинок.  Я
понял, что он  сделал  сознательную  попытку  заручиться  моей  симпатией,
установить между нами более тесный контакт.
     - Обе ноги? - спросил я, и он кивнул. - В  долине  Замбези  у  многих
такие ноги.
     - Моя мать была из племени бантога, - ответил он. - Именно  по  этому
знаку меня отобрали для участия в мистериях.
     - Тебе это не мешает?
     - Нет, - резко ответил он и продолжил на языке батонга: - Мы, люди  с
расщепленными ногами, перегоняем антилопу.
     Значит, это благоприятная мутация, и я готов был обсуждать ее дальше,
но  выражение  лица  Тимоти  остановило  меня.  Я  понял,   какое   усилие
потребовалось от него, чтобы показать мне.
     - Не хотите ли чая,  доктор?  -  Он  перешел  на  английский,  закрыв
обсуждение. Когда один из его молодых  африканских  помощников  налил  нам
крепкого черного чая, Тимоти спросил: -  Не  расскажете  ли,  доктор,  как
продвигается работа в Лунном городе?
     Мы разговаривали еще с полчаса, потом я ушел.
     - Прости меня, Тимоти, но я улетаю  завтра  рано  утром,  а  мне  еще
многое предстоит сделать.


     Меня разбудил негромкий, но настойчивый стук в дверь моей  комнаты  в
Институте. Я включил лампу на столике у кровати и увидел, что еще три часа
ночи.
     - Кто там? - спросил я, и стук прекратился. Я  выбрался  из  кровати,
надел халат и туфли и двинулся к двери, когда понял, что рискую.  Вернулся
в спальню и достал из ящика большой автоматический пистолет .45.  Чувствуя
себя слегка мелодраматично, я прошел к входной двери.
     - Кто там? - повторил я.
     - Это я, доктор. Тимоти!
     Я немного поколебался: всякий может назвать себя Тимоти.
     - Ты один? - спросил я на языке бушменов Калахари.
     - Да, один, Птица Солнца, - ответил он на том же  языке,  и  я  сунул
пистолет в карман и открыл дверь.
     Тимоти был  в  темно-синем  костюме  и  белой  рубашке,  через  плечо
переброшена ветровка, и я сразу заметил  пятна  крови  на  его  рубашке  и
неряшливую повязку на руке. Он,  очевидно,  был  сильно  возбужден,  глаза
широко раскрыты, движения резкие и нервные.
     - Боже, Тимоти, ты ранен?
     - У меня  была  ужасная  ночь,  доктор.  Я  должен  был  увидеть  вас
немедленно.
     - Что с твоей рукой?
     - Порезался о дверное стекло. Я упал в темноте, - объяснил он.
     - Позволь-ка мне взглянуть, - я направился к нему.
     - Нет, доктор. Всего лишь царапина. Я пришел к вам по  более  важному
делу.
     - Сначала садись, - сказал я. - Хочешь выпить?
     - Спасибо, мачане. Вы видите, я расстроен и нервничаю.  Поэтому  я  и
порезался.
     Я налил нам обоим виски, он взял стакан в  правую  руку  и  продолжал
беспокойно расхаживать по моей гостиной, а я сел в кожаное кресло.
     - Что случилось, Тимоти?
     - Трудно начать, мачане, потому что вы неверующий. Но  я  должен  вас
убедить.
     Он замолчал и отпил виски, прежде чем повернуться ко мне.
     - Вчера вечером мы с вами говорили о  Лунном  городе,  доктор,  и  вы
сказали, что многое в нем для вас загадочно.
     - Да, - кивнул я в знак согласия.
     - Кладбище древних, - продолжал Тимоти. - Вы не можете его найти.
     - Верно, Тимоти.
     - Я все время думаю об этом деле, - Тимоти перешел  на  венда,  язык,
более приспособленный для обсуждения оккультных тем. - Я  в  своей  памяти
вернулся к легендам моего народа. - Я ясно представил себе,  как  он  ввел
себя в состояние транса. -  И  что-то  там  было,  какая-то  темная  тень,
которую я не могу разглядеть. - Он покачал головой и отвернулся, продолжая
беспокойно  расхаживать,  отхлебывая  виски,  негромко  бормоча  про  себя
что-то, как будто по-прежнему рылся в темных архивах своего мозга.
     - Бесполезно, доктор. Я знал, что оно  там,  но  не  могуловить  его.
Придя в отчаяние, я наконец уснул. Но сон мой беспокоили демоны, пока... -
он помолчал... - пока ко мне не пришел мой дед.
     Я беспокойно зашевелился в кресле. Дед Тимоти уже двадцать  пять  лет
лежал в могиле убийцы.
     - Ну, хорошо, доктор. - Тимоти заметил мои движения и гладко  перешел
на английский. - Я знаю, вы не верите в такие вещи. Позвольте объяснить  в
терминах, которые вы сможете принять. Мое воображение, подогретое поисками
давно забытых знаний, вызвало появление во сне моего деда. Того, от кого я
в первую очередь получал это знание.
     Я улыбнулся, чтобы скрыть  беспокойство:  в  такое  время  ночи  этот
полубезумный черный человек говорит мне такие вещи, а я попадаю под власть
его очарования.
     - Продолжай, Тимоти. - Я пытался сказать  это  легко,  но  голос  мой
слегка охрип.
     - Ко мне пришел мой дед,  коснулся  моего  плеча  и  сказал:  "Иди  с
благословенным к Кровавым холмам, и там я открою тебе мои тайны  и  тайные
места".
     Я почувствовал, как по коже у меня побежали  мурашки:  Тимоти  сказал
"Кровавые холмы", но никто не сообщал ему это название.
     - Кровавые холмы, - повторил я.
     - Такое название он использовал, - согласился Тимоти. - Я считаю, что
он имел в виду ваш Лунный город.
     Я молчал; во мне боролись  человек  разумный  и  человек,  охваченный
первобытными суевериями.
     - Ты хочешь завтра лететь со мной, Тимоти? - спросил я.
     - Да, - согласился Тимоти, - и, может быть, я смогу показать вам  то,
что вы ищете, а может, и нет.
     Терять  было  нечего.  Тимоти,  очевидно,  искренен,  он  по-прежнему
напряжен и нервничает.
     - Я уже приглашал тебя, Тимоти, и был  очень  разочарован,  когда  ты
отказался. Конечно, ты можешь лететь со мной. Посмотрим, может,  вид  руин
оживит твою память.
     - Спасибо, доктор. Когда мы отправляемся?
     Я взглянул на часы.
     - Боже, уже четыре часа! Мы вылетаем в шесть.
     - Тогда я должен поторопиться  домой,  чтобы  упаковаться,  -  Тимоти
поставил стакан на  стол,  потом  повернулся  ко  мне.  -  Одно  небольшое
препятствие, доктор. Истек срок моего разрешения на  передвижения,  а  нам
придется пересекать границу Ботсваны.
     - Черт возьми, - сказал я, глубоко разочарованный.  -  Тебе  придется
продлить документы и лететь со мной в следующий раз.
     - Как хотите, доктор, - с готовностью согласился он.  -  Конечно,  на
это потребуется две или три недели, и к тому времени я все забуду.
     - Да, - кивнул  я,  испытывая  искушение.  Обычно  я  законопослушный
гражданин, но  теперь  мне  показлось,  что  не  будет  особого  вреда  от
нарушения закона. Тимоти мог привести меня  на  кладбище  древних,  а  это
стоило риска.
     - Рискнешь, Тимоти? - спросил я. Формальности, сопровождавшие  прилет
и отлет самолетов Стервесантов, были сведены к минимуму. Они  прилетали  и
улетали ежедневно, и требовался только телефонный звонок  в  администрацию
аэропорта, чтобы получить разрешение. Имя Стервесантов имело большой  вес,
поэтому прилетающих и отлетающих никогда  не  пересчитывали.  А  в  Лунном
городе  мы  имели  особый  статус,  полученный  Лореном  у   правительства
Ботсваны, и потому были избавлены от всякой волокиты.
     Я мог вывезти Тимоти на три дня, и никто этого не заметит, и никакого
вреда не будет. Роджер ван  Девентер  поверит  мне  на  слово,  что  Лорен
разрешил полет. Я не видел никаких проблем.
     - Хорошо, доктор, если  вы  считает,  что  опасности  нет,  -  Тимоти
согласился с моим предложением.
     - Будь у ангара Стервесантов до шести. - Я сел и написал  записку.  -
Если тебя остановят у ворот аэропорта, покажи записку. Это разрешение тебе
появиться в ангаре Стервесантов. Оставь машину у помещения контроля и  жди
меня в нем.
     Мы быстро договорились об остальном, и,  глядя  из  окна  спальни  на
отъезжающий со стоянки Института старый синий шевроле Тимоти, я  испытывал
одновременно подъем и какое-то  опасение.  Подумал,  каково  наказание  за
помощь в нелегальном вылете, потом отбросил эту мысль и стал готовить себе
кофе.


     Шевроле Тимоти в одиночестве стояло на стоянке, когда мы  с  Роджером
ван Девентером подъехали на мерседесе. Мы  направились  в  ангар.  Большие
раздвижные ворота были раскрыты, и  наземная  команда  готовила  Дакоту  к
взлету. Сквозь  стеклянные  двери  помещения  контроля  я  видел  сидящего
Тимоти. Он взглянул на меня и улыбнулся.
     - Я получу разрешение,  Роджер,  -  предложил  я  спокойно.  -  А  вы
начинайте разогревать двигатель.
     - Хорошо, доктор. - Он протянул мне полетные документы. Мы делали это
и раньше, и я был знаком с процедурой.  Роджер  поднялся  через  дверь  во
фюзеляже, а я быстро направился в кабинет.
     - Доброе утро, Тимоти,  -  я  взглянул  на  него  и  ощутил  какое-то
беспокойство. Он кутался в свою синюю ветровку, лоб у него был в морщинах.
Кожа посерела а губы стали бледными пурпурно-голубоватыми. - Как ты?
     - Рука немного болит, доктор. - Он распахнул куртку. Рука  висела  на
перевязи, она была заново перебинтована. - Но все будет в  порядке.  Я  об
этом позаботился.
     - Выдержишь полет?
     - Все будет в порядке, доктор.
     - Ты уверен?
     - Да, уверен.
     - Хорошо. - Я сел за стол и взял трубку. Мне ответили  после  первого
же гудка.
     - Полиция аэропорта!
     - Говорит доктор Кейзин, из ангара Стервесантов, Африка.
     - Доброе утро, доктор. Как вам сегодня?
     - Спасибо, хорошо. Мне нужно разрешение на полет в Ботсвану,  самолет
ZА-СЕЕ.
     - Минутку, доктор. Позвольте взглянуть. Кто на борту?
     - Один пассажир, я сам. Пилот Роджер ван Девентер, как обычно.
     Я диктовал, а констебль на том конце записывал.  Наконец  он  сказал:
"Все в порядке, доктор. Счастливого полета. Я передал разрешение на  вылет
в диспетчерскую".
     Я повесил трубку и улыбнулся Тимоти.
     - Все в порядке. - Я встал. - Пошли. - И вышел из кабинета. Двигатели
Дакоты уже работали. Трое негров из наземной команды  неожиданно  покинули
свои места и быстро направились ко мне.
     - Доктор! - послышался сзади голос Тимоти, и я повернулся к нему. Мне
потребовалось четыре-пять секунд,  чтобы  осознать,  что  в  руке  у  него
короткоствольный китайский пистолет-пулемет и ствол нацелен мне в живот. Я
уставился на него.
     - Простите, доктор, - негромко сказал он, - но это необходимо.
     Негры из наземной команды схватили меня за руки.
     - Поверьте, доктор, я не задумываясь убью вас,  если  вы  не  станете
повиноваться. - Он повысил голос, не отводя от меня взгляда.  -  Пошли,  -
сказал он на венда.
     Еще пятеро негров появились в  двери  ангара.  Я  сразу  узнал  двоих
банту, помощников  Тимоти  в  Институте,  и  одну  из  девушек.  Все  были
вооружены  этими  неуклюжими  смертоносными  пистолетами-пулеметами;   они
поддерживали тяжело раненого незнакомца. Ноги его волочились по  земле,  а
пропитанные кровью повязки покрывали грудь и шею.
     - Уведите его в самолет, - резко приказал Тимоти.
     Все это время я стоял молча, парализованный неожиданностью, и  группа
с  раненым  прошла  между  моими  похитителями  и  боковой   стеной.   Они
перекрывали друг другу линию огня, Вся группа была выведена из равновесия,
и в этот момент способность соображать  вернулась  ко  мне.  Я  напружинил
ноги, слегка наклонился и дернул. Люди, державшие меня за  руки,  полетели
вперед, как дротики, с боков ударились о Тимоти и свалили на  землю,  упав
на него.
     - Роджер! - закричал я. - Радио! Вызови помощь! - Я надеялся, что мой
голос перекроет шум двигателя. Третий из наземной команды прыгнул  мне  на
спину, сдавил сзади горло. Я протянул руку назад, схватил его за  запястье
и локоть и повернул. С треском его рука сломалась, он закричал по-женски.
     - Не стрелять! - крикнул Тимоти. - Никакого шума.
     - Помогите! - закричал я,  двигатели  заглушили  мой  крик.  Раненого
бросили и кинулись на меня. Я нагнулся,  предводителя  лягнул  в  пах.  Он
согнулся, и я ударил его коленом в лицо. С хрустом сломался хрящ носа.
     Тимоти и наземный экипаж встали.
     - Не стрелять! - голос Тимоти звучал напряженно. - Никакого шума. - Я
бросился на него. Как рассерженный леопард, всей душой возненавидев его за
предательство,  стремясь  увидеть,  как  брызнет  его  кровь,  как   кости
сломаются в моих руках.
     Одна из девушек ударила меня по голове стальной рукояткой  пистолета.
Я почувствовал, как острый край врезается в мой череп,  это  нарушило  мое
равновесие. Один из наземной команды схватил меня, я его прижал к себе изо
всех сил. Он закричал, и я почувствовал, как ломаются его ребра.
     Меня снова ударили по голове, рукоять врезалась в кость. Теплая кровь
полилась на лицо, ослепляя меня. Руки мои солабли,  я  выпустил  человека,
которого сжимал, и повернулся, чтобы отразить нападение остальных.  Я  был
ослеплен собственной кровью, оглушен своим же ревом, они столпились вокруг
меня, ударили снова, я молотил руками, пытался нащупать их. На мою  голову
и плечи посыпались удары. Колени у меня  подогнулись,  и  я  упал.  Но  не
потерял сознания, меня удерживали горячие волны гнева.  Меня  начали  бить
ногами, ударять ботинками по груди  и  животу.  Я  согнулся,  ослепленный,
собрался в комок на холодном скользком бетоне, пытаясь укрыться от ударов.
     - Хватит, оставьте его, - голос Тимоти. - Втащите его в самолет.
     - Моя рука. Я его убью! - в писклявом голосе слышалась боль.
     - Прекратить! - снова Тимоти, и звук удара ладонью  по  лицу.  -  Нам
нужны заложники. Втащите его в самолет.
     Множество рук потащило меня по бетону. Потом подняли и тяжело бросили
на  металлический  пол  фюзеляжа.  Дверь  захлопнулась,   приглушив   звук
двигателя.
     - Пусть пилот взлетает, -  приказал  Тимоти.  -  Доктора  отведите  к
радио.
     Меня потащили по проходу. Стерев  кровь  с  глаз,  я  увидел  у  стен
фюзеляжа лежащих белого инженера и черных рабочих  наземной  команды.  Все
они были связаны, у всех во рту  кляп.  Они  были  без  форменной  одежды:
бандиты сняли ее с них и использовали для маскировки.
     Грубые руки посадили меня  в  кресло  радиорубки,  меня  привязали  к
креслу так прочно, что веревки врезались в тело. Лицо у  меня  распухло  и
онемело, а во рту чувствовался металлический привкус крови.
     Я повернул голову, глядя в кабину. У руля сидел Роджер ван  Девентер.
Под глазом у него был большой синяк, волосы всклокочены,  лицо  бледное  и
испуганное. Один из бандитов  стоял  за  ним,  прижав  ствол  пистолета  к
затылку.
     - Взлетайте, - сказал Тимоти. - Соблюдайте все необходимые процедуры.
Вам понятно?
     Роджер кивнул. Мне стало его жаль. Вероятно, он не родился героем.
     - Простите, доктор, - попытался он объяснить. -  Они  набросились  на
меня, как только я поднялся на борт. - Все его внимание было  обращено  на
то, чтобы вывести самолет на все еще темное поле. Он не смотрел на меня. -
У меня не было ни малейшей возможности.
     - Ничего, Роджер. У меня чуть получше, - хрипло ответил я. - Нанес им
пару хороших ударов.
     - Не разговаривайте, доктор. Мистер ван  Девентер  должен  заниматься
только взлетом, - предостерег меня Тимоти, и я,  повернувшись,  бросил  на
него полный ненависти взгляд.
     Роджер запросил разрешение на взлет и получил его, и взлет произошел,
как  обычно.  Напряженные  обеспокоенные  черные  лица   расслабились,   и
послышалось даже несколько нервных смешков.
     - Летите по направлению к Ботсване,  -  приказал  Тимоти  Роджеру.  -
Когда пересечем границу, я вам укажу следующее направление.
     Роджер напряженно кивнул,  пистолет  по-прежнему  был  прижат  к  его
затылку. Я оценивал силу банды и примерные  мотивы  их  поступков.  Помимо
Тимоти и восьмерых, втащивших меня, на борту было еще пятеро бандитов. Это
те, кто караулил Роджера и наземную команду. Раненый и  двое  искалеченных
мною лежали на полу  грузового  отсека.  Две  девушки,  обе  работавшие  в
Институте, склонились к ним, вправляли сломанную руку, меняли повязки.
     Бандиты  начали  переодеваться:  гражданскую  одежду  они  меняли  на
защитные мундиры парашютистов. Я  увидел  нашивки  с  красной  звездой,  и
последние мои сомнения рассеялись. Я повернул голову и увидел, что  Тимоти
смотрит на меня.
     - Да, доктор, - он кивнул. - Солдаты свободы.
     - Или вестники тьмы, смотря как взглянуть.
     Тимоти нахмурился. "Я всегда считал вас гуманным человеком, доктор. Я
надеялся, что вы поймете и поддержите наши стремления".
     - Мне трудно поддерживать бандитов с пистолетами в руках.
     Несколько мгновений мы смотрели друг на друга.  Потом  он  неожиданно
встал и прошел в радиорубку, остановившись рядом со мной.  Включил  радио,
посмотрел на свои часы и начал менять частоты.  Послышался  громкий  голос
диктора, и сразу все в самолете застыли, все слушали:
     - Южноафриканская радиокорпорация. Семь часов. Новости. Представитель
южноафриканской полиции сообщил, что сегодня утром в  2-15  отряд  полиции
безопасности, действуя в соответствии с полученной  информацией,  захватил
ферму на окраине Рандбурга, пригорода Йоханнесбурга. Произошло решительное
сражение  между  полицией  и  большим  отрядом  неизвестных,   вооруженных
автоматическим оружием. Часть банды попыталась скрыться в машинах, и после
преследования двум машинам  удалось  уйти.  По  первоначальному  сообщению
восемь  членов  банды  убиты,  четверо  захвачены  в   плен   ранеными   и
невредимыми.  Предполагается,  что  среди  сбежавших  тоже  есть  раненые.
Проводится крупномасштабная полицейская операция,  перекрыты  все  дороги,
ведущие из района Витвотерсренд, контролируются все аэропорты. С  глубоким
прискорбием сообщается о смерти трех полицейских  и  тяжелом  ранении  еще
двоих...
     Радостные возгласы послышались в самолете, и один или два члена банды
подняли сжатые кулаки в коммунистическом салюте.
     - Поздравляю, - саркастически сказал я Тимоти и отвернулся.
     - Смерть ужасна, рабство еще хуже, - спокойно ответил он.  -  Доктор,
мы связаны друг с другом.
     -  У  меня  слишком  болит  голова  и  лицо,   чтобы   слушать   твою
коммунистическую болтовню, - ответил я, - не трать красивыхслов,  ублюдок.
Ты хочешь сжечь мою землю и залить ее кровью. Хочешь уничтожить все, что я
считаю дорогим и священным. Это моя страна, и  я  люблю  ее  со  всеми  ее
недостатками. Ты мой враг. Между нами нет больше связи, только нож.
     Снова мы какое-то время смотрели в глаза друг другу, затем он кивнул.
"Пусть будет нож", - согласился он и отвернулся. Дакота шла на север,  мои
ушибы начали болеть. Я закрыл глаза  и  слушал,  как  длинные  волны  боли
поднимаются в желудке и взрываются в голове.


     Реактивный Мираж появился на востоке  и  пересек  гладкой  серебряной
линией наш курс перед самым носом. Он прошел на большой скорости, и я ясно
увидел круги военно-воздушных сил и голову пилота в шлеме и очках. Самолет
исчез, но сразу ожило радио.
     - ZА-СЕЕ. Говорит истребитель военно-воздушных сил красный 2. Вы меня
слышите? - Я смотрел в окно рядом  с  головой,  и  видел,  как  серебряная
искорка Миража появилась снова вверху. Подбежал Тимоти, сел рядом со  мной
и какое-то время смотрел  на  него.  Атмосфера  сразу  стала  напряженной.
Тимоти отвечать не мог, у него слишком заметный акцент банту.
     Снова впереди появился истребитель. Человек с пистолетом за  Роджером
присел, чтобы его нельзя было увидеть.
     - ZА-СЕЕ, -  вызов  был  повторен.  Тимоти  начал  потеть,  лицо  его
посерело от напряжения и боли в раненой руке. Он  повернулся  в  кресле  и
подозвал двоих своих людей.
     - Приведите его, - он показал  на  белого  инженера.  Его  втащили  в
радиорубку и держали передо мной. Лицо у него  побледнело  и  блестело  от
пота, в глазах застыл ужас, он жалобно смотрел  на  меня,  во  рту  торчал
кляп. Один из бандитов встал сзади, откинул голову инженера и обнажил  его
горло, кожанатянулась и стали видны голубые пульсирующие  артерии.  Бандит
прижал к горлу инженера сверкающее лезкие траншейного ножа.
     - Я серьезен, доктор, - заверил меня Тимоти, разрезая вереки  у  меня
на руках и сунув мне в руку микрофон. -  Успокойте  их.  Скажите,  что  на
борту только два человека и вы направляетесь  в  обычный  рейс  к  Лунному
городу. - Он положил палец на кнопку передатчика, готовый отключить его.
     Испуганный инжнер что-то промычал в кляп, нож был плотно прижат к его
пульсирующему горлу. Его пригнули так, чтобы я ясно видел его лицо.
     - Истребитель военно-воздушных сил красный  два,  говорит  ZА-СЕЕ,  -
прохрипел я в микрофон, глядя в пораженное ужасом лицо инженера.
     - Сообщите назначение и количество людей на борту.
     - Говорит доктор Кейзин, Стервесант, Африка, полет по  расписанию,  -
говоря  это,  я  увидел,  как  они  расслабились,  Тимоти  убрал  руку   с
выключателя. Глаза инженера не отрывались от меня. Я  хотел  сказать  ему,
что мне очень жаль, что я хотел бы спасти его. Я хотел сказать, что  отдаю
его жизнь за жизнь четырнадцати злейших врагов нашей  страны,  что  жертва
того стоит, что я с готовностью заменил бы его. Вместо этого я закричал  в
микрофон:
     - Мы похищены террористами! Стреляйте в нас! Не  заботьтесь  о  нашей
безопасности! - Рука Тимоти устремилась к передатчику, в то  же  мгновение
он  обернулся  к  заложнику.  Я  думаю,  он  хотел  вмешаться,  остановить
убийство. Но было поздно.
     Нож перерезал напряженное горло, глубоко впиваясь под челюстью. Кровь
брызнула, как вода из пережатого садового  шланга,  она  красным  фонтаном
залила Тимоти и меня. Сильной жидкой струей она плеснула по крыше  кабины,
потом закапала сверху на пол. Инженер испустил высокий  воющий  звук,  как
пар, вырывающийся из котла, воздух из его легких пошел  через  перерзанное
дыхательное горло, и розовая пена забрызгала радиоустановку.
     По радио послышалось: "Немедленно смените  курс  на  противоположный.
Подтвердите получение. Подтвердите немедленно, иначе открываю огонь".
     Тимоти бранился, вырывая у меня из рук микрофон, я кричал и  старался
разорвать веревки.
     - Звери! Грязные кровожадные звери-убийцы!
     Один из бандитов поднял пистолет, собраясь ударить меня по  лицу,  но
Тимоти оттолкнул его руку.
     - Уберите его отсюда! - он головой указал на все еще дергающийся труп
инженера, и его вытащили в грузовое отделение.
     - Мираж атакует! - закричал Роджер из кабины, и мы увидели серебряную
точку, идущую наперерез нам.
     Тимоти поднес микрофон ко рту. Его лицо было залито кровью инженера.
     - Не стреляйте! - закричал он. - На борту заложники.
     - Атакуйте! - кричал я, стараясь порвать свои путы. - Нас  все  равно
убьют. Открывайте огонь!
     Мираж, не открывая огонь, круто поднял нос прямо перед  нами.  Дакоту
сильно качнуло  в  зоне  пониженного  давления.  Я  по-прежнему  кричал  и
старался вырваться. Я хотел добраться до них. Стальное  кресло  подо  мной
раскачивалось из стороны в сторону. Я уперся ногами  в  стену  фюзеляжа  и
надавил изо всех сил. Кресло наклонилось, и бандит снова поднял пистолет.
     - Нет! - крикнул Тимоти. - Он нужен  нам  живым.  ПустьМэри  принесет
морфий.
     Мираж отвернул в сторону, потом повернул назад и повис  в  ста  футах
справа от нас. Я видел, как пилот беспомощно смотрит на нас.
     -  Вы  слышали  доктора  Кейзина,   -   предупредил   Тимоти   пилота
истребителя. - У нас  еще  четверо  заложников  на  борту.  Одного  белого
заложника мы  уже  казнили  и,  не  колеблясь,  казним  другого,  если  вы
предпримете враждебные действия.
     - Нас все равно убьют! - закричал я, но Тимоти уже прервал контакт.
     Им пришлось держать меня впятером, чтобы  сделать  укол,  но  наконец
игла впилась мне в руку, и  хотя  я  пытался  противиться  наркотику,  все
начало расплываться и затягиваться туманом. Я все равно пытался  бороться,
но движения мои становились летаргическими, координация утрачивалась, и  я
потерял сознание. Последнее, что я помню: Тимоти дал Роджеру новый курс.
     Меня разбудили боль и жажда. Во  рту  все  слиплось,  голова  страшно
болела. Я попытался сесть и громко вскрикнул.
     - Как вы.  доктор?  Спокойней.  -  Голос  Роджера  ван  Девентера.  Я
заставил себя сосредоточить на нем взгляд.
     - Есть вода?
     - Простите, доктор. - Он покачал  головой,  и  я  осмотрел  голую,  с
белыми стенами комнату. Всю ее мебель составляли четыре деревянные койки и
ведро-параша. Дверь закрыта и забрана решеткой.  Три  банту  из  наземного
экипажа сидели в углу, выглядели они испуганными и несчастными.
     - Где мы? - прошептал я.
     - Замбия. Нечто вроде военного лагеря. Приземлились час назад.
     - А куда делся истербитель?
     - Повернул назад, когда мы пересекли Замбези.  Они  ничего  не  могли
сделать.
     Мы тоже. Пять дней мы просидели  в  душной,  раскаленной,  как  печь,
комнате, с этим вонючим ведром. На пятый день за мной пришли. С криками  и
множеством ненужных толчков и ударов меня провели  по  коридору  в  скудно
меблированную  комнату.  Главным  предметом  мебели  был  большой  портрет
Председателя Мао. Тимоти Магеба встал из-за стола  и  приказал  стражникам
удалиться.
     - Садитесь, доктор - На нем была форма парашютиста и  линии  и  зведы
полковника Китайской Народной Армии.
     Я сел на деревянную скамью, и глаза мои устремились к ряду бутылок  с
тускерским пивом на подносе. Бутылки  запотели  от  холода,  и  мое  горло
сжалось.
     - Я знаю, вы любите холодное пиво, доктор. - Тимоти  открыл  одну  из
бутылок и протянул мне. Я покачал головой.
     - Нет, спасибо. Я не пью с убийцами.
     - Понятно. - Он кивнул, и я увидел сожаление в его темных  задумчивых
глазах. Он поднял бутылку ко рту и отпил. Я с жадностью следил за ним.
     - Казнь инженера не была преднамеренной, - сказал он. -  Я  не  хотел
этого. Поймите, пожалуйста, доктор.
     - Да. Понимаю. А когда дым от нашей горящей земли затмевает небеса, а
запах мертвых доходит даже до твоей черной души, ты тоже говоришь:  "Я  не
хотел этого"?
     Тимоти отвернулся и подошел к окну.  Он  смотрел  на  плац,  где  под
жгучим солнцем маршировали взводы одетых в мундиры людей.
     - Я смог добиться вашего освобождения, доктор. Вам позволят улететь в
Дакоте. - Он подошел ко мне и перешел с английского на венди: - Сердце мое
плачет оттого, что вы  уходите,  мачане:  вы  мягкий,  сильный  и  храбрый
человек. Некогда я надеялся, что вы присоединитесь к нам.
     Я ответил тоже на венди: "И мое сердце плачет,  потому  что  человек,
который был моим другом, кому я верил, считал человеком доброй воли,  ушел
в мир преступников и разрушителей. Он умер для меня, и сердце мое плачет".
     Я понял, что сказал правду. Я не хотел пристыдить его. За  ненавистью
и гневом скрывалось чувство печали и утраты. Я верил в  него.  Я  видел  в
таких людях, как он, надежду нашего  бедного  измученного  континента.  Мы
смотрели печально друг на друга с расстояния в четыре  фута,  и  было  это
расстояние широко, как небо, и глубоко, как пропасти ада.
     - Прщайте, доктор, - негромко сказал он. - Идите в мире, мачане.


     Нас, босых, раздетых до белья, отвезли в крытом грузовике в аэропорт.
     От грузовика к самолету вела  двойная  линия  людей.  Их  было  около
двухсот в мундирах парашютистов,  и  мы  были  вынуждены  идти  по  узкому
коридору между усмехающимися черными лицами по обе стороны  от  нас.  Были
тут и китайские инструкторы, их гладкие черные  волосы  выбивались  из-под
матерчатых  форменных  шапок.  Они  широко  улыбались.   Я   видел   всюду
насмешливые глаза, слышал  насмешки  по  адресу  своей  согнутой  спины  и
торопливо шел к Дакоте. Неожиданно один из  них  преградил  мне  путь.  Он
плюнул мне в лицо, послышался громовой хохот. С большим желтым  плевком  в
волосах я вскарабкался в самолет. Как только  мы  пересекли  Замбези,  нас
встретил Мираж военно-воздушных сил и сопровождал  до  военного  аэропорта
Вуртреккер Хугт. Но мое  почти  истерическое  облегчение  от  освобождения
оказалось короткоживущим. Как только врач очистил и перевязал засыхающие и
нагноившиеся раны на голове, меня увезли в закрытой машине  на  встречу  с
четырьмя  неулыбчивыми  мрачно  вежливыми  офицерами  полиции  и   военной
разведки.
     - Доктор Кейзин, это ваша подпись?
     Моя рекомендация на выдачу паспорта Тимоти Магеба.
     - Доктор Кейзин, вы помните этого человека?
     Китаец, с которым я встретился, когда навестил  Тимоти  в  Лондонском
университете.
     - Вы знали,  что  он  агент  коммунистического  правительства  Китая,
доктор?
     На фотографии мы втроем пьем пиво на бечевнике у Темзы.
     - Расскажите, о чем вы разговаривали с ним, доктор.
     Тимоти сказал мне, что китаец  известный  археолог,  и  мы  обсуждали
открытия Лики в ущелье Олдувай.
     -  Вы  рекомендовали  Магеба  на  получение  стипендии  Стервесантов,
доктор?
     - Знали ли вы, что он  был  в  Китае  и  там  прошел  подготовку  как
руководитель партизанской войны?
     - Вы подписали этот заказ на вывоз двадцати шести бочек с  шпатлевкой
из Гон-Конга, доктор? На таможенной декларации ваша подпись?
     Стандартные институтские бланки, и я свою подпись узнал  издали.  Сам
груз я не помнил.
     - Вы знали, что в бочках находится сто пятьдесят  фунтов  пластиковой
взрывчатки, доктор?
     - Вы узнаете это, доктор?
     Брошюры на  десятке  африканских  языков.  Я  прочел  первые  строки.
Террористическая пропаганда. Взрывай и убивай, жги и уничтожай.
     - Вы знали, что все это печатается  в  типографии  вашего  Института,
доктор?
     Вопросы продолжались бесконечно, я  устал,  был  смущен,  даже  начал
противоречить себе. Я указал на раны на голове, на следы веревок на  руках
и ногах, но вопросы продолжались. Голова у  меня  болела,  мозг  стал  как
взбитое желе.
     - Вы узнаете это, доктор?
     Автоматический пистолет, боеприпасы.
     - Да! - закричал я. - Такой пистолет  приставили  к  моей  голове,  к
моему животу!
     - Знаете  ли  вы,  что  это  оружие  ввозилось  в  ящиках  для  книг,
адресованных в ваш Институт?
     - Получая разрешение на полет Дакоты, доктор, вы заявили...
     - На меня набросились после телефонного разговора. Я объяснял это уже
десятки раз, черт возьми!
     - Вы знали Магеба двенадцать лет. Он был вашим протеже, доктор.
     - Вы хотите нас убедить, что Магеба ни разу не искал к  вам  подхода?
Не обсуждал с вами вопросы политики?
     - Я не один из них! Клянусь... -  Я  вспомнил  кровь,  брызнувшую  на
крышу кабины, вспомнил удар металлической рукояткой по  черепу,  плевок  в
волосах. - Вы должны мне поверить. Боже, пожалуйста! -  Думаю,  я  потерял
сознание, все потемнело, и я упал на стул.
     Пришел я в  себя  в  больничной  палате,  лежа  на  чистых  хрустящих
простынях... и рядом с кроватью сидел Лорен Стервесант.
     - Ло, слава Богу! - Я чуть не задохнулся от облегчения. Лорен  здесь,
и теперь все будет в порядке.
     Он наклонился вперед, не улыбаясь, прекрасное холодное и жесткое лицо
будто  выковано  из  бронзы.  "Тебя  считают  членом  банды.  Что  ты  все
организовал,  использовал  Институт  как   штабквартиру   террористической
организации".
     Я смотрел на него, а он безжалостно продолжал: "Если ты предал меня и
нашу  страну,  если  ты  перешел  к  нашим  врагам,  не  ожидай  от   меня
милосердия".
     - Ну хоть не ты, Ло. Этого я не вынесу.
     - Это правда?
     - Нет. - Я покачал головой. - Нет! Нет! - Неожиданно у меня  полились
слезы, я дрожал, как ребенок. Ло наклонился вперед и крепко  схватил  меня
за плечи.
     - Хорошо, Бен. - Он говорил с бесконечной  нежностью  и  жалостью.  -
Хорошо, партнер. Я все улажу. Все кончено, Бен.


     Лорен  не  позволил  мне  вернуться  в  мою  холостяцкую  кваритру  в
Институте, и я поселился в помещениях для гостей в Клайн Шуур,  резиденции
Стервесантов.
     В первую же ночь Лорен разбудил меня. Я кричал  вкошмарном  сне,  мне
снилась кровь и насмешливые черные лица. Лорен был в пижаме,  его  золотые
локоны  встрепаны  от  сна.  Он  сидел  рядом  с  моей  кроватью,   и   мы
разговаривали о том, что делали с ним и что нам еще  предстоит  сделать  в
будущем, пока я наконец не уснул спокойно.
     Десять ленивых идиллических дней я провел в Клайн Шуур, меня баловала
Хилари, вокруг барахтались дети; я был  защищен  от  голодной  на  новости
прессы, защищен от реальностей  и  тревог  внешнего  мира.  Синяки  сошли,
царапины зажили, и я обнаружил, что мне все  труднее  находить  что-нибудь
новое в ответ на детские крики: "Расскажи!" Они выкрикивали хором  ударные
фразы и поправляли меня в подробностях. Пора возвращаться к жизни.
     В течение неприятной, занявшей целый  день  сессии  я  рассказывал  о
похищении  в  публичном  судебном  заседании,  потом  отвечал  на  вопросы
журналистов со всего мира. А потом Лорен отвез меня в самолете  на  север,
назад в Лунный город.
     По пути я рассказал ему о своем замысле поискать карьер - и  кладбище
древних.
     Когда он улыбнулся и сказал: "Вот это тигр! Давай, парень,  включайся
и раскопай все до  дна!",  я  понял,  что  в  словах  моих  слишком  много
энтузиазма и эмоций. Я вспомнил, как  Ксаи  подражал  солнечной  птице,  и
плотно прижал руки к коленям.
     В Лунном  городе  меня  приняли  как  героя,  тут  следили  за  моими
приключениями по радио. Открыли  ящик  пива  Виндхук  и  расселись  вокруг
костра, и я рассказал все заново.
     - Этот Тимоти, он всегда вызывал у меня  странное  чувство.  -  Салли
проявила удивительную способность видеть задним числом. -  Я  хотела  тебе
скать, что в нем что-то подозрительное. - Потом она  встала  и  поцеловала
меня в лоб перед всеми, а  я  покраснел.  -  Мы  рады,  что  теперь  ты  в
безопасности, Бен. Мы все беспокоились о тебе.
     На следующее утро, отвезя  Лорена  на  полосу  и  проследив,  как  он
взлетает, я отправился на  поиски  Рала  Дэвидсона.  Он  оказался  на  дне
траншеи, измерял размеры плиты из песчаника. Он был одет в шорты,  которые
ему слишком малы, и копну волос, почти совершенно закрывавших лицо, но  на
солнце он загорел, стал худым и стройным. Мне он очень нравился.  Мы  сели
на краю траншеи, свесив ноги, и я объяснил ему свой идею насчет карьера.
     - Здорово, док! Как это мы  сразу  не  догадались?  -  с  энтузиазмом
воскликнул он. Вечером  мы  разработали  схему  поисков,  решив  ежедневно
увеличивать район поиска по спирали. Команда Рала временно  была  снята  с
раскопок внутри храма и вооружена мачете для расчистки дороги  в  зарослях
густой колючей растительности на вершине холмов.
     Поиск  планировался  как  военная  операция.  Мне   ужасно   хотелось
испробовать набор уоки-токи, которым Лорен снабдил нас, хотя мы его  и  не
заказывали. Мы с Ралом  перекликались  по  радио,  выкрикивая  вещи  вроде
"Конец приема", "Вас понял", "Слышу вас ясно пять, пять" и так далее.
     Питер Уилкокс бормотал что-то насчет бойскаутов, но мне  кажется,  он
немного ревновал, что его не пригласили участвовать  в  поисках.  Лесли  и
Салли,  однако,  заразились  нашим  энтузиазмом  и   снабдили   экспедицию
продовольствием, достаточным для того, чтобы кормить и поить целую армию в
течение недели. Они встали на рассвете, в пижамах, а Лесли еще и в бигуди,
чтобы помахать нам рукой и  пожелать  удачи.  Чувствуя  себя  Скоттом  или
храбрым  Кортецом,  во  главе  толпы  приверженцев,  нагруженных  едой   и
оборудованием, я повел их к расщелине в холме, которая стала нашим обычным
путем на вершину, - и десять часов спустя, потный, обрванный, исцарапанный
колючками,  ужаленный   гиппопотамовой   мухой   и   другими   насекомыми,
пропеченный на солнце и в дурном настроении, я привел их обратно.
     Так повторялось в течение следующих десяти дней, и на десятый  вечер,
когда мы остановились в расщелине на полпути вниз, Рал неожиданно взглянул
на крутые стены расщелины и удивленно сказал:
     - Док, вот же он!
     Десять  дней  мы  пользовались  ступенями,  высеченными  древними   в
карьере. Густые  заросли  скрыли  аккуратные  террасы,  с  которых  брался
камень. Мы нашли несколько полуобработанных плит  еще  in  situ  [в  месте
нахождения (лат.)], их осталось только подрубить. Они почти не  пострадали
от выветривания в этой закрытой расщелине. Следы пил были так свежи, будто
рабочие только накануне отложили свои орудия, а не 2 000 лет назад.  Затем
мы нашли блоки, которые были намечены к  обработке,  нашли  полуобтесанные
блоки, а также блоки, которые уже  начали  перевозить  и  бросили  посреди
карьера.
     Мы расчистили вокруг них растительность и  смогли  проследить  каждый
шаг в изготовлении. Все пришли к нам  на  помощь.  Успех  вызвал  всеобщий
восторг, потому что все уже приуныли от отсутствия заметного прогресса. Мы
зарисовывали и наносили на карту, измеряли и  фотографировали,  спорили  и
теоретизировали, и все испытывали прилив воодушевления. Чувство, что мы  в
своих  исследованиях  зашли  в  тупик,  рассеялось.  У  меня   сохранилась
фотография, сделанная десятником банту, который решил, что мы сошли с ума.
Мы гримасничаем, позируя на большом обтесанном кане. Питер  стоит  в  позе
Наполеона, засунув руку за  пазуху  куртки,  волосатый  лик  Рала  украшен
ужасной гримасой, и он убийственно поднимает  кирку  над  головой  Питера.
Лесли застенчиво демонстрирует ватрушку, и это почти так  же  ужасно,  как
гримаса Рала, потому что своими ногами она  могла  бы  на  смерть  лягнуть
слона. Я сижу на коленях у Хитзер и сосу  палец.  У  Салли  на  носу  очки
Питера, моя шляпа  нахлобучена  у  нее  на  уши,  она  старается  казаться
страшной, но ей это решительно не удается.  Фотография  иллюстрирует  наше
настроение тех дней.
     Когда помощь уже была не нужна, остальные с новой  энергией  занялись
своими прежними делами. Мы с Ралом оставались в  карьере.  Я  принес  свой
теодолит, и мы принялись измерять количество извлеченного камня.  Конечно,
точные данные получить в таком  неправильном  карьере  невозможно,  но  мы
решили, что было извлечено  примерно  полтора  миллиона  кубических  ярдов
камня.
     Затем,  изучая  методы  обработки  и  примерно  подсчитав  количество
брошеных блоков, мы решили, что отношение обтесанных камней к отброшенному
материалу составляет 40 к 46. Таким образом, мы  получили  число  600  000
кубических ярдов.
     До сих пор мы в целом работали с надежными данными, но теперь перешли
к предположениям.
     - По крайней мере не так трудно,  как  изобразить  динозавра  по  его
отпечатку, - защищался Рал, когда мы с помощью  карты  основания  храма  и
наших расчетов попытались  реконструировать  высоту  исчезнувшего  Лунного
города.
     - Дай-ка мне! - Салли отобрала у меня кисточку  в  первый  же  вечер,
после того как десять минут следила за моими усилиями.
     - Мне кажется, скос главной стены слишком велик,  -  критично  сказал
Питер, наблюдая за ней, - если сравнить со стенами эллиптического здания в
Зимбабве...
     - Да, но возьми храм Тарксиена на Мальте, - вмешалась Хитзер.  -  Или
главные стены Кносса. - И прежде чем я смог помешать, проект стал всеобщим
и сменил наши вечерние импровизированные концерты.
     И вот с учетом всего, что найдено было в раскопках,  с  учетом  наших
разнобразных способностей мы сделали несколько рисунков города.
     Массивные красные стены, украшенные шевроном - рисунком волн, которые
сделали Финикию такой знаменитой. Красные стены, на  которые  падают  лучи
заходящего солнца, вечернее  благословение  великого  бога  солнца  Баала.
Высокие башни, символы плодородия и процветания, встают  из  темно-зеленой
листвы молчаливой рощи. За ними вертикальный разрез  в  утесе,  ведущий  в
загадочную пещеру. И опять  символ  органов  размножения.  Разумеется  это
место посвящено Астарте, которую в Карфагене обычно называли Танит, богине
земли и луны, и вот процессия одетых в белое жрецов движется по роще, мимо
башен в таинственную пещеру.
     Мы знали, что финикийцы приносили своим богам и богиням  человеческие
жертвы. Ветхий Завет описывает, как младенцев бросали в пламенеющее  чрево
Баала, и  гадали,  какие  ужасные  ритуалы  видел  наш  мирный  изумрудный
бассейн. Мы  изобразили  на  краю  бассейна  жертву,  одетую  в  золото  и
драгоценности, а верховный жрец рядом поднимает жертвенный нож.
     - Если бы он не был так глубок! -  воскликнула  Салли.  -  Бен  хотел
исследовать его с помощью  ныряльщиков,  но  так  глубоко  они  не  смогут
работать.
     В пространстве между внешней и внутренней  стеной  храма,  где  лежит
самый толстый слой пепла и где найдено большинство золотых бусин и богатых
украшений, мы нарисовали жилые  помещения  жрецов  и  жриц.  Это  лабиринт
глиняных стен и тростниковых  крыш.  Мы  реконструировали  улицы  и  дворы
жрецов и аристократов.
     - А как же царь и его двор? - спросил Питер. - Разве они тоже не жили
за стенами?
     И мы отделили помещения жрецов от двора царя, привлекли то  немногое,
что известно о Кноссе, Карфагене, Тире и Сидоне, чтобы вдохнуть в  картину
жизнь. Рал обнаружил ворота во внешней стене, это был единственный вход  и
он смотрел на запад.
     - Отсюда дорога должна была вести прямо к гавани. - Салли  нарисовала
ее.
     - Да, но рядом с гаванью должен быть базар, место торговли и  обмена,
- предложил Рал и показал на крате. - Вот где это. Район, который озадачил
Питера.
     - Представьте себе, какие там груды слоновой кости, меди и золота,  -
вздохнула Лесли.
     - И рабы, предназначенные на продажу, - подхватила Хитзер.
     - Погодите! Погодите! Ведь у нас научное исследование,  -  пытался  я
сдержать их.
     - И корабли, вытащенные на берег,  -  Салли  начала  рисовать  их.  -
Большие биремы с носами, как головы таранов, покрытые позолотой и эмалью.
     Снова поднялись стены и башни, озеро наполнилось блестящей  водой,  а
гавань  и  таверны  населили  люди,  умершие   две   тысячи   лет   назад.
Прогуливались  воины,  стонали  рабы,  проезжали  в  носилках  благородные
женщины, с восточных земель  приходили  караваны,  нагруженные  золотом  и
сокровищами, и белый царь проходил через большие ворота, повесив на  плечо
щит, украшенный розетками, и его вооружение сверкало на солнце.
     Замысел забавный, к  тому  же  он  подстегивал  воображение.  К  тому
времени, когда Салли положила последние мазки на  картину,  прошло  четыре
недели, а прямым результатом этого стало открытие Питером  верфи:  биремы,
как и предполагала Салли, лежали на берегу озера.
     Мы обнаружили стапель, на нем киль и остатки  корпуса.  Незаконченный
крабль сгорел, а обгоревшие остатки рассыпались. Только воображение и вера
могли опознать в этом корабль. Я  знал,  что  мои  научные  противники  не
признают открытия, но анализ с помощью углерода 14 дал ту же дату 300  год
нашей эры; между собой мы называли это время "временем большого огня".
     Замысел давал мне возможность больше времени  проводить  с  Салли.  Я
брал с собой в пещеру ланч и купальник. Вначале между нами  была  какая-то
неловкость, но я очень старался  успокоить  Салли,  и  вскоре  между  нами
установились прежние дружеские отношения, благодаря которым мы так  хорошо
работали  вместе.  Только  однажды  я  упомянул  о  наших  более  интимных
отношениях.
     - У тебя по-прежнему хандра, Салли? - спросил я, и она долго смотрела
на меня, прежде чем ответить.
     - Пожалуйста, дай мне время, Бен. Я должна кое-что решить про себя.
     - Хорошо. - Я улыбнулся как можно бодрее  и  приготовился  к  долгому
ожиданию.
     Иногда к нашему  ланчу  у  бассейна  присоединялись  другие,  и  хотя
снаружи стояла сорокашестиградусная жара,  в  пещере  было  прохладно.  Мы
плескались в воде, перекликивались, и нам отвечало  гулкое  эхо.  Одно  из
моих неизгладимых воспоминаний - Лесли в коротком бикини резво и кокетливо
возится в бассейне, как самка гиппопотама в брачный  период,  преследуемая
неутомимым Ралом.
     Через пять недель после  своего  возвращения  я  пришел  в  пещеру  с
хорошей новостью.
     - Я только что получил сообщение по  радио  от  Ларкина,  Сал.  Лорен
прилетает завтра утром.
     Ее негативная  реакция  меня  разочаровала:  мне  казалось,  что  она
преодолела свою первоначальную неприязнь  к  Лорену  и  что  он  ей  начал
нравиться.
     Я пошел встречать Лорена на  полосу  и,  увидев  его,  поразился.  Он
потерял 20 фунтов веса, и кожа его, которая обычно была здорового золотого
оттенка, стала бело-серой, как мел. Под глазами  виднелись  темные  пятна,
похожие на синяки.
     - Бен! - Он обнял меня за плечи. - Как приятно  тебя  видеть,  старый
разбойник. - Но голос у него был усталый, и я заметил впервые  появившиеся
серебристые полоски на висках.
     - Боже, ты ужасно выглядишь.
     - Спасибо. - Он  сухо  улыбнулся  и  забросил  свой  багаж  в  заднее
отделение лендровера.
     - Серьезно,  Ло.  Ты  не  болен?  -  Меня  расстроил  его  усталый  и
болезненный вид.
     - Мне нелегко приходилось, Бен, - признался он,  садясь  в  лендровер
рядом со мной. - Четыре недели шли переговоры, и  мне  приходилось  самому
вести их, никому не мог доверить. А противная  сторона  посылала  команды,
меняя их, когда они уставали.
     - Ты себя убиваешь, - бранил я его, как надоедливая  жена.  Он  легко
сжал мне руку и рассмеялся.
     - У тебя рука ослабла, партнер.
     - А стоило ли браться? Чем ты занимался?
     - Это замечательно, Бен!  Грандиозно!  Медь  и  железо,  Юго-Западная
Африка,  возле  реки  Гунене,  массивное  месторождение  руды:  с   низким
содержанием меди и высоким - железа. А вместе это настоящее  сокровище.  -
Усталость покинула его голос. - Я разложил этих японских ублюдков на столе
и высек их. Они финансируют строительство глубоководной гавани и  железной
дороги, чтобы получить металлы. Это обойдется им в 150 миллионов. - Он был
возбужден, бледные щеки порозовели. - Строительство будет  вести  одна  из
моих строительных компаний, конечно.  -  Он  жестом  заговорщика  коснулся
пальцами губ, и я рассмеялся. В таком настроении он мне особенно нравится.
- Будем строить обогатительную фабрику и... - Он продолжал объяснять  свой
замысел, смеясь и сжимая мне руку, когда упоминал каждый пункт сделки,  по
которому ему удалось победить.
     - А что это тебе даст? - спросил я наконец, и он  взглянул  на  меня,
слегка сбитый с толку.
     - Ты имеешь в виду деньги?
     - Конечно! А что еще?
     - Дьявол, Бен. Я уже объяснял. Деньги не самое  главное.  Дело  не  в
деньгах, а в экспорте и занятости, в открытии новых  источников  ресурсов,
строительстве будущего, в реализации потенциала нашей страны и... и...
     - И еще в том, чтобы выбить дух из соперников, - предположил я.
     Он снова рассмеялся. "Ты слишком  проницателен,  Бен.  Ты  прав,  это
тоже. Сама игра, а не счет".
     - Видел последний выпуск журнала "Тайм"? - спросил я, зная,  что  это
заденет его.
     - Ради Бога, Бен!
     - Твое имя среди тридцати богатейших людей мира.
     - Ублюдки! - мрачно сказал он. - Теперь все удвоят цены.  Почему  они
не занимаются своими делами и не дают мне заниматься моими?
     - И в этом процессе ты себя убиваешь.
     - Ты прав, Бен. Я действительно устал и беру  неделю  отпуска.  Целая
неделя каникул.
     - Как хорошо, - усмехнулся я, - каникулы с твоими УМЛ, которые каждые
полчаса приезжают на совещания, а все  остальное  время  ты  будешь  вести
переговоры по радио.
     - Забудь об этом, - он улыбнулся. - Я собираюсь смыться, и ты пойдешь
со мной.
     - Как это, Ло?
     - Расскажу позже. - Он не стал отвечать  на  вопрос,  потому  что  мы
приблизились к развилке грязной  дороги,  и  я  автоматически  затормозил,
собираясь поворачивать к домам.
     - Прямо, Бен, - сказал Лорен. - Я хочу в пещеру. Неделями я мечтал об
этом. - Голос его стал мягким и задумчивым. - Когда за столом  переговоров
мне приходилось худо, я  вспоминал  о  мире  и  спокойствии  этого  места.
Кажется, что... - он замолк и кашлянул в замешательстве.  Лорен  не  часто
так говорит.
     Салли работала у задней стены пещеры. На ней  была  розовая  шелковая
блуза и брюки цвета хаки. Волосы распущены  и  блестят.  Когда  она  пошла
навстречу Лорену, я с легким удивлением отметил, что она впервые за  много
недель накрасила губы.
     Она  сразу  заметила  его  усталый  вид,  и  в  глазах  ее  появилось
озабоченное выражение, хотя она ничего не  сказала.  Приветствие  ее  было
поверхностным, почти бесцеремонным, и она сразу вернулась к своей  работе.
А Лорен немедленно направился к портрету белого царя. Я пошел с ним, и  мы
некоторое  время  молча  рассматривали  странную  фигуру.  Наконец   Лорен
заговорил:
     - Тебе не кажется, что он хочет нам что-то сказать, Бен?
     Странный вопрос для Лорена, но  я  ответил  серьезно,  потому  что  и
задавал его Лорен вполне серьезно.
     - Нет, Ло, мне так не кажется.
     - Что-то в нем есть, - сказал Лорен уверенно. - Что-то  ты...  мы  не
заметили. Ключ к этому месту, тайна всей пещеры.
     - Ну, Ло, мы можем... - начал я, но он не слушал. Салли оставила свой
мольберт и подошла к нам, она села рядом с Лореном и внимательно взглянула
ему в лицо.
     - Меня не  оставляет  это  чувство,  Бен.  Помнишь  шахту  в  пустыне
Опустошения? Мои геологи давали  отрицательную  оценку,  но  у  меня  было
чувство. Помнишь?
     Я кивнул. Пустыня Опустошения давала теперь  двадцать  тысяч  каратов
алмазов в месяц.
     - Что-то здесь есть. Я в этом уверен.  Но  что?  -  Он  повернулся  и
посмотрел на меня, как будто я что-то скрываю от него.  -  Где  это,  Бен?
Пол, стены, крыша?
     - И бассейн, - сказал я.
     - Хорошо, начнем с бассейна, - согласился он.
     - Слишком глубоко, Ло. Никакой ныряльщик...
     - А что ты знаешь о нырянии? - спросил он.
     - Я нырял несколько раз.
     - Ради Бога, Бен! - резко прервал он меня. - Когда мне нужна операция
на сердце, я отправляюсь к Крису Барнарду, а не к местному ветеринару. Кто
лучший ныряльщик в мире?
     - Кусто, вероятно.
     - Прекрасно. Мои люди свяжутся с ним. Это с бассейном. Теперь пол.
     Иметь дело с Лореном все равно что оказаться в урагане. К концу  часа
он  наметил  грандиозную  схему  тщательных  исследований  пещеры,   потом
предложил обычным тоном: "Ну, что ж, Бен, отправляйся в лагерь, Я  хочу  с
часик побыть  здесь  в  одиночестве".  -  Мне  не  хотелось  лишаться  его
общества, но я сразу встал.
     - Идешь, Сал? - спросил я. Ведь Лорен хочет остаться один.
     - Бен, я как раз в середине...
     - Ничего, Бен, - сказал Лорен, - она мне не помешает. - И  я  оставил
их в пещере.
     Гостевой  дом  был  давно  подготовлен,  но  я  пошел   туда,   чтобы
присмотреть за выгрузкой багажа Лорена.  Я  заметил,  что  кто-то  нарезал
букет диких лилий, растущих под утесами, и поставил их в пивной  кружке  у
постели. Я  хотел  поблагодарить  матабеле,  назначенного  нашим  поваром,
дворецким и содержателем дома, за этот небольшой, но приятный сюрприз.  Он
смягчал унылость дома.
     Проверив, все ли нормально действует в доме Лорена, я пошел в большое
бунгало и убедился, что в холодильнике много льда и холодной  воды.  Потом
распечатал свежую бутылку Глен Грант: мы с Лореном оба питаем  слабость  к
этому нектару. Когда я занимался бутылкой, с раскопок пришли Рал и  Лесли,
я слышал, как они прошли в соседний кабинет. Я не  собрался  подслушивать,
но перегородки здесь тонкие, как бумага.
     Рал рявкал, как рассерженный зверь, а Лесли пищала.
     - Ты ужасен! - задыхаясь, воскликнула  она;  ясно  было,  что  к  ней
применялось физическое воздействие. - Кто-нибудь увидит!
     - Но то, что я собираюсь делать ночью, никто  не  увидит,  -  объявил
Рал.
     - Тише! - попыталась успокоить его Лесли, но тщетно.
     - Пять недель. Я думал, он никогда не приедет. Я сходил с ума.
     - О Ралли Далли, дорогой, - прошептала Лесли.
     Я покраснел. Тихо поставил бутылку и выбрался из комнаты. Я несколько
недоумевал, каким образом прибытие Лорена - ясно ведь, что он его  имел  в
виду, - внесло такое улучшение в физические взаимоотношения Рала и  Лесли,
и завидовал им, потому что у меня таких надежд не было.
     Всем нам осточертела диета из консервированной пищи. Лорен  привез  с
собой много свежих фруктов, овощей и мяса. На  ужин  у  нас  был  молочный
поросенок, золотисто-коричневый в своей  потрескавшейся  коже,  с  жареной
картошкой, зеленым горошком и гигантской чашкой свежего салата. За  столом
разговаривали очень мало.
     Когда унесли тарелки, Лорен зажег сигару. Я наполнил  стаканы,  и  мы
все сели кружком. Вначале я рассказал Лорену о нашем открытии карьера и  о
тех выводах, которые мы сделали. С этого перешел к выставке  реконструкции
города, выполненной Салли.
     Я не ожидал от Лорена такой реакции. Мне казалось,  что  ему,  как  и
всем нам, будет просто интересно, но он принял это как доказанный факт. Он
очень возбудился,  вскочил  со  стула,  рассматривая  каждую  иллюстрацию,
задавал  множество   вопросов,   иногда   снова   садился   и   напряженно
всматривался. Лицо его, по-прежнему осунувшееся и  изможденное,  временами
приобретало чуть ли не безумное выражение.
     Салли с  нарочитой  театральностью  приберегла  рисунок  белого  царя
напоследок. И когда повесила его на доску, я  увидел,  как  застыл  Лорен.
Белый царь был изображен в полном боевом вооружении, шлем и  нагрудник  из
сверкающей бронзы, в руке щит,  на  поясе  короткий  меч.  Рыже-золотистая
борода причесана и уложена, и  поза  у  него  королевская.  За  ним  через
большие ворота идут его адъютанты, один несет боевой топор царя, другой  -
его лук и колчан со стрелами, а третий - золотой кубок вечной жизни.
     Салли проявила немалое искусство, делая этот рисунок, и из всей серии
он производил наибольшее впечатление.  Мы  все  смотрели  молча,  потом  я
быстро наклонился, разлив немного виски от удивления. Я не  замечал  этого
раньше:  маскировала  золотая  борода,  но  теперь  я  вдруг  понял,  кого
использовала Салли в качестве модели белого царя. Я  взглянул  на  Лорена:
тот же высокий благородный лоб над  широко  расставленными  пронзительными
бледно-голубыми глазами, тот же прямой нос и изящно вырезанные ноздри, тот
же гордый изгиб рта с чуть чувственной нижней губой.
     - Бен! - Голос его звучал хрипло, он не отрывал взгляда от  портрета.
- Замечательно! До сегодняшнего вечера я не осознавал, что это значит.  До
сих пор это были всего лишь камни, несколько бусинок и кусочков золота.  Я
никогда не думал о  живших  тут  людях.  Как  это  важно,  Бен!  Эти  люди
путешествовали до конца своего мира, они создали величественные сооружения
в дикой местности... - Он замолчал и медленно  покачал  головой,  думая  о
величии древнего города. Потом повернулся ко мне.
     - Бен, мы должны узнать, что с ними случилось, с их городом. Неважно,
как много времени потребуется и сколько это будет стоить, но нужно узнать.
     Он погасил сигару, вскочил со  стула  и  принялся  расхаживать,  едва
сдерживая возбуждение.
     - Пора сообщать миру, Бен. Я созову прессконференцию.  И  ты  сможешь
все объяснить. Мир должен узнать об этих людях.
     Я встревожился и, запинаясь, начал:
     - Но, Ло, этого нельзя делать. Не теперь, еще нет, пожалуйста...
     - Почему? - он яростно повернулся ко мне.
     - У нас нет  достаточных  доказательств,  -  я  похолодел  от  ужаса,
представив себе, как вцепятся в меня мои критики, как они меня четвертуют,
если явыступлю на этом этапе с таким рассказом. - С  меня  снимут  скальп,
Ло. Меня растерзают на куски.
     - Покажем им это. - Он указал на рисунки.
     - Боже! - Я задрожал при этой мысли. - Это всего лишь  предположение,
фантазия, единственная деталь, которую мы сможем доказать, это кубок.
     Лорен смотрел на меня, и я видел безумие в его глазах. Неожиданно  он
виновато рассмеялся и ударил себя по лбу ладонью.
     - Фью! - смеялся он.  -  Я  действительно  устал!  На  мгновение  эти
картины стали для меня реальностью, самой жизнью. - Он  остановился  перед
портретом и задумчиво посмотрел на него. - Я должен знать, Бен,  -  сказал
он. - Просто обязан.


     На следующий день, когда мы ели ланч у изумрудного бассейна в пещере,
Лорен, сказал, что мы с  ним  отправимся  в  поездку.  Угольком  Салли  он
начертил на камне схему.
     - Мы находимся здесь, а в шестидесяти  пяти  милях  на  северо-восток
находятся руины Домбошабы. Если твоя  теория  верна,  существовал  древний
караванный путь между городами. Возьмем лендровер  и  попытаемся  отыскать
старый след.
     - Местность очень неровная, - без энтузиазма заметил я. -  Совершенно
неисследованная, ни дорог, ни воды.
     - И никаких УМЛ, - улыбнулся Лорен.
     - В таком случае сопротивляться  невозможно,  -  я  ответил  улыбкой,
вспомнив, что  поездка  будет  терапевтической,  а  не  научной.  -  Когда
отправляемся?
     - Завтра на рассвете.
     Когда я  проснулся,  было  еще  темно,  на  часах  у  кровати  четыре
тридцать. Слишком поздно, чтобы снова  засыпать,  и  слишком  рано,  чтобы
вставать. Я размышлял над этой проблемой, когда дверь украдкой отворилась.
Я подготовился дать отпор грабителям, но на фоне освещенного луной  косяка
появилась волосатая голова Рала.
     Он меня испугал, и я крикнул: "Что вы тут делаете?"
     Мой испуг ничто по сравнению с реакцией Рала. Испустив  вопль  ужаса,
он подпрыгнул на три фута в  воздух,  разамхивая  руками,  как  журавль  в
брачном танце. Прошло не менее двух минут, прежде чем он смог  направиться
к своей кровати, пробормотав: "Я  ходил  в  туалет".  Я  встал,  оделся  и
отправился проверять лендровер. Я, вероятно, догадывался  тогда,  что  Рал
был с Лесли, но не подумал, что из этого следует.
     Целый день у нас с Лореном ушел на то, чтобы найти дорогу, по которой
мог бы продвигаться лендровер. Мы ехали на север вдоль линии холмов,  пока
они не стали меньше и постепенно превратились в невысокие пригорки,  и  мы
смогли проехать по котловине между ними. Подъем оказался трудным, даже наш
прочный вездеход его  с  трудом  выдерживал,  но  потом  дорога  пошла  по
открытой саванне, поросшей изредка  акациями,  и  мы  начали  продвигаться
вперд быстро. При этом мы повернули на юг, чтобы отыскать караванный путь,
который предположительно начертил на своей схеме Лорен.
     Заночевали мы рядом с этим путем, вернее, в том месте,  где,  как  мы
надеялись, он пролегал. Мы взяли с  собой  большое  количество  бензина  и
воды, поэтому места для лагерных  роскошеств  не  оставалось.  К  тому  же
путешествие,  чтобы  стряхнуть  смог  и  грязь  цивилизации,  должно  быть
трудным, ностальгическое возвращение к экспедициям, которые мы проделывали
в юности.
     Мы поджарили на угольях куропатку и пили Глен Грант и теплую воду  из
эмалированных  кружек.  Потом,  выцарапав  углубления  в  твердой   земле,
завернулись в спальные мешки и с час сонно болтали, прежде чем уснуть.
     На рассвете Лорен растирал спину и пытался вернуть гибкость мышцам.
     - Только что вспомнил, что мне уже не двадцать, - простонал он, но на
третий день ему уже можно было дать и двадцать. Он снова  загорел,  синяки
под глазами исчезли, и он легко смеялся.
     Продвигались мы медленно. Часто приходилось возвращаться назад, когда
пересеченная  местность  с  холмами  и  ущельями  не  давала   возможности
проехать. Иногда мы оставляли лендровер и отправлялись на разведку пешком.
Впрочем, мы не торопились и потому наслаждались каждой  милей,  пробираясь
на север или  на  восток  по  местности,  которая  постоянно  меняла  свои
очертания и характер с колдовской прелестью, присущей только Африке.
     Каждый час пути вознаграждал нас новыми свидетельствами жизни птиц  и
животных. Птицы пустыни уступили  место  цесаркам,  турачам  и  гигантским
журавлям.   Среди   деревьев   мопани   и   масаса    изредка    виднелось
серебристо-серое пятно убегавшей антилопы  куду,  с  ее  рогами  штопором,
уложенными на спину.
     - Вода где-то  поблизости,  -  заметил  Лорен,  когда  мы  остановили
лендровер на краю одной из открытых полян  и  следили,  как  стадо  черных
антилоп исчезает в дальней роще. Это самые красивые  антилопы  Африки,  их
гордые головы высоко поднимают рога в форме изогнутого ятагана,  а  черное
тело создает ошеломляющий контраст по сравнению с белоснежной грудью.
     - Еще один исчезающий вид, -  печально  заметил  я.  -  Уходят  перед
жадностью и напором людей.
     - Да, - согласился  Лорен.  -  Знаешь,  ни  один  представитель  homo
sapiens, включая Рэйчел Уэлч, даже вполовину так не красив.
     Эту ночь мы провели в роще деревьев масаса, с их  необычной  листвой,
какой нет ни у какого  дерева  на  земле,  -  розовой,  мягкой  бежевой  и
пламенеющей красной. Лорен днем подстрелил молодого самца антилопы импала,
и мы поджарили филе, а я приготовил соус из  лука,  помидоров  и  большого
количества чеснока. Мы ели мясо с толстыми  ломтями  коричневого  хлеба  и
желтым консервированным маслом, и я никогда не ел такой вкусной пищи.
     - Если будешь искать работу, Ло, можешь быть у меня поваром, - сказал
я с набитым ртом. Он улыбнулся, пошел к лендроверу и включил радио.
     - Что случилось? - спросил я.
     - Просто новости. - У него хватило совести выглядеть виноватым. -  Не
могу насовсем оторваться.
     Мы слушали сообщения о событиях в сошедшем с ума  мире.  Почему-то  в
этом отдаленном и спокойном месте все  дела  людские  казались  неважными,
мелкими и преходящими.
     - Выключи, Ло, - сказал я. - Кому это нужно?
     Он протянул руку, собираясь выключить, но сдержал ее, потому  что  по
радио мы услышали знакомое имя.
     - Радио Лусаки сообщило, что предводителем банды  террористов,  вчера
напавших на отряд полиции в районе Вэнки в  Родезии,  убивших  четверых  и
ранивших двоих полицейских, является самозваный "полковник" Тимоти Магеба,
о котором после драмтичного похищения самолета  два  месяца  назад  писали
газеты всего мира. Представитель родезийской полиции назвал  Магеба  одним
из самых опасных террористов Африки. За информацию, которая приведет к его
смерти или пленению, назначена награда в 10 000 родезийских долларов.
     Свирепым рывком Лорен выключил радио и вернулся к костру. Прежде  чем
заговорить, он отпил виски.
     - Он действует в ста километрах к северу отсюда. Все бы отдал,  чтобы
с ним встретиться.
     Новости о Тимоти глубоко встревожили меня, и ночью я долго лежал  без
сна, глядя на великолепие ночного звездного неба. Венера ушла за горизонт,
прежде чем я уснул беспокойным сном с кошмарами.
     Утром солнце осветило вершины пригорков  свежим  золотом  и  окрасило
небо в  ядовито-красные  и  пурпурные  тона,  прогнав  мрачные  мысли,  и,
медленно пробираясь на восток, мы разговаривали и смеялись.
     В середине утра мы увидели летящих на  север  стервятников,  обширное
колесо из точек медленно поворачивалось в  голубом  небе.  Одно  из  самых
замечательных приглашений, которые делает Африка, это следовать за полетом
пожирателей падали. Они обязательно приведут к сцене  отчаянной  борьбы  в
нескончаемой драме жизни диких мест.
     - Всего в нескольких милях, - заметил Лорен, вглядываясь  в  ветровое
стекло. Я  разделял  его  любопытство.  К  дьяволу  разрушенные  города  и
утраченные цивилизации, нам  предстояло  увидеть,  как  действует  суровый
закон клыка и когтя.
     Мы за четверть мили увидели сгорбленные  птичьи  фигуры  на  вершинах
деревьев, эти дьявольские плоды адского сада.
     - Они не трогают добычу, - Лорен был возбужден. -  Что-то  удерживает
их на деревьях и в воздухе.
     Он остановил лендровер и выключил двигатель. Мы выбрались из  машины,
и Лорен проверил свой большой магнум .345, заменив сплошные пули  другими,
с мягкими наконечниками, которые обладают большей силой удара.
     - Пойдем пешком, -  сказал  он.  -  Хотелось  бы  встретить  большого
черногривого льва. - Он щелкнул затвором. - Возьми дробовик, Бен.
     Лорен пошел вперед по  пояс  в  траве,  я  следом  за  ним,  стараясь
держаться чуть в стороне, чтобы он не перекрывал мне линию огня.  Дробовик
заряжен,  и  карманы  мои  оттопыриваются  от  запасных  зарядов.  Мы  шли
медленно, стараясь определить центр этого сборища стервятников, потому что
они расселись на деревьях на площади в пол квадратной мили.
     Каждый шаг усиливал напряжение, мы все время ожидали встречи с  целым
прайдом львов, лежащим в траве. С деревьев рядом с нами срывались в  полет
птицы, и неожиданно неряшливая поза  сменялась  грациозной  и  прекрасной,
когда они переходили в свою родную стихию.
     Горло мое пересохло от напряжения  и  приятного  страха.  Рубашка  на
спине Лорена потемнела от пота, и потел он не только от жары.  Каждое  его
движения было заряжено сдержанной энергией, готовой взорваться при  первом
же признаке добычи. Я люблю эту часть охоты, потому что в  каждом  из  нас
скрывается атавистическая страсть к  охоте;  только  убийство  отталкивает
меня.
     Лорен застыл, подняв ружье. Перед нами была площадка с  утоптанной  и
смятой травой. В центре ее лежало тело  буйвола,  брюхо  его  вздулось  от
газов, и большие блестящие зеленые мухи  кишели  на  мертвых  глазах  и  в
открытой пасти. На толстой шкуре, покрытой  короткой  черной  шерстью,  не
было видно следов когтей.
     Я посмотрел на землю, чтобы не наступить на какую-нибудь сухую ветку,
и увидел отпечаток детской ноги на взрыхленной муравьями земле.
     Волосы на затылке у  меня  зашевелились:  мы  встретились  с  чем-то,
гораздо более опасным, чем львиный прайд. Я быстро посмотрел  на  мертвого
буйвола и впервые увидел маленький двухдюймовый стержень, торчащий из шеи.
Вокруг него тело буйвола вспухло и затвердело.
     - Ло! - хрипло прошептал я. - Надо отсюда убираться: это бушмены.
     Голова  Лорена  дернулась,  он  посмотрел  на  меня.  Я  увидел,  как
побледнели, раздулись и побелели его ноздри.
     - Откуда ты знаешь? - так же хрипло спросил он.
     - Отпечаток у твоих ног. - Он посмотрел вниз. - Стрела в шее буйвола.
     Он был убежден. "Это твое поле, Бен. Что нам  делать?"  -  Теперь  он
потел так же сильно, как и я.
     Я ответил: "Медленно, медленно! Не поворачивайся спиной  и  не  делай
неожиданных движений. Они следят за нами, Ло, вероятно, прямо сейчас".
     Мы начали пятиться,  сжимая  оружие  вспотевшими  руками,  беспокойно
поглядывая по сторонам.
     - Заговори с ними, ради Бога, Бен, - прошептал Лорен. Я  нашел  время
удивиться тому, что угроза яда  может  даже  такого  человка,  как  Лорен,
превратить в труса.
     - Не хочу рисковать. Можно ждать любой реакции.
     - Они могут быть за нами. - Голос его дрожал,  и  я  чувствовал,  как
холодеет моя спина в ожидании полета стрелы. С каждым  шагом  назад  страх
мой уменьшался, и в пятидесяти ярдах от буйвола я осмелился окликнуть их.
     - Мир! Мы не хотим вам вреда.
     Ответ пришел немедленно, он был бестелесным и птичьим,  казалось,  он
исходит из самого нагретого воздуха.
     - Скажи большому белоголовому, чтобы он положил оружие, потому что мы
его не знаем.
     - Ксаи! - воскликнул я с облегчением и радостью. - Брат мой!


     Глаза его ярче желтой луны,
     Копыта выбивают огонь их железных холмов.
     Мы все вместе пели песню буйвола, мужчины сидели на корточках  вокруг
костра, хлопая себя в  такт  по  ляжкам.  Женщины  танцевали  вокруг  нас,
раскачиваясь, изображая буйвола и храброго охотника. Огонь костра  освещал
их  золотисто-желтую  кожу,  по-детски  маленькие   тела   с   удивительно
выпячивающимися ягодицами и маленькие  желтые  груди,  качавшиеся  в  такт
танцу.
     Птица-стрела вылетела из моей руки,
     Быстрая, как пчела, как падающий ястреб.
     На ветвях деревьев вокруг нас висело  множество  кусков  мяса  -  для
высушивания, а в темноте раздраженно кричали гиены и шакалы,  принюхиваясь
к мучительным запахам.
     И кровь его яркая, как цветок,
     А плоть его тела сладка, как дикий мед.
     Наконец танец кончился, женщины с хихиканьем подсели к костру,  чтобы
затолкать еще мяса в свои круглые маленькие  животы.  Бушменов  привлекает
размер и сила, и для них Лорен был золотым гигантом. Женщины откровенно  и
интимно обсуждали его достоинства, начав с головы и  спускаясь  все  ниже,
пока я не рассмеялся.
     - Что тебя насмешило? - спросил Лорен, и я ему объяснил.
     - Боже, неужели они так сказали! - Лорен был шокирован, он  с  ужасом
посмотрел на женщин, а они, хихикая, прикрывали рты руками.
     Я сидел между Ксаи и Лореном, один из них курил, а другой  ел  сигару
"Ромео и Джульетта", и я был их переводчиком. Они разговаривали о животных
и птицах, потому что их сближала любовь к охоте.
     - Мой дед рассказывал мне, что когда он был  молод,  буйволы  в  этой
земле ниже великой реки были многочисленны, как саранча,  от  них  чернела
земля, но скоро пришла красная болезнь.
     - Чума крупного рогатого скота, - объяснил я Лорену.
     - И, умирая, они  падали  друг  на  друга,  и  стервятники  не  могли
взлетать от тяжести в желудках, и кости буйволов  лежали  на  солнце,  как
поля белых намакванских маргариток весной.
     Они говорили и после того, как женщины и дети свернулись в пыли,  как
щенята, и уснули. Они говорили о благородных животных  и  больших  охотах,
они стали у костра друзьями, и  наконец  Ксаи  сказал  мне:  "Я  бы  хотел
поохотиться в ним. Я покажу ему слона, как те, которых  знал  мой  дед,  с
клыками, толстыми, как моя талия,  и  длинными,  как  древко  метательного
копья".
     И тут кончается даже  видимость  поисков  руин  и  караванных  путей,
подумал я, видя, как осветилось лицо Лорена при этом предложении.
     - Но он говорит, что лендровер нужно оставить здесь, - добавил  я.  -
Они услышали нашу машину за час  до  появления,  а  слон  очень  старый  и
хитрый.  Это  значит,  нам  нужно  немного  поспать.  Завтра  день   будет
дьявольски тяжелый.
     К восходу солнца мы уже три часа находились в  пути,  роса  до  колен
промочила  наши  брюки,  но  от  ходьбы  мы  согрелись;  нам   приходилось
стараться, чтобы не потерять из виду  две  маленькие  коричневые  фигурки.
Ксаи и Гал двигались  той  свободной  рысцой,  которая  за  день  способна
покрыть  множество  миль,  их  маленькие  коричневые  фигуры  приплясывали
впереди сквозь густые кусты.
     - Как дела, Бен?
     Я хмыкнул и переложил дробовик с одного плеча на другое.
     - Хорошо идут маленькие ублюдки.
     - Братец, мы только начали, - предупредил я его. Бушмены привели  нас
в неприветливую пересеченную местность,  где  из  земли  торчали  неровные
камни - бурый железняк,  заросшую  спутанным  серым  колючим  кустарником,
появились глубокие ущелья с крутыми стенами, жара усилилась  и  высасывала
последние капли жидкости из наших тел, на наших рубашках  появились  белые
пятна соли. Именно такую местность старый  слон,  всю  жизнь  преследуемый
людьми, выберет в качестве убежища.
     В полдень мы с полчаса отдохнули в тени большого  камня,  поверхность
которого обжигала при прикосновении, выпили несколько глотков теплой воды,
потом пошли дальше и почти немедленно взяли след.
     - Вот и вот. - Концом отравленной следы Ксаи обвел след ноги слона на
твердой почве. - Ты разве не видишь? -  удивленно  спросил  он,  когда  мы
стали вглядываться, наклонив головы. Ни я,  ни  Лорен  не  видели  никаких
признаков следа.
     - Если это след слона, то я китайский лудильщик, - пробормотал Лорен.
Но Ксаи уверенно двинулся по новому направлению в кустах,  идя  по  следу,
который мы с Лореном так и не смогли увидеть. У вершины холма лежала груда
слоновьего помета, еще влажного, несмотря на невероятную жару, и  над  ним
висела туча желтых и оранжевых бабочек, привлеченных влагой. Помет походил
на матрац из волокна кокосовой пальцы.
     - Осень исьвиняюсь, - сказал я Лорену, - вася каслюля готова.
     - Да он просто волшебник. - Лорен удивленно покачал  головой,  снимая
тяжелое ружье с плеча и беря его в руки.
     Мы снова пошли, но на этот раз медленно, часто останавливаясь,  когда
Ксаи и Гал осматривали  непроходимые  заросли  кустарника  впереди.  Очень
трудно было идти в этом колючем кустарнике, приходилось планировать каждый
шаг и делать его только по сигналу Ксаи. Когда его изящная рука с  розовой
ладонью показывала вперед, мы делали шаг,  когда  она  замирала,  мы  тоже
останавливались.
     - Идите, - приказала рука, мы пошли.  вдруг:  Стоп!  Короткий  резкий
знак прекращения, потом рука ударила в кулак другой руки, и кулак  показал
вперед: дурная примета указывать на добычу пальцем.
     Мы стояли неподвижно, как смерть, лица  наши  блестели  от  пота;  мы
смотрели на серую стену кустарника и вдруг увидели призрачно-серую  фигуру
слона, он двигался неторопливой неуклюжей раскачивающейся походкой,  серая
кожа сморщена и на животе свисает  большими  складками  и  мешками,  хвост
облысел, спина костлявая, сквозь кожу ясно  проступают  спинные  позвонки.
Старый слон. Большой слон.
     - Оставайтесь на месте, - приказала мне и Галу рука Ксаи, и я  кивнул
в знак согласия.
     - Иди со  мной!  -  указательный  палец  Ксаи  повернулся  к  Лорену,
согнулся, и они двинулись вместе, обходя слона с фланга. Кукольная  фигура
бушмена рядом с большим телом Лорена, старик вел его туда,  откуда  удобно
сделать выстрел.
     Слон остановился  и  начал  объедать  ветви  с  кустарника,  острожно
обрывая зеленые побеги кончиком хобота, заталкивая их в пасть,  совершенно
не подозревая об опасности, а  сбоку  от  него  Лорен  занял  позицию  для
выстрела, расставил ноги, откинулся, готовясь  встретить  отдачу  тяжелого
ружья.
     В жаркой  тишине  звук  выстрела  прозвучал  оглушительно  громко.  Я
слышал, как пуля ударила в тело, слон покачнулся от этого удара, обернулся
к Лорену, высоко поднял большие желтые клыки, расставил огромные серые уши
и завизжал, увидев человека. Он визжал от гнева, его многолетняя ненависть
к людям вспыхнула ярким пламенем.
     Повернувшись, он бросился в атаку, прячась за кустарником и не  давая
возможности выстрелить вторично. Я видел, как Лорен повернулся и побежал в
сторону, пытаясь открыть линию огня. Нога его попала в нору муравьеда,  он
упал на бегу, тяжело ударился о землю, ружье вылетело из  его  рук,  и  он
остался лежать прямо перед бегущим слоном.
     - Лорен! - закричал я и тоже побежал, вооруженный только  дробовиком,
стараясь привлечь внимание нападавшего раненого самца.
     - Здесь! - кричал я на бегу. - Здесь!  -  Стараясь  увести  слона,  я
краем глаза видел Лорена, он на четвереньках тяжело полз к ружью.
     - Эй! Эй! - напрягая легкие, кричал я, и  самец  замедлил  свой  бег,
повернулся ко  мне,  его  маленькие  поросячьи  глазки  отыскивали  нового
противника, хобот в поисках нового запаха  поднялся  в  воздух.  Я  поднял
дробовик и с расстояния в тридцать  футов  прицелился  в  малькие  глазки,
надеясь ослепить его.
     Бам! Бам! Я выстрелил из обоих  стволов  прямо  ему  в  морду,  и  он
бросился на меня. Я  почувствовал  огромное  облегчение:  я  увел  его  от
Лорена, это главное. Дрожащими пальцами я пытался  перезарядить  дробовик,
зная, что не успею.
     - Беги, Бен, беги! -  высокий  голос  Лорена  пробился  сквозь  топот
нападающего самца. Но мои ноги отказались повиноваться, и  я  стоял  прямо
перед бегущим слоном,  глупо  шаря  в  поисках  зарядов,  которые  так  же
бесполезны против этой горы плоти, как зернышки перца.
     Мой оцепеневший мозг воспринял удар выстрела Лорена, потом еще  один,
и серая гора неслась ко мне, уже мертвая, мозг слона разлетелся  от  удара
тяжелой пули, как переспевший плод.
     Ноги мои оставались прикованы к земле, я не  мог  двигаться,  не  мог
уклониться, и выставленный вперед хобот ударил меня со свирепой  силой.  Я
почувствовал, как взлетаю в воздух, потом  сильный  удар  о  землю,  яркая
вспышка перед глазами, и я потерял сознание.
     - Глупый ублюдок! Глупый храбрый  маленький  ублюдок!  -  ко  мне  из
темного далекого  туннеля  долетел  голос  Лорена,  и  звук  этот  странно
отозвался в моей голове. Мне в лицо плеснули холодную воду, благословенная
влага смочила губы, и я открыл глаза. Лорен  сидел  на  земле,  держа  мою
голову у себя на коленях и брызгая водой из бутылки мне в лицо.
     - Кого это ты  называешь  ублюдком?  -  прохрипел  я,  и  облегченное
радостное выражение, сменившее тревогу на его лице, стало одним  из  самых
светлых впечатлений моей жизни.
     Тело мое онемело и болело, плечо и спина в синяках  и  царапинах,  на
затылке шишка, к которой больно притронуться.
     - Идти можешь? - суетился надо мной Лорен.
     -  Попробую.  -  Оказалось  не  очень  больно,  и  я   даже   захотел
сфотографировать огромного мертвого зверя с головой,  упиравшеся  большими
желтыми клыками в землю, а Лорен и Ксаи сидели у него на голове.
     - Сегодня мы заночуем у Воды-В-Скалах, - сказал мне Ксаи, - а  завтра
вернемся и возьмем клыки.
     - А далеко это? - с сомнением спросил я.
     - Близко! - заверил меня Ксаи. -  Очень  близко.  -  И  я  неуверенно
поморщился. Я уже слышал, как он точно такими же  словами  предупреждал  о
переходе в пятьдесят миль.
     - Хорошо бы, чтоб действительно близко, - сказал я по-английски, и, к
моему удивлению, действительно, оказалось близко,  гораздо  ближе,  чем  я
ожидал. Да и многого другого я тоже не ожидал.
     Мы пересекли один хребет, я шел, опираясь на руку Лорена, и оказались
на широкой гранитной площадке, большом куполообразном камне почти в четыре
акра площадью. Мне достаточно было одного  взгляда  на  эту  площадку,  на
мелкие круглые углубления, усеивавшие всю ее поверхность, как  я  испустил
крик радости. Неожиданно я перестал нуждаться в  поддержке  Лорена,  и  мы
побежали по камню,  задыхаясь  от  радости,  осматривая  правильные  линии
углублений, сглаженных погодой.
     - Больша была,  Бен!  -  возбужденно  воскликнул  Лорен,  подсчитывая
отверстия. - Тысяча?
     - Больше! - возразил я. - Больше двух тысяч!
     Я остановился, вообразив длинные правильные линии  обнаженных  рабов,
склонившихся к скале, каждый у одного из углублений, каждый связан цепью с
соседом, у каждого в руках тяжелый железный пест,  каждый  бьет  по  куску
золотоносной породы, зажатой в коленях.
     В своем воображении я видел расхаживающих вдоль рядов надсмотрщиков с
кожаными хлыстами в руках, они следят, как руда  превращается  в  порошок.
Видел бесконечные колонны рабов с корзинами руды,  которые  они  несут  на
головах из забоев. И все это происходило здесь почти 2 000 лет назад.
     - Интересно, где шахта, - мысли Лорена развивались параллельно моим.
     - И вода? - добавил я. - Нужно много воды, чтобы промывать золото.
     - К дьяволу воду! - крикнул Лорен. - Мне нужна шахта,  эти  ребята  в
старину разрабатывали только руду при содержании в три унции  и  больше  и
прекращали  работу  на  уровне  воды;  тут  где-то  поблизости   настоящая
сокровищница.
     Так уничтожались все древние шахты. Нужно признать искусство  древних
геологов и металлургов: почти все современные шахты в  Центральной  Африке
были открыты ими 2 000 лет назад. Современные шахтеры в спешке  уничтожили
все следы древних разработок, торопились обнажить  золтоносную  породу.  Я
дал клятву, что по крайней мере сейчас буду первым, прежде чем эти вандалы
пустят в ход свои сверла и динамит.
     Вода оказалась на  дне  пятидесятифутового  колодца,  вырубленного  в
скале, его стены были отделаны обтесанным камнем. Лучший образец  древнего
колодца, какой мне только приходилось видеть; очевидно, бушмены  содержали
его в порядке, и я радовался этому, пока Ксаи доставал из тайника в скалах
веревку из шкуры и кожаное ведро. Он вытащил из колодца ведро,  полное  до
краев прозрачной водой, в которой  плавало  несколько  мертвых  лягушек  и
утонувшая  кустарниковая  крыса.  Я  принял  решение  пить  воду,   только
прокипятив ее.
     Лорен ровно тридцать секунд восхищался колодцем, а затем спустился  в
узкое ущелье между двумя гранитными хребтами. Я следил, как он  скрывается
среди деревьев, усердно отыскивая следы шахты; двадцать  минут  спустя  до
меня долетел его слабый крик.
     - Бен! Иди сюда! Быстрее! - Я с трудом слез с  перекрытия  колодца  и
захромал в ущелье.
     - Сюда, Бен. - Лорен был страшно возбужден,  и  меня  опять  поразила
власть золота, убыстряющая даже самый вялый пульс, придающая жадный  блеск
даже самому усталому взгляду.  Сам  я  не  жаден,  но  магия  золота,  его
таинственная власть ускорили даже мое  дыхание,  когда  я  стоял  рядом  с
Лореном, глядя на шахту древних.
     Само по себе это не очень впечатляющее зрелище, мелкая  яма,  траншея
на три-четыре фута ниже окружающей земли, стены ее мягко  закруглены,  она
извивается среди деревьев, как тропа, проложенная по земле.
     - Открытый забой, - сказал мне Лорен. - Они  шли  вдоль  золотоносной
жилы.
     - Потом опять заполнили выемку, - прокомментировал я странный  обычай
древних заполнять свои выработки  землей,  прежде  чем  покинуть  их.  Эта
мелкая траншея появилась вследствие оседания насыпанной в выемку земли.
     - Пошли, - сказал Лорен. - Пройдем вдоль нее.
     Мы почти полторы  мили  шли  вдоль  траншеи  по  лесу,  пока  она  не
кончилась.
     - Если бы мы только могли найти их отвалы, - бормотал Лорен, когда мы
пробирались  через  буйную  растительность  в  поисках  груд  обработанной
породы. - Или хотя бы кусок руды, который они не заметили.
     Спина моя болела, поэтому я присел  отдохнуть  на  упавший  ствол,  а
Лорен продолжал поиски. Он отошел, оставив меня одного,  и  я  наслаждался
тем чувством древности, которое охватывает в таких местах.
     Вода в колодце в пятидесяти футах от поверхности; я предположил,  что
до этого уровня и довели свой забой древние. У них не было насосов, и  как
только забой начинала заливать  вода,  им  приходилось  уходить  и  искать
другую жилу.
     Эта шахта открытая. Полторы мили длиной и пятидесяти футов  глубиной,
высеченная железными теслами и железными клиньями,  забиваемыми  каменными
молотами. Когда скала оказывалась особенно прочной и не поддавалась такому
методу, на ее поверхности разжигали костры и поливали  раскаленный  камень
смесью воды с кислым вином,  чтобы  расколоть  его.  Именно  такой  способ
использовал Ганнибал, чтобы  расколоть  камни,  преграждавшие  его  слонам
проход  в  Альпах,  это  можно  назвать   старой   карфагенской   уловкой.
Расколовшийся золотоносный кварц грузили в корзины  и  кожаными  веревками
вытаскивали на поверхность.
     Используя  такой  метод,  древние  добыли  на  обширном  пространстве
центральной  и  южной  Африки  примерно  700  тонн  золота  плюс   большие
количества железа, меди и олова.
     - Это дает 22 миллиона унций золота по сорок долларов за  унцию,  880
миллионов долларов, - вслух произнес я. - Большой кусок хлеба.
     - Бен, ты где? - среди деревьев показался  Лорен.  -  Я  нашел  кусок
породы. - В руке он держал обломок скалы.
     - Что ты об этом скажешь?
     - Голубой  сахарный  кварц,  -  сказал  я.  Лизнул,  чтобы  увлажнить
поверхность, и подставил лучам солнца.  -  Фью!  -  присвистнул  я,  когда
влажно вспыхнуло природное золото, заполнившее трещины и  щели  в  кварце,
как масло в сэндвиче.
     - Действительно фью! - согласился Лорен. - Богатая руда.  Я  отправлю
своих ребят застолбить весь район.
     - Ло, не забудь обо мне, - сказал я, и он нахмурился.
     - Тебе будет выделена доля, Бен. Разве я когда-нибудь пробовал...
     - Не будь дураком, Ло. Я не это имел в виду. Не хочу, чтобы твои  псы
перевернули тут все, прежде чем я тут поработаю.
     - Хорошо, Бен. Обещаю, - он рассмеялся. - Ты будешь здесь,  когда  мы
возобновим  разработку.  -  Он  взвесил  в  руке  кусок  кварца.  -  Давай
возвращаться,  я  хочу  размолоть  это  и  получить  представление  о  его
ценности.
     Мспользуя углубление в граните как ступу и кусок бурого железняка как
пест, Лорен превратил кусок кварца в тонкий белый порошок. Потом  в  нашем
кухонном  котле  водой  из  колодца  промыл  порошок.  Легкими   круговыми
движениями он промывал порошок,  с  каждым  оборотом  выплескивая  немного
через край. Потребовалось пятнадцать минут, чтобы выделить золотой "след".
Он лежал на дне котла, грязновато-желтый, блестящий.
     - Красиво, - сказал я.
     - Красивее не бывает! - улыбнулся Лорен. - Не  менее  пяти  унций  на
тонну.
     - Ах ты алчный ублюдок! - издевался я.
     - Между прочим,  Бен,  -  он  подолжал  улыбаться,  -  доход  отсюда,
вероятно, сможет финансировать твой Институт в течение  двадцати  лет.  Не
пинайся, партнер, золото и деньги не обязательно зло,  если  их  правильно
использовать.
     - Не буду пинаться, - пообещал я.
     Ночь мы провели у колодца, ели вареный слоновий язык  с  картошкой  и
всю ночь поддерживали костер, чтобы компенсировать отсутствие у нас одеял.
Следующее утро провели, вырубая клыки. Мы закопали их  под  скалой,  чтобы
они не достались гиенам, и уже после подудня дивнулись туда, где  оставили
лендровер.
     Ночь застала нас в пути, но к середине следующего утра  мы  добрались
до лендровера. На подошвах у меня вздулись волдыри, а ушибы сильно болели.
Я с благодарностью опустился на пассажирское сидение лендровера.
     -  До  сих  пор  я  недооценивал  изобретение  двигателя  внутреннего
сгорания, - серьезно заявил я. - Можете отвезти меня домой, Джеймс.
     Мы оставили Ксаи и его  семью  продолжать  бесконечные  странствия  и
вернулись в Лунный город  через  восемь  дней  после  ухода  из  него.  Мы
почернели от солнца и грязи, отрастили бороды, и волосы наши  посерели  от
пыли и пепла. Ярко-рыжая борода Лорена сверкала на солнце.
     После самовольной отлучки Лорена  ждала  огромная  кипа  сообщений  в
радиорубке. Не умывшись  и  не  побрившись,  он  просидел  час  за  радио,
принимая решения по самым неотложным  вопросам,  возникшим  за  время  его
отсутствия.
     Выйдя из рубки, он сказал: "Мне придется немедленно  улететь.  Сейчас
четыре тридцать. Пожалуй, успею. - Он немного  поколебался,  потом  принял
решение. - Нет, черт возьми! Украду еще одну ночь.  Доставай  Глен  Грант,
пока я принимаю ванну".
     - Вот теперь ты говоришь разумно, - рассмеялся я.
     - До конца, партнер. - Он сжал мне плечо.
     - До конца, Ло, - заверил я его.
     Мы много разговаривали, немного пели  и  выпили  до  полуночи  немало
виски.
     - Бен! - сказал Лорен,  вставая.  -  Ты  пообещал  сделать  для  меня
несколько фотографий белого царя.
     - Конечно, Ло. - Я немного неуверенно встал и пошел в  кабинет.  Взял
пачку глянцевитых фотографий девять на шесть дюймов и вернулся  с  ними  к
Лорену. Подойдя к свету, он рассматривал их.
     - А что  с  этой,  Бен?  -  неожиданно  спросил  он  и  протянул  мне
фотографию.
     - А что? Я ничего не вижу.
     - Лицо, Бен. На нем какой-то след.
     Тут я увидел: легкие крестообразные линии  пересекали  лицо  царя.  Я
какое-то время рассматривал их. Удивительно. Раньше я этого не замечал.
     - Вероятно, брак при проявлении, Ло, - предположил  я.  -  На  других
этого нет?
     Он быстро просмотрел остальные фотографии.
     - Нет. Только на этой.
     Я протянул ее ему. "Неудачный снимок".
     - Ну, хорошо. - Лорен согласился  с  моим  объяснением.  -  Спокойной
ночи.
     Я налил себе последнюю порцию, а  Салли  и  все  остальные  поднялись
вслед за Лореном. Я медленно пил,  сидя  в  одиночестве,  обдумывая  планы
дальнейшего исследования пещеры.
     Признаю, что я больше не вспоминал о странном  кресте  на  фотографии
белого царя. Извинить меня может только то, что я был порядочно пьян.


     Следующие  два  месяца  пролетели  быстро.  Мы  с  Ралом   занимались
раскопками в пещере.
     Результаты оказались удивительными  только  своей  незначительностью.
Пещеру никогда не использовали в качестве жилища, не было ни  куч  мусора,
ни слоя пепла. Мы обнаружили множесто костей животных  до  самой  коренной
породы. На уровне  самой  коренной  породы  обнаружили  лишь  единственный
обтесанный камень, и это была вся наша добыча.
     Наши раскопки придали пещере заброшенный и оскверненный вид, коренная
порода  оказалась  неровным  песчаником,  поэтому  мы   заполнили   землей
выкопанные ямы и заровняли их. Потом выложили древние  обработанные  камни
вокруг изумрудного бассейна. Я считал это необходимым для  удобства  тысяч
будущих посетителей, которые придут в эту удивительную галерею бушменского
искусства, как только о ее существовании станет известно.
     Как и пообещал, Лорен связался со мной по радио, когда  его  компания
начала подготовку к возобновлению работ в  древней  шахте,  которую  мы  с
Лореном открыли во время охоты на слона. За мной прилетел  вертолет,  и  я
три недели провел с инженерами, готовившими шахту к разработке.
     Как мы и надеялись, ниже уровня воды пролегала золотоносная  жила,  и
хотя содержание золота в разных местах сильно  варьировало,  в  целом  оно
оказалось очень высоким. В глубине души я радовался своим десяти процентам
дохода, несмотря на свои нематериалистические взгляды. Мы обнаружили сотни
артефактов, главным образом орудий труда древних шахтеров. Это были сильно
проржавевшие тесла и клинья. каменные  молотки,  обрывки  цепи,  несколько
хорошо сохранившихся ведер из лыка и обычные бусы и керамика.
     Больше  всего  меня  обрадовали   лыковые   ведра,   которые   давали
возможность воспользоваться радиоуглеродным методом.  Датировка  оказалась
чуть предшествующей или совпадающей с временем большого огня  и  позволяла
связать слоновью шахту с Лунным городом.
     Однако  наболее  интересной  находкой  в  слоновьей  шахте  оказались
пятнадцать человеческих скелетов, лежавших цепочкой, как  полоска  бус,  в
самом глубоком месте забоя. Расположение тел было  таким  правильным,  что
исключало всякую мысль о их гибели при обвале. Хотя скелеты сплющило весом
земли, однако я сумел определить, что пять из них принадлежало женщинам  и
десять мужчинам. Все скелеты принадлежали пожилым  людям,  на  одном  были
следы артрита, у другого  отсутствовала  рука  до  локтя,  но  кость  была
инкапсулирована, доказывая, что рана не  предсмертная.  У  большинства  не
было зубов. На всех оказались следы железных цепей, и я  представил  себе,
как пятнадцать старых и больных рабов укладывают на дно забоя, прежде  чем
засыпать его.
     Присмотрев за описанием, упаковкой и отправкой в Институт всех  наших
находок, я сразу вернулся в пещеру. Как я и надеялся, Салли работала  там.
И не думаю, что она поцеловала меня при встрече только по обязанности.
     - О, Бен, мне тебя не хватало, - сказала она и  тут  же  пустилась  в
описание технических подробностей, я отвечал, но мысли мои были далеки  от
бушменских росписей.
     Я смотрел, как она морщит нос при разговоре, как  отбрасывает  волосы
со щек тыльной стороной ладони, и все мое существо дрожало от любви к ней.
Я  почувствовал  холодок  страха.  Наша  работа  в  Лунном  городе   почти
завершена, скоро мы вернемся в Йоханнесбург, в тихие залы  Института.  Как
это скажется на наших с Салли отношениях?
     - Скоро мы отсюда уедем, Сал, - выразил я свою мысль.
     - Да, - согласилась она, сразу став серьезной. -  Эта  мысль  печалит
меня. Я здесь была счастлива.
     Мы некоторое время сидели молча, потом Салли  встала  и  остановилась
перед портретом белого царя. Она печально смотрела на него, прижав руки  к
груди.
     - Мы  так  много  оставляем  тут,  -  она  немного  помолчала,  потом
продолжала: - И все же так много нам не далось.  Как  уходящие  облака.  Я
часто чувствую, что вот-вот что-то окажется у меня в руках. -  Она  гневно
покачала головой. - Тут так много неизвестных еще нам  тайн,  Бен.  Вещей,
которые мы никогда не узнаем.
     Она повернулась и подошла туда, где сидел я, наклонилась передо мной,
положив руки на колени, глядя мне в глаза.
     - Ты понимаешь, что у нас нет доказательств, Бен!  Сознаешь,  что  ни
одна  из  наших  находок  не  в  состоянии  окончит  старый  спор?  -  Она
придвинулась ближе. - У нас есть символ на обломке керамики.  Импортирован
в процессе торговли, скажут нам. У нас есть золотой кубок, работа местного
златокузнеца, использовавшего случайно мотив анка, так нам будут говорить.
У нас есть рисунки бушменов - это  не  прямые  свидетельства,  а  слухи  и
легенды, так нам скажут.
     Она села на корточки, продолжая смотреть на меня.
     - Понимаешь ли, Бен, что мы получили  после  всех  трудов  и  усилий?
Большое жирное ничего.
     - Знаю, - ответил я с несчастным видом.
     - У нас нет ни одного факта, который позволил бы  сбросить  их  с  их
самодовольного насеста. Наш Лунный город, наш прекрасный город, всего лишь
еще один образчик культуры банту неясного происхождения, и  мы  ничего  не
можем с этим сделать. Мы никогда  не  узнаем,  что  произошло  с  большими
стенами и башнями, никогда не узнаем, где погребен наш белый царь.


     Я предполагал закончить раскопки первого августа, и последние  недели
июля мы занимались приборкой, оставляя фундаменты открытыми для тех,  кто,
может быть, придет за нами, с любовью  упаковывая  наши  сокровища,  делая
последние записи в грудах блокнотов, печатая  длинные  листы  каталогов  и
занимаясь сотнями других мелких дел.
     Полевые  исследования  завершились,  но  нас  ожидали  многие  месяцы
работы, предстояло описать и соотнести друг с другом все  нами  найденное,
поместить  каждый  факт  на  его  место,  сравнить   со   свидетельствами,
найденными другими в других раскопках, а в конце будет подведение итогов и
книга. Месяцы  назад  я  надеялся,  что  эту  книгу  можно  будет  назвать
"Финикийцы в Южной Африке". Теперь придется поискать другое название.
     Прилетела Дакота, чтобы забрать первую партию ящиков,  вместе  с  ней
улетели Питер и Хитзер Уилкоксы. Они еще сумеют провести два-три месяца  в
Европе, но мне было жаль провожать их, мы очень хорошо работали вместе.
     Этим вечером со мной по радио разговаривал Лорен.
     - Мы наконец связались с Кусто,  Бен.  Он  в  Тихом  океане,  но  моя
контора в Сан-Франциско установила с ним связь. Он считает, что может  нам
помочь, но только в следующем году. Все следующие восемь  месяцев  у  него
расписаны.
     Для меня это  была  последняя  зацепка,  чтобы  оставаться  в  Лунном
городе, и я начал упаковывать свои личные  бумаги.  Салли  предложила  мне
свою помощь. Мы работали допоздна, сортируя тысячи  фотографий.  Время  от
времени останавливались и рассматривали какую-нибудь фотографию, смеясь  и
вспоминая добрые времена, которые провели здесь.
     Наконец мы приступили к фотографиям белого царя.
     - Мой прекрасный загадочный царь, - вздохнула Салли. - Не  можешь  ли
ты что-нибудь сказать нам? Откуда ты пришел? Кого любил?  В  каких  битвах
нес свой боевой щит, и кто плакал над твоими ранами,  когда  тебя  уносили
домой с поля битвы?
     Мы медленно просматривали  груду  фотографий.  Я  делал  их  со  всех
возможных углов, при всех разновидностях освещения, проявления  и  техники
печати.
     Я  обратил  внимание  на  деталь  одной  из   фотографий.   Вероятно,
подсознательно я ждал этого  момента.  Смотрел  на  нее,  как  будто  вижу
впервые. Что-то шевельнулось внутри, как  пойманная  птица,  электрический
ток пробежал по рукам.
     - Сал, - сказал я и замолк.
     - Что, Бен? - Она уловила сдерживаемое возбуждение в моем голосе.
     - Свет! - сказал я. - Помнишь, как мы увидели город  при  луне?  Угол
света и его количество.
     Она смотрела на  фотографию.  След  был  слабее,  чем  на  фотографии
Лорена, но он все же  был,  этот  крест,  перечеркивавший  мертвенно-белое
лицо.
     - Что это? - удивилась Салли, поворачивая фотографию в  руках,  чтобы
уловить свет.
     Я достал из ящика фонарь и протянул ей.  "Возьмите  это  и  идите  за
мной, Ватсон".
     - Похоже, мы всегда лучшую работу выполняем по ночам, - начала Салли,
потом поняла, что сказала. - Я не это имела в  виду!  -  предупредила  она
возможные непристойные комментарии.
     Пещера была тиха, как древняя могила,  наши  шаги  гулко  звучали  на
камнях, когда мы огибали бассейн и подошли к портрету  белого  царя.  Лучи
наших фонарей плясали на нем,  а  он  смотрел  на  нас,  величественный  и
отчужденный.
     - На его лице ничего не  видно,  -  сказала  Салли,  и  в  голосе  ее
слышалось разочарование.
     -  Подожди.  -  Я  достал  из  кармана  носовой  платок.  Сложив  его
вчертверо, я прикрыл свой фонарь.  Яркий  луч  сменился  рассеяным  светом
сквозь ткань. Я взобрался на деревянную раму, оставшуюся от работ.
     - Выключи свой, -  приказал  я  Салли  и  в  полутьме  приблизился  к
изображению лица и стал осматривать его при рассеянном свете.
     Щеки  белые,  безупречные.  Медленно  я  передвигал  свет,  поднимая,
опуская фонарь, двигая его кругами вокруг головы царя.
     - Есть! - воскликнули мы одновременно, когда на лице появилось слабое
отражение креста. Я укрепил фонарь в нужном положении и стал рассматривать
крест.
     - Это тень, Сал, - сказал  я.  -  Под  краской  какая-то  неровность.
Канавка или вернее две канавки, пересекающиеся под прямым  углом,  образуя
крест.
     - Трещины в скале? - спросила Салли.
     - Может быть, - сказал я. -  Но  они  слишком  прямые,  угол  слишком
првильный, чтобы быть естественным.
     Я снял платок с фонаря и повернулся к Салли.
     - Сал, нет ли у тебя куска шелка?
     - Шелка? - Она удивилась, но быстро пришла в себя. - Мой шарф. -  Она
коснулась пальцами горла.
     - Дай, пожалуйста.
     - А что ты с ним собираешься делать? - спросила она, прикрывая  рукой
красивую полоску материи, высовывавшуюся из-под  блузы.  -  Это  подлинный
Карден. Стоил мне целого состояния.
     - Я его не испорчу, - пообещал я.
     - Купишь мне новый, если испортишь, -  предупредила  она,  отстегивая
шарф и протягивая его мне.
     - Посвети, - попросил я, и  она  направила  луч  фонаря  на  царя.  Я
расстелил шарф на голове царя, придерживая его пальцами левой руки.
     - Что ты делаешь?
     - Когда покупаешь подержанный автомобиль и хочешь убедиться,  что  он
не был в аварии, так можно почувствовать вмятины, не видные глазу.
     Кончиками пальцев правой руки я начал прощупывать поверхность рисунка
под шарфом. Ткань позволяла пальцам легко скользить по поверхности  скалы,
чувствительность пальцев при этом как  бы  усилилась.  Я  нашел  небольшую
канавку, прошел по ней до  пересечения,  двинулся  вниз  по  южной  оси  к
следующему пересечению, потом на восток, на север, назад к тому  месту,  с
которого   начал.   Пальцы   мои   проследили   правильный   продолговатый
прямоугольник размером примерно девять на шесть дюймов.
     -  Ты  что-нибудь  чувствуешь?  -  Салли  не  могла  сдержать  своего
нетерпения. Я не отвечал, потому что сердце билось у меня во рту, а пальцы
продолжали двигаться по поверхности рисунка вниз, почти  до  уровня  пола,
потом снова вверх.
     - Бен! Да скажи же! Что это?
     - Поджоди! - Сердце колотилось, как крылья вспугнутого фазана,  концы
пальцев дрожали от возбуждения.
     - Не  стану  ждать,  черт  тебя  возьми!  -  крикнула  она.  -  Скажи
немедленно!
     Я спрыгнул в рамы и схватил ее за руку. "Пошли".
     - Куда мы идем? - спросила она, когда я потащил ее по пещере.
     - За фотоаппаратом.
     - Чего ради?
     - Сделаем несколько снимков.
     В маленькм холодильнике, где я хранил свои пленки, лежали две катушки
эктахрома кодак для аэрофотосъемок типа 8443. Эти пленки предназначены для
съемки в инфракрасных лучах. Я их заказал для экспериментов с  основаниями
стен, но результаты оказались обескураживающими. Слишком  много  слоев,  к
тому же растительность своим теплом не давала увидеть основания.
     Я зарядил свой роллефлекс инфракрасной пленкой, взял фильтр кодак 12.
Салли все время приставала ко мне, но я отвечал только:
     - Подожди, увидишь!
     Взял две лампы-вспышки, и мы уже в полночь вернулись в пещеру.
     Я использовал прямой свет, включив вспышки в  розетку  электрического
насоса у бассейна. Укрепил роллефлекс  на  треножнике  и  сделал  двадцать
снимков с разной экспозицией и размером объектива.
     К этому времени Салли готова была  взорваться  от  любопытства,  и  я
смилостивился над нею.
     -  Такую  технику  используют  при  фотографировании  картин,   чтобы
обнаружить подпись и детали,  скрытые  позднейшими  пластами  краски;  для
фотографий сквозь облачный слой,  для  фотографирования  морских  течений,
вообще всего, что невидимо для человческого глаза.
     - Похоже на волшебство.
     - Так и есть, - ответил я, продолжая щелкать.  -  Фильтр  задерживает
все,  кроме  инфракрасных  лучей,  а  пленка  чувствительна  к  ним.   Она
улавливает разницу в температуре объекта и отражает это разными цветами.
     Мне пришлось еще с час работать в фотолаборатории, прежде чем я  смог
показать изображение на экране  проектора.  Все  цвета  изменились,  стали
чуждыми  и  сверхъестественными.  Лицо  царя  стало  ярко-желтым,   борода
пурпурной. Виднелись многочисленные пятна, которых мы никогда не  замечали
раньше. Это неровности поверхности,  включения  посторонних  материалов  в
краску,  колонии  лишайников  и  прочие  искажения.  Они  светились,   как
чужеземные драгоценности.
     Но я их едва заметил. Все мое  внимание  привлекла,  заставив  бешено
биться  пульс,  решетка  из  правильных   продолговатых   прямоугольников,
покрывавшая весь рисунок.  Эффект  неправильной  шахматной  доски,  прямые
линии светились бледно-голубым светом.
     - Нужно немедленно связаться с Лореном, - выпалил я.
     - Что это. Я по-прежнему не понимаю. Что это значит? - умоляла Салли,
и я удивленно повернулся к ней. Для меня все было так ясно, что я удивился
ее непониманию.
     - Это значит, Сал, что за белым царем в скале  отверстие,  заложенное
искусными каменщиками блоками известняка. Белый царь нарисован поверх этой
кладки.


     Лорен Стервесант стоял перед стеной пещеры и гневно смотрел на белого
царя. Руки его были заложены за спину. Он раскачивался на концах  пальцев,
агрессивно выпятив челюсть. Мы стояли полукругом, Рал, Салли, Лесли и я, и
с беспокойством следили за его лицом.
     Неожиданно Лорен выхватил сигару  изо  рта  и  гневно  бросил  ее  на
мощеный пол. Он свирепо растоптал окурок,  потом  повернулся  и  отошел  к
изумрудному бассейну. Стоял, глядя в затененную воду. Мы ждали молча.
     Он вернулся, привлекаемый к рисунку, как мотылек к свече.
     - Это, -  сказал  он,  -  одно  из  величайших  в  мире  произведений
искусства. Ему две тысячи лет. Оно невосстановимо. Бесценно.
     - Да, - сказал я.
     - Оно не принадлежит нам. Это часть нашего наследия. Оно  принадлежит
нашим детям, еще не рожденным поколениям.
     - Знаю, - сказал я, но я знал больше. Я месяцами следил за Лореном  и
видел, как росло  его  чувство  к  портрету.  Портрет  приобрел  для  него
какой-то глубокий смысл, и я мог о нем только догадываться.
     - И вы хотите, чтобы я его уничтожил, - сказал он.
     Мы все молчали. Лорен отвернулся и начал расхаживать  взад  и  вперед
перед портертом. Наши головы поворачивались вслед ему, как у  зрителей  на
теннисном матче. Он резко остановился прямо передо мной.
     - Ты  и  твои  проклятые  фотографии,  -  сказал  он  и  снова  начал
расхаживать.
     - А нельзя ли... - робко начала Лесли, но голос ее замер, как  только
Лорен развернулся и посмотрел на нее.
     - Да? - спросил он.
     - Нельзя ли... ну, как бы обойти его... - Голос ее смолк, потом опять
стал сильнее. - Проделать проход в стене с одной стороны, потом  повернуть
назад за белым царем?
     Впервые в жизни я захотел обнять ее и поцеловать.
     Лорен  прилетел  с  одним  из  своих  горных  инженеров   и   отрядом
горнорабочих машона с шахты "Сестренка"  вблизи  Вэлкам.  Они  привезли  с
собой воздушный компрессор,  пневматические  сверла,  ручные  буры  и  все
остальные  принадлежности  своего  ремесла.   Инженер   оказался   большим
рыжеволосым человеком с веселыми  васильково-голубыми  глазами  и  детским
лицом в веснушках. Звали его Тинус ван Вуурен, и он всей  душой  поддержал
наш проект.
     - Думаю, прорежем стену легко, доктор. Этот песчаник  как  сыр  после
серпентина и кварца, к которым я привык.
     - Вы должны сделать как можно меньшее отверстие, - строго сказала ему
Салли. - Как можно меньше вреда росписям.
     - Мэм, - искренне ответил ей Тинус, -  я  прорежу  вам  дырку  меньше
мышиной... - тут он спохватился и заменил слово - меньше мышиного уха.
     Мы с  Салли  начертили  на  стене  пещеры  входное  отверстие  шахты.
Расположили его так, чтобы не повредить драгоценные  и  наиболее  красивые
росписи. Отверстие всего в два фута шириной и четыре высотой, но все равно
при этом пришлось  пожертвовать  замечательной  группой  жираф  и  изящной
маленькой газелью с большими настороженными ушами.
     Отверстие находилось в тридцати футах от белого царя, чтобы  избежать
даже малейшей вибрации  от  сверл,  которая  может  потревожить  волоконца
краски на росписи. Тинус углубится на тридцать футов, потом повернет шахту
под прямым углом и вернется к  портрету  царя.  Тинус  должен  был  начать
работу на следующее утро, а накануне вечером мы развлекали его в гостиной.
Атмосфера напоминала ту, которая бывает в помещении отряда  военных  перед
опасной вылазкой. Все мы были разговорчивы и напряжены и все пили  слишком
много.
     Вначале Тинус был очень сдержан, его, очевидно,  смущало  присутствие
легендарного Лорена Стервесанта, но бренди помогло ему расслабиться, и  он
присоединился к общему разговору.
     - Для чего вам респираторы, док? - спросил он. -  Вы  ждете  газ  или
огонь?
     - Респираторы? - Лорен  прервал  разговор  с  Салли.  -  Кто  заказал
респираторы?
     - Мне специально заказали шесть респираторов, - Тинус расстроился при
прямом вопросе Лорена. - Специально заказали, сэр.
     - Верно, Ло, - спас я беднягу. - Я их заказал.
     - Зачем?
     - Ну, Ло. Мы надеемся обнаружить проход  или...  -  я  хотел  сказать
склеп, но не стал искушать богов... - или что-то вроде пещеры.
     Он  кивнул.  Теперь  все  смотрели  на  меня  -  а   выступая   перед
внимательной аудиторией, я никогда не могу избавиться от театральности.
     - Эта пещера была закрыта, герметически, не менее двух тысяч лет. Это
значит, что есть опасность...
     - Проклятие фараонов! - вмешалась  Салли.  -  Конечно,  помните,  что
случилось с теми, кто первым вошел в гробницу Тутанхамона? -  Она  провела
пальцем по горлу и закатила  гласа,  состроив  ужасную  гримасу.  Она  уже
выпила две порции Глен Грант.
     - Салли, тебе следовало бы знать, - строго сказал я, - что  проклятие
фараонов,  разумеется,  всего  лишь  миф.  Но  есть  опасность  подхватить
неприятную болезнь легких.
     - Ну, должен сказать, что я не верю в проклятия и  прочую  ерунду,  -
рассмеялся Тинус, немного излишне громко. Он уже забыл о своем смущении.
     - Я тоже, - согласился Рал Дэвидсон.
     - Но тут ничего сверхъестественного,  -  сказала  ему  Лесли.  -  Это
грибковая болезнь.
     Похоже, я совсем утратил контроль над  ситуацией.  Пришлось  повысить
голос.
     - Если вы все кончили, я продолжу, - что вернуло мне их  внимание.  -
Создаются благоприятные  условия  для  развития  cryptococcus  neuromyces,
грибовидной сапрофитной водоросли, споры  которой,  переносимые  воздухом,
могут вызвать смертельную болезнь.
     - А что они делают? - спросил Тинус.
     - Споры попадают в легкие,  там,  в  теплой  влажной  атмосфере,  они
немедленно прорастают и образуют большие гранулированные колонии.
     - Ну и ну! - сказал Тинус с выражением величайшего отвращения.  -  Вы
хотите сказать, что в легких растет дрянь, вроде плесени на хлебе?
     - А каковы последствия? - спросил Лорен.
     У меня уже была готова речь. "Вначале интенсивное поражение  легочной
ткани, кровоизлияния, высокая температура,  быстро  ухудшающееся  дыхание,
затем начинают накапливаться  отходы  жизнедеятельности  колоний,  которые
попадают в кровь и разносятся по всему телу, попадая в мозг и  центральную
нервную систему".
     - Боже! - Тинус побледнел и пришел в ужас, его голубые глаза смотрели
с белого веснушчатого лица. - А что потом?
     - Отходы действуют как сильнейший нервный яд и вызывают галлюцинации.
Затем вопаление оболочки  головного  мозга,  нарушение  функций  головного
мозга,  аналогичное  тем,  что  вызываются   лизергиновой   кислотой   или
мескалином.
     - Дьявольщина! - сказал Рал, и Лесли пнула его в ногу.
     - Оно сводит с ума? - спросил Тинус.
     - На все сто, - заверила его Салли.
     - Смертельно? - спросил Лорен.
     -  Семьдесят  пять  процентов,  в  зависимости   от   индивидуального
иммунитета и скорости образования антител.
     - А если человек выживет, есть ли необратимое ухудшение здоровья?
     - Рубцы на легких, как при туберкулезе.
     - А мыслительная деятельность?
     - Нет. - Я покачал головой.
     - Дьявольщина, - сказал Тинус,  осторожно  ставя  свой  стакан.  -  Я
ничего об этом не  знал.  Обвалы,  метан,  давление  -  это  все  меня  не
беспокоит. Но эти грибки, - он вздрогнул, - это не по мне.  Совсем  не  по
мне.
     - Какие предосторожности ты собираешься предпринять, Бен?  -  спросил
Лорен.
     - Первая группа будет защищена  респираторами,  -  объяснил  я.  -  Я
возьму образцы воздуха и пыли для микроскопического исследования.
     Лорен кивнул и улыбнулся Тинусу.
     - Удовлетворены?
     - А что, если вы ничего не найдете, а оно  там  где-нибудь  прячется?
Готовое прыгнуть, знаете? Как в фантастике?
     - Если оно есть, то его много. Должно  быть  в  каждом  образце.  Под
микроскопом его нельзя упустить. Черная структура  из  трех  шариков,  как
знак ломбарда.
     - Вы уверены, док?
     - Уверен, Тинус.
     Он глубоко вздохнул, немного поколебался, затем кивнул. "Ну,  хорошо,
док. Я вам верю".


     Грохот сверл, врубающихся в скалу, загонял мой мозг в угол  черепа  и
превращал в желе. Накануне веселье кончилось почти утром.
     - Как вы себя чувствуете, док? - Тинус  ван  Вуурен  подошел  к  тому
месту, откуда я смотрел на работу, и закричал,  перекрывая  грохот.  Нервы
мои дрожали, как натянутая гитарная струна. Тинус выглядел таким свежим, у
него было такое по-детски розовое лицо,  будто  он  всю  ночь  пил  только
горячее молоко и мед и проспал  двенадцать  часов  подряд.  Я  знаю  таких
людей, Лорен один из них.
     - Ужасно, благодарю вас, - крикнул я ему в ответ.
     - Несколько дней смотреть будет не на что,  -  сказал  мне  Тинус.  -
Полежите немного, док.
     - Побуду здесь, - ответил я, и, по-видимому, у  всех  было  такое  же
настроение.  Лорен  руководил   империей   Стервесантов   из   радиорубки,
неспособный  оторваться  от  Лунного  города.  Салли   сделала   несколько
отрывочных попыток заняться каталогизированием,  но  все  они  длились  не
больше часа, после чего она возвращалась  в  пещеру.  Рал  и  Лесли  и  не
старались сделать вид, что чем-то занимаются,  и  весь  день  проводили  в
пещере, за исключением коротких промежутков, по предположению Лорена,  для
физических упражнений.
     Тинус в своем  деле  был  первоклассным  специалистом,  и  его  отряд
прорубал туннель быстро и аккуратно.  Стены  вырезались  точно  и  гладко.
Проход тут же укреплялся подпорками, по  потолку  проводили  электрическое
освещение. На глубине тридцати футов вырубили просторное помещение, откуда
повели второй коридор, нацеленный за изображение белого царя.
     Мы с Тинусом все тщательно промерили и рассчитали и точно определили,
в каком месте следует ожидать соприкосновения с кладкой.
     Рабочие  банту  были  предупреждены  о   необходимости   пользоваться
респираторами, и когда они начали прорывать последние несколько футов,  мы
с Тинусом скорчились за ними в  узком  туннеле.  Обнаженные  черные  спины
рабочих, в буграх мышц, блестели от пота.  Шум  в  замкнутом  пространстве
оглушал, и, несмотря на вентиляцию,  жара  стояла  ужасная.  Пот  выступал
из-под маски моего респиратора,  очки  запотели,  и  все  казалось  как  в
тумане.
     Длинные стальные сверла погружались в скалу дюйм за  дюймом,  грязная
смягчающая трение вода пробегала по их граням,  и  напряжение  становилось
невыносимым. Я искоса глянул на  Тинуса.  Он  казался  чудовищем  в  своей
черной резиновой  маске,  но  глаза  глядели  сквозь  очки  оживленно,  он
подмигнул и поднял вверх большой палец.
     Неожиданно рабочий со сверлом потерял  равновесие,  сверло  рванулось
вперед. Не встречая  сопротивления,  оно  скользнуло  в  отверстие,  и  он
зашатался, стараясь удержать огромный  вес  стального  инструмента.  Тинус
хлопнул его по  плечу,  и  тот  выключил  сверло.  От  наступившей  тишины
заболели уши, единственным звуком было наше порывистое дыхание.
     - Проникли, - подумал я, - проникли Бог знает во что.
     Я видел, как мое возбуждение отражается в голубых  глазах  Тинуса.  Я
кивнул ему, он  повернулся  и  сделал  рабочим  знак.  Они  пошли  наружу,
согнувшись в низком туннеле, и исчезли за поворотом.
     Мы  прошли  вперед  и  скорчились  у  перемычки.  Осторожно  вытащили
стальное сверло из отверстия, оттуда вырвался клуб пыли,  затуманив  яркий
электрический свет. Мы с Тинусом  обменялись  взглядами.  Потом  я  махнул
Тинусу. Он кивнул, и я смотрел, как его  громоздкая  фигура  скрывается  в
туннеле. Я осталася один перед перемычкой.
     С  помощью  длинного  пластикового  прута,  со   стерильной   тканью,
прикрепленной к его концу, я начал брать образцы. Прут я просунул  на  всю
длину. Он прошел на  четырнадцать  футов  в  скалу,  прежде  чем  встретил
сопротивление, и когда я его вытащил, ткань была покрыта  серой  мучнистой
пылью. Я опустил ее в бутылку для образцов и  прикрепил  к  пруту  другую.
Всего я собрал шесть различных образцов, прежде чем последовал за  Тинусом
по туннелю. В скальном помещении для меня была подготовлена скамья и лампа
на подвижном штативе. Стоял микроскоп с зеркальцем,  и  мне  потребовалось
всего несколько минут, чтобы нанести образцы пыли на слайды и  капнуть  на
них красной краской.
     Трудно было  смотреть  в  микроскоп  сквозь  запотевшие  очки  маски.
Достаточно было беглого  просмотра,  но  я  упрямо  просмотрел  все  шесть
образцов, прежде чем сорвал респиратор и облегченно вздохнул. Потом  пошел
по туннелю в пещеру.
     Все ждали меня и тут же окружили.
     - Мы прорыли вход в пещеру, - крикнул я, - и там чисто.
     Все радостно зашумели, заговорили, засмеялись, начали хлопать меня по
спине и пожимать руки.


     Лорен никому не разрешил работать со мной у  перемычки,  хотя  Рал  и
Салли чуть не умирали от желания.
     Мы с Лореном  действовали  осторожно,  прорубая  отверстие  теслом  и
четырехфунтовым молотом, пока не обнажилась плита  из  обтесанного  камня.
Массивная плита  красного  песчаника  перегораживала  наш  туннель  сверху
донизу и от стены к стене. Очевидно,  это  облицовка  полости,  в  которую
провалилось сверло.
     Сверло проделало в центре плиты единственное  отверстие,  как  черный
зрачок. Все наши усилия посмотреть через него  внутрь  были  вознаграждены
видом  абсолютной  черноты,  и  нам  пришлось  удовлетвориться   медленным
утомительным подходом.
     Три дня мы работали плечом к плечу, голые  по  пояс,  вырубая  скалу,
пока наши руки, несмотря на перчатки, непокрылись  волдырями  и  порезами.
Медленно обнажали мы плиту по всей длине и высоте, пока не обнаружили, что
со всех сторон к ней  примыкают  аналогичные  плиты,  а  вверху  находится
покрытие из такой же массивной плиты.
     С помощью пятидесятитонного гидравлического  домкрата  мы  подкрепили
верхнюю плиту. Потом просверлили по краям  преграждавшей  нам  путь  плиты
отверстия и прикрепили к ним  стальные  цепи.  Поставили  поперек  туннеля
стальную балку, к которой прикрепили цепи, и с помощью двух ручных лебедок
начали оттаскивать плиту.
     Мы склонились  по  сторонам,  каждый  у  своей  лебедки,  по  очереди
освобождая предохранители. С  каждым  щелчком  храповика  натяжение  цепей
увеличивалось, пока они не стали жесткими,  как  стальные  прутья.  Теперь
рукояти лебедок поворачивать стало почти невозможно.
     - Ну. Бен. Давай по очереди, -  выдохнул  Лорен.  Его  золотые  кудри
потемнели от пота и пыли,  прилипли  к  черепу,  большие  мышцы  плечей  и
бицепсы рук блестели от пота.
     - Щелк! - чуть повернулся храповик, и цепь подалась  на  шестнадцатую
дюйма.
     - Щелк! - Снова она двинулась. В тишине  раздавалось  наше  свистящее
дыхание.
     - До конца, партнер, - выдохнул рядом со мной Лорен.
     - До конца, Ло. - Тело мое изогнулось, как натянутая тетива  лука.  Я
почувствовал, как напрягаются мышцы спины,  глаза  выпучились  из  глазных
яблок.
     И тут с мягким царапающим звуком большая песчаниковая плита  медленно
повернулась и с гулом упала на пол туннеля, а за ней открылось  квадратное
черное отверстие.
     Мы лежали рядом, с трудом дыша, пот струился по нашим лицам и  телам,
мышцы еще дрожали и дергались от напряжения. Мы смотрели  в  эту  зловещую
дыру.
     Какой-то запах, застоялый, сухой, запах воздуха, который  две  тысячи
лет был неподвижен в этом склепе.
     - Пошли! - Лорен двинулся первым, он встал на ноги и схватил одну  из
электрических лампочек в проволочной сетке, длинный шнур обогнулся  вокруг
него, как змея, и он пошел вперед.  Я  быстро  последовал  за  ним,  и  мы
проползли в отверстие.
     Пришлось прыгать: до пола находившегося за отверстием помещения  было
около четырех футов. Мы стояли рядом, Лорен держал лампу над головой, и мы
всматривались в движущиеся загадочные тени.
     Мы находились в длинном просторном проходе, который уходил прямо,  не
поворачивая, на 155 футов от большой пещеры и заканчивался черной каменной
стеной. Коридор был восьми футов  шести  дюймов  высотой  и  десяти  футов
шириной.
     Крыша представляла собой положенные горизонтально от  стены  к  стене
плиты песчаника. Сами же стены были выложены такими же  плитами,  как  та,
которую мы убрали. Пол вымощен квадратными плитами песчаника.
     В стенах по обе стороны прохода ниши в стенах. Они  располагались  от
пола до потолка и достигали семи футов длины и пяти глубины. В каждой нише
полки, тоже каменные, ряд за рядом, и на них сотни глиняных горшков.
     - Какой-то склад, - сказал Лорен, высоко  подняв  фонарь  и  медленно
двигаясь по проходу.
     - Да,  в  кувшинах,  вероятно,  зерно  или  вино.  -  Я  научился  не
высказывать догадки вслух. Сердце мое колотилось  от  возбуждения,  голова
поворачивалась из стороны в створону, я пытался уловить каждую деталь.
     Ниш было всего двадцать, по десять с  каждой  стороны  прохода,  и  я
снова высказал предположение:
     - Около двух или трех тысяч кувшинов.
     - Давай откроем один, - Лорена съедало нетерпение непрофессионала.
     -  Нет,  Ло,  этого  нельзя  делать,  пока  мы  не  готовы   работать
по-настоящему.
     Все было покрыто толстым слоем бледной пыли, которая смягчала линии и
сглаживала углы.  Пыль  неторопливо  поднималась  вокруг  наших  ног,  как
морской туман, когда наши шаги приводили ее в движение.
     - Нужно все прочистить, прежде чем мы  сможем  что-нибудь  делать,  -
сказал я и чихнул, так как пыль нашла дорогу ко мне в ноздри.
     - Двигайся медленнее, - сказал мне Лорен. -  Не  шевели  пыль.  -  Он
сделал еще один шаг и остановился.
     -  А  это  что?  -  Вдоль  всего  прохода  лежали   десятки   больших
бесформенных предметов, совершенно скрытых под слоем пыли.  Они  лежали  в
одиночку  и  грудами,  странные  текучие  формы,  дразнившие  память.   По
сравнению с правильными рядами кувшинов на полках, эти предметы  лежали  в
полном беспорядке.
     - Посвети, - сказал я Лорену и присел  над  одним  из  них.  Я  легко
притронулся к нему, провел пальцами по бархатной пыли, немного сдвинул ее,
потом понял,  что  передо  мной,  и  невольно  отшатнулся  с  восклицанием
удивления.
     Сквозь мягкий туман  пыли  и  веков  на  меня  смотрело  лицо.  Давно
мертвое, мумифицированное лицо, обтянутое коричневой,  как  табак,  кожей.
Глаза - пустые темные дыры, губы высохли и сморщились, обнажив улыбающиеся
желтые зубы.
     - Мертвецы, - сказал Лорен. - Их тут десятки.
     - Жертва? - предположил я. - Нет, тут что-то другое.
     - Похоже на сражение. Как будто они убиты в схватке.
     Теперь, когда мы знали, что это такое,  мы  могли  прокладывать  путь
мимо тел, лежавших грудами или в одиночку на каменном полу. Труп в  мантии
из серой пыли сидел спиной к стене, голова его упала на грудь, а вытянутая
рука сбила четыре кувшина с их полки, они лежали на полу рядом с ним,  как
пышные французские булки.
     - Должно быть, дьявольская была битва, - сказал я с благоговением.
     - Так оно и было, - негромко ответил Лорен, и я удивленно  повернулся
к  нему.  Глаза  его  горели  напряженным  внутренним  возбуждением,  губы
разошлись, на них застыла безрассудная улыбка.
     - Как это? - спросил я. - Откуда ты это знаешь?
     Лорен взглянул на меня. Секунду-две он меня не видел, потом глаза его
сфокусировались.
     - Эй? - сказал он, удивленный.
     - Ты сказал так, будто знаешь.
     - Да? Не знаю. Просто - так должно было быть.
     Он медленно двинулся по проходу,  переступая  через  ряды  мертвецов,
вглядываясь в углубления, и я медленно двигался за ним. Мозг мой  метался,
как загнанный бык, набрасывался на каждую  мысль,  поворачивал  и  нападал
снова. Я знал, что способность к спокойному логическому мышлению вернется,
только когда спадет первоначальное возбуждение.
     А пока я был  уверен  только  в  одном.  Это  грандиозно.  Не  меньше
открытия Лики в Олдувайском ущелье, что-то такое, что поразит и изумит мир
археологии. Именно о таком я мечтал и молился двадцать лет.
     Мы дошли до конца прохода. Тут еще одна панель  из  песчаника,  но  с
украшением. В камне вырезано стилизованное изображение  солнечного  диска.
Три фута в диаметре, похоже  на  огненное  колесо  фейерверка,  с  лучами,
отходящими от окружности. Изображение пробудило во  мне  странное  чувство
почтительного благоговения и страха; такое чувство я  иногда  испытываю  в
синагоге или в гулкой тишине христианских  церквей.  Мы  с  Лореном  долго
смотрели на это изображение, потом он  резко  повернулся  и  посмотрел  на
противоположный конец прохода, в 155 футах от нас.
     - И это все? - раздраженно спросил он. - Всего лишь проход, кувшины и
старые кости? Должно быть еще что-то.
     Я испытал шок, поняв, что он разочарован. Для меня во всей  вселенной
не существовало большей награды, это кульминационный момент моей жизни - а
Лорен разочарован. Я почувствовал, как во мне разгорается гнев.
     - А чего ты хотел? - спросил я. - Золота, бриллиантов, саркофагов  из
слоновой кости?..
     - Чего-то в этом роде.
     - Ты даже еще не знаешь, что мы тут нашли, а тебе мало.
     - Бен, я этого не говорил.
     - Знаешь, в чем  твой  недостаток,  Лорен  Стервесант?  Ты  чертовски
избалован. Ты имеешь все, поэтому тебя ничто не удовлетворяет.
     - Погоди! - Я видел,  как  мой  гнев  отражается  в  его  глазах,  но
продолжал, не обращая на это внимания:
     - Я работал для этого всю жизнь. И теперь  достиг  этого,  а  ты  что
говоришь?
     - Эй, Бен! - В его глазах появилось понимание. - Я вовсе не это  имел
в виду. Я не уменьшаю твоего достижения. Я действительно считаю,  что  это
самое великое открытие в истории древней Африки, я только...
     Ему потребовалось несколько минут, чтобы  смягчить  меня.  Наконец  я
неловко улыбнулся.
     - Ну, ладно, - сдался я, - но больше никогда так не говори. Всю жизнь
ублюдки пытались опорочить мою работу и мои теории, так что ты уж помолчи.
     - Одного о тебе нельзя сказать: что ты боишься высказать, что у  тебя
на уме! - Он слегка сжал мое плечо. - Ну, Бен, давай посмотрим, что там  в
кувшинах.
     - Не надо трогать их, Ло. - Я теперь стеснялся  своего  гнева  и  был
готов сдаться. - Их нужно сначала очистить, отметить место каждого...
     - Несколько штук лежит на полу, они сбиты с полок, - заметил Лорен. -
На полках их тысячи. Только один. Черт возьми, Бен, это не принесет вреда!
     Он не спрашивал разрешения, на это Лорен Стервесант не  способен,  он
отдавал приказ в самом мягком тоне. А  сам  уже  двинулся  назад,  к  тому
месту, где рядом с покрытым пылью трупом лежали кувшины, и  я  заторопился
за ним.
     -  Ну,  ладно,  -  неуверенно  согласился   я,   пытаясь   сохранитиь
номинальный контроль над своей  находкой.  -  Возьмем  только  один.  -  Я
испытал вкрадчивое чувство облегчения, что неверное решение  было  принято
за меня. Меня тоже мучила лихорадка нетерпения, я тоже  хотел  знать,  что
там внутри.


     Кувшин стоял в центре рабочего стола  в  нашем  сборном  доме-складе.
Снаружи наступила ночь, но тут горели все лампы. Мы стояли  вокруг  стола,
Салли, Рал, Лесли и я. Тинус ван Вуурен по-прежнему находился в пещере, но
статус  его  изменился:  изгорного  инженера  он  превратился  в   ночного
охранника. Лорен решил установить двадцатичетырехчасовую  охрану  входа  в
туннель, и Тинус был первым, потом его сменят другие.
     Через  тонкую  перегородку  доносился  голос  Лорена,  он  кричал   в
микрофон:
     - Пылесос. Пылесос. ПЫЛЕСОС! П  -  Плутон,  Ы,  Л  -  любовь.  Верно,
пылесос. Промышленная модель, для очистки производственных помещений.  Два
пылесоса. Понятно? Хорошо! Далее.  Свяжитесь  с  Робсоном,  главой  службы
безопасности алмазных шахт Стервесантов. Он должен послать мне двух  своих
лучших людей и с полдесятка охранников банту. Да, верно.  Да,  все  должны
быть вооружены.
     Никто не обращал внимания на голос Лорена, все очарованно смотрели на
кувшин.
     - Ну, по крайней мере ясно, что он не наполнен золотом,  -  сказал  с
уверенностью Рал. - Он недостаточно тяжел для этого.
     - И там не жидкость, не вино или масло, -  согласилась  Лесли.  И  мы
снова замолчали. Кувшин примерно  восемнадцати  дюймов  высоты,  похож  на
банку для маринования. Неглазированная красная керамика,  без  надписей  и
украшений, а крышка как у заварного чайника с маленькой  шишкой  сверху  в
качестве ручки. Запечатан слоем черного  вещества,  вероятно,  смолой  или
воском.
     - Все доставить на Дакоте утренним рейсом. Понятно? - продолжал Лорен
за перегородкой.
     - Хоть бы он поторопился! - нетерпеливо зашевелилась Салли. -  Умираю
от любопытства.
     А я неожиданно испугался. Не хотел знать, не хотел устанавливать, что
кувшин полон африканским просо или другим туземным зерном.  Я  слышал  вой
своих критиков, как волчий вой  в  пустыне.  Я  вдруг  усомнился  в  совем
предчувствии великого открытия, сидел на  краю  стула,  жалобно  глядя  на
кувшин и потирая грязные руки. Может быть, Лорен прав, может, мы все  тоже
воскликнем: "И это все?"
     Мы слышали, как в радиорубке Лорен закончил передачу, потом он  вышел
к нам. Он все еще был грязен от  работы  в  туннеле,  его  золотые  волосы
посерели от пыли и пота. Но грязь и  всклокоченные  волосы  придавали  ему
романтический вид, внешность беспечного пирата старых времен. Он  стоял  в
двери, засунув пальцы за пояс, и все наше внимание было приковано к  нему.
Он улыбнулся мне.
     - Ну, Бен. Что у тебя тут для нас? - спросил он,  неторопливо  прошел
по  комнате  и  встал  у  меня  за  плечом.  Инстинктивно  все   остальные
придвинулись, столпились вокруг меня, а я взял хирургический  скальпель  и
коснулся края крышки.
     - Я думаю, пчелиный воск.
     Первое же прикосновение показало, что я был прав.
     Осторожно я соскреб воск, потом отложил скальпель и осторожно потянул
крышку. Она подалась с удивительной легкостью.
     Все головы наклонились вперед, но  первый  же  взгляд  на  содержимое
разочаровывал. Аморфная масса  вещества,  грязная  и  коричнево-желтая  от
времени.
     - Что это? - спросил Лорен у своих экспертов, но никто из нас не  мог
ему ответить. Я не знал,  разочаровываться  или  облегченно  вздыхать.  По
крайней мере это явно не зерно.
     - Пахнет, - сказала Салли. Запах слабый, неприятный, но знакомый.
     - Я знаю этот запах, - сказал я.
     - Да, - согласилась Лесли.
     Мы смотрели на кувшин, стараясь определить, что это за запах. И вдруг
я вспомнил.
     - Пахнет, как в кожевенной мастерской.
     - Верно! - согласилась Салли.
     - Кожа? - спросил Лорен.
     - Посмотрим, - ответил я и острожно положил кувшин, так что отверстие
смотрело на нас. Осторожно пошевелил содержимое.  Сразу  стало  ясно,  что
внутри что-то цилиндрическое, жесткое и хрупкое.
     - Длинный круглый цилиндр.
     - Похоже на сосиску.
     - Завернуто в ткань.
     - Вероятно, холст.
     -  Это  ткань.  Потребует  дополнительных  объяснений,  как   элемент
культуры банту.
     - Ткань прогнившая, распадается на куски.
     Я положил сверток на стол и, глядя на него, понял, что все мои  мечты
стали реальностью. Я знал, что  это  такое.  Сокровище,  дороже  золота  и
бриллиантов, на которые рассчитывал Лорен. Я  быстро  взглянул  на  Салли:
поняла ли она; она выглядела недоумевающей. Потом уловила мой взгляд, я не
сумел скрыть свое торжество.
     - Бен! - она догадалась. - Неужели? О Бен, не может  быть!  Открывай!
Ради Бога, открывай поскорее!
     Я взял пинцет, но руки мои  слишком  дрожали.  Я  сжал  их  в  кулак,
несколько раз перевел дыхание, стараясь  успокоиться,  замедлить  движение
крови, ритм которого стучал у меня в ушах.
     - Позвольте мне, - сказал Рал и протянул руку,  чтобы  взять  у  меня
пинцет.
     - Нет! - я отдернул руку. Вероятно, я мог бы ударить его, если бы  он
стал настаивать. Рал был шокирован: он никогда  не  видел  раньше  меня  в
ярости.
     Все ждали, пока я успокоюсь. Потом  я  начал  острожно  разворачивать
хрупкую желтую ткань. Из-под ткани появился сам цилиндр, и сомнений уже не
было. Салли ахнула, но я даже не поднял головы.
     - Бен! - прошептала Салли. - Как я счастлива за тебя! - Я увидел, что
она плачет, слезы медленно скользили по ее  щекам.  Это  подействовало  на
меня; я уверен, что если бы она не начала, я бы сохранил  спокойствие,  но
тут глаза у меня начали гореть и зрение затуманилось.
     - Спасибо, Сал, - с трудом сказал я в нос. Капли поползли и  по  моим
щекам, я гневно смахнул их ладонью и  поискал  носовой  платок.  Прочистил
нос, как горнист, и сердце мое пело так же громко, как горн.
     Плотно  свернутый  цилиндрический  кожаный   свиток.   Внешние   края
попорчены гниением. Остальное  удивительной  сохранности.  По  всей  длине
свитка буквы, как колонны маленьких черных насекомых. Я  сразу  узнал  эти
буквы, выделялись знакомые знаки  пунического  алфавита.  Надпись  сделана
пунической скорописью. Язык мне не понятен, я посмотрел на Салли.  Это  ее
специальность, она работала с Гамильтоном в Оксфорде.
     - Сал, можешь прочесть? Что это?
     -  Карфагенский  язык,  -  с  полной  уверенностью  ответила  она.  -
Пунический.
     - Ты уверена? - спросил я.
     В ответ она громко прочла  голосом,  в  котором  еще  звучали  слезы:
"Сегодня  караван  в  Опет  из,  -  тут  она  остановилась,  -  это  место
повреждено, но дальше:  Сто  двадцать  семь  пальцев  чистого  золота,  из
которых десятая часть...
     - Что здесь происходит? - спросил Лорен. - Что все это значит?
     Я повернулся к нему. "Это значит, что мы нашли архив  нашего  города,
совершенно нетронутый и поддающийся расшифровке. Перед нами вся письменная
история города, нашей мертвой цивилизации, записанная самими этими  людьми
на их собственном языке. Их собственными словами".
     Лорен смотрел на меня. Я видел, что значение нашего открытия ему  все
еще было неясно.
     - Тут, Ло, все,  о  чем  молится  археолог.  Доказательство  в  самой
абсолютной форме, подробное и разработанное.
     Казалось, он все еще не понимает.
     - Одной этой строчкой мы неопровержимо доказали существование  целого
народа, который говорил и писал на  древнем  пуническом  языке  Карфагена,
торговал золотом, называл свой город Опетом, который...
     - И это все лишь одна строчка, - вмешалась Салли - Кувшинов тысячи, в
каждом свиток с рукописью. Мы узнаем имена и деяния их царей, их  религию,
образ жизни...
     - Их битвы и усилия, откуда они пришли и  когда,  -  перехватил  я  у
Салли словесный мяч, но она тут же ловко вернула его себе:
     - И куда они ушли и почему!
     - Боже! - Лорен наконец-то понял. - Тут все, что мы искали, Бен.
     - Да, - согласился я.
     И вот в час моего триумфа, в зените моей карьеры, когда впереди  меня
ожидали только слава и невероятный успех, доктор Салли Бенейтор умудрилась
все это уничтожить и разрушить.
     Мы все так же тесно сидели вокруг свитка, все так же горячо говорили,
и эти разговоры должны были затянуться до утра, потому  что  бутылка  Глен
Грант уже опустела, горло у нас было  смазано,  и  слова  лились  из  него
свободно и легко.
     Салли переводила надпись, видную на свитке. Это был отчет о  торговле
в городе, перечисление товаров и их стоимости,  но  все  время  попадались
интригующие ссылки на людей и местности.
     - Двадцать больших амфор вина из Зенга, привезенных  Хаббакук  Лалом,
десятая часть Великому Льву.
     - Что такое великий лев? -  спросил  Лорен.  Оживился  его  охотничий
инстинкт.
     - Великий - это превосходная степень, точнее величайший. Великий Лев,
вероятно, титул царя или губернатора города, - объяснила Салли.
     - С травяных морей юга сто  девяносто  два  больших  слоновьих  клыка
всего в двести двадцать  один  талант  весом,  из  которых  десятая  часть
Великому Льву, а остальное отправлено за море на биреме Ал-Муаб Адбма.
     - А сколько это талант? - спросил Лорен.
     - Примерно пятдесят шесть фунтов веса.
     - Боже, свыше десяти тысяч фунтов слоновьей кости в одной доставке, -
присвистнул Лорен. - Они должны были быть великими охотниками.
     Мы обсуждали в подробностях каждую деталь надписи, и снова проявилось
нетерпение Лорена.
     - Давайте расправим еще немного, - предложил он.
     - Это работа для специалиста, - с сожалением  покачал  я  головой.  -
Кожа пролежала свернутой почти две тысячи  лет.  Она  сухая  и  хрупкая  и
распадется на куски, если мы сделаем неправильно.
     - Да, - согласилась со мной Салли. - Мне потребуются недели только на
этот один свиток.
     Ее самонадеянность ошеломила меня. Ее практические познания в области
палеографии и древних языков ограничены тремя  годами  работы  в  качестве
третьего ассистента Гамильтона, и я сомневался, чтобы она смогла сохранить
и правильно подготовить к обработке кожу свитков.  Она  читает  пуническую
надпись с апломбом, с каким десятилетний ребенок читает  Шекспира,  и  она
считает несомненным, что именно ей будет доверен контроль  над  величайшим
собранием когда-либо найденных древних документов.
     Она, должно быть, поняла мое выражение, потому что на  ее  лице  явно
отразилась тревога.
     - Бен, я буду делать эту работу?
     Я постарался смягчить пилюлю, мне  никого  не  хочется  обижать,  тем
более девушку, которую я люблю.
     - Работа очень трудная и большая, Сал. Я думаю, нам нужно  пригласить
самого Гамильтона или Леви из Тель-Авива, может быть, Роджерса из  Чикаго.
- Я  видел,  как  лицо  ее  начало  расплываться,  губы  задрожали,  глаза
затуманились, и торопливо продолжил: - Но ты,  несомненно,  будешь  первым
ассистентом.
     Пять минут царила мертвая тишина,  и  за  это  время  отчаяние  Салли
сменилось яростным гневом. Я видел, что приближается буря, но был бессилен
предотвратить ее.
     - Бенджамин Кейзин, - начала она с обманчивой мягкостью в голосе, - я
думаю, что ты самый явный негодяй, с каким  только  мне  выпало  несчастье
встретиться.  Три  долгих  года  я  отдавала  свою  полную   и  неизменную
верность...
     Тут она совершенно утратила контроль над собой, и разразилась буря. И
хоть от ее слов моя душа болела и кровоточила, я все равно  восхищался  ее
сверкающими глазами, пылающими щеками  и  мастерским  выбором  язвительных
обвинений.
     - Ты маленький человечек, не  только  телом,  но  и  разумом.  -  Она
сознательно выбрала прилагательное, и у меня перехватило дыхание. Никто не
разговаривал со мной так, она  знала,  какие  страдания  причинят  мне  ее
слова. - Я тебя ненавижу. Ненавижу тебя, малыш.
     Я чувствовал, как кровь  устремилась  к  щекам,  запинался,  стараясь
найти ответ, стараясь защититься, но прежде чем я смог это сделать,  Салли
повернулась к Лорену. И нисколько не смягченным тоном закричала:
     - Заставьте его поручить мне! Прикажите ему!
     Даже в своем отчаянии я испытал тревогу за бедную Салли.  Теперь  она
обращалась не к мягкосердечному калеке доктору археологии. Это  все  равно
что  дразнить  черную  гадюку  короткой  палкой  или   бросать   камни   в
льва-людоеда. Я не мог поверить, что Салли настолько глупа,  что  она  так
переоценивает свои дружеские отношения с Лореном. Я не мог  поверить,  что
она осмеливается таким тоном разговаривать с Лореном, как будто у нее есть
особое право на его внимание, как будто между ними особая связь  чувств  и
верности. Даже я, у кого такое право есть, никогда не стал бы  говорить  с
Лореном таким образом, и я не знал ни  одного  человека,  который  на  это
решился бы.
     Глаза  Лорена  сверкнули  холодным  голубым  блеском,  как   сверкает
наконечик копья. Лицо его приобрело угрюмое выражение, ноздри раздулись  и
побледнели, как китайский фарфор.
     - Женщина! - в голосе его звучал лед. - Попридержи свой язык.
     Если только это возможно, отчаяние  мое  еще  усилилось,  потому  что
Лорен реагировал именно так, как я ожидал. Теперь два человека, которых  я
любил, устремились в лоб друг другу, и я хорошо знал  их  обоих,  знал  их
гордость и упрамство, знал, что никто из них не уступит.  Катастрофа  была
неминуема, неизбежна.
     Я хотел крикнуть Салли: "Не нужно!  Я  сделаю  то,  что  ты  просишь.
Сделаю, все, чтобы предотвратить катастрофу".
     Но характер Салли был сломлен.  Весь  гнев,  весь  запал  ушли.  Она,
казалось, сжалась под бичом слов Лорена.
     - Идите к себе и оставайтесь там, пока не научитесь себя вести, - тем
же холодным яростным тоном отдал приказ Лорен.
     Салли встала и, опустив глаза, вышла.
     Я не мог поверить свои глазам. Смотрел на дверь,  через  которую  она
вышла, моя  дерзкая,  непокорная  Салли,  вышла  покорно,  как  наказанный
ребенок. Рал и Лесли извивались в смушщении и замешательстве.
     - Пора спать, - пробормотал Рал. - Простите нас,  пожалуйста.  Пошли,
Лес. Спокойной ночи всем. - И они вышли, оставив меня и Лорена наедине.
     Лорен  нарушил  долгое  молчание.  Встал  и  заговорил   естественным
спокойным голосом. Положил руку мне на плечо обычным жестом дружбы.
     - Прости, Бен. Не волнуйся. Увидимся утром. - И вышел в ночь.
     Я сидел один у своего неожиданно  потерявшего  всякий  смысл  свитка,
сидел с разбитым сердцем.
     - Ненавижу тебя, малыш! - Голос ее звучал  в  одинокой  пустыне  моей
души, и я потянулся к бутылке Глен Грант.
     Мне потребовалось много времени, чтобы напиться,  перейти  в  стадию,
когда слова перестают жечь, и когда я,  пошатываясь,  выбрался  наружу,  я
знал, что сделаю. Пойду извинюсь перед Салли и  пообещаю  ей  эту  работу.
Все, что угодно, лишь бы она была довольна.
     Я пошел к дому, где Салли теперь спала одна. Лесли переселилась в дом
Питера и Хитзер. Негромко постучал в дверь, ответа  не  было.  Я  постучал
громче, позвал ее по имени.
     - Салли! Пожалуйста, мне нужно поговорить с тобой.
     Наконец я толкнул дверь, она  открылась.  Я  увидел  темную  комнату,
почти вошел, но тут храбрость меня покинула. Я тихо закрыл дверь и  побрел
к себе. Упал лицом вниз на свою кровать, все еще грязный, не раздеваясь, и
погрузился в забвение.
     - Бен! Бен! Проснись! - Голос Салли. Ее рука трясет  меня  за  плечо,
мягко, но настойчиво. Я повернул голову  и  открыл  горящие  глаза.  Яркое
утро. Салли сидела на краю  кровати,  наклонившись  надо  мной.  Она  была
одета, только что из ванны, волосы причесаны  и  убраны  алой  лентой,  но
глаза припухли, будто она плохо спала или даже плакала.
     - Я пришла извиниться за вчерашний  вечер,  Бен.  За  те  ненавистные
глупости, которые я говорила, за свое безобразное поведение...  -  И  пока
она говорила, обломки моей разбитой жизни собирались вместе, боль в голове
и сердце уходила.
     - Даже если ты изменил свое решение и я ничего не  заслуживаю,  я  бы
гордилась, если бы ты доверил мне работу  в  качестве  первого  ассистента
Гамильтона или того, кто будет работать.
     - Ты принята на работу, - улыбнулся я ей. - Даю слово.


     Первой задачей в архиве было убрать толстый  слой  пыли,  покрывавший
там  все.  Я  удивился,  откуда  такое  количество  пыли  в   закрытом   и
изолированном от наружного воздуха коридоре, но вскоре обнаружил, что щели
кладки потолка не такие маленькие, как в кладке стен, и за многие столетия
тоньчайшая пыль проходила сквозь эти щели и оседала на всем.
     Когда на Дакоте прибыло  заказанное  Лореном  оборудование  вместе  с
отрядом службы безопасности, мы могли приниматься за работу.
     У входа в туннель построили небольшую будку, и там  теперь  постоянно
находился охранник. Входить разрешалось только нам пятерым.
     Пылесосы упростили задачу очистки архива от пыли. Мы с Ралом работали
с внешней стороны коридора, как две образцовые  домохозяйки,  и  удушающие
облака  пыли  сделали  необходимыми  респираторы,  пока  работа  не   была
завершена.
     После  этого  мы  смогли  более  внимательно  ознакомиться  со  своим
открытием.  В  каменный  нишах  находилось  1  142  запечатанных  глиняных
кувшина. 148 из них упали с полок и 127 разбились или треснули,  свитки  в
них оказались подвержены влиянию воздуха и, вероятно, погибли. Эти  свитки
мы заливали парафином, прежде чем притронуться к  ним,  потом  прикрепляли
этикетки и упаковывали.
     Затем мы все внимание  уделили  свидетельствам  смертельной  схватки,
которая разыгралась в архиве и нанесла такой урон полкам и их содержимому.
     В коридоре между полками лежало 38 трупов, все  с  явными  признаками
неожиданной и насильственной смерти, и сохранились очень хорошо. Некоторые
сумели уползти в ниши и там умереть, испуская  последний  вздох  и  сжимая
ужасные раны, которые все еще были видны  на  их  мумифицированных  телах.
Предсмертная агония  ясно  отразилась  на  положении  тел.  Другие  умерли
быстро, у них были отсечены конечности, расколоты черепа,  а  в  некоторых
случаях отрублена голова, которая лежала тут же, в нескольких ярдах.
     Свидетельства дьявольской  ярости,  проявление  почти  нечеловеческой
разрушительной силы.
     Все  жертвы  негроидного  типа,  на  всех  набедренные  повязки   или
передники из обработанной кожи, с бусами  или  украшениями  из  кости.  На
ногах легкие кожаные сандалии, на головах шапки из кожи, лыка  или  перьев
тоже с бусами, раковинами и костями.
     Вокруг  разбросано  оружие:  грубо  кованные  железные   наконечники,
прикрепленные к древкам из полированного дерева. Многие древки сломаны или
разрублены ударами какого-то острого орудия.  Тут  же  сотни  тростниковых
стрел, оперенных перьями дикой утки с наконечниками из  кованного  вручную
железа. Стрелы проделали множество ямок в мягком песчанике  стен,  и  было
легко определить, что ими стреляли снаружи, от входа в коридор, прежде чем
его запечатали. Ни одно из них не попало в лежащих, поэтому мы  заключили,
что  залп  стрел  предшествовал  нападению  тех,  кто  лежал  вдоль  всего
коридора.
     В пятнадцати футах от запечатанного входа в туннель видны были  следы
большого костра,  от  которого  почернели  стены,  пол  и  потолок.  Груда
обгорелых поленьев все еще лежала  там,  где  недостаток  воздуха  загасил
костер, когда вход запечатали. Огонь удивлял нас, пока Лорен не  попытался
реконструировать ход битвы. Он беспокойно ходил взад и вперед по коридору,
шаги его звенели на каменных плитах, гротескная и чудовищная  тень  падала
на стены.
     - Их загнали сюда, последних  воинов  Опета,  небольшой  отряд  самых
сильных и храбрых. - Голос его звенел, как у трубадура, поющего легенду  о
героях древности. -  Сюда  послали  лучших  бойцов,  чтобы  закончить  это
убийство, но люди Опета перебили  их,  а  остальные  бежали.  Тогда  враги
поместили у входа лучников,  которые  пустили  внутрь  тучи  стрел.  Снова
попытались войти, но люди Опета ждали их, и снова враги умирали десятками.
     Он повернулся и  подошел  туда,  где  я  стоял,  под  раскачивающейся
электрической лампой. Некоторое время мы  молчали,  представляя  себе  все
это.
     - Боже, Бен! Только подумать! Какая битва и какой конец! Какую  славу
заслужили эти люди в свой последний день!
     Даже я, мирный человек, был тронут этим.  Почувствовал,  как  сильнее
забилось сердце, повернулся к Лорену, как ребенок к сказочнику.
     - А что же потом? - спросил я.
     - Они уже умирали, у каждого десятки ран. У них не осталось  сил  для
сражения, они стояли плечом к плечу,  товарищи  в  жизни,  а  теперь  и  в
смерти, устало опираясь на оружие, но враг не пришел. Напротив, у входа  в
туннель разожгли костер, чтобы выкурить защитников, а когда они не  вышли,
враги отказались от нападения  и  замуровали  вход,  превратив  туннель  в
могилу для мертвых и живых.
     Все  молчали,  обдумывая  рассказ   Лорена.   Все   имело   смысл   и
соответствовало наблюдаемой картине, за  одним  исключением.  Я  не  хотел
говорить этого, не хотел портить  прекрасную  сказку,  но  у  Салли  таких
сожалений не было.
     -  Если  это  правда,  то  что  произошло  с  вашим  отрядом  героев?
Превратились в лунный луч и улетели? - Голос ее звучал слегка  иронически,
но, конечно, она права. Хотел бы я, чтобы это было не так.
     Лорен рассмеялся, слегка смущенно. "Придумайте что-нибудь получше", -
бросил он вызов.
     Ни следа героев этой древней драмы, за исключением  одного  предмета,
лежавшего в конце коридора под изображением солнечного диска Баала. Он был
покрыт толстым слоем пыли и оказался последним открытием в архиве.  Боевой
топор. Оружие поразительной красоты и удобства. Когда я впервые поднял его
с того места, где он пролежал почти 2 000 лет, рука моя удобно  сомкнулась
вокруг рукояти, пальцы легли точно в канавки на ручке, как будто она  была
специально для них создана. Порванная полоска кожи свисала с рукояти.
     Топорище оказалось сорока семи дюймов  длиной,  изготовлено  из  рога
носорога, который был расщеплен  и  превращен  в  сплошной  прут  стальной
упругости и силы. Ручка из слоновой кости и с  оболочкой  из  электроновой
проволоки, для защиты от ударов врага. Лезвие представляет  собой  двойной
полумесяц, каждая сторона с острым, как бритва, лезвием семи  с  половиной
дюймов в длину. А из середины выдавалась пика  двенадцати  дюймов  длиной,
так что оружием можно было и рубить, и колоть.
     Лезвие  топора  исключительно  тонкой  работы  украшено  гравировкой,
изображающей четырех стервятников с распростертыми крыльями, по одному  на
каждую сторону двойного лезвия. Птицы были изображены  так  подробно,  что
виднелось каждое перо, а  за  птицами  всходило  в  ореоле  лучей  солнце.
Гравировка была выложена электроном, сплавом золота и сеербра, а по блеску
лезвия ясно было, что оно закалено.  Оружие  покрыто  чем-то  почерневшим,
вероятно, высохшей кровью, и очевидно, именно оно нанесло те ужасные раны,
которые видны на многих трупах, разбросанных в коридоре.
     Держа  это  прекрасное  оружие  в  руке,  я  почувствовал,  как  меня
охватывает внезапное безумие. Я сам не понимал своих  намерений,  а  топор
уже описывал сверкающие окружности  над  моей  головой.  Оружие  настолько
хорошо уравновешено, что не требовалось прилагать силу, и  я  вздымал  его
высоко,  а  затем  наносил  разящий  смертоносный  удар.  Лезвие   зловеще
разрезало воздух. Чуть сгибающаяся рукоять делала  оружие  живым  в  руке,
снова живым после почти двухтысячелетнего сна.
     Я услышал, как из самых атавистических глубин души поднимается  крик,
возбужденный вопль, который, казалось, служит естественным аккомпанементом
смертоносной песне топора. С усилием я  остановил  полет  топора  и  крик,
прежде чем он сорвался с моих губ, и взглянул на лица окружающих.
     Они были так поражены, будто я начал  корчиться  с  пеной  у  рта.  Я
быстро опустил топор.  Стоял,  чувствуя  себя  дураком,  пораженный  таким
небрежным обращением с драгоценной находкой.  Рукоять  могла  легко  стать
хрупкой, сломаться от резких движений.
     - Я просто хотел испытать, - запинаясь, пробормотал я. - Простите.


     Ночью мы пытались разгадать загадки архива  и  засиделись  далеко  за
полночь. Ответа мы так и не нашли, потом Лорен пошел вместе со мной в  мой
дом.
     - Завтра утром за мной прилетает Лир, Бен. Я  провел  здесь  уже  две
недели и больше не могу ни одного дня. Боже, как  только  вспомню,  как  я
пренебрегал своими обязанностями с того времени, как мы начали раскопки!
     Мы остановились у входа в мой дом, и Лорен закурил сигару.
     - Что в этом месте заставляет нас всех действовать  так  странно,  а,
Бен? Ты тоже это чувствуешь? Странное чувство, - он заколебался, - чувство
судьбы.
     Я кивнул, и Лорен, подбодренный, продолжал:
     - Этот топор. Он что-то  с  тобой  сделал,  Бен.  Сегодня  в  течение
нескольких минут ты не был собою.
     - Знаю.
     - Ужасно хочется узнать содержание свитков,  Бен.  Нужно  начать  как
можно скорее.
     - Тут на десять лет работы, Ло. Тебе придется потерпеть.
     - Терпение не входит в мои добродетели, Бен. Вчера вечером я читал об
открытии могилы Тутанхамона. Карнарвон сделал возможным это  открытие,  но
он умер, даже не успев взглянуть на саркофаг покойного фараона.
     - Не будь слишком впечатлительным, Ло.
     - Ладно, - согласился Лорен. - Но не трать времени, Бен.
     - Раздобудь мне Гамильтона, - сказал я.  -  Без  него  мы  ничего  не
сможем сделать.
     - В пятницу я буду в Лондоне. Сам повидаюсь с ним.
     - Он старый чудак, с ним нелегко иметь дело, - предупредил я.
     Лорен улыбнулся. "Предоставь это мне. Теперь послушай, Бенджамин, мой
мальчик, если найдете здесь что-нибудь еще, дайте  мне  знать  немедленно,
понял? Я хочу быть здесь, когда это случится".
     - Что случится?
     - Не знаю... что-то. Что-то здесь есть, Бен. Я это чувствую.
     - Надеюсь, ты прав, Ло. - Он хлопнул меня по плечу и ушел в темноте к
своему дому.
     Пока мы работали в архиве,  поднимая  человеческие  останки  и  груды
оружия, на Дакоте прилетел отряд строителей, которые должны были соорудить
депозитарий  для  свитков.  Это  еще   один   большой   сборный   дом,   с
воздухонепроницаемыми дверьми и мощным аэрокондиционером, который позволял
поддерживать в помещении со свитками оптимальную температуру и  влажность.
Вокруг здания из  соображений  безопасности  была  протянута  изгородь  из
колючей   проволоки,   и   вообще   были   предусмотрены   все   возможные
предосторожности для сохранности свитков.
     Те же строители возвели еще с полдесятка домов  для  увеличивающегося
персонала, и первыми обитателями этих  домов  стали  высшие  чиновники  из
правительства Ботсваны. Правительственная депутация провела у нас два  дня
и улетела, удостоверившись, что интересы Ботсваны в находке  защищены,  но
сначала я взял с чиновников обещание хранить дело в  тайне.  Объявлять  об
открытии буду я сам.
     Мы начали снабжать ярлычками и  переносить  в  хранилище  кувшины.  С
величайшей тщательностью фиксировали - и  фотографически,  и  письменно  -
точное место каждого на полке. Казалось вероятным, что они располагаются в
хронологическом порядке, и такая фиксация  облегчит  в  дальнейшем  работу
переводчиков.
     В  понедельник  моим  планам  был  нанесен  сильнейший  удар  в  виде
лаконичного послания от Лорена.
     "С Гамильтоном не договорился. Предложи альтернативу".
     Я был разочарован,  рассержен  и  расстроен.  Разочарован,  поскольку
Гамильтон лучший специалист в мире, и его присутствие сразу придало бы вес
и  аутентичность  нашему  городу.  Расстроен,  потому  что,   по-видимому,
Гамильтон счел мои утверждения неверными, моя репутация сильно  пострадала
от яростных нападок моих критиков и научных противников. На Гамильтона они
явно  подействовали.  Он  не  хотел,  чтобы  его  связывали  с  моим  явно
мошенническим  открытием.  Наконец,  я  рассердился,  потому   что   отказ
Гамильтона принять участие в работе был прямым оскорблением.  Он  поставил
на  мне  знак  парии,  и  теперь  остальные  тоже  не  дадут  согласия  на
сотрудничество,  в  котором  я  отчаянно  нуждался.   Я   могу   оказаться
дискредитированным в самом начале.
     - Он не дал мне ни одного шанса, - протестовал я, обращаясь к  Салли.
- Даже не захотел меня выслушать.  Боже,  я  не  сознавал,  что  я  теперь
профессиональный прокаженный.  Даже  разговор  со  мной  может  уничтожить
репутацию.
     - Он тощий лысый  старый  козел!  -  согласилась  со  мной  Салли.  -
Развратный старый хлопатель по ягодицам и...
     - И самый большой авторитет в мире по древним рукописям, - с  горечью
сказал я. Ответа на это не было, и мы некоторое время сидели в молчании.
     Потом  Салли  прихорошилась.  "Ну  что  ж,  пошли  приведем  его!"  -
предложила она.
     - Он откажется даже встретиться с нами.
     - Со мной встретиться он не откажется, - заверила меня  Салли,  и  за
этими словами скрывалась какая-то нерассказанная история, отчего  ревность
пошла разлагающе гулять по моим венам. Салли работала с ним три года, и  я
мог утешиться только тем, что у нее  слишком  высокие  стандарты,  которые
исключают Элдриджа Гамильтона.


     Семьдесят два часа спустя я сидел у Белла и Харви в передней гостиной
с пинтой доброго английского горького пива и с  беспокойством  смотрел  на
автостоянку. От Оксфорда сюда всего десять минут езды, И Салли должна была
бы быть здесь уже давно.
     Я  устал,  был  раздражен  и  угнетен  после  ночного   перелета   из
Йоханнесбурга в Хитроу. Из аэропорта Салли позвонила Гамильтону.
     - Профессор Гамильтон, надеюсь, вы не рассердитесь на  меня  за  этот
звонок, - скромно начала она.
     - Салли Бенейтор, помните, я работала под вашим руководством в  1966.
Верно, Салли-Зеленые-Глаза. - И она кокетливо засмеялась.
     - Я пролетом в Англии. Всего на  день-два.  Я  так  одинока,  у  меня
ностальгия по тем чудесным дням.  -  В  тоне  ее  звучала  сотня  интимных
оттенков приглашения и обещания.
     - Ланч? Замечательно, профессор. Разрешите, я за вами заеду в машине.
Возьму напрокат. - Она торжествующе подняла вверх большой палец.
     - Белл и Харли? Конечно, помню. Как я могу забыть. - Она скорчила мне
гримасу. - С нетерпением ожидаю встречи.
     Серебряный ягуар скользнул на стоянку, и я увидел за рулем  Салли.  С
шарфом на волосах и со смехом на губах она совсем не  выглядела  девушкой,
которая провела четырнадцать часов  в  тесном  кресле  межконтинентального
реактивного самолета.
     Салли выскользнула из машины, сверкнув своими прекрасными  загорелыми
ногами, и пошла ко мне. Повиснув на  руке  Элдриджа  Гамильтона  и  весело
смеясь.
     Гамильтон - высокий, с обвисшими плечами человек лет  пятидесяти,  на
котором неряшливый твидовый костюм с кожаными нашивками на рукавах  висел,
как мешок. Нос у него с горбинкой, а лысина сверкает на солнце, как  будто
отполирована воском. В целом это, конечно, не  опасный  соперник,  но  его
маленькие глаза сверкали за стеклами очков в роговой оправе, губы отвисали
от желания, обнажая рот, полный плохих зубов, когда он смотрел на Салли, и
я обнаружил, что мне придется дорого платить за его услуги.
     Салли вела его к моему столику, и он был в шести футах от него, когда
узнал меня. Он замер, и я увидел, как он мигнул. Он сразу понял,  что  его
обманули, и на мгновение вся наша затея повисла в воздухе.  Он  легко  мог
развернуться и уйти.
     - Элдридж!  -  я  вскочил  на  ноги,  соблазнительно  воркуя.  -  Как
замечательно снова вас увидеть! - И пока он колебался, я  схватил  его  за
локоть и сжал его, как в тисках, обшитых бархатом. -  Я  заказал  для  вас
большую порцию джина Джилби с тоником, это ведь ваша отрава, не так ли?
     Прошло пять лет с нашей последней встречи, и  то,  что  я  помню  его
личные вкусы, слегка смягчило его. Он позволил Салли и мне усадить  его  в
кресло в приятном соседстве с джином. Пока мы с Салли обрушили на него все
наше объединенное  очарование,  он  хранил  подозрительное  молчание.  Так
продолжалось, пока он не  покончил  с  первой  порцией  джина.  Я  заказал
другую, и он начал  оттаивать,  а  на  середине  третьей  стал  игривым  и
разговорчивым.
     - Читали ответ Уилфрида Снелла на вашу книгу "Офир"  в  "Журнале"?  -
спросил он. Уилфрид Снелл - наиболее шумный и безжалостный из моих научных
противников. - Забавная статья, а? -  И  Элдридж  заржал,  как  назойливый
жеребец, и сжал одно из прекрасных бедер Салли.
     Я мирный человек, но в тот момент пришлось с усилием  напомнить  себе
об этом. Должно быть, выражение у  меня  стало  свирепым,  пальцами  одной
руки, как когтями, я сжал другую, борясь с искушением  потаскать  Элдриджа
по комнате за ноги.
     Салли выскользнула из  его  исследовательской  руки,  и  я  предложил
сдавленным голосом: "Давайте поедим".
     Последовала небольшая игра со стульями за обеденным  столом:  Элдридж
хотел оказаться на расстоянии руки от Салли, а я пытался этому помешать.
     Мы перехитрили его в коварной двойной  игре,  позволив  сесть,  после
того как он загнал Салли в угол рядом с собой, и тут я воскликнул: "Салли,
там сквозняк!" И, как пара балетных танцовщиков, мы поменялись местами.
     Теперь я смог расслабиться и уделить  фазану  внимание,  которого  он
заслуживал,  хотя  бургундское,  которое   предложил   заказать   Элдридж,
оказалось грубоватым.
     С характерным тактом Элдридж сам поднял тему, к которой мы собирались
приступить.
     -  Встретил  вашего  друга  недавно,  большой  яркий  парень,  помесь
натурщика и профессионального борца. Акцент как у австралийца. Рассказывал
мне небылицы о каких-то свитках, будто бы найденных вами  в  пещере  возле
Кейптауна. - И Элдридж опять заржал так мощно, что мгновенно прекратил все
остальные разговоры в ресторане. - Глупец предлагал мне чек. Я  знаю  этот
тип, ничего за душой, а хочет заставить меня поверить. На  нем  с  ног  до
головы всюду написало "мошенник".
     Мы   с   Салли   уставились   на   него,    пораженные    невероятной
проницательностью и точным проникновением в зарактер Лорена.
     - Конечно, я отправил его подальше, - оживленно продолжал  Элдридж  и
набил себе рот фазаном.
     - Вероятно,  вы  поступили  правильно,  -  пробормотал  я.  -  Ксати,
раскопки находятся в северной Ботсване, оттуда 1 500 миль до Кейптауна.
     - Да? -  спросил  Элдридж,  как  можно  вежливее  проявляя  полнейшее
отсутствие интереса, насколько это можно сделать со ртом, полным фазана  и
гнилых зубов.
     -  И  Лорен  Стервесант  в  списке  тридцати  богатейших  людей  мира
"Таймса", - добавила  Салли.  Элдридж  открыл  набитый  рот,  показав  нам
полупрожеванную грудку фазана.
     - Да, - подтвердил я. - Он финансирует мои раскопки. Потратил уже 200
000 долларов и никаких ограничений не делает.
     Элдридж повернул ко мне искаженное лицо. Такие меценаты  почти  столь
же редки, как единороги, и  Элдридж  неожиданно  понял,  что  находился  в
пределах досягаемости одного их них и дал ему  уйти.  Вся  самоуверенность
покинула профессора Гамильтона.
     Я попросил официантку убрать свою  тарелку.  Клянусь,  я  искренне  в
глубине  сердца  сочувствовал  Элдриджу,  открывая  портфель  и   доставая
цилиндический свиток, завернутый в защитныйбрезентовый футляр.
     - Завтра у меня свидание в Тель-Авиве с Рубеном Леви,  Элдридж.  -  Я
начал снимать чехол.
     - У нас 1 142 таких кожаных  свитка.  Следующие  несколько  лет  Руби
будет очень занят. Конечно, Лорен Стервесант сделает пожертвование  в  100
000  долларов  факультету  археологии   Тель-Авивского   университета   за
содействие,  и  я  не  удивлюсь,  если  факультету  будут  также  подарены
некоторые свитки.
     Элдридж проглотил своего фазана, будто это толченое стекло. Он  вытер
салфеткой пальцы и рот, прежде чем начать рассматривать свиток.
     - С южных травяных равнин, - шепотом прочел он, и я заметил,  что  он
переводит несколько по-другому, - получено 192  больших  слоновьих  клыка,
весом в 221 талант... - Голос  его  стих,  но  губы  двигались:  он  читал
дальше. Потом снова заговорил, и голос его дрожал от возбуждения.
     - Пунический язык, стиль  второго  столетия  до  рождества  Христова,
обратите внимание на лигатуру в середине М, это опускание буквы тоже  явно
свидетельствует  о  времени  до  первого  столетия.  Салли,  вы   заметили
архаическую перекладинку у А?
     -  У  нас  тысяча  таких  свитков,  сохранившихся  в  хронологическом
порядке,  Леви  чрезвычайно  возбужден,  -  прервал  я   эти   технические
подробности  своей  легкой  неправдой.  Леви  пока  даже  не  знает  о  их
существовании.
     - Леви, - фыркнул Элдридж, и  его  очки  гневно  сверкнули.  -  Леви!
Выведите его за пределы древнееврейского и египетского, и он как ребенок в
диком лесу! - Теперь он держал меня за руку.
     - Бен. Я настаиваю. Я категорически требую эту работу.
     - А как же критика Уилфридом Снеллом моих теорий? Вам она  опказалась
забавной, - теперь я держал его на крючке и мог позволить  себе  небольшое
нахальство. -  Неужели  вы  согласитесь  работать  с  человеком  с  такими
подозрительными взглядами?
     - Уилфрид Снелл, - энергично заявил Элдридж, - большой осел. Когда он
находил тысячу пунических свитков?
     - Официант, - позвал я, - принесите две большие порции коньяка.
     - Три порции, - сказала Салли.
     Мягкое тепло от  коньяка  разливалось  по  телу.  Я  слушал  излияния
Элдриджа, он требовал у  Салли  точных  сведений,  где,  когда  и  как  мы
обнаружили свитки. Я обнаружил, что он начинает  мне  нравиться.  Конечно,
зубы у него как пни в выгоревшем лесу, но я и сам не  образец  физического
совершенства. Правда также,  что  у  него  слабость  к  джину  и  красивым
девушкам, но здесь он отличается от меня только выбором напитка, а  кто  я
такой, чтобы утверждать, что Глен Грант лучше?
     Нет, решил я, несмотря на свои предубеждения, я смогу с ним работать,
конечно, пока он будет держать свои костлявые руки подальше от Салли.
     Элдридж прилетел через  неделю  после  нашего  возвращения  в  Лунный
гоород, и мы встречали его на полосе. Я опасался, что переход от  северной
зимы  к  нашему  лету  с  его  сорокаградусной  жарой  отразится  на   его
способностях. Но мне не нужно было беспокоиться. Он оказался одним из  тех
англичан, которые, нахлобучив тропический шлем, идут по полуденному солнцу
и даже не потеют. Багаж его состоял  из  одного-единственного  саквояжа  с
личными вещами и десятка больших ящиков с химикалиями и оборудованием.
     Я предоставил ему грантур А для знакомства с раскопками, стараясь без
всякого успеха вызвать интерес к городу и пещере.  Но  Элдридж  был  узким
специалистом, и больше его ничего не интересовало.
     - Да, - говорил он. - Интерсно. А где свитки? - Я думаю, даже тогда у
него сохранились сомнения, но я отвел его в архив, и  он  замурлыкал,  как
худой старый кот, двигаясь вдоль уставленных каменных полок.
     - Бен, - сказал он, - надо решить еще одну проблему. Статью о свитках
я напишу сам, договорились? - Мы странное племя, работаем не ради  золота,
но ради славы. Элдридж хотел быть уверенным в своей доле.
     - Договорились. - Мы обменялись рукопожатием.
     - Ну, тогда ничего мне не мешает сразу начать, - сказал он.
     - Конечно, ничего, - согласился я.


     Работа со свитками - скорее искусство, чем наука. Для каждого  свитка
приходилось  вырабатывать  свои  средства,  в   зависимости   от   степени
сохранности, качества кожи, состава чернил и  других  факторов.  В  момент
слабости Салли призналась мне, что не смогла бы выполнить эту работу,  для
нее требуется огромный опыт, которого у нее не было.
     Элдридж работал  как  средневековый  алхимик,  пропаривая,  смачивая,
брызгая и крася.  Его  кабинет  пропах  химикалиями  и  другими  странными
запахами, и пальцы у него и Салли всегда были  окрашены.  Салли  доложила,
что поглощенность работой снизила его животные инстинкты до уровня,  когда
он  лишь  изредка  делал  попытки  поинтересоваться  наиболее  выдающимися
частями ее тела.
     Каждый свиток расправляли,  оценивали  его  содержание,  и  начинался
подробный перевод. Один за другим перед  нами  раскрывались  бухгалтерские
книги городской торговли или приказы, отданные  Великим  Львом  и  советом
девяти семейств. Запись делали  безымянные  чиновники,  стиль  у  них  был
сжатый и экономный, без всякого полета воображения и ненужных описательных
строк. Абсолютно прагматичный взгляд, который соответствовал стилю  жизни,
реконструируемому по нашим находкам на раскопках. По вечерам мы  обсуждали
результаты.
     - Это типично для финикийцев, - соглашался Элдридж. - У них  не  было
интереса к пластическим искусствам, их  керамика  груба  и  однотипна.  По
моему мнению, их скульптура, вернее, то немногое, что от нее  сохранилось,
просто отвратительна.
     - Для искусства нужно богатство, свободное время  и  безопасность,  -
предположил я.
     - Верно, хорошие примеры - Рим и Греция. Карфаген, а  раньше  Финикия
были в слишком опасном положении, им  приходилось  постоянно  бороться  за
выживание. Торговцы  и  воины,  они  больше  интересовались  богатством  и
приобретениемвласти, чем роскошествами жизни.
     -  Не  нужно  углубляться  так  далеко,  современное  искусство  тоже
возникает у наций, обеспечивших себе безопасность и богатство.
     - А мы, белые африканцы, подобны карфагенянам  древности,  -  сказала
Салли,  -  когда  в  холмах  скрывается  золото,  никто  не   интересуется
картинами.
     Свитки подтверждали нашу теорию. Золото с Зимбао  и  Пунта,  слоновая
кость с южных травяных равнин или из лесов вдоль  большой  реки,  шкуры  и
сушеное мясо, соленая рыба с  озер,  вино  и  масло  из  расположенных  на
террасах садов Зенга, медь с холмов Тии, соль с  котловин  вдоль  западных
берегов озер, олово с места слияния двух рек, зерно в  корзинах  плетеного
камыша из срединного царства, солнечные камни  с  южной  реки  крокодилов,
железные слитки из шахт Салы  -  и  рабы,  тысячи  и  тысячи  человеческих
существ, с которыми обращались как с домашними животными.
     Отсчет времени в хрониках начинался с какого-то неизвестного  момента
в прошлом; мы полагали, что это дата основания  нашего  города,  и  каждая
новая запись начиналась с такой примерно даты: "год 168, месяц слона".  Их
этих записей мы сделали вывод о десятимесячном  годе,  состоявшем  из  365
дней.
     Как только была установлена природа свитков, я предложил Элдриджу  не
идти последовательно с начала к концу, а брать отдельные свитки выборочно,
чтобы попытаться установить историю города.
     Он  согласился  с  моим   мнением,   и   скоро   перед   нами   стала
разворачиваться картина обширной колонизации центральной  и  южной  Африки
воинственным и энергичным народом, с центром в городе Опет, которым правил
наследственный царь, Великий Лев, и олигархия из девяти  аристократических
семейств. Декреты совета  девяти  касались  огромного  множества  проблем,
начиная от мер, необходимых для расчистки каналов, ведущих в озеро,  чтобы
они не зарастали водорослями, до  выбора  вестников,  которых  посылали  к
богам Баалу и Астарте. Астарта  здесь,  казалось,  упоминалась  чаще,  чем
обычная  для  Карфагена  Танит.  Мы  полагали,  что   "вестники"   -   это
человеческие жертвоприношения.
     Мы обнаружили тщательно записанные семейные древа, основанные, как  и
у евреев, на генеалогии по женской линии. Каждый аристократ мог проследить
свое происхождения до самого основания города. Из хроник также  яствовало,
что религия составляла важную черту образа жизни и  была  распространенной
формой политеизма, с двумя главными мужским и женским божествами -  Баалом
и Астартой.
     Продвигаясь вперед во времени, мы обнаруживали новые  факторы,  новые
сложные обстоятельства занимали внимание правящего царя. Быстрое высыхание
озера Опет начало угрожать существованию города, и в 296 году Великий  Лев
послал 7 000 рабов в помощь тем, кто расчищал каналы, ведущие к  морю.  Он
также  отправил  тысячный  отряд  собственной  гвардии  под  командованием
боевого  командира  Рамуза  с  приказом  "двигаться  на  восток  навстречу
восходящему солнцу, не останавливаясь и не теряя решительности", пока  они
не доберутся до восточного моря и не найдут пути к  северным  землям,  чье
существование было доказано капитаном и навигатором Хаббакук Лалом.
     Год спустя Рамуз вернулся всего с семьюдесятью  солдатами,  остальные
погибли в земле чумных болот и гнилостных лихорадок. Однако он добрался до
восточного моря и там обнаружил город торговцев и мореплавателей, "смуглых
людей, бородатых, одетых  в  красивые  ткани  и  закрывающих  лбы  тем  же
материалом". Они приплыли  из-за  восточного  моря.  Рамуз  был  награжден
двадцатью  пальцами  золота  и  двадцатью  рабами.  Наши  люди  из   Опета
установили первый контакт с арабами, известными  им  под  именем  "дравы",
которые колонизировали берег Софала.
     Мы узнали об отчаянных поисках новых источников  рабов,  которые  вел
Великий Лев. Во все шахты были разосланы приказы о том,  чтобы  как  можно
дольше продлевалась жизнь рабов. Увеличились рационы мяса и зерна, повысив
стоимость  продукции,   но   увеличив   продолжительность   жизни   рабов.
Рабовладельцам предписывалось регулярно оплодотворять рабынь, прекратилась
практика пожалования поместий. Все дальше и дальше уходили  экспедиции  за
рабами, повсюду охотились за юе. По описанию этого желтокожего  народа  мы
догадались, что юе - предки готтентотов.
     Неожиданно Великий Лев получает радостное сообщение о  возвращении  с
севера экспедиции с пятьюста "дикими нубийцами, высокими  и  сильными",  и
руководитель этой экспедиции получает десять пальцев  золота.  Этот  успех
все более забывается на  протяжении  следующих  ста  лет,  когда  севернее
большой  реки  появляются  обширные   массы   черных   народов.   Началась
грандиозная миграция банту, и  теперь  Великий  Лев  озабочен  тем,  чтобы
преградить  путь  движущемуся  на  юг  потоку,  и  его  легионы  постоянно
патрулируют вдоль северных границ.
     Записи позволяли нам заглянуть в прошлое, но все они были лишь  сухим
перечислением фактов. Как нам не хватало  пунического  Плиния  или  Ливия,
чтобы вдохнуть жизнь в эти аккуратные перечисления накопленных богатств.
     Каждый факт ставил перед нами сотни неразрешимых  вопросов.  Наиболее
настоятельными из них были следующие: откуда пришли люди  Опета  и  когда?
Куда ушли и почему? Мы надеялись,  что  где-то  в  многочисленных  записях
скрываются ответы и на эти вопросы, а  тем  временем  занимались  поисками
ответа на другие, менее настоятельные.
     Сравнительно легко оказалось локализовать  местности,  упоминаемые  в
свитках. Зимбао и Пунт -  это  южные  и  северные  территории  современной
Родезии, большая река - Замбези,  озера  исчезли,  сады  Зенга,  очевидно,
сотни тысяч акров террас на холмах в районе Иньюнга в  восточной  Родезии,
холмы Тия - это богатая медью  местность  севернее  Синои;  шаг  за  шагом
мыустанавливали присутствие людей Опета почти во всех древних  поселениях,
в то же время  складывалась  картина  постоянно  накапливавшихся  огромных
сокровищ.  Хотя  часть  из  них  отсылалась  "за  пределы",  но  постоянно
упоминалось "десятая часть Великому Льву".
     Где хранились эти сокровища и что с  ними  стало?  Погибли  вместе  с
городом или по-прежнему лежат в какой-нибудь тайной кладовой,  вырубленной
в Кровавых холмах?
     Как упражнение для  развития  ума  я  попытался  примерно  определить
количество этих сокровищ. Предположив, что "палец золота" - это те похожие
на пальцы  слитки  драгоценного  металла,  которые  изредка  попадались  в
раскопках, я подсчитал общий приход золота за двадцать случайно  выбранных
лет, начиная с 345 и кончая 501 годом. И обнаружил, что предыдущие  оценки
были безнадежно неточны. Вместо  750  тонн  золота  общее  поступление  из
древних шахт не могло быть меньше 4 000 тонн, и десятая часть  была  долей
Великого Льва.
     Допустим, половина из этих 400  тонн  была  потрачена  на  содержание
армии, на строительство храмов и другие общественные работы, но оставалось
огромное количество - 200 тонн золота могло быть спрятано где-то в городе,
а двести тонн - это целое состояние в 80 000 000 фунтов.
     Когда в следующее появление Лорена на раскопках я  показал  ему  свои
расчеты, я увидел в его голубых глазах алчный блеск. Он взял у меня листок
с расчетами и, когда на следующее утро  садился  в  Лир,  чтобы  лететь  в
Йоханнесбург, заметил нейтральным тоном: "Знаешь, Бен, я бы  хотел,  чтобы
вы с Ралом больше времени занимались раскопками у подножия  холмов,  а  не
проводили все время в архиве".
     - А что нам искать, Ло? - Как будто я не знал.
     - Ну, эти парни в старину наловчились прятать свои пожитки. Это самый
таинственный народ в истории, а мы до сих пор не нашли их кладбище.
     - Значит, ты хочешь, чтобы мы стали грабителями могил, - улыбнулся я,
и он рассмеялся.
     - Конечно, Бен, если ты натолкнешься на сокровища, я не стану тебя за
это ненавидеть. В конце концов восемь больших М - неплохая добыча.
     Мы уже переместили 261 кувшин в  хранилище,  и  у  Элдриджа  и  Салли
хватало работы на следующие несколько месяцев, поэтому я  решил  исполнить
пожелание Лорена, прекратить  работу  в  архиве  и  предпринять  еще  одни
тщательные поиски на территории города. Мой  расчет  оказался  безупречен.
Рал находился всего в пяти футах от того места, где в темном  углу  стояли
небольшие кувшины, запечатанные изображением птицы солнца. Размером они  в
два раза меньше остальных и потому полностью скрывались за ними. Мы  и  не
включили их в первоначальный  подсчет.  Рал  постоянно  продвигался  в  их
строну, еще три дня - и он их обнаружил бы, но я снял его  с  этой  работы
для поисков в холмах.
     Стоял ноябрь, месяц, который мы в Африке называем "самоубийственным".
Солнце било как молот, земля стала наковальней, но мы,  несмотря  на  это,
работали в холмах. Отдыхали только два часа в  середине  дня,  когда  жара
становилась  смертельной  и  зеленые  прохладные  воды   бассейна   манили
неудержимо.
     Мы представляли себе теперь  хитрости  и  уловки  древних  обитателей
Опета. На собственном горьком опыте узнав, как  они  могут  скрывать  свои
следы и как искусно их каменщики прячут соединения плит, я вернулся к  тем
местам, которые мы уже обследовали. Использовал собственные уловки,  чтобы
перехитрить древних. Мы с Ралом перефотографировали каждый дюйм пещеры, но
на этот раз на чувствительную к инфракрасному излучению пленку. Но  больше
не нашли скрытых проходов.
     Оттуда мы  перешли  наружу.  Каждый  день  я  намечал  трехсотфутовый
участок, и мы тщательно прочесывали его. Не удовлетворяясь просмотром,  мы
все прощупывали. Отыскивали путь, как слепцы.
     Каждый день сопровождался происшествиями,  меня  преследовала  черная
гадюка - восемь футов раздражительности и неожиданной смерти,  с  глазами,
как стеклянные бусины, и мелькающим черным языком;  она  возмутилась  тем,
что я прощупываю углубление,  которое  было  ее  домом  и  крепостью.  Рал
поразился тому, какую скорость  я  развил  на  пересеченной  местности,  и
предложил, чтобы я перешел в профессионалы.
     Через неделю я мог вернуть его насмешки, заметив, что двадцать  диких
пчел очень усовершенствовали его  внешность.  Лицо  его  стало  похоже  на
волосатую тыкву, а глаза превратились в щелочки в воспаленной плоти.  Пять
дней бедный Рал был для меня бесполезен.
     Прошел ноябрь, и в середине декабря случился небольшой дождь, что для
этой части Африки вполне нормально. Он около часа сбрызгивал  пыль,  и  на
этом сезон дождей кончился. Я предположил,  что  в  древности  озеро  Опет
вызывало более регулярные и сильные дожди в этом районе.  Открытая  водная
поверхность  способствует  дождю  и  испарением,  и  охлаждением  воздуха,
благодаря чему и происходит выпадение осадков.
     Мы с Ралом работали без видимых  результатов,  но  это  не  уменьшало
нашей решимости и энтузиазма. Несмотря  на  дни  утомительной  работы  под
убийственным солнцем,  большую  часть  вечеров  мы  проводили  над  картой
фундаментов города. Путем  догадок,  дедукции  и  исключений  мы  пытались
определить, где древние разместили свое кладбище. К этому времени я  очень
привязался к Ралу Дэвидсону и видел в этом  рослом  нескладном  неутомимом
юноше одного из будущих гигантов  нашей  профессии.  Как  только  раскопки
закончатся, его ждет постоянная должность в нашем Институте, я  позабочусь
об этом.
     В противоположность нашему отсутствию результатов, Элдридж Гамильтон,
с помощью Салли и Лесли, пожинал богатый урожай свитков.  Каждый  вечер  я
около часа проводил в прохладном хранилище  вместе  с  ними,  рассматривая
результаты дня. Постоянно увеличивалась  стопка  отпечатанных  листов,  их
поля густо покрывали примечания и записи,  сделанные  неаккуратным  мелким
почерком Элдриджа.
     Пришло Рождество, и мы сидели  под  луной,  большой,  как  серебряный
гонг,  и  обменивались  подарками  и  поздравлениями.  Я  спел  им  "Белое
Рождество" в стиле Бинга Кросби, хотя  даже  ночью  температура  достигала
двадцати пяти градусов.  Потом  мы  с  Элдриджем  дуэтом  исполнили  "Звон
колоколов". Элдридж позабыл слова, все, кроме звона.  Великий  звонарь  он
был, наш Элдридж, особенно после десяти больших порций джина. Он  все  еще
весело звонил, когда мы с Ралом оттащили его в постель.
     В  начале  нового  года  у  нас  случилось  то,  что  можно   назвать
королевским визитом. Хилари Стервесант наконец убедила Лорена показать  ей
раскопки. Нам пришлось неделю  готовиться  к  приему  всей  семьи.  Хилари
должна была  привезти  с  собой  старших  детей,  и  я  был  вне  себя  от
перспективы получить всех своих любимых женщин в  Лунном  городе.  Оставив
Рала заниматься поисками в холмах, я  занялся  организацией,  подготовкой,
проверкой, поисками в наших запасах кока-колы и шоколада. Это  необходимые
условия для того, чтобы Бобби Стервесант могла примириться с жизнью.
     Они прибыли как раз вовремя для ланча из  холодного  мяса  и  салата,
который я готовил лично, и немедленно положение  стало  ухудшаться.  Салли
Бенейтор к ланчу не явилась, она прислала записку, что у нее болит  голова
и она будет лежать  дома.  Однако  я  заметил,  как  она  с  полотенцем  и
купальным костюмом направилась к изумрудному бассейну.
     Элдридж Гамильтон и Лорен  Стервесант  бросили  друг  на  друга  один
взгляд и тут же вспомнили свою последнюю встречу. Они вели себя враждебно,
как пара оленей-самцов в период случки. Я вспомнил, как Элдридж хвастался,
что он  отшил  Лорена.  Они  тут  же  стали  обмениваться  оскорбительными
замечаниями, я изо всех сил старался предотвратить драку, и когда  Элдридж
заговорил о людях, у которых "больше денег,  чем  достоинства  и  здравого
смысла", я подумал, что потеряю своего специалиста по древним рукописям.
     И как будто этого  недостаточно,  стало  ясно,  что  Лорен  и  Хилари
находятся в состоянии семейной  ссоры,  что  делало  для  них  невозможным
обращаться друг к  другу  непосредственно.  Вся  коммуникация  совершалась
через  посредство  Бобби  Стервесант  и   предварялась   ремарками   типа:
"Пожалуйста, скажи маме..." или "Если твой папа хочет..."
     Хилари за едой не снимала темных очков,  и  я  решил,  что  ее  глаза
сохраняют следы недавнего плача. Она молчала и держалась  отчужденно,  так
же вели себя Рал и Лесли. Их охватило смущение в присутствии Стервесантов,
и  когда  Элдридж  и  Лорен  заключили   дымящееся   перемирие,   говорить
приходилось только нам двоим: мне и Бобби Стервесант.
     Бобби тут  же  воспользовалась  временным  отсутствием  родительского
присмотра, чтобы стать совершенно невыносимой маленькой ведьмой. Все время
она либо бесстыдно кокетничала, либо дерзила  матери.  Я  с  удовольствием
разложил бы ее на коленях и высек.
     Сразу после бесконечной еды Элдридж удалился в свое храниище,  Рал  и
Лесли извинились и сбежали. Лорен попросил у меня ключи от лендровера, и я
видел, как он, прихватив с собой дробовик, уехал на север, оставив  Хилари
и детей мне. Я повел Хилари в музей нашего города, и скоро она забыла свои
несчастья, очарованная нашей выставкой.
     Я тщательно очистил и отполировал большой боевой  топор.  Он  блестел
серебром,  золотом  и  слоновой  костью,  и  мы  восхитились   мастерством
изготовившего его оружейника, прежде  чем  перейти  в  хранилище  свитков.
Салли была слишком занята, чтобы разговаривать с нами. Когда мы вошли, она
даже не подняла головы, но Хилари обратила свои мягкие  чары  на  Элдриджа
Гамильтона, и он не смог устоять. Когда  мы  час  спустя  ушли  оттуда,  у
Хилари был еще один преданный поклонник.
     Потом мы пошли в пещеру и сидели у изумрудного  бассейна,  пока  дети
плескались и визжали в прохладной зеленой воде. Мы  говорили,  как  старые
добрые друзья,  но  прошло  довольно  много  времени,  прежде  чем  Хилари
решилась упомянуть то, что ее тревожило.
     - Бен, вы не заметили в  нем  отличий?  -  Старый  вопрос  несчастных
женщин, и я дал тоже старый уклончивый ответ:
     - Он так много работает, Хил. - И она за него ухватилась.
     - Да, он целые месяцы занимается этим проектом с отелями. Строит цепь
роскошных туристических отелей  на  островах  Индийского  океана,  Коморы,
Сейшелы, Мадагаскар - целых десять отелей. Он истощает себя.
     Когда мы уже в полутьме возвращались к домам, она неожиданно сказала:
"Бен, может, у него есть другая женщина?"
     Я удивился. "Боже, Хил. Что вас заставляет так думать?"
     - Не знаю. Вероятно, ничего. Просто... - она замолкла и вздохнула.
     - Где он найдет лучше, чем сейчас? - негромко спросил я, и она  взяла
меня за руку и пожала.
     - Мой дорогой Бен. Что бы я делала без вас?
     Когда я пошел к Бобби, чтобы поцеловать ее на ночь, я сказал,  что  я
думаю о ее поведении за  ланчем,  она  немного  посопела  и  сказала,  что
извиняется. Мы поцеловались, обнялись и решили, что по-прежнему любим друг
друга. Она уснула, прежде чем я успел выключить  свет,  и  я  с  ужасом  в
сердце отправился в гостиную для повторения кошмаров ланча.
     На пороге я удивленно замигал. Лорен, Элдридж  и  Салли  оживленно  и
дружески разговаривали над текстами перевода,  а  Рал  и  Лесли  не  менее
оживленно обсуждали с Хилари планы своего брака. Преобразование  волшебное
и удивительное. Я с облегчением направился к бутылке Глен  Грант  и  налил
себе средней величины порцию.
     - Мне тоже одну, - ко мне подошла Салли. Никаких  признаков  головной
боли. Рот - резкая лихорадочная  полоска  яркой  помады,  шелковое  платье
оставляет обнаженными загорелую спину и плечи. Волосы высоко причесаны.  Я
подумал, что редко видел ее такой красивой.
     Я  налил  ей,  и  мы   присоединились   к   обсуждению   текстов.   В
противоположность  своему  прежнему  настроению   Лорен   был   совершенно
очарователен, и даже Элдридж не устоял перед ним.
     -  Профессор  Гамильтон  проделал   великолепную   работу,   Бен,   -
приветствовал меня Лорен.  -  Поздравляю  тебя:  ты  прекрасно  подбираешь
коллег. - Элдридж скромно прихорашивался.
     - Но есть дело, которое нельзя откладывать дальше, Бен,  -  продолжал
Лорен. - Скоро придется оповещать об открытии. Мы не можем больше  держать
его в тайне.
     - Знаю, - согласился я.
     - Ты уже думал об этом?
     - Ну, раз уж зашел разговор... - я  колебался.  Не  хотелось  вводить
Лорена в расходы. - Я подумывал о чем-нибудь значительном.
     - Да - подбодрил меня Лорен.
     - Ну, может, Королевское Географическое общество проведет специальный
симпозиум,  посвященный  древней  истории  Африки.  Элдридж  член   совета
Общества, я уверен, он смог бы договориться.
     Мы взглянули на него, и он кивнул.
     - Если бы Стервесант Интернациональ оплатила бы  расходы  участников,
их перелет в Лондон и проживание там или хотя бы часть расходов...
     Лорен откинул голову и искренне рассмеялся. "Ах ты хитрый сукин  сын!
Я тебя насквозь вижу. Соберешь вместе  всех  своих  критиков  и  врагов  в
священных пределах КГО  и  сыграешь  роль  Аль  Капоне  в  археологическую
Варфолмееву ночь. Не так ли?
     - Ну, - сказал я, широко улыбнулся и кивнул. - Примерно так, Ло.
     - Мне это нравится. - Салли с радостью захлопала в ладоши.  -  Сейчас
составим список приглашенных.
     - Все сделаем наилучшим образом, -  пообещал  Лорен.  -  Все  полетят
первым классом, поселим  их  в  Дорчестере.  Напоим  шампанским,  а  потом
выпустим на них Бена и Элдриджа, как стаю хищных волков. - Он  уже  уловил
суть дела и повернулся к Элдриджу.
     - Сколько времени потребуется на организацию?
     - Придется получить одобрение Совета. Представим  повестку  дня,  но,
разумеется, если  вы  согласитесь  оплатить  расходы,  организовать  будет
гораздо легче. Я поговорю с несколькими членами  Совета.  -  Элдридж  тоже
наслаждался.  Есть  какое-то  извращенное   удовольствие   в   участии   в
профессиональном убийстве врага. - Думаю, мы  сможем  все  организовать  к
апрелю.
     - Первое апреля, - предложил я.
     - Замечательно, - засмеялся Лорен.
     - Обязательно должен присутствовать Уилфрид Снелл, - попросила Салли.
     - Он первый в списке, - заверил я ее.
     - И этот противный маленький Роджерс.
     - И Де Валлос.
     Мы все еще смеялись и планировали,  садясь  за  обед:  тушеный  дикий
фазан под огненным соусом кэрри. По сравнению с ним душная ночь показалась
прохладной.  Стояли  кувшины  с  холодным  пивом,  и  ужин  превратился  в
праздник. Мы продолжали радоваться  предстоящему  унижению  наших  научных
врагов и в подробностях обсуждали его, когда Салли неожиданно  повернулась
к Хилари, молча сидевшей рядом со мной.
     - Вы должны нас простить, миссис Стервесант. Для вас это должно  быть
ужасно скучно. Вероятно, вы ни слова не понимаете. -  Голос  Салли  звучал
сладко и утешительно. Я удивился не меньше  Хилари:  я  достаточно  владел
тайным женским языком, чтобы понять, что это открытое объявление войны.  Я
надеялся, что ошибаюсь, но пять минут спустя Салли напала вновь.
     - Наверно, жара и примитивные условия утомили вас, миссис Стервесант.
Вы совсем к другому привыкли на своей теннисной площадке.
     Из ее тона следовало, что теннис - это  приятное  времяпрепровождение
испорченной и легкомысленной общественной бабочки. Но на этот  раз  Хилари
была готова, и с ангельским лицом и тоном еще более сладким, чем у  Салли,
она бросилась в контратаку.
     - Да, я уверена, что эти условия опасны для здоровья,  особенно  если
проводишь тут много времени, доктор Бенейтор. Солнце может сыграть  дурную
шутку  с  кожей.  И  после  вашей  головной  боли  вы  все  еще   кажетесь
осунувшейся. Мы все очень беспокоимся о вас. Надеюсь, сейчас вам лучше.
     Салли  обнаружила,  что,  несмотря  на  всю  свою  мягкость,   Хилари
достойный противник. Она сменила  направление  атаки.  Обратила  все  свое
внимание на Лорена, весело смеялась каждому его слову и не сводила взгляда
с его лица. Хилари перед лицом такой тактики оказалась бессильна. Кажется,
я один понимал, что ведется поединок, и молча сидел, стараясь  понять  его
значение, пока Хилари не заиграла трубный сигнал.
     -  Лорен,  дорогой,  день  был  такой  насыщенный,  возбуждающий.  Не
проводишь ли меня в постель?
     Она вышла в сопровождении Лорена, и я вынужден был  признать,  что  с
Салли обошлись так, как она того заслуживала.


     Я проснулся от ощущения, что кто-то есть в моей спальне, и  внутренне
напрягся. Слегка повернув голову украдкой, я посмотрел  в  сторону  двери.
Она была открыта. Снаружи светила яркая луна. В двери стояла Салли.
     На ней была прозрачная ночная рубашка, которая не скрывала прекрасных
очертаний нагого тела, освещенного серебряным лунным светом. Длинные ноги,
женственные бедра, живот и выпуклость грудей, длинная газелья шея с изящно
наклоненной головой.
     - Бен? - негромко сказала она.
     - Да. - Я сел, и она быстро подошла ко мне. - Что, Сал?
     В ответ она поцеловала меня в рот. Я был совешенно ошарашен, застыл в
ее объятиях, и она  прижалась  ко  мне  щекой.  Тихим  порывистым  голосом
прошептала: "Люби меня, Бен".
     Что-то  в  этом  было  неправильное,  отчаянно  неправильное.  Я   не
чувствовал просыпающегося желания, только теплое сочувствие.
     - Но почему, Сал? - спросил я. - Почему именно сейчас?
     - Потому что мне это нужно, Бен.
     - Нет, Салли. Не думаю, что это так. Это самое последнее в мире,  что
тебе нужно.
     Неожиданно она заплакала, задрожала от рыданий. Плакала  долго,  и  я
держал ее. Когда она успокоилась, я положил ее на подушку и укрыл одеялом.
     - Я шлюха, правда, Бен? - прошептала она и  уснула.  Я  не  спал  всю
ночь, глядя на нее. Я думаю, я знал тогда, что происходит, только не хотел
себе признаваться.
     За завтраком Лорен  неожиданно  объявил,  что  вся  семья  немедленно
возвращается  в  Йоханнесбург,  а  не  остается  еще  на  один  день,  как
первоначально планировалось. Мне было трудно скрыть свое разочарование,  и
как только мы остались наедине, я спросил у Лорена о причине. Но  он  лишь
взглянул на небо и покорно пожал плечами.
     - Ты  счастлив,  Бен,  что  никогда  не  женился.  Клянусь  Господом,
женщины!
     На неделю жизнь в Лунном городе снова вернулась к  прежней  спокойной
норме, мы с Ралом  продолжали  свои  поиски  могил  древних,  а  остальные
усиленно занимались свитками. И вот, когда мы с  Ралом  в  жаркий  полдень
сидели в скудной тени верблюжьей  колючки,  прямо  у  моих  ног  из  травы
появилась маленькая эльфья фигура.
     - Птица Солнца, - негромко сказал Ксаи, - я  много  дней  шел,  чтобы
увидеть солнечный блеск твоего присутствия.  -  Он  отдал  мне  прекрасный
комплимент, и сердце мое устремилось к нему.
     - Рал, - сказал я, - дай мне твой кисет, пожалуйста.
     Весь полдень мы просидели  под  верблюжьей  колючкой  и  проговорили.
Беседа с  первобытными  африканцами  -  это  разновидность  искусства,  со
сложным ритуалом вопросов и ответов, и прошло немало времени,  прежде  чем
Ксаи добрался до темы, обсудить которую он пришел.
     - Помнит ли Птица Солнца Воду-В-Скалах, где мы убили слона?
     Птица Солнца хорошо ее помнит.
     - Помнит ли Птица Солнца маленькие отверстия, которые сделали в скале
белые духи?
     Птица Солнца их никогда не забудет.
     - Эти отверстия доставили Птице  Солнца  и  большому  золотому  много
радости, правда?
     Действительно.
     - С того  самого  дня  я  новыми  глазами  смотрел  на  землю,  когда
охотился.  Хочет  ли  Птица  Солнца  посетить  еще  одно  место  с  такими
отверстиями?
     Хочу ли я!
     - Я тебя туда отведу, - пообещал Ксаи.
     - А я дам тебе столько табака, сколько ты сможешь унести,  -  в  свою
очередь пообещал я, и мы радостно посмотрели друг на друга.
     - Далеко ли это место? - спросил я, и  он  начал  объяснять.  Оно  за
"большой проволокой", сказал он.  Это  трехсотмильная  проволочная  ограда
вдоль родезийской границы, через которую пропущен ток; она предназначалась
для контроля за  передвижениями  диких  животных  и  как  предосторожность
против  распространения   эпидемий.   Придется   получать   разрешение   у
родезийцев, и когда Ксаи продолжал описывать место, которое,  по-видимому,
находится на самой границе с Замбией у реки Забези, я понял, что  придется
обратиться к Лорену за  организацией  экспедиции.  Это  рядом  с  районами
активной террористической деятельности.
     Ксаи отказался сопровождать меня в лагерь,  полный  его  традиционных
врагов - банту. Мы договорились встретиться под верблюжьей колючкой  через
три дня, когда Ксаи завершит очередной обход своих ловушек.
     В тот же вечер мне повезло: я связался с только  что  вернувшимся  из
Мадагаскара Лореном.
     - Что случилось, Бен? - голос его перекрывал атмосферные помехи.
     - Ничего, Ло. Наш  маленький  друг  бушмен  нашел  еще  одну  древнюю
золотую шахту. Он хочет отвести меня к ней.
     - Прекрасно, Бен. Слоновья шахта уже дает  продукцию,  и  перспективы
очень хорошие.
     - Есть одна проблема, Ло. Это в Родезии, в закрытых районах.
     - Никаких проблем. Я  это  улажу.  -  На  следующий  вечер  он  снова
разговаривал со мной.
     -  Договорились  на  следующий  понедельник.  Нас   встретит   эскорт
родезийской полиции у пограничных ворот Панда Матенга.
     - Нас? - переспросил я.
     - Украду пару дней, Бен. Просто не могу отказаться.  Возьми  с  собой
бушмена, отправляйтесь в лендровере к Панда Матенга. Я прилечу из Булавайо
на вертолете. Там встретимся. В понедельник утром.


     Командир полицейского эскорта оказался одним из тех  рослых,  похожих
на мальчишек  молодых  родезийцев  с  безупречными  манерами  и  спокойной
уверенностью  профессионала,  которых  я  считаю  наиболее  надежными.  Он
помощник иснпектора полиции, с ним сержант аскари и пять констеблей.  Ранг
командира и состав эскорта дали мне представление о том уровне, на котором
Лорен провел переговоры о сотрудничестве.
     У нас были два  лендровера,  на  кузовах  обоих  смонтированы  легкие
пулеметы, да и остальное вооружение отряда производило впечатление, чего и
следовало ожидать на границах страны, подвергающейся непрерывным  нападкам
террористов.
     - Доктор Кейзин.  -  Инспектор  отдал  мне  честь,  и  мы  обменялись
рукопожатием. -  Меня  зовут  Макдональд,  Алистер  Макдональд.  Позвольте
представить моих людей.
     Все они матабеле. Рослые лунолицые отпрыски  потомков  Чаки,  которых
150 лет назад увел генерал-изменник Мзиликази. Все в маскировочнх мундирах
с мягкими шляпами, они вытянулись, когда Макдональд провел  меня  мимо  их
строя.
     - Это сержант Ндабука. - Я заговорил с ними на беглом синдебеле, и их
строгое военное выражение сменилось широкими ослепительными улыбками.
     Ксаи чувствовал себя в их обществе очень неуверенно. Он  не  отставал
от меня ни на шаг, как щенок.
     - А знаете, доктор, до сих пор действует  приказ,  изданный  полицией
Британской  Южной  Африки,  он  до  сих  пор  не  отменен,  -  сказал  мне
Макдональд, с интересом разглядывая Ксаи. - Согласно этому приказу  любого
бушмена следует  расстреливать  на  месте.  Это  первый,  какого  я  вижу.
Бедняги!
     - Да. - Я слышал об  этом  приказе,  который  сейчас,  конечно,  лишь
забавен, но передает отношение, существовавшее в прошлом столетии. Времени
больших охот на бушменов, когда сотни всадников собирались  вместе,  чтобы
загонять  и  убивать  бедных  маленьких  эльфов,  как  будто  они  опасные
животные.
     И белые, и черные безжалостно уничтожали их. Совершалось бесчисленное
количество жестокостей. Стреляли, кололи копьями -  и  еще  хуже.  В  1869
король Кхама пригласил целое племя на праздник  примирения,  и  когда  они
сидели за его столом, отложив оружие, воины  короля  схватили  их.  Король
лично наблюдал за  пытками.  Последний  бушмен  умер  на  четвертый  день.
Неудивительно, что Ксаи  не  отходил  от  меня  и  испуганными  китайскими
глазами смотрел на этих гигантских незнакомцев.
     Я объяснил Макдональду приблизительное  местонахождение  нашей  цели,
указав на карте с той  точностью,  с  какой  позволяло  описание  Ксаи,  и
инспектор нахмурился. Он снял чешуйку обгоревшей кожи с носа,  прежде  чем
ответить.
     - Не очень хороший район, доктор. - И отправился поговорить со своими
людьми.
     Лишь в полдень из-за  верхушек  деревьев  с  юго-востока  появился  с
рокотом вертолет. Лорен выпрыгнул из кабины, таща за собой сумку.
     - Прости за опоздание, Бен.  Пришлось  ждать  телефонного  звонка  из
Нью-Йорка.
     Подошел Макдональд и коснулся своего шлема.
     -  Добрый  день,  сэр.  -  Отношение   его   было   почтительным.   -
Премьер-министр просил передать привет, мистер Стервесант. Я  полностью  в
вашем распоряжении.
     Мы оставили дорогу,  не  доезжая  до  сельскохозяйственной  местности
вблизи Тете, и повернули  на  север  к  Замбези.  Макдональд  находился  в
переднем лендровере с шофером и пулеметчиком. Мы ехали в центре, Лорен вел
машину, а еще один полицейский с ружьем сидел на пассажирском сидении.  Мы
с Ксаи сзади. Второй полицейский лендровер под командой  сержанта  Ндабука
замыкал колонну.
     Мили медленно уходили назад, колонна пробиралась в лесу  из  деревьев
мопана и поднималась на невысокие гранитные холмы. Как только мы  начинали
колебаться в выборе направления, Ксаи  показывал  рукой,  и  мы  двигались
дальше, подпрыгивая  и  раскачиваясь  на  неровной  местности  или  плавно
двигаясь на полянах, поросших коричневой травой. Я понял, что  Ксаи  ведет
нас по слоновьей тропе, пробитой большими мигрирующими хивотными к убежищу
- заповеднику Вэнки на юге. Опытные  следопыты  и  путешественники,  слоны
выбирают наиболее удобный маршрут. Подъем всегда некрутой,  проходы  через
холмы невысокие, реки текут медленно в пологих берегах.
     Мы  остановились  у  одной  из  таких  рек.  Русло  высохло,  забитое
полированными черными булыжниками, сверкавшими на  солнце,  как  рептилии.
Виднелись полоски сахарно-белого песка, островки высоких тростников и лужи
вязкой зеленой воды, над которыми свисали ветви хинных деревьев.
     Мы сидели на камнях и наблюдали за колонией  желтых  ткачей,  которые
щебетали и возились вокруг своих гнезд, сплетенных изтравы и  свисавших  с
ветвей деревьев.
     Лорен дал Ксаи сигару, и пока  мы  разговаривали,  глаза  бушмена  не
отрывались от наших лиц, как глаза верного пса. Разговор был  прерывистый,
мы без всякой последовательности  перескакивали  с  темы  на  тему.  Лорен
рассказывал о своем проекте с отелями на островах. Он  был  уверен  в  его
успехе.
     - Один из моих хороших замыслов, Бен. - И когда я  подумал  о  других
его замыслах: скотоводческие ранчо, алмазные, золотые, хромовые  и  медные
шахты, - я понял, какой он должен быть большой.
     Я слегка коснулся его отношений с Хилари.
     - Боже мой, Бен. Если бы только они понимали, что со свидетельством о
браке не становятся  твоим  собственником!  -  Были  три  других,  которые
постигли это на своем горьком опыте, и я надеялся, что  Хилари  не  станет
четвертой.
     Было уже почти темно, когда Макдональд спустился с берега.
     - Простите, мистер Стервесант.  Могу  я  попросить  вас  подняться  в
периметр. Я не хочу рисковать без необходимости. - Лорен загасил сигару, и
мы встали.
     - Когда-то человек мог поступать здесь, как хотел. Времена  меняются,
Бен.
     Когда мы вошли в лагерь, на низком заслоненном со сторон  огне  кипел
кофе, и пока мы  пили  его  из  дымящихся  чашек,  я  увидел,  какие  меры
предосторожности принял Макдональд, и понял, что его  компетентность  была
не просто внешней. Он закончил обход постов и присел к нам.
     - Я должен был бы попросить  вас  подняться  раньше.  Умеете  ли  вы,
джентльмены,  обращаться  с  нашими  ружьями  и  пулеметом   шестидесятого
калибра? - Мы с Лореном сказали, что умеем.
     - Хорошо. - Макдональд посмотрел на север. - Чем ближе к границе, тем
более вероятна стычка. В последнее время  деятельность  террористов  очень
оживилась. Что-то там готвится.
     Он налил себе чашку кофе, отхлебнул, потом спросил:
     - Ну, джентльмены, каковы ваши планы на завтра? Далеко ли мы от цели?
     Я взглянул на Ксаи. "Далеко ли до отверстий в скале, брат мой?"
     - Мы будем там до того, как солнце станет так, - и одной тонкой рукой
он указал на луну, - моя семья там у источника в скале. Сначала мы  пойдем
к ним, потому что они давно меня ждут.
     Я смотрел на него, впервые осознав силу дружбы Ксаи. Потом повернулся
к Лорену. "Понимаешь, Ло, этот маленький дьявол проделал пешком 150  миль,
чтобы сообщить нам приятную новость!"
     - Как это?
     - Как только он нашел старые разработки, тут же оставил семью и пошел
искать меня.
     Ночью Ксаи спал между  Лореном  и  мной.  Он  по-прежнему  совсем  не
доверял рослым полицейским матабеле.
     В  одиннадцать  утра  мы  увидели  в  небе  на  севере  стервятников.
Макдональд остановил колонну и подошел к нашей машине.
     - Что-то впереди. Вероятно, добыча льва, но лучше не рисковать.
     Ксаи  выскользнул  из  сидения  и  взобрался  на  крышу   лендровера.
Несколько минут он смотрел на далеких птиц, потом спустился.
     - Моя семья убила большого зверя. Может,  даже  буйвола,  потому  что
птицы над нашим лагерем. Бояться нечего. Надо идти вперед.
     Я перевел это Макдональду, и он кивнул.
     - Хорошо, доктор. Но мы все равно будем осторожны.
     Бушмены соорудили пять грубых шалашей  у  дыры  с  грязной  и  мутной
водой. Просто согнули  внутрь  несколько  побегов,  создавая  раму,  потом
накрыли их листями и травой. Мы подъехали к лагерю.  Ни  дыма,  ни  следов
маленьких желтых людей. Ксаи выглядел удивленным, он бросал быстрые птичьи
взгляды на густые кусты и что-то негромко высвистывал. Стервятники  сидели
на деревьях вокруг лагеря, и когда мы приблизись, среди  шалашей  началось
какое-то смятение,  двадцать  или  тридцать  больших  отвратительных  птиц
поднялись оттуда в воздух.
     Ксаи испустил негромкий жалобный вопль. Я не  понял,  что  случилось,
мне просто показалось странным, что стервятники кормятся рядом с шалашами,
но Ксаи догадался. Он начал медленно раскачиваться, схватившись за грудь и
продолжая выть.
     Макдональд остановил лендровер и выбрался. Он склонился над чем-то  в
траве, потом выпрямился и выкрикнул  приказ.  Полицейские  выскакивали  из
машин и рассосредоточились, держа оружие  наготове.  Лорен  остановил  наш
Лендровер, и мы пошли туда, где среди хижин стоял Макдональд. Ксаи остался
на заднем сидении, он продолжал раскачиваться и выть.
     Для банту бушменки предмет особой похоти.  Не  знаю,  почему,  может,
из-за их золотой кожи или крошечных кукольных тел. Они изнасиловали женщин
Ксаи, всех, даже маленьких девочек.  Потом  изрубили  штыками  и  оставили
лежать в патетически уязвимой позе любви. Гала и  двоих  остальных  мужчин
застрелили. Залпы автоматного огня  разорвали  их  тела,  так  что  сквозь
изуродованные тела торчали обломки костей. Кровь засохла темными  полосами
и лужицами. Повсюду вились мухи, большие зеленые металлические  мухи,  они
жужжали, как пчелы, и садились мне на губы и глаза. Я гневно  отгонял  их.
Птицы уже пировали на телах, и это было ужасное зрелище, эти птицы.
     - Боже, - сказал Лорен, - о Боже. Почему? Почему они это сделали?
     - Это их стиль, - ответил Макдональд.  -  Фрелимо,  Мау-Мау,  они  со
своими расправляются особенно жестоко.
     - Но почему? - повторил Лорен.
     - У них оружие.  Это  легче,  чем  нападать  на  белых  ранчеров  или
полицейских. - Двое полицейских принесли с одного из  ленроверов  брезент.
Она начали заворачивать тела. Я прошел к  нашей  машине  и  прислонился  к
дверце. Неожиданно меня затошнило, во рту стало  нестерпимо  горько,  меня
вырвало.
     Закончив, я вытер рот рукавом и увидел, что  Ксаи  смотрит  на  меня.
Теперь это человек, лишенный всего, кроме жизни. В его темных глазах  была
такая боль, такое горе искривило его губы, что  я  почувствовал,  как  мое
сердце разбивается.
     - Давай посмотрим, кто это сделал, Птица Солнца,  -  прошептал  он  и
повел меня по короткой траве вокруг  лагеря.  Он  действовал  быстро,  как
охотничья собака.
     На  песчаной  почве  повсюду  валялись  яркие  медные  гильзы.  Плохо
изготовленные, покрытые китайскими иероглифами, их было сотни. Стреляли  с
детским  удовольствием,  поливали  лагерь  водопадом  пуль.   Видны   были
характерные отпечатки обуви. Сотни отпечатков,  земля  от  них  почернела,
трава примялась.
     - Они пришли ночью, - негромко  объяснял  Ксаи.  -  Смотри!  Тут  они
ждали. - Он указал на вытоптанные участки в кустах. - Их было много.  -  И
он три раза показал обе руки с растопыренными пальцами. Тридцать  человек.
Большой отряд. - Ударили на рассвете. Вчера на рассвете.  -  Тридцать  два
часа назад. Я понял, что теперь они  во  многих  милях  отсюда.  Когда  мы
вернулись в  лагерь,  девять  тел  были  завернуты  в  брезент  и  уложены
аккуратно в ряд, как конверты, готовые  к  отправке.  Четверо  полицейских
копали мелкую общую могилу.
     Ксаи сел рядом с телами. Теперь он молчал, и его молчание было  более
гнетущим, чем  жалобный  вой.  Однажды  он  наклонился  и  робко  коснулся
зеленого брезента. Сколько раз такие маленькие люди  сидели  на  солнце  и
оплакивали убийство своего  племени?  В  такие  минуты  я  ненавижу  дикую
свирепость нашей земли. Я не мог видеть  горя  Ксаи,  отвернулся  и  пошел
туда, где негромко разговаривали Лорен и Макдональд.
     - Большой отряд, Бен, - сказал Лорен, когда я подошел.
     - Ксаи говорит, что их тридцать, - ответил я, и он кивнул.
     - Очень вероятно. Инспектор считает, что нам нужно вернуться, и  я  с
ним согласен.
     Макдональд объяснил: "Если мы с ними встретимся, они  по  численности
намного нас превосходят, доктор. Эти свиньи  хорошо  обучены  и  вооружены
современным оружием. Не то что несколько лет назад,  когда  сюда  посылали
полуобученный сброд. Теперь они по-настоящему опасны, а  мы  не  готовы  к
защите. Я думаю, мы как можно  скорее  должны  уходить  отсюда  и  вызвать
вертолет. Как только их обнаружат, угостят напалмом.
     - Да, - согласился я.  Древняя  шахта  перед  лицом  этого  ужаса  не
казалась больше важной. Я посмотрел  туда,  где  полицейские  поднимали  с
травы маленькие свертки. Ксаи тоже смотрел на них. Когда могилу  забросали
землей, я подошел к Ксаи и положил руку ему на плечо.
     - Пойдем, маленький брат, -  сказал  я  и  повел  его  к  лендроверу.
Колонна тронулась в том же порядке назад, на юг.
     Путешествие превратилось в кошмар  напряженных  нервов.  Переключение
скоростей и  постоянные  включения  двигателей,  необходимые  на  неровной
местности, далеко возвещали о нашем приближении. Каждая миля  представляла
идеальное место для засады, с обеих сторон дорогу окружали густые заросли.
Наш след был ясно виден, и нам на обратном пути приходилось  двигаться  по
нему. Они будут знать о нашем приближении и ждать нас. Возможно, у  них  с
собой мины, и мы с беспокойством отыскивали впереди изрытую  землю.  Лорен
вел машину в мрачном молчании, беспрерывно перебрасывая незажженную сигару
из одного угла рта в другой.
     Полицейский рядом с ним все время  держал  ручной  пулемет  у  плеча,
время от времени поворачивая его.  Мы  все  непрерывно  вертели  головами,
глядя по сторонам, всматриваясь, вглядываясь.
     - Ты заметил, Бен: ни следа дичи - вдруг спросил Лорен.  Он  прав.  с
того времени, как мы оставили лагерь бушменов,  мы  не  видели  ни  одного
проявления дикой жизни, которые так оживляли наше путешествие раньше, даже
ни одного стада изящных коричневых импала.
     - Мне это не нравится, Ло.
     - Вступаю в тот же клуб, - улыбнулся Лорен.
     - За тридцать два часа эти выродки могли уйти на мили. Они могут быть
где угодно. - Я беспокойно  ерзал,  держа  ружье  на  коленях.  Макдональд
настоял, чтобы мы взяли запасное оружие у пулеметчиков. Теперь я был этому
рад. Этот кусок дерева и стали позволял чувствовать себя спокойнее.
     Неожиданно передний лендровер затормозил и  остановился.  Лорен  тоже
нажал на тормоза и  схватил  автомат.  Мы  сидели  с  нацеленным  оружием,
вглядываясь  в  окружающую  растительность.   Ожидая   внезапного   рокота
автоматов. Медленно  проходили  секунды,  собственный  пульс  бил  в  уши,
оглушая меня.
     - Прошу прощения, - крикнул Макдональд из передней машины.  -  Ложная
тревога!
     Двигатели взревели, отвратительно громко в обширной тишине Африки,  и
мы двинулись дальше.
     - Ради Бога, перестань играть этой проклятой штукой, - выпалил  Лорен
с ненужной яростью. Я, не сознавая этого, щелкал селектором ружья.
     - Прости, - виновато пробормотал я.  Напряжение  заразительно.  Взрыв
Лорена был симптомом этого, но почти тут же он  оглянулся  через  плечо  и
виновато улыбнулся.
     - Это ужасное убийство.
     Казалось,  много  часов  спустя  мы  пересекли  невысокий  хребет   и
двинулись по извивающейся дороге вниз, к луже у сухого русла, где  провели
предыдущую ночь. Макдональд остановил колонну на дальнем берегу и  подошел
к нам.
     - Мы дольем здесь топливные баки, мистер Стервесант. Я займусь  этим.
Не поведете ли вниз группу, чтобы наполнить канистры водой?
     Лорен спустился по берегу с двумя полицейскими,  таща  пятигаллоновые
канистры, а я смотрел, как  Макдональд  переливает  бензин.  Пары  бензина
поднимались, как мираж в жару, и запах  начал  жечь  мне  горло.  Один  из
полицейских плеснул бензином, и Макдональд резко выговорил ему.
     - Оставайся здесь, - сказал я Ксаи. - Никуда не уходи. - И он  кивнул
с заднего сидения лендровера.
     Я оставил его и пошел вслед за Лореном вниз к краю  пруда.  Спокойная
сцена,  типичная  для  Африки.  Высокие  тростники  лениво  склоняют  свои
пушистые головы, черная грязь, истыканная копытами тысяч животных,  густая
зеленая вода, в которой поднимаются пузыри болотного газа,  ткачи  свисают
вниз головой со своих раскачивающихся на ветвях гнезд.  Двое  полицейских,
наполняя канистры, негромко разговаривают, Лорен стоит рядом с ними, держа
в руках автомат.
     - Еще час пути, и мы в безопасности, - заметил он, когда  я  подошел.
Достал из верхнего кармана сигару и начал разворачивать ее, не  переставая
осматривать окружающие тростники и кустарники.
     Что-то белое сверкнуло на  краю  воды.  Я  заметил  это  мелькание  и
посмотрел туда, уже хотел отвести взгляд: по-видимому,  птица  нырнула.  И
тут я увидел еще что-то  и  почувствовал  холодок  предчувствия.  Спокойно
прошелся по краю пруда, не глядя на белый предмет, пока он не  оказался  у
меня непосредственно под ногами. Потом взглянул вниз, и дыхание застряло у
меня в горле. Первым моим порывом было  предупредить  Лорена  и  бежать  к
лендроверам, но я сдержал этот  порыв  и  постарался  вести  себя  обычно.
Несмотря на то, что страшно колотилось сердце, что мне трудно было дышать,
я наклонился, подобрал булыжник  и  бросил  его  в  воду.  От  него  пошли
расходящиеся круги. Я снова быстро взглянул вниз.
     Белый предмет оказался куском туалетного мыла,  на  нем  все  еще  не
застыла пена. На скале были мокрые следы, их еще не высушило ослепительное
солнце, а в грязи на самом краю воды среди тысяч отпечатков копыт еще один
отпечаток. Странный получеловеческий отпечаток,  как  от  лапы  гигантской
птицы. Большой палей резко отделен от  остальной  части  ноги,  промежуток
тянется до середины ступни. Я  знал,  что  в  этот  момент  Тимоти  Магеба
смотрит на меня через прицел автомата.
     По моей коже поползли мириады насекомых страха. Они ползли по телу  и
дергали за нервы. Я медленно пошел назад к Лорену. Сигара была уже у  него
во рту, и он зажигал спичку, когда я подходил. Из  его  собранной  в  чашу
ладони показалось облако голубого азотистого дыма, и он склонился над ним.
     - Ло, - негромко сказал я, - не делай неожиданных движений. Веди себя
как можно естественней. Они здесь. Прямо здесь, наблюдают за нами.
     Он  четыре  раза  затянулся,  потом  погасил  спичку   и   совершенно
естественно посмотрел по сторонам.
     - Где?
     - Не знаю, но они очень близко. Мы должны оставаться здесь, пока  Мак
не готов.
     - Скажи полицейским.
     Полицейские  закрывали  крышки  канистр,  и  когда   они   мимо   нас
направились вверх, я их остановил.
     - Идите спокойно. Не бегите. Не  смотрите  назад.  Злые  люди  здесь.
Идите к инспектору. Скажите ему, чтобы он включал двигатели. Когда мы  это
услышим, мы прибежим.
     Они без всякого выражения кивнули, немедленно оценив  ситуацию,  и  я
понял, почему они считаются лучшими туземными солдатами в Африке. Спокойно
пошли по берегу, склонившись под тяжестью канистр.
     - Чувствую себя, как механическая утка в тире, - сказал  я,  стараясь
улыбаться. Улыбка получилась кривой. - Чего они ждут?
     - Вероятно, у них не было времени как следует приготовиться. -  Лорен
рассмеялся, очень естественно. Смех его прозвучал  убедительно.  -  Сейчас
они занимают позицию. Подождут, пока мы все соберемся  вместе,  сейчас  мы
слишком разбросаны.
     - Боже, хотел бы я знать, где они, откуда ожидать огонь.
     - А что их выдало? - спросил Лорен, стараясь вести разговор как можно
естественнее.
     - Кусочек мыла и влажные отпечатки на камне.  Они  мылись,  когда  мы
подъехали.
     Лорен стряхнул пепел с сигары и взглянул на  камни  у  берега.  Потом
быстро посмотрел на меня. Вверху  тишину  нарушил  рев  двигателей.  Один,
второй, третий.
     Лорен загасил сигару в грязи на  краю  пруда  и  повернулся  ко  мне.
Положил руку мне на плечо.
     - До конца, партнер?
     - До конца, Ло. - Мы повернулись и побежали вверх, на ходу  снимая  с
плеча автоматы. Я почувствовал облегчение, ожидание кончилось.
     У меня было странное чувство неподвижности, оцепенелости.  Подъем  на
берег тянулся бесконечно, ноги  налились  свинцом,  нас  окружала  горячая
тишина, в которой даже звуки двигателей  лендроверов  были  приглушены,  а
наши шаги звучали, как топот копыт большого стада.
     Мы поднялись на берег.
     Сержант Ндабука сидел за рулем нашего лендровера, он развернул его  и
замедлил ход, приблизившись к нам.
     Остальные два  лендровера  двигались  задом,  готовые  прикрыть  нас,
пулеметчики застыли у своих тяжелых пулеметов.
     - Прыгайте! - крикнул Макдональд. - Двигаемся!
     Я вскочил в лендровер, Лорен за мной.
     - Давай! - крикнул он сержанту. Двигатель взревел, и  мы  устремились
вперед. С того момента, как мы побежали, прошло не  больше  шести  секунд.
Все произошло очень быстро, и я встал на колени,  повернув  автомат  вбок,
чтобы прикрыть фланг. И в этот момент они обрушились на нас. Воздух вокруг
меня вдруг был разорван ударами тысяч хлыстов, звуки выстрелов  напоминали
впечатление,  которое  произвордит  палка,  если  ею  быстро  провести  по
гофрированной металлической изгороди.
     Машина Макдональда шла впереди нас. По ней тоже  велась  стрельба.  Я
увидел, как  попали  в  пулеметчика:  его  голова  резко,  как  от  удара,
откинулась назад, шляпа слетела с головы.  Он  упал  на  сидение,  пулемет
торчал стволом в небо.
     Они залегли под  берегом  в  тростнике  и  кустах.  Я  видел  вспышки
выстрелов, сверкавшие,  как  лезвия  мечей.  Я  дал  по  ним  очередь,  но
лендровер дернулся,  и  мои  выстрелы  пришлись  ниже  цели.  Под  берегом
пролегла линия пыли, как будто там хлестнули бичом. Я  поправил  прицел  и
выстрелил снова, оружие задрожало в  моих  руках.  Пули  рвали  тростники.
Кто-то закричал, и тут же автомат пусто защелкал.
     Я схватил заряженный магазин, глядя вперед, чтобы  определить,  долго
ли нам еще находиться под огнем. Машина Макдональда входила в лес, большие
деревья по обе стороны обозначали проход. Я увидел прямо перед его машиной
заглаженную полоску земли и понял, почему они ждали так долго, не открывая
огня: они заманивали нас в ловушку.
     Я открыл  рот,  чтобы  выкрикнуть  предупреждение,  но  его  заглушил
непрерывный шум выстрелов и двигателей машин.
     Макдональд столкнулся с миной, уложенной на  нашем  старом  следе,  и
детонация вызвала яркий взрыв, который на мгновения ослепил сетчатку глаз.
Воздушный удар болезненно отозвался на барабанных перепонках, и  лендровер
Макдональда попятился, как раненый лев. Его перед был разбит, одно  колесо
неторопливо поворачивалось в воздухе. Машина упала набок,  придавив  собой
тех, кто в ней находился. Второй лендровер нарвался на мину на скорости  в
тридцать миль с час. Послышался скрежет металла, и он тоже опрокинулся.
     - Осторожней! - крикнул Лорен, и сержант резко повернул  руль,  чтобы
не столкнуться с массой разбитого металла. Наш  лендровер  какое-то  время
двигался на двух колесах, потом тоже упал набок. Нас выбросило на  жесткую
землю.
     Наступила тишина,  длившаяся  три  или  четыре  секунды.  Напряженная
тишина,  даже  враги  были  ошеломлены  тем  опустошением,   которое   они
произвели. Мы находились примерно в пятидесяти ярдах  от  речного  берега,
где лежали люди Тимоти. Нас разделяло несколько  деревьев.  Они  и  корпус
машины давали некоторое укрытие.
     Я потерял автомат и ощупью пытался отыскать его. Рядом со мной  лежал
Ксаи. Я мельком увидел его испуганное лицо, потом подполз к Лорену.
     - Как ты?
     Вместо ответа он указал: "Смотри!" В двадцати футах от нас  на  спине
лежал Макдональд, и лендровер всей тяжестью придавил его таз.  Он  слабыми
дрожащими руками пытался оттолкнуть металл. При этом негромко стонал.
     Я встал, чтобы помочь ему, и в этот момент снова  началась  стрельба.
Молотя, стуча по корпусу лендровера, пули поднимали облака пыли и осколков
камня, рикошет производил звук разрываемого шелка,  и  Лорен  стащил  меня
вниз.
     Я почувствовал движение рядом с собой и повернул  голову  к  негромко
скулящему, как ребенок, Ксаи. Положил руку, пытаясь его успокоить, но  мое
прикосновение гальванизировало его. Он вскочил на ноги,  в  темных  глазах
ужас, и побежал.
     - Подожди, маленький брат, - крикнул я и вскочил,  чтобы  последовать
за ним. Лорен схватил меня и держал, и  я  смотрел,  как  Ксаи  вбегает  в
адскую бурю.
     Он сразу привлек на себя весь огонь. Все теперь стреляли по нему.  Он
бежал, как кролик в свете фар, не пытаясь укрыться.  Я  дергался  в  руках
Лорена.
     - Нет! - кричал я. - Нет! Оставьте его! Нет! Нет!  -  И  тут  в  него
попали, сбили на езмлю, и он покатился по каменистой почве, как  маленький
коричневый мяч. Снова встал и побежал,  но  левая  рука  была  оторвана  и
висела на обрывке кожи. Снова в него попали, на этот  раз  точно  в  спину
между лопаток, и он с разбегу упал и  ударился  лицом.  Лежал  неподвижно,
такой маленький в ярком солнечном свете. Я затих в тисках Лорена, а вокруг
меня выжившие полицейские  заняли  позицию  и  начали  отвечать  на  огонь
неприятеля. Лорен откатился от меня и, прижимаясь к земле, начал  стрелять
из-за откидного борта лендровера.
     Над нами по-прежнему бушевала  огненная  буря,  Макдональд  продолжал
стонать. Никто не мог добраться к нему через простреливаемое пространство.
Я лежал на  жесткой  земле,  глядя  на  хрупкое  маленькое  тело  Ксаи,  и
чувствовал, как гнев разрывает душу. Гнев исходил из самой  глубины  моего
существа, он победил рассудок.
     Я вскочил и побежал  к  подорванному  лендроверу.  Сорвал  шплинт  со
станины и поднял тяжелый пулемет с  его  креплений.  Повесил  через  плечо
четыре  ленты  с  патронами,  окутавшись  смертью,  будто  это   гавайская
цветочная гирлянда. Потом,  держа  пулемет  на  весу,  побежал  к  речному
берегу, прямо по центру их линии.
     Я слышал собственный крик и яростный свист  воздуха  рядом  с  собой,
когда мимо пролетали пули, закладывая уши и  обжигая  лицо  горячим  сухим
воздухом. Пустые гильзы вылетали сверкающим потоком, звеня, как серебряные
колокольчики, когда они ударялись  о  землю.  Я  видел,  как  край  берега
затягивается пылью  вслед  за  поворачивающимся  стволом  моего  пулемета,
увидел, как один из них упал на спину, получив пулю.
     Их огонь прекратился. я увидел движение  в  тростниках.  Они  бежали.
Один из них обернулся и  послал  очередь.  Рядом  со  мной  пуля  оторвала
большой кусок коры от ствола хинного дерева, и я повернул к нему  пулемет.
Он был в маскировочной одежде, в стальном шлеме, он сжимал оружие, которое
красным плюющимся глазом смотрело на  меня,  и  я  удивился,  как  он  мог
промахнуться на таком расстоянии.
     Одна из пуль попала ему в рот,  сорвала  шлем,  и  содержимое  черепа
вылетело сзади из головы, как розовое облако. Он упал под берегом.
     - За ним! Прикройте его! - Это кричал за мной Лорен, но мне было  все
равно. Я добежал до берега и посмотрел вниз на сухое русло. Они  панически
бежали к противоположному берегу, и я начал стрелять по ним. Смотрел,  как
они  падают,  как  вокруг  них  фонтанчиками  вздымается  белый  песок.  И
продолжал кричать.
     Последняя лента  патронов  соскользнула  с  плеча  и  ушла  в  жадный
казенник моего оружия. Пулемет замолк в моих руках, и  я  швырнул  его  им
вслед. Гнев и горе завели меня далеко за пределы разума и страха. Я стоял,
невооруженный и бесстрашный, а с дальнего берега на  меня  смотрел  Тимоти
Магеба. В его правой руке был пистолет, и он целился в  меня.  Я  услышал,
как рядом с головой просвистела пуля.
     - Убийца! - закричал я, и он выстрелил еще  раз,  и  еще.  Как  будто
ангел смерти окутал меня своими крылами, защитив меня, потому что  я  даже
не слышал пуль. Видел, как он смотрит на меня своими  ужасными  дымящимися
глазами, сверкает огромная лысая голова, и весь  он  похож  на  загнанного
зверя.
     Неожиданно рядом со мной оказался Лорен, он поднял ружье и  выстрелил
в Тимоти. Я думаю, Лорен попал в  него,  потому  что  Тимоти  сморщился  и
пошатнулся, но потом он исчез в кустах, закрывавших противоположный берег.
Полицейские пробежали мимо нас, они двигались линией к берегу, а потом  по
сухому руслу, где лежали мертвые. делали  несколько  очередей  по  кустам,
потом Лорен позвал их назад.
     Лорен повернулся и ошеломленно  посмотрел  на  меня.  "Тебя  даже  не
тронули, - удивленно сказал он. - Ни одной царапины! Боже, Бен, Боже! - Он
покачал головой. -  Ты  перепугал  меня,  маленький  сумасшедший  ублюдок.
Испугал до смерти". Он обнял меня рукой за плечи и повел к машинам.
     Макдональд по-прежнему негромко стонал. Мы с Лореном приподняли  край
лендровера. Макдональд закричал, когда полицейские вытаскивали его  из-под
машины.  Ноги  его  изогнулись  под  неестественным  углом,  лицо   сильно
побледнело, капли пота выступили над верхней губой.
     Я оставил Лорена, который делал Макдональду укол  морфия  и  вправлял
разбитые кости, и пошел туда, где лежал Ксаи.
     Входное пулевое отверстие черным пятном выделялось на его спине,  оно
даже не кровоточило. Но лежал он в луже крови, и я  знал,  какой  страшный
ущерб принесла пуля на выходе из груди. Я не стал его  переворачивать.  Не
мог себя заставить. Голова его была повернута набок, и я  присел  рядом  с
ним на корточках. Кончиками пальцев закрыл невидящие китайские глаза.
     - Или с миром, маленький брат, - прошептал я.
     - Пошли, Бен. Они вернутся. Мы должны торопиться, - позвал Лорен.
     Двое полицейских были убиты, и сержант завернул их в их одеяла.
     - Бушмена тоже, - сказал я ему. Он поколебался, но, увидев  выражение
моего лица, быстро завернул и Ксаи.
     Мы поставили третью машину на колеса, и, пока полицейские грузили  на
борт  мертвых  и  раненых,  мы  с  Лореном  проверили  ее.  Две   покрышки
прострелены, бак продырявлен, рулевое управление  перебито  пулей,  другая
пуля пробила поддон картера. Из него лилось масло, испаряясь в жаре.
     Лорен быстро  расположил  сержанта  и  оставшихся  троих  полицейских
защитным периметром среди хинных деревьев, мы  протолкнули  наш  лендровер
под защиту разбитых машин, чтобы быть хоть немного укрытыми за работой.
     В лендровере Макдональда был ящик с инструментами. Мы заменили колеса
быстро, как пара механиков гонки гран при, сняв неповрежденные с  разбитых
машин. Когда мы затягивали последние болты,  началась  стрельба.  Стреляли
издалека, с хребта в четверти мили от нас. Они усвоили урок и держались от
нас на почтительном расстоянии. Наши отвечали,  стреляя  из  двух  тяжелых
пулеметов, чтобы не подпустить врагов ближе.
     А мы с Лореном работали среди этой стрельбы, в  масле  по  локоть.  В
спешке срывали кожу с пальцев, обжигали кожу о раскалившиеся  трубопроводы
и систему выхлопных газов. Сняли поддон картера с  одной  из  поврежденных
машин и, лежа на спине, горячее масло капало в лицо, мы прикрепили его  на
нашу машину. Сальник сорван, масло будет протекать, но его  хватит,  чтобы
мы оказались в безопасном месте.
     Лорен заменил рулевое управление, а я отыскал в своем  мешке  мыло  и
залепил  пулевое  отверстие  в  топливном  баке.  Когда  мы  работали,   я
благословлял китайских мастеров, которые делают  такое  плохое  оружие,  с
такой ограниченной дальностью и неточностью стрельбы.
     Мы сменили масло и наполнили бак бензином. При этом пришлось выйти из
укрытия и подставить себя под пули далеких стрелков.  Работали  методично,
стараясь не слышать звуков пролетающих пуль.
     Лорен прыгнул в сидение водителя и нажал стартер; он  жалобно  взвыл,
снова и снова, я закрыл глаза и начал молиться. Лорен перестал нажимать на
стартер, и в наступившей тишине я услышал его проклятие. Он попытался  еще
раз, но села батарея, гудение двигателя замедлилось и прекратилось.
     Случайная пуля ударила в ветровое стекло, обдав нас дождем стеклянных
осколков. Лорен продолжал браниться. В отчаянии я посмотрел  на  садящееся
солнце, оставалось еще полчаса светлого времени. В темноте гиены спустятся
с хребта. И как будто они прочли мои мысли, огонь усилился. Я услышал, как
пуля со звоном  отскочила  от  металлического  корпуса  лендровера.  Лорен
выскочил из машины, снова открыл капот; работая, он крикнул Ндабака:
     - Почему  не  стреляете,  сержант?  Вы  помогаете  им  упражняться  в
прицельной стрельбе. Пусть нагнут головы, черт возьми!
     -  Боеприпасы  кончаются,  сэр,  -  крикнул  в  ответ  сержант,  и  я
почувствовал  неприятный  холод.  Боеприпасов  нет,   а   темнота   быстро
приближается.
     Лорен захлопнул капот и снова нырнул  в  машину.  Посмотрел  на  меня
через разбитое стекло.
     - Помолись еще раз, Бен. Твоя последняя  молитва  была  хороша.  -  И
нажал на стартер. Он устало зажужжал, но двигатель не включился.
     - Ну вот, Бен, - сказал Лорен. - Все батареи капут.
     - Сержант, все! - закричал я. - Идите сюда, помогите.
     Они подбежали к лендроверу.
     - Начинай через секунду, - крикнул я Лорену, и несколько пуль ударили
в землю у ног, обдав из обломками камня.
     Мы начали толкать лендровер, и он тяжело двинулся от реки.
     - Давай! - крикнул  я  Лорену.  Лендровер  сильно  задрожал  и  пошел
медленнее, а мы толкали  его,  заставляя  двигаться  вопреки  фазе  сжатия
двигателя.
     Он  хлопнул  раз.  "Продолжай  двигаться!"  -  кричал  я.  Неожиданно
двигатель ожил, и мы в восторге закричали.
     - Взбирайтесь! - крикнул Лорен и повернул машину на наш  след,  но  я
побежал рядом.
     - Спички! - выдохнул я.
     - Что?
     - Дай мне спички, черт возьми! - Я  выхватил  их  у  него  из  рук  и
побежал к разбитым машинам. Из пробитых баков  еще  тек  бензин,  я  зажег
спичку. Пламя взметнулось с  ревом,  сожгло  мне  ресницы,  я  повернулся,
побежал за лендровером, перелез через задний откидной борт и упал лицом на
груду мертвых и раненых.
     Лорен двигался новым маршрутом по поясу колючих кустарников,  избегая
старого заминированного следа, но потом снова свернул на него.
     Лес закрыл нас, и огонь с хребта прекратился. Я смотрел, как  в  небо
поднимается столб черного дыма, довольный, что не дал им трофеев, и  вдруг
понял, что дрожу, как в лихорадке. Холодные волны шока и реакции  охватили
меня.
     - Как ты, Бен? - спросил Лорен.
     - Все в порядке, - ответил я и посмотрел на закутанные в одеяла  тела
у ног.


     Всю ночь  мы  ползли  на  юг,  подпрыгивая  и  дребезжа  на  неровной
местности,  часто  теряя  след,  потом  отыскивали  его,  дрожа  в  ночном
африканском холоде, так как ветер дул в разбитое ветровое стекло.
     На рассвете, пурпурном, как виноград, и дымчато-голубом,  я  попросил
Лорена остановить лендровер. Полицейские  помогли  мне  вырыть  неглубокую
могилу  в  песке  между  двумя  холмами.  Я  вынес  Ксаи  из   лендровера,
завернутого в темно-серое полицейское одеяло, и он был легок в моих руках,
как спящий ребенок. Я положил его на землю, и мы постояли  кружком,  глядя
на него. Кровь проступила сквозь одеяло и засохла черным пятном.
     Я  кивнул  полицейским.  "Ну,  ладно.  Закопайте  его".  Они   быстро
справились с этим и пошли к лендроверу.  Было  по-прежнему  холодно,  и  я
дрожал в своей тонкой рубашке. На верху холма залаял старый самец  бабуин,
его крик эхом отразился в долине.
     Вслед за полицейскими я вернулся в машину  и  взобрался  на  сидение.
Отъезжая, я оглянулся и услышал мычание буйвола в кустах. Буйволы паслись,
наклонив головы и двигаясь в сторону могилы  Ксаи.  Подходящее  место  для
моего брата, в дикой местности, среди животных, которых он так любил.


     - Боюсь, они ушли через  реку  за  границу,  -  сказал  мне  помощник
комиссара полиции. - Мы ничего не хотели бы больше,  чем  получть  в  свои
руки этого Магеба.
     Два дня назад  мы  в  полицейском  вертолете  вместе  с  Макдональдом
прилетели в Булавайо. Лорен оставил  меня  улаживать  дела  с  родезийской
полицией, а сам вызвал Лир и улетел в  Йоханнесбург.  Теперь  производился
последний опрос в штабквартире полиции,  и  меня  ждал  чартерный  рейс  в
Лунный город.
     Помошщник комиссара - высокий человек с  военным  разворотом  плеч  и
коротко остриженными волосами. Лицо у  него  морщинистое  и  загорелое  от
тысяч дней на солнце. На груди полоски - эмблемы храбрости и чести.
     -  В  сущности  он  возглавляет  список  тех,  с  кем  мы  хотели  бы
повидаться. Жестокий человек; впрочем, вы сами это знаете. - И он устремил
на меня свои стальные глаза, отчего у меня создалось впечатление, что меня
допрашивают.
     - Да, я его знаю, - согласился я. Мое участие  в  похищении  самолета
было хорошо известно.
     - Что вы о нем думаете?
     - Он умный человек, с большим присутствием духа. Что-то в нем есть. -
Я пытался подобрать соответствующие слова. - Это человек,  который  всегда
добивается того, что хочет, человек, за которым идут другие.
     - Да, - помощник комиссара кивнул. - Так считают и наши спецслужбы. С
того  времени,  как  он  присоединился  к  ним,   наблюдается   повышенная
активность наших друзей за рекой. - Он вздохнул и помассировал свои  седые
виски. - Я думал, мы его  в  этот  раз  возьмем.  Но  они  оставили  своих
мертвецов непогребенными и ушли за реку. Мы опоздали  всего  на  несколько
минут.
     Он проводил меня  к  ожидавшей  под  деревом  джакаранда  полицейской
машине; дерево было покрыто облаком цветов.
     - Что слышно о Макдональде? - спросил я, когда мы стояли у машины.
     - Он выздоровеет. Ему сохранили обе ноги.
     - Я рад.
     - Да, - согласился помощник комиссара. - Хороший человек.  Хотел  бы,
чтобы у нас таких было больше. Кстати, доктор, мы попросили бы вас молчать
об этом деле. Не хотим поднимать шум из-за таких инцидентов. Это играет им
на руку, знаете ли. Создает рекламу, которая им нужна.
     Мы обменялись рукопожатием, он повернулся и пошел назад в здание.  Мы
поехали по забитым улицам, я увидел на лицах улыбки и удивился, как  может
кто-то хотеть уничтожить это  общество;  и  если  это  удастся,  то  какое
общество получится взамен.
     Естественным образом мысли  мои  перешли  на  Лунный  город.  Великая
цивилизация, нация, контролировавшая территорию размером с Европу,  народ,
строивший большие каменные города и посылавший торговые корабли к пределам
известного тогда мира. И все, что осталось, это несколько жалких реликтов,
которые мы тщательно собрали по частям. Ни один  континент  не  был  таким
непостоянным в своем отношении к людям, он быстро поднимал народы и швырял
их в  пропасть,  пожирал  их,  так  что  даже  память  о  них  исчезала  у
человечества. Жестокая земля, свирепая и безжалостная земля.  Удивительно,
что мы так сильно и глубоко любим ее.


     Возвращение в  Лунный  город  было  разочаровывающим.  После  событий
последних дней  наступил  спад.  Казалось,  остальные  едва  заметили  мое
отсутствие.
     - Как поездка? - спросила Салли, не отрываясь от  груды  машинописных
листов.
     - Было интересно.
     - Это хорошо. А  что  с  твоими  ресницами?  -  спросила  она  и,  не
дожидаясь ответа, начала печатать двумя пальцами, прикусив  сосредоточенно
язык и останавливаясь, только чтобы тыльной стороной ладони убрать с  лица
волосы.
     - Рад вашему возвращению, -  сказал  Элдридж  Гамильтон.  -  Я  хотел
поговорить с вами, - и он провел меня  к  своему  столу,  на  котором  был
расстелен свиток. Я, казалось, не способен был сосредоточиться. Неожиданно
впервые в жизни я почувствовал, что эти древности неважны  сравнительно  с
кровью, свежей и красной, которую я так недавно видел.
     Рал  и  Лесли,  по-видимому,  использовали  мое   отсутствие,   чтобы
выработать подход ко мне. Рал говорил от них двоих, а  Лесли  подталкивала
его, когда он останавливался. "Видите ли, доктор, мы  не  можем  жениться,
пока хотя бы у одного из нас нет постоянной работы. Поэтому  мы  хотели...
ну... попросить у вас совета. Я хочу  сказать,  нам  здесь  нравится,  нам
обоим. Мы хотели бы остаться, но мы  хотели  бы  и  пожениться.  Мы  очень
высокого мнения о  вас,  доктор.  Мы  не  хотели  бы  упускать  завершения
исследования, но...
     Я поговорил с Лореном, а за ужином вечером объявил:
     - Вам предлагается постоянная работа  и  оплата  в  три  с  половиной
тысячи, Лесли - две тысячи. И, конечно, квартира при Институте, и я помогу
вам с меблировкой в качестве свадебного подарка.
     Лесли поцеловала Рала, потом меня. Новый способ принимать предложение
о приеме на работу.
     Рал с новой энергией занялся поисками в утесах, но теперь я  проводил
с ним мало времени. Я  начал  готовить  свое  сообщение  для  Королевского
Географического  общества.  Это  должен  быть  доклад,  полный   любви   и
восхищения, но я обнаружил,  что  работа  продвигается  плохо.  В  свитках
столько  подробностей,  но  все  они  казались  мелкими   сравнительно   с
вопросами, на которые мы не получили ответа: откуда они  пришли  и  когда,
куда ушли и почему?
     И мои усилия ни к чему  не  приводили.  Текст  становился  все  более
скучным и усложненным. Тогда я вытаскивал страницу измашински, сминал ее в
шар и бросал в стенку. Нет более одинокого места в мире, чем  чистый  лист
бумаги, и меня пугало, что  мои  непослушные  эмоции  могут  помешать  мне
представить свои мысли и факты в стройном порядке. Я говорил себе, что это
реакция на ужасы, испытанные при путешествии на север,  что  меня  глубоко
беспокоит  загадочное  поведение  Салли,  что  это  просто   страх   перед
неизбежным столкновением с моими противниками.
     Я испробовал все уловки, заставлял себя  не  отрываться  от  машинки,
пока не напишу 10 000 слов, вставал по ночам, чтобы  избавиться  от  слов,
захвативших мой уставший мозг.
     Доклад оставался ненаписанным, я вдруг замечал, что брожу как во  сне
по кабинету, полируя боевой топор, пока от его блеска не  начинали  болеть
глаза, или трогаю струны гитары, сочиняя новую  песню,  и  все  эти  песни
оказывались печальными и  траурными.  Иногда  я  часами  просиживал  перед
изображением белого царя, дремал или мечтал; иногда целыми днями бродил по
утесам, не обращая внимания на солнце и жару, и часто  мне  казалось,  что
рядом кто-то есть, кто-то птицеподобный, движется, как  озорной  эльф,  на
самом краю поля зрения. Или сидел один в тускло освещенном архиве, глубоко
погрузившись в отчаяние, вспоминая выражение ненависти в дымящихся  глазах
Тимоти, которыми он смотрел на меня через сухое русло,  в  котором  лежали
мертвецы. и ни я, ни Тимоти не были тем, чем, казалось, всегда должны были
быть: и в нем, и во мне скрывались какие-то темные  глубины.  Я  вспоминал
жестоко изуродованные тела маленьких  бушменов,  оставленные  на  съедение
птицам, и свой собственный безумный крик, когда я  расстреливал  людей  на
белом  песке  речного  дна.  Не  знаю,  сколько  продолжалось   бы   такое
подавленное состояние, но тут произошло открытие, которое  дало  ответ  на
множество загадок, поставленных перед нами городом.
     Группа Элдриджа противостояла  моей  апатии  ускоренной  работой  над
свитками. Практика улучшила знание языка у Салли, и вскоре она владела  им
так же свободно, как Элдридж. Даже Лесли теперь вносила  большой  вклад  в
работу, а Элдридж методом  проб  и  ошибок  разработал  наиболее  надежный
способ разворачивания и сохранения свитков и теперь много внимания  уделял
этой процедуре.
     За завтраком - еднственное время, когда в эти дни мы  встречались,  -
Элдридж попросил меня снова начать перенос кувшинов из архива в хранилище.
По правде говоря, я ухватился за предлог не смотреть на чистые  обвиняющие
листы бумаги в своей пишущей машинке, а Рал тоже  обрадовался  возможности
прекратить свои бесполезные блуждания по холмам.
     В прохладном мирном полумраке  архива  мы  работали  в  установленном
порядке, фотографируя и отмечая точное положение каждого  кувшина,  прежде
чем прикрепить  к  нему  этикетку  и  внести  в  главный  каталог.  Работа
спокойная, говорил  в  основном  Рал,  а  у  меня  продолжало  сохраняться
летаргическое  состояние.  Рал  поднял  с  полки  еще  один  кувшин  и   с
любопытством всмотрелся в щель между стеной и рядом кувшинов.
     - Эй! - воскликнул он. - А это что?  -  И  я  почувствовал,  что  моя
летаргия спадает,  как  ненужная  одежда.  Я  пошел  к  Ралу  с  ощущением
какого-то предзнания и увидел ряд маленьких прямоугольных кувшинов из  той
же глины, который скрывались в нише. Я понял,  что  мы  сделали  еще  одно
крупное открытие, значительный шаг вперед в нашем поиске древних тайн. Эта
мысль в готовом виде возникла в моем сознании, как будто я просто  спрятал
раньше эти маленькие кувшины, а теперь заново открыл их.
     Рал принес дуговую лампу, чтобы  лучше  осветить  нишу,  и  мы  сразу
заметили еще одну необычную  особенность.  Все  видные  нам  кувшины  были
запечатаны,  петля  из  золотой  проволоки  прикрепляла  крышку  к  самому
кувшину,  а  на  глиняной  печати  было  оттиснуто  изображение  птицы.  Я
наклонился и осторожно  сдул  пыль  с  ихзображения  на  печати.  Это  был
сгорбившийся гриф, классическая  птица  из  мыльного  камня  зимбабвийской
культуры,  с  изображением  солнечного  диска  с  расходящимися  лучами  в
основании. У меня вызвало шок зрелище герба современной Родезии на  печати
бесспорно пунического происхождения возрастом в 2 000 лет: все  равно  что
найти изображение льва  и  единорога  с  английского  герба  на  саркофаге
египетского фараона двадцатой династии.
     Мы  работали   настолько   быстро,   насколько   это   совместимо   с
острожностью; фотографировали, прикрепляли этикетки  к  большим  кувшинам,
которые закрывали доступ к нише, и когда убрали их все, обнаружили, что за
ними  скрывается  пять  маленьких  кувшинов.  Возбуждение  мое  все  время
нарастало, надежда на большое открытие становилась все  сильнее.  То,  что
кувшины спрятаны,  печать  на  них  -  все  свидетельствует  о  их  особом
значении. Как будто я просто тянул время, дожидаясь этого  открытия,  и  я
воспрянул духом. Когда наконец мы смогли достать эти кувшины,  я  сохранил
эту почетную обязанность за собой, вопреки слабому протесту Рала: "Но ведь
я их нашел!"
     Балансируя на верхней перекладине лестницы-стремянки, я наклонился  и
попробовал поднять первый из них.
     - Он застрял, - сказал я, потому что кувшин оставался неподвижным.  -
Наверно, прикреплен к  полке.  -  И  я  еще  больше  наклонился,  ощупывая
пространство вокруг кувшина, чтобы понять, что его там держит. И удивился,
ничего не обнаружив.
     - Попробуйте другой, - предложил Рал, тяжело дыша  мне  в  затылок  с
высоты своих тощих ног. - Помочь вам?
     - Слушайте, Рал, если вы немного не подвинетесь, я задохнусь.
     - Простите, доктор, - пробормотал он, отодвигаясь на четверть дюйма.
     Я попробовал следующий кувшин и обнаружил, что он  так  же  нажедежно
прикреплен к полке; остальные три тоже.
     - Странно, - сказал Рал, и я вернулся  к  первому  кувшину.  Поставив
локти на край полки, я начал  поворачивать  кувшин  в  направлении  против
часовой стрелки. Потребовалось напряжение всех сил, мышцы на руках у  меня
напряглись и вздулись, прежде чем кувшин подался. Он придвинулся ко мне на
дюйм, и я сразу понял, что его удерживало  не  какое-нибудь  крепление,  а
собственный огромный вес. Он был в пятьдесят раз тяжелее  кувшинов,  вдвое
больших по размерам.
     - Рал, - сказал я, -  в  конце  концов  тебе  все-таки  придется  мне
помочь.
     Вдвоем мы придвинули кувшин на край полки, потом я взял его  в  руки,
как новорожденного ребенка, и спустил вниз. Позднее мы установили, что  он
весит 122 фунта; в то же время размером он с большую бутылку шампанского.
     Рал помог  мне  осторожно  пометить  его  в  фиберглассовую  корзину,
которые мы применяли для переноски кувшинов. Мы взялись за ручки и понесли
корзину по архиву, в туннель, мимо  охранника  и  к  выходу.  Я  удивился,
увидев, что уже стемнело и в  отверстии  над  изумрудным  бассейном  видны
звезды.
     Разница в росте мешала нам нести корзину, но мы торопливо  прошли  по
туннелю и  направились  к  лагерю.  Я  обрадовался,  увидев,  что  свет  в
хранилище все еще горит. Когда мы с Ралом внесли  нашу  драгоценную  ношу,
остальные даже не подняли головы.
     Я подмигнул Ралу, и мы принесли корзину к  главному  рабочему  столу.
Закрывая его своими телами, мы подняли кувшин из  корзины  и  поставили  в
центре стола. Потом я повернулся к остальным  троим,  не  отрывавшимся  от
работы.
     - Элдридж, не хотите ли взглянуть вот на этот?
     - Минутку. -  Элдридж  через  увеличительное  стекло  всматривался  в
расстеленный свиток, и мы с Ралом терпеливо  ждали,  пока  он  не  отложил
стекло и поднял голову. Как и я, он среагировал мгновенно. Я увидел  блеск
его  очков,  розовая  краска  залила  лысину,  как  солнечный  свет  купол
Тадж-Махала. Он быстро подошел к столу.
     - Где вы его нашли? Сколько еще  таких?  Он  запечатан.  -  Рука  его
дрожала, когда он коснулся глиняной печати. Его тон насторожил  женщин,  и
они почти бегом направились к нам. Мы стояли  возле  кувшина  почтительным
кругом.
     - Откройте его, - нарушила краткое молчание Салли.
     - Уже время ужина, - сказал я, взглянув на часы. - Давайте оставим на
завтра, - невинно предложил я, и обе женщины яростно повернулись ко мне.
     - Мы не... - начала Салли, потом увидела мое выражение, и  облегчение
показалось на ее лице. - Не надо шутить такими вещами,  -  строго  сказала
она.
     - Ну, профессор Гамильтон, - спросил я, - чего же вы ждете?
     - Действительно чего? - сказал он, и мы вдвоем занялись печатью.  При
помощи кусачек перерезали золотую проволоку,  осторожно  отделили  печать.
Крышка  поднялась  легко,  внутри  оказался  обычный  завернутый  в  ткань
цилиндр. Однако никакого знакомого неприятного запаха кожи. Элдридж,  руки
которого похожи на пару тонких белых свечей, не  смог  поднять  кувшин.  Я
осторожно положил его  на  бок,  Элдридж  придерживал  его,  а  я  вытащил
увесистый свиток. Обертка хорошо сохранилась одним куском.
     Все молча смотрели на цилиндр. Я догадывался, из чего он. Только один
материал может быть таким тяжелым, но все-таки я  с  замечательной  дрожью
радости ожидал подтверждения.
     Конечно, это был свиток с  записями,  но  не  кожаный.  Плоский  лист
чистого золота. В шестнадцатую дюйма толщиной, восемнадцати дюймов шириной
и двадцать один  фут  длиной.  Весил  он  1  954  унции,  общая  стоимость
материала свыше 85 000 фунтов. Всего таких свитков пять - 425 000  фунтов,
но это лишь ничтожная часть стоимости содержания.
     Прекрасный мягкий металл легко и  быстро  разворачивался,  как  будто
торопился открыть нам тайны древних.  Буквы  с  большим  мастерством  были
вырезаны в золоте острым инструментом гравера, отраженный  от  поверхности
свитка свет слепил читателя.
     Мы все зачарованно ждали, пока Элдридж покрыл  блестящую  поверхность
черной краской из ламповой сажи, потом осторожно протер ее. Теперь  каждая
буква четко выделялась черным цветом на  золотом  фоне.  Элдридж  поправил
очки и принялся сосредоточенно изучать строчки на пуническом. Потом  начал
делать какие-то бессодержательные замечания, бормотать, а  мы  все  теснее
толпились вокруг, как дети в ожидании сказки.
     Думаю, я выразил общее мнение,  когда  наконец  выпали:  "Ради  Бога,
читайте наконец!"
     Элдридж поднял голову  и  злорадно  улыбулся.  "Очень  интересно",  -
сказал  он.  И  еще  несколько  секунд  заставлял  нас  ждать,  раскуривая
сигарету. Потом начал читать. Тут же стало  ясно,  что  мы  выбрали  самый
первый свиток из серии и Элдридж читает примечание автора.
     - Пойди в мой склад и  принеси  пять  сотен  пальцев  лучшего  золота
Опета. Преврати их в свиток, который никогда не сгниет,  чтобы  эти  песни
могли жить вечно. Чтобы слава нашего народа вечно  жила  в  словах  нашего
возлюбленного Хая, сына Амона, верховного жреца Баала и  любимца  Астарты,
носителя чаши жизни  и  Топорника  богов.  И  пусть  читают  его  слова  и
радуются, как радуюсь я, пусть слышат его песни и плачут,  как  плакал  я,
пусть звучит его смех долгие годы, пусть живет его мудрость вечно.
     - Так сказал Ланнон Хиканус, сорок седьмой Великий  Лев  Опета,  царь
Пунта и четырех царств, правитель  южных  мрей  и  владыка  водных  путей,
повелитель травяных равнин и гор за ними.
     Элдридж прервал чтение и обвел взглядом наши  напряженные  лица.  Все
молчали. То, что мы услышали, совсем не походило  на  сухие  перечисления,
торговые записи и приказы совета. Свиток насыщен самим духом, самой  сутью
этого народа и этой земли.
     - Фью! - присвистнул Рал. - У него  был  отличный  пресс-агент.  -  Я
почувствовал раздражение при этой неуместной непочтительности.
     - Продолжайте, - сказал я,  и  Элдридж  кивнул.  Он  раздавил  окурок
сигареты в пепельнице, стоявшей рядом, и продолжал читать. Останавливался,
только чтобы дальше развернуть свиток и покрыть его краской; он  читал,  а
мы слушали, совершенно очарованные. На проворных ногах проходили  часы,  а
мы слушали стихи, стихи Хая Бен-Амона, звучащие через два тысячелетия.
     Опет породил своего первого философа и историка. Слушая строки  этого
давно умершего поэта, я ощущал странное душевное родство с ним. Я  понимал
его гордость и мелкое тщеславие, восхищался его храбростью,  прощал  дикий
полет фантазии и совершенно очевидные преувеличения, и его рассказ  держал
меня в плену.
     Его  рассказ  начался  с   Карфагена,   окруженного   волками   Рима,
осажденного и истекающего кровью,  а  легионы  Сципиона  Эмилиуса  шли  на
приступ со словами "Карфаген должен умереть".
     Хай  рассказывал,  как  Хасдрубал  послал  быстроходный  корабль   по
Средиземному морю туда, где  ждал  у  северного  берега  Африки  последний
потомок  некогда  могущественной  семьи  Барка  Гамилькар  с   флотом   из
пятидесяти семи больших боевых кораблей.
     Как осажденный вождь ждал помощи, а бури и противные  ветры  не  дали
прийти  на  помощь.  Сципион  ворвался  в  город,  и  Хасдрубал   умер   с
окровавленным мечом в руке, разрубленный на куски римскими легионерами под
большим алтарем в храме Ашмума на холме.
     Элдридж замолк, и я заговорил впервые за полчаса.
     - Это дает нам первую дату.  Третья  Пуническая  война  и  разрушение
Карфагена, 146 год до Рождества Христова.
     -  Вероятно,  это  также  начальная  дата  опетского   календаря,   -
согласился Элдридж.
     - Продолжайте, - сказала Салли. - Пожалуйста, продолжайте.
     Две биремы сумели уйти от резни и гибели Карфагена. Они  на  попутном
ветре прилетели туда, где в раздражении томился  Гамилькар,  и  рассказали
ему о смерти Хасдрубала и о  том,  как  Сципион  посвятил  Карфаген  богам
преисподней, сжег город и сровнял  его  стены  с  землей,  продал  50  000
выживших в рабство, засеял поля солью и под страхом смерти запретил жить в
развалинах.
     - Такая великая ненависть,  такие  жестокие  дела  могут  происходить
только от сердец римлян! - восклицал поэт,  и  двадцать  дней  и  двадцать
ночей Гамилькар Барка оплакивал Карфаген, прежде чем созвать своих морских
капитанов.
     Они пришли, девять капитанов, и поэт Хай перечислил их  всех:  Задал,
Ханис,  Хаббакук  Лал  и  остальные.  Некоторые   хотели   сражаться,   но
большинство было за  бегство,  потому  что  жалкая  горсть  карфагенян  не
выстоит против легионов Рима и его ужасного галерного флота.
     Казалось, нет  убежища  для  карфагенян,  Рим  своей  железной  пятой
наступил на весь мир. Тогда Хаббакук Лал, старый морской волк  и  искусный
навигатор, напомнил им о путешествии Ханно за 300 лет до этого через врата
Геркулеса к земле, где времена года перевернуты, где  золото  растет,  как
цветы на скалах, а на равнинах живут большие стада слонов. Все они  читали
отчет об этом плавнии, написанный самим Ханно на свитках и  хранившийся  в
храме Баала  Хаммона  в  Карфагене,  теперь  уничтоженном  римлянами.  Они
вспомнили его рассказ о  реке  и  большом  озере,  где  его  приветствовал
добродушный желтокожий народ и где он на бусы и ткани выменивал  золото  и
слоновую кость, и как он ждал там, пока отремонтируют корабли  и  вырастет
урожай зерна.
     - Хоршая земля, - писал он. - И богатая.
     Так в первый год исхода Гамилькар Барка повел свой флот из пятидесяти
девяти больших кораблей, на каждом 150 гребцов и офицеров, на запад, между
высокими воротами Геркулеса, а потом на юг в неизвестное море. Всего с ним
отправилось 9 000 мужчин, женщин и детей. Путешествие длилось два года,  и
они медленно продвигались вдоль западного  берега  Африки.  Им  предстояло
переодолеть тысячи трудностей и препятствий. Свирепые  племена  чернокожих
людей, звери и болезни на суше, мели и течения, ветры и штили на море.
     Через два года они вошли в устье широкой спокойной реки и плыли вверх
по ее течению шестнадцать дней, преодолевая отмели, пока не  добрались  до
большого озера, о котором писал Ханно. Они высадились  на  дальнем  берегу
под сенью высоких красных каменных утесов, и тут Гамилькар Барка  умер  от
лихорадки, которую принес с собой с гнилых земель  севера.  Его  маленький
сын Ланнон Гамилькар был избран новым царем, а девять адмиралов стали  его
советниками. Они назвали свою землю Опет по имени легендарного края золота
и начали строить свой первый город в месте, где среди скал была  пещера  с
глубочайшим бассейном. Бассейн и город были посвящены богине Астарте.
     - Боже, уже четыре часа! - Рал Дэвидсон нарушил очарование, в котором
мы находились почти всю ночь, и я понял,  что  страшно  устал,  истощен  и
физически, и эмоционально. Я нашел своего Плиния и теперь могу с  триумфом
отправляться в Лондон. У меня теперь есть все необходимое.
     Теперь дни пошли очень быстро. Я работал ежедневно с утра до  заката.
Ровно стучала машинка, и росла груда напечатанных  страниц.  Слушал  песни
поэта Хая из золотых свитков. Не было никакого  сомнения,  что  к  первому
апреля мы не закончим перевод. Хорошо, если завершим перевод  двух  первых
свитков из пяти. Не было никакой возможности и отложить симпозиум, который
был назначен Королевским Географическим  обществом  на  этот  день.  Отдел
общественных контактов лондонского отделения Англо-Стервесант уже завершил
все приготовления, были разосланы и приняты приглашения, заказаны  билеты,
номера в гостиницах и предусмотрены еще сотни других подробностей.
     Я торопился привести в порядок все это невероятное количество  фактов
и легенд в оставшееся время. И всегда мне приходилось удерживать  себя  от
романтизации темы. Слова Хая возбуждали мои эмоции, я хотел  передать  его
кипучий стиль, восславить его героев и сурово осудить  негодяев,  как  это
делал он. Все обитатели  Лунного  города  увлеклись  его  рассказом,  даже
единственный неафриканец среди нас, Элдридж Гамильтон, тоже  был  захвачен
величием  этого  рассказа.  А  для  остальных,  тех,  для  кого  Африка  и
академически, и эмоционально  была  источником  существования,  эти  песни
стали частью жизни.
     Часто я обнаруживал, что события современной истории  есть  лишь  эхо
усилий и приключений жителей Опета. Как тесно они оказались  связанными  с
нами, несмотря на прошедшие две тысячи лет.
     Первые пять лет  поселок  на  берегах  озера  процветал.  Сооружались
постройки из бревен и глины, жители Опета привыкали к своей  новой  земле.
Началась торговля с юе. Это те самые желтокожие люди, которых описал Ханно
триста лет назад, высокие, с раскосыми глазами  и  тонкими  чертами  лица.
Очевидно, предки готтентотов. Народ пастухов, с многчисленными стадами коз
и мелкого скота. Охотники и звероловы, собиратели аллювиального золота  на
гравийных берегах рек. От имени царя-ребенка Хаббакук Лал заключил договор
с Юе, царем юе. Договор передавал все земли между большой рекой и  холмами
Тия людям из Опета в обмен на пять свертков  холста  и  двадцать  железных
мечей.
     Удовлетворенный, Хаббакук Лал, для которого вид и запах моря были как
кровь, текущая в его венах, вернулся  в  Средиземноморье  с  пятью  своими
самыми быстрыми кораблями, нагруженными золотом и слоновой  костью  Опета.
Обратный путь он проделал за девять месяцев, устанавливая сторожевые посты
вдоль всего западного берега Африки. Он вернулся с грузом  бус,  холста  и
достижениями  цивилизации.  Он  проложил  торговый  маршрут,  по  которому
сокровища Южной Африки польются в известный мир,  но,  как  старый  хитрый
лис, он, постоянно опасавшийся мстительного глаза  Рима,  тщательно  скрыл
свои следы.
     Он  привез  с  с  обой  также  новых  поселенцов  в   колонию   Опет.
Металлургов, каменщиков, кораблестроителей  и  искателей  приключений.  Но
золото и  слоновая  кость,  накопленные  юе  за  века,  скоро  истощились.
Хаббакук Лал во главе отряда из ста человек отправился  к  городу  юе.  Он
просил права на поиски ископаемых и охоту по всему царству юе,  и  царь  с
готовностью согласился,  поставив  отпечаток  ноги  на  кожаном  свитке  с
письменами, которых он не понимал. Потом созвал пир, чтобы развлечь своего
почетного гостя. Принесли пиво в больших тыквах, на ямах  с  углем  жарили
целых быков, а маленькие  девушки  юе  танцевали  обнаженными,  их  желтые
намасленные тела блестели на солнце.
     В самый разгар пирушки царь юе встал и кулаком указал на  людей,  чьи
требования становились все более настойчивыми.
     - Убейте белых дьяволов! - воскликнул он, и на них обрушились  воины,
которые в полной готовности ждали за глиняными стенами города.
     Хаббакук Лал прорубил  себе  дорогу  на  свободу,  его  боевой  топор
яростной дугой вздымался над ним. С ним ушли трое его людей, но  остальные
пали, и их черепа были разбиты боевыми дубинами юе.
     Хаббакук Лал и его храбрая тройка ушли  от  преследовавших  воинов  и
добрались до берега  большой  реки,  где  их  ждал  корабль.  Двигаясь  на
парусах, они принесли в Опет  предупреждение.  Когда  войско  юе,  40  000
сильных воинов, спустилось с красных холмов, их ждали 5 000 жителей Опета.
     Весь день желтые орды, как волны, разбивались о ряды лучников  Опета,
и весь день стрелы летели,  как  тучи  саранчи.  И  вот  в  момент,  когда
истощенные юе отступали, когда их решимость  поколебалась,  ряды  лучников
расступились, и Хаббакук Лал послал вперед своих топорников. Как серые псы
кроликов, как  волки  овец,  они  преследовали  убегавших,  пока  тьма  не
прекратила бойню. Юе погиб в огне собственного города,  а  его  люди  были
обращены в рабство. Таков закон  Африки,  земли,  которая  любит  сильных,
земли, где гордо бродят львы.
     И вот колония, которая вначале пускала корни и  закреплялась,  теперь
набрала силы и расцвела.
     Ее металлурги отыскивали жилы металла, ее охотники преследовали дичь,
ее скотоводы скрестили  мелкий  скот  юе  с  породистыми  быками,  которых
корабли Хаббакук Лала привезли с севера. Ее фермеры сеяли зерно и поливали
его водой из озера. Чтобы защитить горожан и их богов, началось сооружение
стен Опета. Земля и ее сокровища были разделены между девятью благородными
семействами, потомками девяти  капитанов  исхода,  которые  стали  членами
царского Совета.
     Огромное тело Хаббакук Лала изогнулось от  артрита,  его  пламенеющая
борода поседела, и наконец он умер. Но его старший сын, тоже адмирал флота
Опета, принял его имя. Второй Хаббакук Лал направил растущий флот Опета на
торговлю и исследования. Его  корабли  продолжали  по  знакомому  маршруту
ходить на север, но теперь предпринимались и путешествия  на  далекий  юг,
где земля поворачивает и где большая  плоская  гора  охраняет  южный  мыс.
Здесь неожиданный порыв северо-западного ветра  разбил  о  камни  половину
флота Опета. Жрецы посчитали это предзнаменованием богов, и никогда больше
флот Опета не продвигался так далеко на юг.
     Проходили столетия. Цари занимали трон и сходили  с  него.  Возникали
новые обычаи, в соответствии с жизнью  новой  земли  изменились  характеры
богов и правила служения им, из смешанной крови Опета и юе  выросли  новые
поколения. Новый народ -  народ  городской,  но  только  аристократические
семьи обладают властью. Прочие граждане пользуются  всеми  привилегиями  и
несут все обязанности гражданства, за исключением управления государством.
Это последнее право принадлежит исключительно людям древней крови,  чистой
и неразбавленной. Как часть аристократии возникает клан жрецов-воинов. Это
сыны Амона, и мне было забавно прочесть, что родоначальником  этого  клана
был человек их  старого  царства,  царства  Тира  и  Сидона,  на  границах
Ханаана. Таким образом, эти жрецы скорее всего  еврейского  происхождения.
Запретить строить предположения никто ведь не может, не правда ли?
     Вырастали новые герои и  сражались  на  границах,  громили  восстания
рабов, убивали свирепых хищников. Ожила старая наука  обучения  слонов,  и
боевые  слоны  укрепили  царские  армии   и   облегчили   тяжелую   работу
строительства и рытья шахт.
     При чтении золотых  книг  иногда  возникало  впечатление  физического
контакта с прошлым. Хай описывает строительство стен и башен храма  Баала.
Они точно соответствуют найденным нами фундаментам. Хай пишет,  что  стены
высотой достигали тридцати футов, а толщиной  -  пятнадцати,  и  мы  опять
удивлялись тому, как же они могли исчезнуть.
     В другом месте он описывает дары, поднесенные египетскими чиновниками
в Кадисе Великому Льву, как теперь назвают царя, и среди них золотой кубок
великолепной работы с символом вечной  жизни.  Это  наш  кубок,  найденный
среди развалин храма, и в тот  же  вечер  я  снова  осмотрел  его.  Новыми
глазами смотрел на его изуродованную красоту.
     И всегда при чтении песен Хая  нас  занимала  игра  в  головоломки  -
отгадывание современных названий упоминаемых животных и местностей. Города
и военные крепости давно исчезли или превратились в груды загадочных руин,
что усеивают поверхность центральной Африки. Мы были очарованы, читая, как
люди Опета начали поиски земли, где смогут расти виноград и оливки. К тому
времени, как их привозили с севера корабли пятого Хаббакук Лала,  масло  и
вино становились дороже их веса в золоте. Садоводы и виноградари  Великого
Льва обнаружили в горах далеко  на  востоке  долину.  В  горах  туманов  и
прохладного чистого воздуха. Началось превращение в террасы и возделывание
плодородных склонов, на этих работах  были  заняты  десятки  тысяч  рабов.
Живые растения в глиняных горшках везли на юг самые быстрые корабли, потом
слоны несли их на своих спинах в горы Зенг, и  наконец  оттуда,  с  Зенга,
начало поступать сладкое красное вино, которое так превозносит  поэт  Хай.
Мы прочли описание того,  как  возникли  сады  на  террасах  гор  Иньянга,
существующие до наших дней.
     По описаниям мы узнавали большинство животных и диких  птиц  Пунта  и
четырех  царств.  Священная  птица  солнца,  которая  несет  мясо   Баалу,
поднимается в безоблачное небо и исчезает из  глаз  людских,  -  очевидно,
гриф. Тут мы поняли значение изображений стервятников на  печатях  золотых
свитков. Гриф - это эмблема воинов-жрецов, сыновей  Амона,  Бен-Амон.  Хай
поставил свою личную печать на кувшинах, хранивших золотые свитки.
     Среди животных, описанных поэтом, были и исчезнувшие виды, которые за
протекшие 2 000 лет прекратили свое  существование.  Главным  из  них  был
великий лев. Мы узнали, что царь получал свой титул по  этому  зверю.  Это
большая хищная кошка, жившая на  южных  берегах  озера  среди  тростников,
которые там росли. Не позже 216 года от основания Опета был  издан  закон,
защищавший это животное, которому уже тогда  грозило  исчезновение.  Закон
возник из-за той роли, которую зверь играл в коронации  нового  царя;  эту
церемонию Хай называл "взятие великого льва". Он  описывал  рыжевато-чалое
животное с мордой в маске из черных и бурых линий, высота  в  плечах  пять
футов. Глазные зубы  выступают  из  челюсти  большими  изогнутыми  клыками
десяти дюймов длиной. Остальные сомневались в достоверности описания  Хая,
но мне показалось, что я  узнал  описание  гигантского  саблезубого  тигра
махайрода. Скелет этого животного был открыт в  верхнем  слое  костей  при
раскопках в пещере Стеркфонтейн.
     Хай описывает, как началась торговля  живыми  животными.  Их  древний
враг Рим опустошил север Африки, уничтожив на аренах своих  цирков  львов,
носорогов и слонов. Ханис, охотник с  южных  травяных  равнин,  разработал
способ поимки животных и опаивания их вытяжкой из семян дикой  конопли.  В
коматозном состоянии их помещали на корабли Хаббакук Лала и  быстро  везли
на север с одного поста до другого. Хай  сообщает,  что  процент  выживших
животных необычно высок - до 50 процентов, и за них давали астрономические
суммы, чтобы развлечь вечно ждущее сенсаций население Рима.
     В году от основания Опета 450 народ находится в расцвете богатства  и
силы, но он уже перерос себя, Границы  растянулись,  население  уже  не  в
состоянии поддерживать многочисленные военные операции. В отчаянии Великий
Лев отправляет экспедиции за рабами  на  десять  дней  пути  к  северу  от
большой  реки.  Хасмон  Бен-Амон  возвращается  с  пятьюста  великолепными
черными нубийскими пленниками и ждет награды от Великого Льва.
     Мы дошли до конца второй золотой книги Хая Бен-Амона, и нас ждал Лир.
Нам поневоле пришлось прервать чтение.
     Оставив Рала и Лесли присматривать за раскопками, Элдридж, Салли и  я
полетели  в  Луанду,  чтобы  пересесть  на  межконтинентальный  рейс.  Нам
пришлось  оплатить  200  фунтов  лишнего  багажа  и  дать  крупную  взятку
инспектору полиции Ботсваны, которого правительство послало охранять  свои
интересы в древних находках.


     В Лондоне у нас оказался свободным один день, один  драгоценный  день
только для нас самих, и, как обычно, я хотел успеть сразу все. На  газонах
Линкольнз Инн Филдз цвели крокусы, горькое пиво в Барли Моу на Дьюк  Стрит
было вкуснее, чем я его  помнил,  новая  поросль  девушек  на  Кингз  Роуд
красивее предыдущей. Когда в шесть закрылась  Нацональная  галерея,  мы  с
Салли взяли кэб и поехали к  Сан  Лоренцо  на  Бьючамп  Плэйс  и  ели  там
удивительную телятину с приправами - оссобукко, запивая ее красным кьянти.
Мы едва успели к подъему  занавеса  в  Королевском  театре.  Как  все  это
отличалось от нашей жизни в Лунном городе!
     В Дорчестер мы вернулись уже после полуночи, но Салли  была  все  еще
возбуждена ожиданием знаменитого завтрашнего дня.
     - Я слишком возбуждена, чтобы уснуть, Бен. Чем займемся?
     - У меня в номере есть бутылка  шапманского,  -  намекнул  я,  и  она
подмигнула мне.
     - Бен Кейзин, мой  любимый  бойскаут.  Всегда  готов.  Ладно,  пойдем
выпьем ее.
     Мы пили  крюг,  очень  светлый  и  сухой.  Когда  бутылка  наполовину
опустела, мы впервые за шесть месяцев занялись любовью.  Если  это  только
возможно, для меня ночь оказалась еще более  катастрофическим  испытанием,
чем первая. Я лежал, истощенный физически и эмоционально,  а  Салли  взяла
пустые стаканы и отнесла их  в  гостиную.  Вернулась  с  полными  кипящего
светлого вина и встала передо мной, нагая, любимая.
     - Не знаю, почему я это сделала, - сказала она и подала мне стакан  в
форме тюльпана.
     - Жалеешь?
     - Нет, Бен. Я никогда не сожалела о том, что между нами. Хотела бы  я
только... - Тут она замолкла, отпила из стакана и села рядом  со  мной  на
кровать.
     - Ты знаешь, я тебя люблю, - сказал я.
     - Да. - И она посмотрела на меня с  выражением,  которого  я  не  мог
понять.
     - Я всегда буду тебя любить.
     - Что бы ни случилось?
     - Что бы ни случилось.
     - Я верю тебе, Бен, - кивнула она, ее темные глаза были задумчивы.  -
Спасибо.
     - Салли... - начал я, но она прижала длинный заостренный палец к моим
губам и покачала головой, так что темные волосы разметались по щекам.
     - Будь терпелив, Бен. Пожалуйста, будь терпелив.  -  Но  я  убрал  ее
палец со своих губ.
     - Салли... - Она наклонилась и заставила мои губы  замолчать  своими.
Потом, все еще не отрываясь от моих губ,  поставила  свой  стакан  на  пол
рядом с кроватью, взяла из  моихнесопротивляющихся  пальцев  стакан,  тоже
поставила его. И потом любила  меня  с  таким  опустошающим  искусством  и
нежностью, что во мне не оставалось ни вопросов, ни сомнений.


     В  девять  часов  на  следующее  утро  я  посадил  Салли   в   такси,
направлявшееся на Бонд Стрит, к Элизабет Арден; я  слегка  опасался  того,
что могут сделать с ее темной шелковой головой. Иногда  эти  неряхи  такое
делают с хорошенькими девушками, что ихповесить бы следовало.  Сам  сел  в
другое такси и по М4 поехал в Хитроу и тут  же  застрял  в  одной  из  тех
пробок, которые делают езду в машинах в Англии таким приятным и  спокойным
занятием.
     Самолет Лорена приземлился, когда я расплачивался с такси. Я  побежал
в международный зал, этот кипящий котел человечества.
     Кто-то в толпе воскликнул: "Это Дики и Лиз!", и  я  сразу  определил,
где находятся Стервесанты. Рост ограничивает мой горизонт в толпе, поэтому
я вынужден ориентироваться на такие сообщения.
     Лорен Стервесант прибыл всей семьей  и  самым  внушительным  образом,
четыре человека впереди не давали никому приблизиться и расчищали дорогу к
выходу. По краям приближающейся группы находился тонкий слой  журналистов,
но они не могли пробиться сквозь  ряды  УМЛ.  Слишком  уж  у  них  обычные
методы.  Я  наклонил  голову  и  бросился  вперед,  послышалось  несколько
выкриков: "Следите за этим!", "Бери его",  которые  тут  же  сменились  на
"Простите, доктор".
     И  я  оказался  в  центре.  Бобби  Стервесант   испустила   вопль   и
приземлилась у меня на шее, вся группа на минуту  остановилась,  чтобы  мы
завершили приветственную церемонию. Хилари была закутана в  мягкую  норку,
которая проигрывала  по  сравнению  с  ее  блестящими  волосами,  над  ней
возвышался Лорен, волосы его выцвели на солнце  и  превратились  в  чистое
золото, а лицо от загара стало коричневым.
     - Бен, старина, - он схватил меня за плечи.  -  Как  хорошо,  что  ты
здесь. Позаботься о Хил и детях. Мне нужно кое-чем  заняться.  Увидимся  в
Дорчестере.
     У  выхода  ждали  два  длинных  сияющих  черных  лимузина,  и  группа
расселась в них, но перед этим Лорен вдвое сложился, чтобы  гордо  сказать
мне: "Взял черного марлина на Сейшелах. Девятьсот фунтов,  Бен.  Настоящий
красавец".
     - Настоящий тигр, - поздравил я его.
     - Приготовь Глен Грант, приятель. Я скоро.
     Я сел на откидное сидение напротив Хилари, опередив одного из УМЛ,  и
с радостью заметил, как прекрасно  она  выглядит.  Яркий  солнечный  блеск
счастья невозможно подделать при помощи косметики.
     - Мы десять дней провели на островах, Бен. -  Она  смягчилась  и  вся
погрузилась в воспоминания. - Наша годовщина. Смотрите! - И она  протянула
левую  руку,  которую  утяжеляло  кольцо   красного   золота   с   большим
бриллиантом. Я привык  к  стилю  Лорена,  но  даже  я  замигал.  Бриллиант
бело-голубой, исключительно красивый  и  весит  не  меньше  двадцати  пяти
карат.
     - Он прекрасен, Хилари. - И почему-то я подумал: - Чем  глубже  вина,
тем дороже подарок.
     В Дорчестере Хилари ахнула и  прикрыла  рот,  удивившись  невероятной
роскоши помещений.
     - Неправда, Бен, - рассмеялась она. - Так не бывает!
     - Не смейтесь, - предупредил я. - Это должно стоить Лорену  не  менее
ста фунтов в день.
     - Фью! - Она упала в одно из огромных кресел  -  Налейте  чего-нибудь
выпить, Бен. Мне это необходимо.
     Наливая, я спросил без надобности: "Значит, ваши  проблемы  оказались
временными, Хил?"
     - Я и забыла, что они у меня были. Он лучше, чем раньше.
     Когда появился Лорен, я понял, что она имела  в  виду.  Лорен  был  в
прекрасном настроении, он смеялся и кипел энергией,  стройный,  жесткий  и
загорелый. Он отпустил последних двоих УМЛ, пока  я  наливал  Глен  Грант,
потом бросил пиджак и галстук на кресло, закатал  рукава,  обнажив  мощные
бугры мышц, и принялся за напиток.
     - Ну, Бен,  а  теперь  показывай.  -  И  мы  углубились  в  осмотр  и
обсуждение свитков и их перевода.
     Лорен ухватился за первые же строки.
     - Иди в мой склад и принеси пять сотен пальцев лучшего золота... - Он
повторил строку, потом взглянул на меня. - Истина из уст самого  знающего.
Мой склад! Это сокровищница.  Старый  тупица  Гамильтон  неверно  перевел.
Должно быть "сокровищница".
     - Ты вдруг хорошо овладел пуническим, - поддразнил я.
     - Ну, Бен, кто  когда-нибудь  посылал  на  склад  за  золотом?  -  Он
отхлебнул Глен Грант. - Если твои теории верны...
     - Не нужно "если", Ло. Тебя ведь зовут не Уилфрид Снелл.
     - Хорошо, допустим, город постигла неожиданная насильственная гибель.
Огонь и мертвецы; архивы, которые они, видимо, высоко  ценили,  нетронуты;
есть много шансов на то, что сокровищницу тоже не тронули. Нам нужно найти
ее.
     - Прекрасно! - саркастически улыбнулся я. -  Какое  открытие!  Я  уже
шесть месяцев ищу ее.
     - Она там, Бен. - Он не ответил на мою улыбку.
     - Где, Ло? Где?
     - Близко. Где-то внутри главной стены, вероятно, в районе пещеры.
     - Дьявол, Ло! Я там каждый дюйм осматривал пятьдесят раз. - Я говорил
с легким, но растущим раздражением.
     - А когда осмотришь в сотый раз, поймешь, как слеп ты был.
     - Черт возьми, Ло! - начал я. - Не думаю...
     - Выпей, партнер, не то взорвешься.
     Я последовал его совету, а Лорен продолжал: "Я не  преуменьшаю  того,
что ты сделал, Бен. Но позволь напомнить, что в  1909  году  Теодор  Дэвис
закончил свою книгу словами: "Боюсь, что в Долине Царей  больше  открывать
нечего".
     - Я знаю, Ло, но...
     Не обращая на это внимания, Лорен продолжал: "А тридцать  лет  спустя
Говард Картер открыл гробницу Тутанхамона, величайшее из сокровищ долины".
     - Никто не собирается отказываться от поисков, Ло. Буду искать,  пока
ты платишь.
     - Спорю, моя чековая книжка более решительна, чем ты.
     - Смотри, приграешь, - предупредил я его, и мы рассмеялись.
     В середине дня мы расстались. Толпа УМЛ унесла Лорена по вестибюлю  к
парадному входу, где его ждал  черный  роллс,  а  я  через  боковой  выход
добрался до такси, чтобы ехать на Парк Лейн.
     Элдридж Гамильтон  ждал  меня  на  тротуаре  у  входа  в  Королевское
Географическое общество, приехав их Оксфорда в ярко-красном мини. Он,  как
всегда, был в твиде, с кожаными заплатами на локтях, но его тоже  охватила
лихорадка ожидания.
     - Не могу дождаться, Бен. - Он злорадно улыбнулся. - Они уже в отеле?
     - Нет, но Снелл должен появиться сегодня вечером.
     Элдридж слегка подпрыгнул от возбуждения и сказал:  "Как  гиппопотам,
идущий в ловушку". Жестоко, но точно, подумал я, и мы прошли через двойные
дубовые двери в обитый панелями зал - высокий храм нашей профессии. В этом
здании есть какое-то сдержанное достоинство, которое  я  нахожу  внушающим
уверенность и спокойствие в этом безумном и преходящем современном мире.
     Бок о бок мы прошли по большой лестнице мимо портретов великих ученых
и доски с именами награжденных почетной медалью Общества.
     - Вам стоит подумать, кому заказывать ваш портрет, -  Элдридж  указал
на портреты. - Говорят, этот иностранец Джонни... как же его,  Анниони?  -
не так плох.
     - Не порите чепуху! - выпалил я, и он испустил  один  из  тех  залпов
ржания, которые, как  призыв  горна,  проносятся  по  всему  залу.  Я  был
раздражен тем, что Элдридж коснулся одной из моих самый  тайных  и  личных
фантазий. Я человек скромный и не тщеславный, но  когда  я  в  первый  раз
очутился здесь и посмотрел на портреты, я тут  же  представил  собственное
смуглое лицо, глядящее со стены почета. Я даже выбрал позу -  сидя,  чтобы
избежать изображения искалеченного тела, с головой в полупрофиль.  У  меня
хороший профиль,  особенно  справа.  На  висках  пятна  почтенной  седины,
небольшая яркая ленточка какого-нибудь  иностранного  ордена  на  лацкане,
может быть, Почетный Легион. Выражение задумчивое, лоб нахмурен...
     - Пошли, - сказал Элдридж, и  мы  направились  туда,  где  нас  ждали
президент и члены Совета с шерри и бисквитами, а вовсе не с виски на виду.
Тем не менее я понимал, что  эти  джентльмены  в  состоянии  превратить  в
реальность то, что только что было в моем воображении. Я решил,  насколько
возможно, быть любезным  и  очаровательным,  и,  казалось,  это  произвело
необходимое впечатление.
     Мы обсуждали открытие симпозиума, которое было назначено на следующий
день, на два тридцать.
     - Его светлость произнесет речь, - объяснил один из членов Совета.  -
Мы просили его не выходить за  пределы  сорока  пяти  минут  и,  насколько
возможно, не касаться выращивания орхидей и стипль-чейза.
     Затем я прочту свой доклад. Он будет считаться продолжением того, что
я читал шесть лет назад. "Средиземноморское влияние на Центральную и Южную
Африку в дохристианскую эру", доклад,  который  дал  возможность  Уилфриду
Снеллу и его своре позабавиться. Мне отведено четыре часа.
     На следующее утро прочтет свой доклад Элдридж. "О  некоторых  древних
рукописях  и  символах,  происходящих  из  юго-западной  Африки".  Элдридж
сознательно выбрал неясное название, чтобы не  рекламировать  заранее  мой
удар.
     Мы с Элдриджем убедились, что экспонаты,  привезенные  из  Африки,  в
безопасности в  сейфе  Общества,  потом  Элдридж  доставил  мне  несколько
неприятных минут, везя в своем  сатанинском  красном  мини  по  Лондону  в
Дорчестер в часы пик. Мы четыре раза объехали Гайд  Парк  Корнер,  Элдридж
при этом свирепо  бранился,  а  я  держался  за  ручку,  готовый  в  любое
мгновение выскочить, прежде чем Элдридж умудрился прорезать поток машин  и
свернуть на Парк Лэйн.
     Оба мы еще дрожали от испытанного. Я провел Элдриджа в коктейль-бар и
влил в него пару двойных Джилби, а потом оставил его. У меня были планы на
вечер, а уже почти шесть.
     Когда я подошел к лифту, оттуда вышла  Салли.  Я  мысленно  извинился
перед парикмахером. Он оставил ее волосы свободными и туманными. А  вот  с
лицом проделали что-то волшебное. Оно все превратилось в  глаза  и  мягкий
розовый  рот.  На  ней  было  летящее  зеленое  платье  до  полу,  которое
гармонировало с цветом глаз.
     - Бен, - она быстро направилась ко мне. - Хорошо, что я тебя нашла. Я
тебе оставила записку под дверью. Насчет вечера. Мне очень жаль, Бен, но я
не смогу. Прости.
     - Ничего, Сал. Мы ведь окончательно не договаривались,  -  сказал  я,
скрывая свое разочарование за улыбкой, так  как  мои  планы  рухнули,  как
карточный домик.
     - Мне  нужно  с  ними  повидаться.  Старые  друзья,  Бен.  Специально
приезжают из Брайтона.
     Я отправился в номер Лорена и в ожидании  его  возвращения  болтал  с
Хилари и детьми. В семь тридцать он позвонил, и Хилари, поговорив  с  ним,
передала мне трубку.
     - Я надеялся поужинать вместе, Бен, но я  занят  и  неизвестно  когда
освобожусь. Десятая статья контракта никуда не годится. Сейчас мы пытаемся
переделать ее. Поужинай с Хилари вместо меня.
     Но Хилари заявила, что устала и хочет пораньше лечь спать. Я поужинал
один у Айзова, настоящая кошерная пища, начиная с рубленой печени с луком.
Потом пересек улицу  и  посидел  у  Реймонда,  наблюдая,  как  красивейшие
девушки Лондона за деньги снимают с себя  одежду.  Угнетающее  зрелище.  Я
почувствовал себя еще  более  одиноким  и  подавленным  и,  хоть  я  и  не
развратник, чуть не поддался искушению пойти вслед за  одной  из  девушек,
манящих из темных подъездов Уордур Стрит.
     Вернувшись за несколько минут до полуночи, я позвонил в номер Салли и
еще раз через час, когда отказался  от  попыток  уснуть.  Ни  на  один  из
звонков  не  ответили,  и  телефон  отчаянно  звенел,  как  насекомое,  на
призывной зов которого не откликнулись. Уже почти наступило утро, когда  я
наконец уснул.
     Разбудил меня Лорен, невероятно энергичный и здоровый.  В  восемь  он
закричал в телефон: "Наступает великий день, Бен.  Давай  позавтракаем.  Я
заказываю, что тебе заказать?"
     - Кофе, - пробормотал я, а когда я прибыл в  его  апартаменты,  перед
ним стояло огромное блюдо с бифштексами, свининой, почками и яйцами, и еще
копченый лосось, а для начала овсянка, в конце мармелад  и  кофе.  Обычный
завтрак Лорена.
     - Тебе понадобятся силы, партнер. Садись и ешь, парень.
     Солидно  подкрепившись,  я  провел  все  утро  на  волне  ожидания  и
чувствовал себя, как лев, к которому в полдень должны прийти гости. Говоря
"лев", я имею в виду льва-людоеда. Я смазал гладко выбритые  щеки  двойной
дозой  диоровского  крема,  надел  темный  кашмировый  костюм   с   темным
галстуком, а Хилари дала мне гвоздику в петлицу. Запах от меня шел, как от
сада роз, в походке было энергичное подпрыгивание, и  чувствовал  я  себя,
как охотник перед добычей.
     Мы с Лореном вошли вместе, и гул разговоров  стих.  Мое  появление  в
комнате не вызывает тишины, но  Лорена  -  несомненно  вызывает.  Слышался
по-прежнему только один громкий голос, убедительная имитация речи верхнего
класса Англии, он гремел в зале. В центре кружка  своих  подхалимов  стоял
Уилфрид Снелл, возвышаясь над ними, как плохо выполненный монумент  самому
себе. Ноги его были расставлены,  и  тело  откинулось  в  позе  беременной
женщины, которая должна уравновесить огромный живот. Как будто у Снелла на
талии полупустой мех с вином. Для того, чтобы скрыть гигантский живот, ему
потребовалось  столько  костюмного  материала,  что  из  него   вышел   бы
театральный занавес. Лицо его целой серией подбородков, похожих  на  круги
на воде, свисало на грудь. Оно было белым и  мягким,  будто  пластмассовую
кожу заполнили грязным молоком. Рот его на  белом  фоне  казался  глубокой
пурпурной щелью, он был постоянно открыт, даже когда Снелл не  говорил,  а
происходило это очень редко.  Волосы  -  густой  дикий  кустарник,  откуда
непрерывно на плечи и лацканы падал мягкий белый дождь перхоти, и весь  он
был увешан разными предметами: пара очков для чтения на шее,  как  бинокль
командира танка, золотой нож для обрезания сигар  торчал  из  кармана  для
монет, из петлицы свисал монокль  на  черной  ленточке,  цепочка  часов  и
кольцо для ключей.
     Я  незаметно  стал  приближаться  к   нему,   останавливаясь,   чтобы
поздороваться с знакомыми, поболтать с коллегами,  но  упорно  двигался  к
нему. Кто-то сунул мне в руку стакан, и я оглянулся.
     - Шотландское для смелости, - улыбнулась мне Салли.
     - Мне оно не нужно, любовь моя.
     - Поговори с ним, - предложила она.
     - Я откладываю это удовольствие напоследок.
     Мы  открыто  посмотрели  на  него,  этого   самозваного   барабанщика
археологии,  чьи  полдесятка  книг  проданы   в   количестве   полмиллиона
экземпляров, книг, которые  написаны  в  точном  соответствии  со  вкусами
публики. Книг, в которых  он  опасно  балансировал  на  грани  плагиата  и
клеветы. Книг, в  которых  научный  жаргон  выдается  за  эрудицию,  факты
искажаются или игнорируются в угоду взглядам автора.
     Я не злой и не злопамятный человек,  но  когда  я  смотрел  на  этого
раздувшегося палача, на этого мучителя, этого... короче, когда  я  смотрел
на  него,  я  чувствовал   кровавый   туман   во   взгляде.   И   двинулся
непосредственно к нему.
     Он увидел меня, но  не  обратил  на  это  внимания.  Все  собравшиеся
следили теперь за происходящим, они,  вероятно,  предвкушали  это  с  того
самого  дня,  как  получили  приглашения.  Круг  расступился,  давая   мне
возможность приблизиться к великому человеку.
     - Несомненно... - ржал Уилфрид,  взгляд  его  проходил  в  нескольких
футах поверх моей головы. Обычно он каждое из своих  заявлений  предваряет
подобным рекламным началом.
     - Как я всегда утверждал... - голос его доносился  до  самых  далеких
углов, и я терпеливо  ждал.  Я  тщательно  отрепетировал  улыбку,  которую
использую в таких случаях. Она застенчивая, стыдливая, скромная.
     - Общеизвестно... - обычно это означало, что Уилфрид  считает  теорию
неправильной.
     - По правде говоря... - и он произносил вопиющую ложь.
     Наконец он взглянул вниз, остановился посреди  предложения,  сунул  в
глаз монокль и, к своей радости  и  удивлению,  обнаружил  своего  старого
друга и коллегу доктора Бенджамена Кейзина.
     -  Бенджамин,  дорогой  мой   малыш,   -   воскликнул   он,   и   это
существительное вонзилось в меня, как стрела в корпус быка. - Как  приятно
вас видеть!
     И тут  Уилфрид  Снелл  поступил  весьма  неосмотрительно.  Он  лениво
протянул свою большую мягкую белую волосатую руку в моем  направлении.  На
мгновение я не мог поверить  в  такую  удачу;  в  тот  же  момент  Уилфрид
вспомнил, как мы последний раз обменивались рукопожатием шесть лет  назад,
и попытался отдернуть руку. Его реакция несравнима с  моей,  и  я  схватил
его.
     - Уилфрид, - заворковал я, - мой дорогой, дорогой друг.  -  Рука  его
казалась перчаткой, полной мягкого желе, и только когда пальцы углублялись
на один-два дюйма, чувствовалась кость.
     - Мы так рады, что  вы  приехали,  -  говорил  я,  и  он  женоподобно
вскрикнул. Несколько капель слюны показались на обвислых пурпурных губах.
     - Как  добрались?  -  спросил  я,  по-прежнему  застенчиво  улыбаясь.
Уилфрид начал слегка дергаться, переступая с  ноги  на  ногу.  Пальцы  мои
почти исчезли в мягкой белой плоти, теперь  я  ощущал  каждую  кость.  Как
будто тащишь медузу на форелевой леске.
     - Нам надо поболтать до конца симпозиума, - сказал я, и воздух  начал
выходить из Уилфрида. Он испустил негромкий свистящий  звук  и,  казалось,
съежился,  как  проткнутый   воздушный   шарик.   Неожиданно   собственная
жестокость вызвала во мне отвращение, я рассердился на  то,  что  поддался
слабости. Я выпустил его руку, и возобновление крвообращения  должно  было
вызвать не меньшую боль, чем мое жестокое сжатие. Он нежно прижал  руку  к
груди, большие вялые  глаза  наполнились  слезами,  губы  дрожали,  как  у
капризного ребенка.
     - Пойдемте, - мягко сказал я. - Позвольте предложить вам еще  выпить.
- Я повел его, как погонщик ведет слона. Но Уилфрид Снелл очень  эластичен
и быстро пришел в себя. Весь завтрак до меня доносились обрывки его тирад.
Он "не оставлял камня на камне" и "выдавал всем маленькую тайну"  в  своем
лучшем стиле. Насколько я мог слышать, он повторял свои выводы о том,  что
руины центральной Африки относятся к средним  векам  и  созданы  банту,  и
легко и забавно прохаживался по поводу моих теорий. Одно  время  я  видел,
как он держит над тарелкой мою книгу "Офир" и что-то  читает  из  нее  под
общий смех своих соседей по столу.
     Но  мне  приходилось   использовать   все   свое   искусство,   чтобы
предотвратить другой кризис. Моей соседкой была Салли, и сидели мы  против
Стервесантов. Через пять секунд Салли заметила новый бриллиант Хилари. Она
не могла не заметить его, он бросал серебряные отсветы на весь зал, яркие,
как стрелы. Половину завтрака Салли молчала, но каждые несколько секунд ее
взгляд устремлялся к пламенеющей драгоценности.  Остальные  ловили  каждую
возможность  заговорить,  и  за  столом  слышался  смех   и   возбужденные
разговоры.  Лорен,  казалось,  был  особенно  внимателен  к   Хилари,   но
неожиданно наступила тишина.
     Салли наклонилась вперед и  самым  сладким  голосом  сказала  Хилари:
"Какое прекрасное кольцо. Вы счастливы, что вам можно носить такие кольца.
У меня для этого слишком тонкие кости. Боюсь, он мне не подошло бы".  -  И
она повернулась ко мне и начала оживленно болтать. Одним  искусным  ударом
она уничтожида все хорошее настроение. Я видел, как  нахмурился  и  гневно
вспыхнул Лорен. Хилари закусила губу, я видел, как перед ней  промелькнули
сотни достойных ответов, но она сдержалась. Я храбро бросился  в  пустоту,
но даже мое очарование и умение занять  общество  не  смогли  восстановить
утраченное настроение. Я  почувствовал  облегчение,  когда  Лорен  наконец
посмотрел на часы, потом на  УМЛ,  которые  распоряжались  подготовкой,  и
кивнул. Мгновенно эти  джентльмены  вскочили  и  начали  мягко  приглашать
гостей  к  кавалькаде  ожидавших  автомашин.  Когда  мы  проходили   через
вестибюль,  Уилфрид  Снелл  с  толпой  своих  поклонников,  улыбавшихся  в
предвкушении, проложил путь ко мне.
     - Я за завтраком просматривал снова вашу книгу. Я забыл, наколько она
забавна, мой дорогой.
     - Спасибо, Уилфрид, - с благодарностью ответил я. - Очень  благородно
с вашей стороны, что вы это заметили.
     - Вы должны подписать ее мне.
     - Конечно. Конечно.
     - С нетерпением жду вашего доклада, мой  дорогой  малыш.  -  Я  снова
задрожал в усилиях сдержать свой голос и сохранить спокойствие.
     - Надеюсь, вы найдете его забавным.
     - Я уверен в этом, Бенджамин.  -  И  он,  уходя  с  толпой,  испустил
плотоядный смешок. Я слышал, как он говорил Де Валлосу, когда  они  вместе
садились в  лимузин:  -  Средиземноморское  влияние!  Боже,  а  почему  не
эскимосское? Доказательства те же.
     Мы проехали по  парку,  как  траурная  процессия  на  государственных
похоронах, и через вторые ворота попали на Кенсингтон Гор.
     Все высадились у входа в  Общество  и  поднялись  в  лекционный  зал.
Докладчики и члены  Совета  поднялись  на  сцену,  а  остальные  заполнили
сидения зала. Уилфрид занял свое место, впереди и  в  центре,  и  я  видел
выражение его лица. Он был окружен помощниками палача.
     Ввели его светлость, пахнущего сигарами  и  хорошим  портвейном.  Его
нацелили на аудиторию, как гаубицу, и выпустили. За сорок  пять  минут  он
рассказал об орхидеях и  открытии  сезона  стипль-чейза.  Президант  начал
тайком тянуть его за фалды, но прошло еще двадцать минут, прежде чем слово
было предоставлено мне.
     - Шесть лет назад я  имел  честь  выступить  перед  Обществом.  Темой
выступления было "Средиземноморское влияние на Центральную и Южную  Африку
в дохристианскую эпоху". Теперь я выступаю с  аналогичным  сообщением,  но
вооруженный новыми доказательствами, которые получил за прошедший период.
     Каждые несколько минут Уилфрид Снелл поворачивался и  бросал  ремарку
Роджерсу или Де Валлосу, сидевшим за ним. Он говорил сценическим  шепотом,
закрывая рот программой. Я не обращал на это внимания и читал  вступление.
Это резюме всех предшествующих исследований и обзор различных связанных  с
темой теорий. Я сделал его сознательно скучным и монотонным, чтобы Уилфрид
и его шайка поверили, что у меня за душой больше ничего нет.
     - И вот в марте прошлого года мистер  Лорен  Стервесант  показал  мне
фотографию. - Тут я сменил тон, добавив в него  немного  электричества.  И
увидел, как скучающее выражение на лицах слушателей сменил  интерес.  И  я
неожиданно  начал  рассказывать  детективную  историю.   Интервалы   между
помпезными замечаниями Уилфрида Снелла становились все больше. Ржание  его
последователей стихло. Теперь  я  держал  аудиторию  за  горло,  слушатели
вместе с Салии и мной в лунном  свете  смотрели  на  призрачные  очертания
давно мертвого города. Они разделяли наше волнение,  когда  мы  обнаружили
блок обтесанного камня.
     В тот момент, когда мне потребовалось, выключили свет и на экране  за
мной появилось первое изображение.
     Это был белый царь, гордый и  отстраненный,  величественный  в  своей
подчеркнутой мужественности  и  золотом  вооружении.  Аудитория  сидела  в
восхищенном молчании,  у  всех  ошеломленные  лица  были  освещены  светом
экрана, единственным движением был лихорадочный скрип перьев журналистов в
переднем ряду, а мой голос продолжал окутывать слушателей чарами.
     Я довел рассказ до того  места,  где  мы  исследовали  прилегающую  к
холмам равнину и пещеру, но еще не открыли замурованный туннель  за  белым
царем.
     По  моему  сигналу  снова  зажгли  свет,  и  аудитория  зашевелилась,
возвращаясь к сегоняшнему дню, все, кроме его  светлости,  который  сдался
наконец  портвейну  и  спал  мертвым  сном.  Он  единственный  из  двухсот
собравшихся не был захвачен моим рассказом. Даже  Уилфрид  Снелл  выглядел
потрясенным, как профессиональный борец, старающийся подняться с ковра  до
гонга. Я невольно восхищался им, этот человек был игроком до мозга костей.
Он наклонился к Де Валлосу и громовым шепотом произнес:
     -  Типичная  кладка  банту  13-го  столетия,  разумеется.  Но   очень
интересно. Подкрепляет мою теорию о времени иммиграции.
     Я молча ждал, положив  на  кафедру  сжатые  кулаки,  склонив  голову.
Иногда мне кажется, что из меня вышел бы  хороший  киноактер.  Я  медленно
поднял голову и молча посмотрел на Уилфрида,  на  лице  у  меня  появилось
несчастное выражение. Он приободрился при виде этого.
     - Конечно, эта роспись ничего не означает.  По  правде  говоря,  это,
вероятно, банту на пороге инициации, аналогичный Белой Леди из Брандберга.
     Я продолжал молчать, давая ему  возможность,  как  большому  марлину,
заглотить приманку. Я ждал,  чтобы  наживка  прошла  глубоко,  прежде  чем
дернуть за крючок.
     - Боюсь, что никаких новых свидетельств здесь нет.
     Он с удовлетворенной ухмылкой оглянулся. и его последователи закивали
и заулыбались, как марионетки.
     Я обратился непосредственно к нему.
     - Как совершенно справедливо только  что  заметил  профессор  Уилфрид
Снелл, хоть все это интересно, однако никаких новых доказательств не дает.
- Все энергично закивали. - Поэтому пойдем дальше.
     И я начал описывать  открытие  замурованного  туннеля,  наше  решение
сохранить белого царя и прорезать скалу за ним,  описывал,  как  открылось
отверстие, и тут я снова посмотрел  на  Уилфрида  Снелла.  Неожиданно  мне
стало жаль его; он больше не  был  моим  неумолимым  врагом,  незаживающей
язвой моей профессиональной жизни, он превратился просто в толстую нелепую
фигуру.
     Как поэт Хай, Топрник богов, врубился я в  него.  Разрубил  на  куски
перечислением свитков, топора с грифами, пяти золотых книг.
     Я говорил, а один из помощников  выкатил  тележку,  покрытую  заленым
бархатом. Она приковала к себе взоры всех; по моему  знаку  помощник  снял
бархат: на тележке  лежал  огромный  блестящий  боевой  топор  и  один  из
свитков.
     Уилфрид Снелл осел в кресле, живот навис ему на колени, пурпурный рот
расслабленно открылся, а я прочел начальные  слова  первой  золотой  книги
Хая:
     - И пусть читают его слова и радуются, как радуюсь  я,  пусть  слышат
его песни и плачут, как плакал я.
     Я закончил и осмотрелся.  Все  были  завачены  рассказом,  все,  даже
Лорен, Хилари и Салли. Они все это уже  знали,  но  наклонились  вперед  в
своих сидениях, и глаза их сверкали.
     Уже семь тридцать, с удивлением  заметил  я.  На  час  перерасходовал
время, и сидевший рядом президент не сделал ни одного замечания.
     - Окончилось мое время, но не рассказ. Завтра утром профессор Элдридж
Гамильтон прочтет свой доклад о свитках и их содержании. Надеюсь,  вы  все
сможете  на  нем  присутствовать.  Ваша  светлость,  президент,   леди   и
джентльмены, благодарю вас.
     Стояла полная тишина, никто не шевелился и не  говорил  целых  десять
секунд, затем все вдруг вскочили  и  яростно  зааплодировали.  Впервые  со
времени основания Общества в 1830 году научному докладу аплодировали,  как
выступлению на сцене. Все вышли из рядов, столпились вокруг меня, пожимали
мне руки, задавали вопросы, на которые я и не надеялся ответить. Со своего
места на сцене я видел, как Уилфрид Снелл встал со  и  тяжело  и  неуклюже
зашагал  к  двери.  Он  шел  один,  шайка  подхалимов   его   покинула   и
присоединилась к толпе вокруг меня. Я хотел позвать его, сказать, что  мне
его жаль, что я хотел бы пощадить его, но сказать мне было нечего. Он  все
говорил сам уже сотни раз.
     На следующее утро об этом писали все газеты, даже  "Таймс"  позволила
себе драматический оттенок. В ней писали: "Открытие карфагенских  сокровищ
- наиболее значительное событие в археологии  после  обнаружения  гробницы
Тутанхамона".
     Лорен приказал доставить все газеты, и мы  сидели,  окруженные  морем
печатных страниц, за еще одним завтраком Гаргантюа. Я был тронут тем,  как
гордился Лорен моими достижениями. Он читал все статьи вслух,  сопровождая
их своими комментариями.
     - Ты их поразил, партнер.
     - Бен, ты прикончил этих бездельников.
     - Ты так рассказывал, что даже я чуть не обмочил штаны.
     Он взял еще одну газету со столика  и  развернул  ее.  Его  выражение
немедленно изменилось. Он яростно нахмурился, и  в  лице  его  была  такая
злоба, что я быстро спросил: "Что там, Ло?"
     - Вот. - Он почти  швырнул  мне  газету.  -  Прочти  сам,  а  я  пока
переоденусь. - И он ушел в спальню, захлопнув за собой дверь.
     Я сразу нашел это. Фотография на всю полосу под  большим  заголовком.
"Силы  свободы".  Черные  люди  с  винтовками,  танками.  Бесконечне  ряды
марширующих  черных  людей.  Яйцеобразные  шлемы,  как   злобные   поганки
ненависти, современное автоматическое оружие  на  одетых  в  маскировочные
костюмы плечах, топают обутые в сапоги ноги. В центре  высокий  человек  с
плечами,  широкими,  как  перекладина  виселицы,  и  лысой  головой-ядром,
которая сверкает на ярком африканском солнце. Он не  улыбаясь  идет  между
двумя смеющимися китайцами в неряшливых, похожих на пижамы мундирах.
     И отчетливый главный заголовок:  "Черный  крестоносец.  Генерал-майор
Тимоти Магеба,  вновь  назначенный  командующий  народной  освободительной
армии с двумя военными советниками".
     Глядя на  выражение  глубокой  ненависти  в  этом  лице,  на  ужасную
целеустремленность  в  развороте  плеч  и   в   решительной   походке,   я
почувствовал ужас.
     Каким-то необъяснимым образом это уничтожило  мое  личное  торжество.
То, что происзошло 2 000 лет назад,  потеряло  всякое  значение,  когда  я
смотрел на фотографию этого человека и думал о темных силах, движущихся по
всей моей земле.
     Но тут мне пришло в голову, что  этот  человек  не  уникален,  Африка
породила многих подобных ему.  Темные  разрушители,  покрывавшие  обширные
поля белыми человеческими костями,  Чака,  Мзиликази,  Маматее,  Мутеса  и
сотни других, забытых историей. Тимоти Магеба лишь последний представитель
длинной  цепи   воинов,   которая   протягивается   назад,   в   туманное,
непроницаемое прошлое.
     Из спальни вышел Лорен, с ним Хилари. Она пришла  поцеловать  меня  и
еще раз поздравить, Газета выпала из моих рук, но не ушла из памяти.
     - Прости, что не могу быть сегодня с тобой  и  слушать  нашего  друга
Элдриджа.  У  меня  важная   деловая   встреча.   Присмотри   за   Хилари.
Позавтракайте  вместе,  хорошо?  -  сказал  мне  Лорен,  когда  мы  втроем
направились к лифту.
     Элдридж, в твиде и с заплатами на  локтях,  совершал  убийство  своей
темы. Три с половиной  часа  он  мямлил  о  "значениях"  и  "сокращениях",
изредка испуская свое знаменитое ржание, от которого  просыпались  спящие.
Глядя на редеющий зал и сократившееся количество журналистов,  я  был  ему
благодарен. Он никак не мог отнять у меня часть славы.
     За час до ланча  Салли  протянула  со  своего  места  рядом  со  мной
записку. "Не могу больше этого выдержать. Похожу по магазинам. Пока. С."
     Я улыбнулся и посмотрел ей вслед, когда  она  грациозно  выскользнула
через боковой выход. Хилари повернулась, подмигнула мне, и мы рассмеялись.
     Элдридж наконец  медленно  подошел  к  неубедительному  заключению  и
радостно заулыбался полупустой аудитории.
     - Ну, - сказал он, - кажется,  я  обо  всем  упомянул.  -  И  тут  же
обрадованно захлопали двери.
     В вестибюле  Общества  меня  снова  окружила  охваченная  энтузиазмом
толпа, и мы медленно двигались к двери и ланчу.
     Когда мы наконец добрались до такси и сели с Элдриджем по обе стороны
от Хилари, я уже собирался дать  шоферу  адрес  Траттория  Терраса,  когда
Хилари взглянула на свои руки и негромко вскрикнула.
     - Мое кольцо! - И тут мы впервые заметили, что  у  нее  на  руке  нет
кольца с большим бриллиантом. Я в ужасе  смотрел  на  ее  пальцы:  пропало
состояние, о котором я и мечтать не мог. Бриллиант стоил не менее  30  000
фунтов.
     - Когда вы его в последний раз видели? - спросил я, и  после  секунды
задумчивости на ее лице появилось облегченное выражение.
     - Теперь вспомнила. В отеле.  Я  красила  ногти.  И  положила  его  в
алебастровую сигаретнцу рядом со стулом.
     - Какая комната? Какой стул?
     - Гостиная, кресло, обитое декоративной тканью, рядом с телевизором.
     - Элдридж, отвезите, пожалуйста, миссис Стервесант в  ресторан.  А  я
лучше на другом такси  поеду  в  отель,  пока  кто-нибудь  из  уборщиц  не
обнаружил камень. У вас есть с собой ключ, Хил?
     Она порылась в сумочке и достала ключ.
     - Бен, какой вы милый. Простите меня. - И она протянула мне ключ.
     - Моя специальность - утешать огорченных дам. - Я  вышел  из  машины.
Они уехали, а  я  пять  минут  махал,  как  сумасшедший  сигнальщик,  всем
проезжавшим такси. Никогда не могу решить, горят ли у них на крыше  желтые
огоньки, поэтому я махал всем.
     Я ключом Хилари открыл дверь  апартаментов  и  торопливо  пошел  мимо
спален по длинному коридору. С облегчением обнаружил кольцо среди  сигарет
в алебастровой  коробочке.  Держа  его  в  руке,  подошел  к  окну,  чтобы
полюбоваться   камнем.   Такая   прекрасная   вещь,   что    все    внутри
переворачивается. Я почувствовал легкую  зависть:  никогда  мне  не  будет
принадлежать такой прекрасный предмет.  Отбросив  это  чувство,  я  быстро
завязал кольцо в угол носового платка и пошел по коридору.
     Проходя мимо двери спальни, я заметил, что она слегка  приоткрыта,  и
протянул руку, чтобы закрыть.
     Из комнаты  послышался  женский  голос,  хриплый  от  эмоций,  голос,
прерывавшийся от бурного дыхания, дрожащий.
     - Да! Ради Бога, да! Еще раз! - И мужской голос, тоже хриплый, голос,
разрываемый страстью, ка крик раненого животного.
     - Дорогая! Дорогая моя! - Голоса смешались, полетели на волне могучей
страсти любви. И другой звук, ритмичный, настойчивый,  бьющий,  как  пульс
мира, древний, как сам человек, неизменный, как движение  звезд.  Я  стоял
застыв, по-прежнему протягивая руку к дверной ручке.  Ритм  любви  стих  и
сменился неровным дыханием и  тихими  вздохами  истраченных  и  истощенных
эмоций.
     Я повернулся и пошел, как во сне. Молча вышел из входной двери, молча
закрыл ее за собой.
     Молча просидел весь ланч. Не помню, что  мы  ели,  не  помню,  о  чем
разговаривали: голоса, которые доносились из-за двери, принадлежали  Салли
Бенейтор и Лорену Стервесанту.
     Не помню, как мы вернулись в Общество, не помню ничего из последующих
сообщений и торжественного закрытия.
     Я сидел в переднем ряду, согнувшись в кресле и  глядя  на  трещину  в
полированном деревянном полу. Я вспоминал, мой мозг устремился в  прошлое,
как охотничья собака за спрятавшейся птицей.
     Вспомнил ночь в Лунном городе, когда  лег  спать  пьяный,  пьяный  от
виски, налитого рукой Салли. Вспомнил, как сквозь сон  видел  вошедшего  в
комнату на рассвете Лорена.
     Вспомнил свой приход ночью в пещеру, когда Лорен ослепил меня фонарем
и приказал уходить.
     Вспомнил подслушанный разговор Рала с Лесли. Вспомнил друзей Салли из
Брайтона, ее яростные необъяснимые нападки  на  Хилари,  ее  настроения  и
молчания, неожиданное веселье и еще более  неожиданную  депрессию,  ночное
посещение моей спальни и сотни других  ключей  и  намеков  -  и  подивился
собственной слепоте. Как я мог не видеть, не чувствовать этого?


     Произнесли мое имя, и я постарался собраться и услышать, что говорят.
Говорил Грэм Хобсон, президент  Общества,  он  улыбался,  глядя  на  меня.
Вокруг все тоже смотрели на меня, дружески улыбаясь.
     - Награда основателя Общества, - говорил  Хобсон.  -  Вдобавок  Совет
постановил и просил меня объявить, что выделяется дополнительная сумма для
оплаты работы выдающегося современного художника, который напишет  портрет
доктора Кейзина. С соответствующей церемонией портрет будет повешен...
     Я потряс головой, чтобы она прояснилась. Чувствовал себя не способным
что-нибудь понять. Голос Хобсона смолк,  и  я  попытался  сосредоточиться.
Мягкие, но настойчивые руки поставили меня на ноги, подтолкнули к сцене.
     - Речь! - послышалось из толпы. Все смеялись и аплодировали.
     Я стоял перед ними. Чувствовал головокружение, зал покачнулся и снова
выпрямился, расплылся и снова стал четко видным.
     - Ваша светлость, - начала я и  подавился,  будто  горло  мне  чем-то
заткнули, голос стал хриплым. - Мне оказана великая честь... - я замолк  в
поисках слов, все в ожидании молчали. Я в отчаянии  осмотрелся,  отыскивая
способ спастись или вдохновиться.
     У бокового входа стояла Салли Бенейтор. Не знаю, долго  ли  она  была
здесь. Она улыбалась, белые зубы ярко выделялись на загорелом милом  лице,
темные волосы свобоными волнами свисали на  плечи,  щеки  горели  и  глаза
сверкали - девушка, только что вставшая с постели любовника.
     Я смотрел на нее. "Я благодарен", - промямлил  я,  и  она  кивнула  и
одобрительно улыбнулась мне - и сердце  мое  разбилось;  я  ощутил  резкую
физическую боль, в груди у меня разрывались ткани, было  так  больно,  что
перехватило дыхание. Я потерял ее, мою любовь, мою единственную любовь,  и
все эти почести, все эти возгласы одобрения вдруг стали бессмысленными.
     Я смотрел на нее через  зал,  опустошенный,  лишившийся  цели.  Слезы
начали жечь глаза. Я не хотел, чтобы все  видели  это,  поэтому  пошел  со
сцены к выходу. Снова раздались аплодисменты, и в толпе я слышал голоса:
     - Бедняга, он не может справиться с чувствами.
     - Как трогательно.
     - Он потрясен.
     И я выбежал на улицу. Шел  мелкий  дождь,  и  я  бежал.  Как  раненое
животное, я хотел оказаться  в  одиночестве,  чтобы  оправиться  от  боли.
Холодный дождь смягчал жжение в глазах.


     Я жаждал одиночества и смягчения боли. И то и другое нашел  в  Лунном
городе. У Элдриджа был месячный контракт на  чтение  лекций  в  Англии,  а
Салли исчезла. Я не говорил с ней с того вечера, но Лорен как-то невзначай
сказал, что она взяла две недели из своего накопившегося отпуска и  решила
побывать в Италии и на островах Греции.  В  Лунный  город  пришло  письмо,
отправленное из Падуи, подтверждая эти сведения. Салли писала,  что  очень
сожалеет, но не смогла найти меня в Лондоне. Неудивительно: я не  вернулся
в Дорчестер, но попросил переправить мой багаж в Блю Берд  Хаус  и  улетел
утренним рейсом в Африку. Салли еще раз  поздравляла  и  сообщала,  что  в
конце месяца вернется в Йоханнесбург и первым же рейсом прилетит в  Лунный
город.
     Читая ее письмо, я испытывал ощущение нереальности, будто оно  пришло
из могилы. Потому что она для  меня  умерла,  стала  недосягаема.  Я  сжег
письмо.
     Однажды на раскопках появился Лорен. Мне нечего было ему сказать. Как
будто мы стали чужими, черты его лица,  которые  я  так  хорошо  помнил  и
любил, теперь мне незнакомы.
     Он почувствовал разделяющую нас пропасть и попытался преодолеть ее. Я
не ответил, и он сократил свое посещение и улетел. Я видел его удивление и
смутно пожалел о нем. Но во мне не было гнева, я его не винил.
     Рал  и  Лесли  превратились  в  призрачные  фигуры  на   краю   моего
одиночества. Они не вмешивались в тот призрачный мир, в котором  я  теперь
жил.
     Это был мир Хая Бен-Амона, место, в котором нет ни боли,  ни  печали.
За время работы Элдриджа над  свитками  я  внимательно  следил  за  каждой
подробностью в его переводах. У меня способности к языкам, я овладеваю ими
без усилий. Лоуренс Аравийский научился говорить по-арабски  на  четвертый
день, я обучился пуническому в десять и получил  ключ  к  волшебному  миру
золотых книг Хая.
     Третья книга продолжила историю Опета, доведя  ее  до  времени  жизни
поэта. Это был такой же поразительный документ, как и два  предыдущих,  но
истинное волшебство началось, когда я читал оставшиеся две книги.
     Это были книги стихотворений и песен Хая,  стихотворений  и  песен  в
современном  смысле  этого  слова.  Хай  воин,  Топорник  богов,  начал  с
прославления сияющих крыльев птицы солнца - своего боевого топора.
     Он описывал, как с шахт юга  привезли  руду,  растопили  ее  в  печи,
напоминающей по форме чрево, описывал запах  горящего  древесного  угля  и
тонкую струйку расплавленного металла.
     Как был очищен и сплавлен металл,  как  он  был  откован  и  приобрел
нужную форму. Как  точили  топор  и  покрывали  гравировкой,  и  когда  он
описывал фигуры четырех грифов и четыре восходящих солнца  за  ними,  я  с
восхищением смотрел на большой топор, висевший в моем кабинете.
     Я слышал, как поет сверкающее лезвие в полете, как  оно  врубается  в
кость, слышал, как с сосущим звуком оно вырывается из разрубленного  тела.
Я с благоговейным  страхом  читал  список  врагов,  погибших  под  ударами
топора, и удивлялся их винам и прегрешениям.
     Потом настроение Хая менялось,  и  он  становился  буйным  бражником,
выпивающим кувшины красного вина Зенга, ревущим от хохота у костра рядом с
товарищами по оружию.
     Потом  он  становился  франтом,  одетым  в  белые  ткани,   умащенным
драгоценным маслом, борода его заплетена и завита кольцами.
     А теперь он жрец, идущий со своими богами. Уверенный в  них,  знающий
их таинства, приносящий им жертвы. Хай, склоняющийся в  одинокой  молитве,
Хай, поднимающий на рассвете руки в приветствии  Баалу,  солнечному  Богу.
Хай в лихорадке религиозного откровения.
     И снова Хай друг,  настоящий  товарищ,  описывающий  свою  радость  в
обществе друзей. Переплетение личностей, острота разделяемых  наслаждений,
опасности, встреченные и побежденные вместе. Хай преклоняется перед  своим
другом, он не видит его ошибок, почти по-женски он описыват его физическую
красоту. Он показывает ширину его плеч, величественный  изгиб  пламенеющей
рыжей бороды, ложащейся на груд, на которой мышцы, гладкие и твердые,  как
камни на холмах Замбоа,  ноги  как  стройные  стволы,  улыбка  как  теплое
благословение бога солнца Баала, и кончает он строкой: "Ланнон Хиканус, ты
больше чем царь Опета, ты мой друг". Читая это,  я  чувствовал,  что  быть
другом Хая - это бесценное достояние.
     Снова настроение поэта меняется, и он наблюдатель природы, охотник, с
любовью описывающий  свою  добычу,  не  пропуская  ни  одной  подробности,
начиная с изгиба слоновьих клыеов и кончая  кремовой  мягкостью  подбрюшья
львицы.
     А вот он любовник, очарованный прелестями своей милой.
     Танит, широкий белый лоб  которой  сияет,  как  полная  луна,  волосы
мягкие и светлые, как дым от больших костров  папируса  в  болотах,  глаза
зелены, как зеленый бассейн в храме богини Астарты.
     И вот неожиданно Танит мертва, и  поэт  оплакивает  свою  утрату,  он
видит ее смерть как полет птицы, белые  руки  блестят,  как  распростертые
крылья, ее последний крик отдается в пустоте неба и трогает  сердца  самих
богов. Жалобы Хая - мои жалобы, его голос - мой голос, его ужасы и  победы
стали моими, и мне казалось, что Хай - это я, а я - зто Хай.
     Я вставал рано и ложился поздно, ел мало,  и  лицо  мое  осунулось  и
побледнело, это лицо смотрело на меня из зеркала дикими глазами.
     И неожиданно ворвалась реальность, разбив хрупкие  хрустальные  стены
моего волшебного мира. Лорен и Салли прилетели на одном самолете в  Лунный
город. Пытка, от которой я старался убежать, началась заново.
     Снова я попытался спрятаться. Своим святилищем я избрал архив  и  все
дни проводил там, стараясь избежать контактов с Салли и Лореном.  Конечно,
оставался еще ужасный час ежедневного общего ужина, я пытался улыбаться  и
присоединиться к болтовне и обсуждениям, старался не замечать  взглядов  и
улыбок, которыми  обменивались  Салли  и  Лорен,  пока  не  представлялась
возможность уйти.
     Дважды ко мне подступал Лорен.
     - Бен, что-то происходит.
     - Нет, Лорен. Нет, клянусь тебе. Ты ошибаешься. - И я опять сбегал  в
тишину архива.
     Тут меня  ждало  спокойное  общество  Рала  и  физическая  работа  по
каталогизированию, фотографированию  и  упаковке  кувшинов;  я  находил  и
другие отвлечения. Это помещение в течение почти двух тысяч лет оставалось
стерильным, лишенным жизни,  пока  мы  его  не  раскрыли.  Теперь  у  него
развивалась собственная  экология,  вначале  появились  крошечные  комары,
затем песчаные мухи, муравьи, пауки, моль и  наконец  семейство  маленьких
коричневых ящериц гекко. Я начал снимать  на  кинопленку  это  постепенное
заселение архива.
     Много часов проводил я неподвижно, сидя  со  своей  камерой,  ожидая,
пока будет возможность сделать нужный  кадр  какого-нибудь  насекомого,  и
именно так я сделал последнее крупное открытие в Лунном городе.
     Я работал один в  дальнем  конце  архива,  возле  стены,  на  которой
выгравировано изображение солнца. Одна из ящериц гекко пробежала по  стене
и каменному полу. В том месте,  где  лежал  боевой  топор,  когда  мы  его
обнаружили, ящерица остановилась. Она застыла, мягкая кожа на горле  слабо
пульсировала, а маленькие черные глазки блестели в ожидании. Тут я  увидел
насекомое, за которым охотилась ящерица. Белый мотылек, который неподвижно
сидел, сложив крылья, на изображении солнца.
     Я быстро достал  камеру,  установил  выдержку  и  подключил  вспышку.
Медленно занял позицию, с которой удобно было снимать мотылька, и ждал,  а
ящерица приближалась  серией  быстрых  скачков.  В  двенадцати  дюймах  от
мотылька она снова остановилась  и,  казалось,  собирается  с  силами  для
нападения. Я ждал, затаив дыхание, держа палец на спуске затвора.  Ящерица
прыгнула, и я включил вспышку.
     Ящерица  застыла,  мотылек  был  зажат  у  нее  в  пасти.  Потом  она
повернулась и вниз головой устремилась к полу. Достигнув угла между стеной
и полом, она исчезла, а я рассмеялся ее нелепому бегству.
     Я свернул пленку, отключил лампу-вспышку, вернул аппарат  в  чехол  и
уже собирался продолжить работу, когда в голову мне внезапно пришла мысль.
Я вернулся к задней стене архива, к тому месту,  где  исчезла  ящерица,  и
наклонился, осматривая соединение стены и пола. Оно казалось  сплошным,  я
не видел ни трещины, ни  отверстия,  в  котором  могла  скрыться  ящерица.
Заинтригованный ее исчезновением, я  принес  дуговую  лампу  с  кабелем  и
поставил ее так, чтобы луч ярко освещал стену.
     И стал на четвереньках ползать вдоль стены. Я чувствовал, как  сердце
начинает биться, как боевой барабан,  слышал  гул  крови  в  ушах,  ощущал
теплоту своих щек. Рука, которой я доставал перочинный нож, дрожала,  и  я
чуть не сломал ноготь, стараясь открыть нож.
     Потом стал прощупывать ножом тонкую покрытую пылью линию, разделявшую
стену и пол. Лезвие ножа на всю глубину ушло в щель.
     Я  сидел  на  корточках  и  смотрел  на  стену,  изображение   солнца
отбрасывало при свете дуговой лампы призрачные тени.
     - Может быть, - сказал я вслух, - очень может быть... - И снова начал
пресмыкаться перед образом Баала, как будто был одним их его  почитателей.
Лихорадочно прощупывал щели на полу и стене. Они были сглажены,  склепаны,
стали почти невидимы. Необычная тщательность, с  который  удалялись  следы
щелей, убеждала в том, что здесь скрывается что-то важное. Здесь искусство
каменщиков намного превосходило исполнение потолка туннеля, где через щели
просачивалась тончайшая пыль.
     Я вскочил и начал расхаживать  взад  и  вперед  вдоль  слепой  стены.
Впервые с момента возвращения в Лунный  город  я  ожил.  Кожу  покалывало,
походка стала пружинистой, я сжимал и разжимал кулаки,  мозг  был  охвачен
возбуждением.
     - Лорен, - вспомнил я неожиданно. - Он должен быть здесь. -  Я  почти
бегом выскочил  из  архива,  пронесся  по  туннелю.  В  деревянной  будке,
закрывавшей вход в туннель, сидел охранник, положив ноги на стол. Воротник
его мундира был расстегнут, шапка сидела косо на голове.  На  стене  рядом
свисал оружейный пояс, из кобуры  торчала  черная  рукоять  пистолета.  Он
поднял голову от газеты, показалось  лицо  с  носом  крючком  и  холодными
голубыми глазами.
     - Привет, док. Торопитесь?
     - Болс, можете связать меня с мистером  Стервесантом?  Попросите  его
немедленно прийти сюда.


     Когда появился Лорен, я стоял на коленях перед изображением солнца.
     - Ло, иди сюда. Я хочу тебе кое-что показать.
     - Эй, Бен! - рассмеялся Лорен, и мне показалось, что у него  на  лице
отразилось радостное облегчение. - Впервые за  две  недели  вижу,  как  ты
улыбаешься. Боже, я о  тебе  беспокился.  -  Он  хлопнул  меня  по  плечу,
продолжая смеяться. - Теперь ты опять похож на старого Бена.
     - Ло, взгляни на это. - И он наклонился рядом со мной.
     Десять минут спустя он уже не улыбался, лицо  его  стало  холодным  и
напряженным. Он смотрел на стену  своими  бледно-голубыми  глазами,  будто
видел сквозь нее.
     - Ло, - начал я, но  он  властным  жестом  заставил  меня  замолчать.
Взгляд его не отрывался от стены, и мне показалось, что он  прислушивается
к какому-то не слышному мне голосу. Я смотрел на это холодное богоподобное
лицо почти  со  сверхъестественным  страхом.  Меня  охватило  предчувствие
чего-то необычного.
     Медленно, шаг за шагом, Лорен приближался к изображению солнца.  Рука
его  легла  на  центр  большого  диска.  Пальцы  были  расставлены,  будто
повторяли изображение. Он начал нажимать на стену, я видел, как становятся
плоскими прижатые к стене кончики пальцев, меняя форму под нажимом руки.
     Несколько долгих секунд ничего не происходило, потом неожиданно стена
сдвинулась. Никаких звуков, никакого скрежета по заржавевшим бороздам, вся
стена   начала   поворачиваться    вокруг    скрытой    оси.    Громоздкое
целенаправленное движение, открывшее прямоугольное отверстие  -  еще  один
проход, скрывавшийся за символом Баала.
     Глядя в это темное доисторическое отверстие, я,  не  поворачиваясь  к
Лорену, прошептал: "Как ты это сделал, Ло? Как догадался?"
     Он ответил удивленным тоном: "Я знал. Просто знал, и все". -  Мы  оба
снова  замолчали,  глядя  в  отверстие.  Меня   охватил   неожиданный   не
поддающийся контролю страх, страх того, что мы обнаружим там.
     - Давай свет, - приказал Лорен, не отводя  взгляда  от  отверстия.  Я
принес переносную дуговую лампу, и Лорен взял  ее  у  меня.  Он  прошел  в
отверстие, и я последовал за ним.
     Перед нами в глубину уходил туннель под углом примерно в  сорок  пять
градусов. Он был семи футов шести дюймов высотой и девяти футов шириной. В
полу пролет каменных  ступеней.  Ступени  стерты,  края  их  закруглены  и
сглажены. Стены и  потолок  туннеля  из  неукрашенного  камня,  а  глубины
туннеля скрыты от нас тенью и тьмой.
     - Что это? - Лорен указал на два круглых  предмета,  лежавших  вверху
лестницы. Я увидел блеск бронзовых розеток.
     - Щиты, - ответил я. - Боевые щиты.
     - Кто-то уронил их в спешке.
     Мы осторожно перешагнули через них и начали спускаться  по  лестнице.
Всего оказалось 106 ступеней, каждая шести дюймов высотой.
     - Никакой пыли, - заметил Лорен.
     - Да, - согласился я. - Дверь была закрыта плотно.
     Его слова должны были бы прозвучать предупреждением, но я не  обратил
на них внимания, поглощенный возбуждением и  удивлением  нового  открытия.
Поверхность ступеней была чистой, словно недавно вымытой.
     На дне лестницы оказалась Т-образная развилка. Коридор справа  привел
к железным воротам, забранным решеткой и закрытым. Слева  вниз  извивалась
еще одна лестница, исчезая в скале.
     - Куда? - спросил Лорен.
     - Посмотрим, что за воротами, - предложил я сдавленным от возбуждения
голосом, и мы пошли к ним.
     Тяжелые запоры не были закрыты, но сквозь них была пропущена  золотая
проволока, она обвивалась вокруг ручки и была запечатана большой  глиняной
печатью.
     На печати было грубое изображение животного и слова "Ланнон  Хиканус,
Великий Лев Опета, царь Пунта и четырех царств".
     - Дай твой нож, - сказал Лорен.
     - Ло, нельзя... - начал я.
     - Дай нож, черт возьми! - Голос его дрожал, в нем звучала страсть.  -
Знаешь, что это такое? Сокровищница, золотой запас Опета!
     - Подожди, нужно все сделать, как  полагается,  -  просил  я,  но  он
голыми руками взял печать и сорвал ее с ворот.
     - Не нужно, Ло, - протестовал я, но он отодвинул запоры и всем  весом
навалился на ворота. Они заржавели, и он давил на них изо  всех  сил.  Они
подались, чуть приоткрылись внутрь, так что Лорен  смог  протиснуться.  Он
побежал вперед, и я за ним. Туннель повернул под прямым углом и  привел  в
большое помещение.
     - Боже! - закричал Лорен. - О Боже!  Посмотри  на  это,  Бен.  Только
посмотри.
     Перед нами лежали нетронутыми сказочные  сокровища  Опета.  Позже  мы
смогли подсчитать, взвесить и  измерить  их,  а  сейчас  просто  стояли  и
смотрели.
     Помещение оказалось 186 футов в длину и  21  в  ширину.  Вдоль  одной
стены была сложена слоновая кость. Она сгнила и стала хрупкой, как мел, но
две тысячи лет назад это была огромная ценность.
     Стояли  900  больших  афмор,  запечатанных   воском.   Содержимое   -
драгоценное масло - давно испарилось и превратилось в темную массу. Лежали
также свертки привозного холста и шелка, сгнившие и рассыпавшиеся  в  пыль
при прикосновении.
     Металлы были сложены у противоположной стены сокровищницы - 190  тонн
природной меди в слитках в форме креста Святого Андрея; 3  тонны  олова  в
форме таких же слитков; 96 свинца; 2 сурьмы.
     Мы пошли по проходу в центре  помещения,  глядя  на  эту  невероятную
выставку богатства.
     - Золото, - прошептал Лорен. - Где золото?
     Мы увидели груду ящиков из черного дерева,  с  крышками,  украшенными
инкрустацией из слонового  дерева  и  перламутра.  Это  были  единственные
предметы искусства в подземелье; на крышках ящиков были грубые изображения
военных и охотничьих сцен.
     - Не нужно, Ло, - снова  начал  я,  когда  Лорен  принялся  поднимать
крышки ящиков.
     Ящики  были  полны  полудрагоценными  камнями,  аметистом,   берилом,
тигровым  глазом,  нефритом  и  малахитом.  Некоторые  камни  были   грубо
обработаны и вставлены в оправы  из  золота:  ожерелья,  броши,  браслеты,
кольца.
     Лорен торопливо пошел по проходу дальше и вдруг резко остановился.  В
углублении, еще за  одной  железной  решеткой,  аккуратными  грудами  было
сложено золото. В форме обычных "пальцев".  Казалось,  груда  драгоценного
металла невелика, но когда месяцы спустя ее взвесили, общий  вес  превысил
шестьдесят тонн.
     Стоимость этого золота 60 миллионов фунтов. В том же углублении,  что
золото, стояли два небольших деревянных ящика.  В  них  оказалось  26  000
карат необработанных и грубо обработанных алмазов всех возможных цветов  и
форм. Ни один камень не  был  меньше  полутора  карат,  а  самый  большой,
угрюмое желтое чудовище, весил 38 карат. Это добавляло 2 000 000 фунтов  к
общей стоимости сокровищ.
     Таким  оказалось  богатство  сорока  семи  царей   Опета,   тщательно
собиравшееся на протяжении четырехсот лет. Ни одно сокровище древности  не
могло сравниться с этим богатством.
     - Нужно быть очень осторожными, Бен.  Ни  слова  об  этом  не  должно
просочиться. Ты понимаешь, что может случиться, если об этом узнают? -  Он
стоял, держа в каждой руке по пальцу чистого золота, и  смотрел  на  груды
сокровищ. - Тут достаточно для убийства, для того, чтобы начать войну.
     - Чего ты хочешь, Ло? Мне понадобится помощь. Рала или Салли.
     - Нет! - Он яростно повернулся ко мне. - Никому  не  будет  позволено
входить сюда. Я прикажу охранникам  не  пропускать  никого,  кроме  нас  с
тобой.
     - Мне нужна помощь, Ло.  Я  один  не  справлюсь.  Тут  слишком  много
работы.
     - Я помогу тебе.
     - Потребуются недели.
     - Я помогу тебе, - повторил он. - Больше никого. И никому ни слова.
     До шести часов вечера мы с Лореном осматривали сокровищницу.
     - Давай посмотрим, куда ведет второй отворот туннеля, - предложил я.
     - Нет, - остановил меня Лорен. - Я хочу, чтобы соблюдались нормальные
часы работы. Никто не должен заподозрить, что мы нашли что-то.  Сейчас  мы
пойдем в лагерь. Завтра заглянем во второй туннель. Но такого, как  здесь,
быть не может.
     Мы закрыли за собой каменную дверь, запечатав  тайный  туннель,  и  у
выхода Лорен отдал приказ, повторил его и вписал в книгу инструкций. Имена
Рала и Салли были изъяты из числа тех, кому позволялось входить в туннель.
Позже за ужином Лорен упомянул об этом. Он объяснил это тем, что мы с  ним
проводим  в  архиве  эксперимент.  Для  меня  вечер  был  трудным.  Я  был
перевозбужден и теперь, стряхнув  апатию,  слишком  сильно  реагировал  на
нормальные стимулы жизни. Я обнаружил, что слишком громко смеюсь,  слишком
много пью, и боль ревности вернулась еще сильней, чем обычно.
     Когда Лорен и Салли смотрели друг на друга, мне хотелось крикнуть им:
"Я знаю. Я знаю о вас, черт возьми. Я ненавижу вас за это".
     Но тут же я понял, что это неправда. Я не ненавидел их.  Я  любил  их
обоих, и от этого переносить боль становилось еще труднее.
     В эту ночь спать я не мог. В состоянии нервного напряжения я могу  не
спать две-три ночи, не в силах остановить работу возбужденного мозга. Я не
собирался подсматривать. Простое совпадение, что  я  стоял  у  окна  своей
темной комнаты и смотрел на лунную ночь, когда Салли вышла из своего дома.
     На ней был длинный  халат,  волосы  распущены  и  облаком  лежали  на
плечах. Остановилась в дверях своего дома и осторожно  осмотрелась,  чтобы
убедиться, что лагерь спит. Затем виновато, быстро  пошла  по  освещенному
луной пространству к дому, в  котором  жил  Лорен.  Открыла  дверь  и  без
колебаний вошла, и для меня началась долгая бессонная вахта.
     Я стоял у окна два часа, смотря, как движутся лунные тени, глядя, как
поворачиваются на небе рисунки созвездий, звезды были большими  и  яркими,
какими они бывают только в чистом воздухе дикой местности. Но я не замечал
красоты ночи. Смотрел на дом Лорена, воображал себе  каждое  произнесенное
шепотом слово, каждое прикосновение, каждое движение и ненавидел  себя  за
это. Думал о Хилари и детях, гадал, что за безумие скрывается в  мужчинах,
готовых  за  несколько  часов  преходящего  удовольствия  рисковать  всем.
Сколько тайн выдают эти  двое  в  темном  доме,  счастьем  скольких  людей
рискуют?
     Неожиданно я понял, что считаю эту связь всего лишь игрой со  стороны
Лорена. А если это серьезно? Он разведется с Хилари и уйдет к  Салли.  Эта
мысль была для меня невыносима. Больше я не мог смотреть  и  ждать,  нужно
как-то отвлечься, я быстро оделся и заторопился в хранилище.
     Охранник сонно приветствовал меня, я открыл дверь и прошел в сейф,  в
котором мы держали золотые скитки. Взял четвертую книгу Хая. Пронес  ее  в
свой кабинет и, прежде чем начать читать, достал бутылку Глен  Грант.  Два
мои наркотика: слова и виски.
     Я наудачу открыл свиток и перечел  оду  Хая  своему  боевому  топору,
сверкающим крыльям птицы солнца. Закончив, я, захваченный импульсом,  снял
боевой топор с его почетного места. Ласкал его блестящую протяженность,  с
новым вниманием всматривался в него. Я был убежден, что именно это  оружие
описано  в  стихотворении.  Может  ли  существовать  другое,   так   точно
соответствующее описанию? Я держал его на коленях, хотел извлечь  из  него
историю последних дней  Опета.  Я  верил,  что  он  активно  участвовал  в
последней трагедии. Почему бы иначе такое ценное  оружие  оставили  лежать
почти на две тысячи лет? Что случилось с Топорником Хаем, с  его  царем  и
городом?
     Я читал и думал, и мысли о Салли  и  Лорене  тревожили  меня  меньше.
Однако в каждом перерыве чтения я вспоминал о них и чувствовал ревность  и
отчаяние. Я разрывался между настоящим и далеким прошлым.
     Я читал, наслаждался еще не прочитанными отрывками, а уровень виски в
бутылке медленно понижался и проходила длинная ночь.
     Пршла полночь, начинался новый день, и тут я  наткнулся  на  отрывок,
который вызвал во мне глубокий отклик. Хай испустил вопль из самой глубины
своего существа. Как будто вырвались наружу  долго  сдерживаемые  чувства,
это  был  призыв  не  обращать  внимания  на   физическую   форму,   когда
определяется истинная ценность человека. Из грязной земли добывают  чистое
золото, восклицает Хай, в бедной глине скрываются сокровища.
     Я перечел этот отрывок полдесятка раз, проверяя свой перевод,  прежде
чем смог поверить, что Хай Бен-Амон подобен мне. Калека.


     Первые лучи рассвета розовым контуром очертили вершины холмов,  когда
я вернул золотой свиток в сейф и медленно пошел к своему дому.
     Из двери дома Лорена вышла Салли и пошла в темноте ко мне  навстречу.
Ее одежда была призрачно-бледной и, казалось, плывет над землей. Я застыл,
надеясь, что она меня не заметит. Это возможно: я стоял в  тени  ее  дома,
отвернув голову, и не шевелился.
     Я слышал шорох ее одежды, шепот ног, ступающих рядом по  пыли,  потом
испуганный вскрик, когда она увидела меня. Лицо ее превратилось в  бледную
луну, руки она поднесла ко рту.
     - Спокойно, Салли, - сказал я. - Это всего лишь я.
     Теперь я чувствовал ее запах. В чистом ночном воздухе пустыни  аромат
как от раздавленных лепестков роз, и смешанный с ним теплый запах  пота  и
любви. Я опустил голову на грудь.
     - Бен? - спросила она, и мы оба замолчали, глядя друг на друга.
     - Давно ли ты тут?
     - Достаточно давно, - ответил я, и снова наступила тишина.
     - Значит ты знаешь? - негромко и печально спросила она.
     - Я не собирался подсматривать. - И опять молчание.
     - Я тебе верю. - Она стала уходить. Потом повернулась. - Бен, я  хочу
объяснить.
     - Не нужно.
     - Нужно. Я так хочу.
     - Это неважно, Салли.
     - Это важно. - Мы смотрели друг на друга. - Это  важно,  -  повторила
она. - Не хочу, чтобы ты считал меня... ну... такой ужасной.
     - Забудем об этом, Салли.
     - Я сопротивлялась, Бен. Клянусь тебе.
     - Все в порядке, Салли.
     - Ничего не могла с собой сделать, правда. Я так боролась. Не хотела,
чтобы это случилось. - Теперь она плакала,  молча,  и  плечи  ее  дрожали,
когда она всхлипывала.
     - Это неважно, - сказал я и подошел к ней. Отвел ее к ней в  комнату,
уложил в постель. При свете я увидел, что губы ее распухли и покраснели от
поцелуев.
     - О, Бен, я бы все отдала, чтобы было по-другому.
     - Знаю, Салли.
     - Я так старалась, но это  сильнее  меня.  Он  окутал  меня  каким-то
заклинанием, с самого первого момента, как я его увидела.
     - Тот вечер в аэропорту? - Я не смог  удержаться  от  этого  вопроса,
вспомнив, как она смотрела на Лорена, когда мы его встречали, и как  потом
бранила его.
     - Вот почему... позже, со мной... вот  почему  мы...  -  я  не  хотел
слышать ее ответ,  но  мне  нужно  было  знать,  пришла  ли  она  ко  мне,
воспламененная мыслями о другом мужчине.
     - Нет, Бен. - Она пыталась отрицать  это,  но  увидела  мои  глаза  и
отвернулась. - О, Бен, прости. Я не хотела причинять тебе боль.
     - Да, - кивнул я.
     - Я не хотела причинять тебе боль. Ты такой хороший, такой добрый, ты
так отличаешься от него. - Под ее  глазами  видны  были  темные  пятна  от
отсутствия сна, а персиковый бархат щек покраснел от небритой кожи Лорена.
     - Да, - повторил я с разбитым сердцем.
     - Бен, что мне делать? - воскликнула она в отчаянии. - Я попалась. Не
могу уйти.
     - Ло... говорил, что собирается делать?  Говорил  тебе...  ну...  что
оставит Хилари и женится на тебе?
     - Нет, - она покачала головой.
     - Он объяснил тебе причину...
     - Нет! Нет! - Она схватила меня за руку. - О Бен, для него это только
развлечение. Маленькое приключение.
     Я молчал, глядя на любимое измученное лицо,  довольный,  что  она  по
крайней мере понимает Лорена. Понимает, что он охотник, а  она  добыча.  В
жизни Лорена было множество Салли и еще будет много. Лев должен  постоянно
убивать.
     - Я могу тебе чем-нибудь помочь, Салли? - спросил я наконец.
     - Нет, Бен, не думаю.
     - Если есть, ты мне скажи, - и я направился к двери.
     - Бен, - остановила она меня и села. - Бен, ты все еще любишь меня?
     Я без колебаний кивнул. "Да, я все еще люблю тебя".
     - Спасибо, Бен, - негромко сказала она. - Я не перенесла бы, если  бы
ты отвернулся от меня.
     -  Я  этого  никогда  не  сделаю,  Салли,  -  сказал  я  и  вышел   в
лимонно-розовый блеск рассвета.


     Мы с Лореном спустились по лестнице за изображением  солнца.  Вначале
прошли в сокровищницу. Пока Лорен наслаждался видом сокровищ, я смотрел на
его лицо. Голова у меня слегка кружилась от  бессонницы,  и  я  чувствовал
вкус выпитого  виски.  Глядя  на  Лорена,  я  пытался  обнаружить  в  себе
ненависть к нему. Искал я тщательно, но безуспешно. Когда он поднял голову
и улыбнулся мне, я не мог не ответить ему улыбкой.
     - Ну, пока хватит, Бен, - сказал он. - Пойдем посмотрим на остальное.
     Я догадывался, что  мы  найдем  за  поворотом  туннеля,  и  когда  мы
спустились по длинной извилистой лестнице и попали  в  еще  один  короткий
коридор, мои последние сомнения рассеялись.
     Коридор заканчивался еще одной сплошной каменной стеной.  Но  тут  не
было попыток маскировки: на стене вырезана надпись. Мы стояли перед ней, и
Лорен осветил ее дуговой лампой.
     - Что тут написано? - спросил он.
     Я медленно прочел надпись. Даже  при  всей  своей  практике  я  читал
медленно, потому что в пуническом письме нет  букв,  обозначающих  гласные
звуки, и о них нужно догадываться по контексту слова.
     - Давай, - нетерпеливо прошептал Лорен.
     - Вы, пришедшие потревожить сон царей Опета и  осквернить  их  склеп,
рискуете, делая это, и пусть проклятие Астарты и великого Баала преследует
вас до самой могилы.
     - Прочти снова, - приказал Лорен, и я послушался. Он кивнул.
     - Да, - сказал он и подошел к каменной  двери.  Он  начал  отыскивать
поворотный пункт, который,  как  мы  знали,  должен  привести  в  движение
механизм. Здесь нам не так повезло, как  у  стены  с  изображеним  солнца.
Прошло два часа, а непреклонная каменная плита по-прежнему преграждала нам
путь.
     - Я эту проклятую штуку подорву, - предупредил Лорен, но я знал,  что
он не совершит такого святотатства в этом священном месте. Мы отдохнули  и
обсудили проблему, прежде чем вернуться к двери. Тут  должна  существовать
простая система рычагов, но надо знать, куда надавить и под каким углом.
     Когда мы наконец нашли, я выругал себя за тупость. Надо было  угадать
с первой же попытки. Символ бога солнца Баала снова был тем  местом,  куда
нужно нажимать.
     Дверь медленно и громоздко повернулась,  и  мы  прошли  через  нее  в
усыпальницу царей Опета.
     Мне  известно  только  еще  одно  место  с   такой   же   атмосферой.
Вестминстерское аббатство, где находятся могилы королей Англии. Там то  же
чувство возрождения времени и истории.
     Мы молчали, идя по  середине  длинной  узкой  сводчатой  усыпальницы.
Тишина физически давила мне на барабанные перепонки. Тишина такая  полная,
что становилась зловещей и угрожающей. Воздух здесь давно не  обменивался,
но в нем не было затхлости. Мне показалось, что я уловил слабый запах пыли
и грибов.
     Вдоль обеих стен параллельно им стояли  саркофаги  царей  Опета.  Они
были вырезаны из массивного гранита.  Прочные,  угловатые,  серые.  Крышки
удерживались  на  месте  собственным  огромным   весом,   их   поверхность
отполирована и на ней вырезаны  имя  и  титул  лежавшего  внутри.  Могучие
имена, звучащие на станицах золотых книг Хая.  Я  узнавал  их:  Гамилькар,
Ганнибал, Хиканус. Сорок семь больших гробов, но последний пустой,  крышка
стоит рядом, прислоненная к  саркофагу.  Внутренность  гроба  вырублена  в
форме человеческой фигуры, готовой поглотить последнего царя Опета.
     У большого  каменного  гроба  на  полу  лежит  на  спине  вытянувшись
человек.  Шлема  у  него  нет,  и  ярко-рыжие  волосы  и  борода  образуют
своеобразный ореол вокруг сморщенного  мумифицированного  лица.  Нагрудник
снят, видна сухая пергаментная кожа, обтягивающая мощную  грудную  клетку.
Обломанная стрела торчит из  давно  мертвой  груди.  На  человеке  кожаный
передник, украшенный бронзовыми розетками, на  ногах  бронзовые  поножи  и
легкие сандалии.
     Руки по сторонам, ноги сведены. Мертвое  тело  уложено  с  заботой  и
любовью.
     Над  ним,  как  в  молитве,  склонилась  другая  фигура.   В   полном
вооружении, лишь шлем и нагрудник сняты и лежат рядом на  полу  у  пустого
саркофага. Длинные черные волосы скрывают лицо. Руки прижаты  к  груди  на
уровне диафрагмы. Из груди торчит стальное лезвие,  лезвие,  обращенное  к
хозяину, рукоять меча надежно зажата меж каменных плит пола, острый  конец
глубоко погрузился в тело.
     Человек в позе последнего бегства от  позора  поражения,  человек,  в
отчаянии упавший на острие собственного меча. Оружие поддерживало его  вес
многие столетия, и он оставался в коленопреклоненном положении.
     Приблизившись к этой сцене древней трагедии, ни Лорен, ни я не  могли
сказать ни слова. Для меня не было сомнений в установлении личностей  этих
высохших фигур.
     На  холодном  каменном  полу,  вытянувшись,  лежал  Ланнон   Хиканус,
последний царь Опета. Над ним склонился его  друг  и  верховный  жрец  Хай
Бен-Амон.
     Я задохнулся от ощущения рока,  от  холодного  ужаса:  Хай  Бен-Амон,
Топорник богов, был горбуном.
     Я должен увидеть его лицо. Должен! Я подбежал  и  склонился  рядом  с
ним.
     Я коснулся высохшего костлявого плеча, прикрытого одеждой из  хрупкой
желтой ткани. Прикосновение  легчайшее,  как  дыхание,  но  его  оказалось
достаточно, чтобы нарушить положение равновесия.
     Тело Хая Бен-Амона упало вперед и разбилось,  коснувшись  тела  царя.
Сталь и бронза прозвенели на каменном полу и эхом отдались  в  усыпальнице
Опета.
     От удара обе фигуры превратились в  пыль,  мягкий  взрыв  серо-желтой
пыли, вьющейся, как дым, в свете дуговой лампы. Ничего не осталось от них,
кроме металла вооружения и меча, да еще золотых и  черных  волос  в  груде
мягкой пыли.
     Я встал, задыхаясь от желтой пыли.  Глаза  мои  наполнились  слезами,
пыль начала их жечь. Пыль пахла грибами.
     Лорен  Стервесант  и  я  молча  смотрели  друг  на  друга.  Мы  стали
свидетелями чуда.


     Я с криком проснулся от кошмарного сна, от крови, пламени и дыма,  от
ужаса блестящих  черных  лиц  и  залитых  потом  тел,  освещенных  ревущим
пламенем, от криков умирающих и воплей пьяных от крови  убийц.  Проснулся,
тяжело дыша и задыхаясь от этих воспоминаний, и  ужас  долго  не  оставлял
меня, хотя я уже понял, что нахожусь в спокойствии своей комнаты.
     Я включил свет около кровати и посмотрел  на  часы.  Еще  рано,  чуть
больше одиннадцати. Я отбросил простыню и встал, с  удивлением  обнаружив,
что ноги у меня дрожат, а дыхание  по-прежнему  прерывается.  Каждый  вдох
вызывал приступ боли, глаза тупо болели. Тело казалось  горячим,  горячим,
как в лихорадке. Я прошел к умывальнику и проглотил три таблетки аспирина.
Запил их глотком воды, но тут боль в легких стала сильнее.  Я  закашлялся,
как будто выкуриваю 60 сигарет в день, и это  усилие  стоило  мне  пота  и
дрожи. Кожа, казалось, горит.
     Не зная почему, я снял с вешалки халат, натянул его и вышел во  двор.
Рогатая желтая половина луны висела в небе. Тени  под  деревьями  и  среди
зданий казались черными и страшными. Я  все  еще  чувствовал  ужас  своего
кошмара  и  заторопился  к  кабинету,  все  время  нервно  оглядываясь  по
сторонам. Я чувствовал в ночном воздухе запах дыма,  и  он  тоже  тревожил
меня. Я принюхался, запах глубоко проник в легкие.
     Я протянул руку к двери, но в тени у здания что-то ждало меня.  Краем
глаза я заметил, как  оно  бросилось  ко  мне,  большое  черное  существо,
круглое, бесформенное и смертельно молчаливое. Я повернулся лицом к  нему,
прислонившись к стене, слабый от ужаса. Крик замер у меня в горле:  передо
мной никого не было. Я все  это  себе  вообразил.  Теперь  боль  в  голове
стучала, как молот по наковальне.
     Я распахнул дверь и почти упал в свой  кабинет,  захлопнув  дверь  за
собой. Закрыл ее на ключ, тяжело дыша от безымянного  и  безосновательного
страха. Кто-то снаружи скребся в дверь, ужасный звук  царапающих  звериный
когтей, который разрывал мои дрожащие нервы.
     Я попятился от двери к столу, скорчился, дрожа, потрясенный и слабый.
     Звук послышался снова, но на этот раз  от  стены  рядом  со  мной.  Я
повернулся туда и услышал собственное всхлипывание.
     Мне нужно оружие. Я в отчаянии огляделся: на стене  над  моим  столом
висел большой боевой топор Хая. Я сорвал его  и  прижался  в  углу,  держа
перед собой топор. Закашлялся.
     На  моем  столе  лежала  тостая  стопка  белых  листов  бумаги.   Она
зашевелилась, и я почувствовал, как мурашки  поползли  по  моему  горячему
телу. Белый лист  бумаги  задрожал,  изменил  форму,  пополз  по  столу  и
отрастил  белые  крылья  летучей  мыши.  Неожиданно  он  взлетел,   широко
расправив крылья, и устремился мне в лицо. Я увидел широко раскрытый рот с
кольцом острых, как  иглы,  зубов  вампира,  услышал  пронзительный  писк,
закричал от ужаса и ударил топором. Злобное существо с визгом билось о мое
лицо и шею, а я отбивался, кричал, сбросл  его  на  пол,  где  оно  начало
отвратительно извиваться. Я ударил его  острием  топора,  чернильно-черная
кровь залила пол кабинета.
     Я попятился от этого существа и прислонился спиной к стене. Я ослаб и
страшно  испугался.  Начал  кашлять.  От  кашля  дрожало   все   тело,   я
раскачивался, сгибаясь вдвое у  стены.  Кашлял,  пока  зрение  у  меня  не
прояснилось, во рту появился соленый вкус крови.
     Я опустился на колени у стены, во рту полно соленой  влаги,  выплюнул
толстый клубок алой крови на пол. Я смотрел на него, не  понимая,  что  со
мной происходит. Поднял руку ко рту и вытер губы. Рука в крови.
     И тут я понял, что это. Мы с Лореном прошли сквозь  запечатанную  две
тысячи лет дверь в глубины усыпальницы -  и  вдохнули  воздух,  насыщенный
спорами cryptococcus neuromyces, проклятия фараонов.
     Теперь    слишком    поздно    бранить    себя    за    пренебрежение
предосторожностями. Я считал, что поскольку архив безопасен, то  безопасно
и все остальное. В возбуждении и страсти я не подумал об опасности грибка,
даже когда мы с Лореном говорили о прочности двери и даже когда  я  ощутил
запах грибов в могиле царей.
     Теперь в моих легких разрастается колония живых грибков, они живут во
мне, питаются мягкими тканями моего тела, выливают в мою кровь свои яды, а
кровь уносит их в мозг.
     - Лечение, - выдохнул я, - нужно  найти  средство  ленчения.  -  И  я
побрел к нкижным полкам. Пытался прочесть буквы на корешках книг,  но  они
превратились в маленьких  черных  насекомых  и  расползлись.  И  вдруг  на
верхней полке развернулась большая крапчатая  змея  и  свесилась  к  моему
лицу, толстая раздувшаяся гадюка с мелькающим черным языком. Я  попятился,
потом повернулся и выбежал в ночь.
     Вокруг меня вился густой дым, я задыхался и сильно раскашлялся. Пламя
вокруг осветило все сатанинским блеском. Видны были странные тени,  слышны
странные звуки. Я увидел дом Лорена и побежал к нему.
     - Лорен, - закричал я, врываясь в комнату. -  Лорен!  -  с  кашлем  и
отдуваясь.
     Зажегся свет. Салли одна в постели Лорена,  села,  сонная,  нагая,  и
посмотрела на меня несфокусированным взглядом.
     - Где он? - крикнул я ей. Она выглядела смущенно, не понимала.
     - Бен, что с тобой? Ты в крови!
     - Где Ло? - Это чрезвычайно срочно. Я должен его  найти.  Он  слишком
долго дшал воздухом с грибками. Надо его найти.
     Салли посмотрела на  постель  рядом  с  собой.  В  подушке  виднелась
вмятина: тут лежал Лорен.
     - Не знаю, - удивленно ответила она,  широко  раскрыв  глаза.  -  Был
здесь. Наверно, вышел.
     Я закашлялся, затрясся, ощущая свежую  кровь  во  рту.  Салли  теперь
полностью проснулась. Она смотрела на меня.
     - Бен, что это?
     - Нейромицес, - ответил я, и она вскрикнула, видя, как кровь течет  у
меня по подбородку.
     - Мы с Лореном обнаружили тайный  проход  за  изображением  солнца  в
архиве. Он заражен спорами. Мы не приняли мер предосторожности.  И  теперь
заразились. Я  уверен,  он  там.  Иду  к  нему.  -  Я  остановился,  чтобы
передохнуть. Салли выскользнула из постели, надела халат, подошла ко мне.
     - Подними Рала Дэвидсона. Респираторы. Не рискуйте. Идите за нами.  Я
оставлю дверь открытой. Ступени вниз. Внизу поверните налево. У Лорена это
тоже есть, сводит с ума. Ужасные существа. Действуйте быстро - ты поняла?
     - Да, Бен.
     - Зови Рала, - сказал я и повернулся. Побежал в дыму, пламени и тьме,
побежал к холмам и пещере. Большие  стены  храма  возвышались  надо  мной,
давно исчезнувшие стены. Большие фаллические  башни  Баала  устермились  к
небу в пламени горящего города. Башни, снова воздвигнувшиеся после  такого
долгого времени. Кричали женщины, сгоравшие заживо вместе с детьми.  Вдоль
моего пути лежали мертвые мужчины, срубленные в жатве дьявола, их  мертвые
лица освещала луна.
     - Лорен, - кричал я и бежал по храму. Они гнались за мной,  темные  и
свирепые, толпились  передо  мной.  Темные,  бесформенные,  ужасные,  и  я
бросился на них с боевым криком,  вырывавшимся  из  окровавленного  горла.
Могучий топор описывал серебряные круги в  свете  пожара,  и  я  прорвался
сквозь них.
     Я добежал до пещеры, увидел, как ее озаряют  горящие  факелы,  увидел
каменный  парапет  вокруг  изумрудного  бассейна.  Ряды  каменных  скамей,
поднимающихся ярусами, как это было две тысячи лет назад. Я заставлял свой
мозг отбросить эти видения и воспринимать реальность.
     Впереди деревянная будка охраны. Я побрел к ней.  Охранник  читал  за
столом. Он поднял голову, на его  лице  появилось  выражения  удивления  и
недоверия.
     - Боже, что с вами, доктор?
     - Мистер Стервесант, он в туннеле?
     - Да.
     - Давно вошел?
     - С час назад. - Оэранник подошел ко мне. - Что-то  случилось?  Вы  в
крови, доктор!
     - Ждите здесь, - сказал я.  -  Подойдут  остальные.  Они  знают,  что
делать.
     Я  заторопился  в  архив,  по-прежнему  ощущая  дым  и  слыша   крики
умирающего города.
     Возле изображения солнечного диска я уронил топор и  оставил  его  на
каменном полу. Толкнул каменную дверь и заклинил ее щитом,  чтобы  она  не
закрылась.
     Побежал вниз по лестнице. На полпути вниз увидел в усыпальнице  царей
свет.
     Дверь в надписью о проклятии древних царей  была  открыта,  ей  мешал
закрыться кабель лампы. Лампа лежала на полу у саркофага,  где  ее  уронил
Лорен. Она горела, ярко освещая усыпальницу.
     Лорен лежал на спине у подножия большого гранитного саркофага Ланнона
Хикануса, последнего царя Опета.
     Он был обнажен по пояс. Лицо смертельно бледное, глаза закрыты, яркая
кровь окрасила углы рта и натекла по лицу в глаза и волосы.
     Из последних сил я  пополз  к  нему  и  опустился  рядом  на  колени.
Попытался поднять его, охватив руками за плечи.
     Кожа  его  была  влажной  и  обжигающе  горячей,  голова   беспомощно
откинулась. Новый поток крови вырвался из рта, увлажнил мне руки.
     - Лорен, - окликнул я, прижимая его к  груди.  -  Боже,  помоги  мне!
Помоги!
     В нем еще оставалась жизнь, последние  проблески.  Он  открыл  глаза,
свои бледно-голубые глаза, уже покрывающиеся смертной тенью.
     - Бен, - прошептал он, задыхаясь  в  собственной  крови.  Закашлялся,
выплевывая легочную кровь.
     - Бен, - прошептал он так тихо, что  я  едва  мог  расслышать.  -  До
конца?
     - До конца, Ло, - шепотом ответил я, держа его, как спящего  ребенка.
Его голова с золотыми кудрями прижалась к моему плечу. Он затих ненадолго,
потом снова зашевелился, и когда заговорил, голос его звенел.
     - Лети! - сказал он. -  Лети  для  меня,  Птица  Солнца!  -  И  жизнь
покинула его, он привратился в ничто у меня на руках, великий воинственный
дух улетел... скончался.
     Я наклонился над ним, чувствуя, как сам теряю сознание. Мир  вращался
вокруг. Я скользнул через край его, в ожидающую тьму.  Устремился  вниз  в
полусмерти-полужизни, потому что умирая я видел сон. В  ядовитом  смертном
сне, который длился мгновение и  миллионы  лет,  я  видел  давно  умершего
человека в давно прошедшие времена...




                                ЧАСТЬ ВТОРАЯ

     Из тридцати дней  пророчества  оставалось  всего  два,  когда  Ланнон
Хиканус со своей свитой прибыл наконец в залив Маленькой Рыбы  на  дальних
южных берегах большого озера. Уже стемнело, когда  десять  кораблей  флота
бросили якорь в  мелких  водах  залива,  и  их  факелы  и  лампы  длинными
красноватыми полосами отражались в черной воде.
     Ланнон стоял возле деревянного планшира на рулевой палубе  и  смотрел
на поля папируса и невидимые  протоки  на  юге,  где  начиналась  открытая
местность,  уходящая  в  бесконечную  неизвестность.  Он  знал,  что   тут
скрывается судьба его  самого  и  его  народа.  Двадцать  восемь  дней  он
охотился, и теперь непривычный холодок страха охватил его руки и  шеи;  он
боялся  не  ужасного  зверя,  а  тех  последствий,  которые  вызовет   его
неспособность этого зверя найти.
     Сзади послышались легкие шаги на деревянной палубе, и  Ланнон  быстро
повернулся. Он положил руку на рукоять кинжала под кожаным плащом, но  тут
же успокоился, узнав подходящего в свете факелов.
     - Хай, - приветствовал он его.
     - Высочество, тебе нужно поесть и поспать.
     - Они уже пришли?
     - Еще нет, но придут еще до утра, -  ответил  горбун,  приближаясь  к
принцу. - Идем. Завтра тебе понадобится твердая рука и острый глаз.
     - Иногда мне  кажется,  что  у  меня  не  девять  жен,  а  десять,  -
рассмеялся Ланнон и тут же  пожалел  о  своей  шутке,  увидев,  как  кровь
бросилась горбуну в лицо; он быстро продолжал: - Ты меня  балуешь,  старый
друг, но мне кажется, что сегодня я  буду  преследовать  сон  с  таким  же
успехом, с  каким  двадцать  восемь  дней  после  похорон  отца  преследую
великого льва. - Он повернулся к перилам палубы и  взглянул  на  остальные
девять судов. Корабли девяти семейств, явившихся, чтобы быть  свидетелями,
как он подтверждает свое право на трон Опета и четырех  царств,  смотреть,
как он берет своего великого льва.
     - Посмотри на них, Хай. - Друг подошел ближе. - Кто из  них  приносил
жертву богам, чтобы я потерпел неудачу?
     - Трое несомненно - ты знаешь, кого я  имею  в  виду.  Но,  может,  и
больше.
     - А сколько тех, кто верен дому Барка, на кого мы можем  рассчитывать
без всяких сомнений?
     - Ты и их знаешь, мой господин. Хаббакук Лал будет поддерживать тебя,
пока море не превратится в песок, Амон, дом Хасмона...
     - Да, - прервал Ланнон. - Я знаю их, Хай, знаю каждого из  них,  знаю
все за и против. Просто мне  приятно  услышать  твой  голос.  -  Дружеским
жестом  он  коснулся  плеча  горбуна,  прежде  чем  повернуться  и   снова
посмотреть на дикую южную местность.
     - Во временапророчества предвидел ли кто-нибудь время, когда  великий
лев исчезнет  из  нашей  земли?  Когда  принц  может  все  тридцать  дней,
отведенных на выполнение этой задачи, провести в поисках и не увидит  даже
следа лапы этого зверя на земле Опета? - с  неожиданным  гневом  заговорил
Ланнон. Он закинул плащ на плечо и сложил руки на обнаженной  груди.  Кожа
его бына свежесмазана маслом, и мышцы блестели в  свете  факелов,  Длинные
сильные пальцы впились в его собственное тело.
     - Мой отец убил на двадцать пятый день, а это было  сорок  шесть  лет
назад. Говорят, даже тогда великий лев уже исчез. И сколько с тех  пор  мы
получали сообщений охотников?
     - Мой господин, боги решат, - попытался успокоить его Хай.
     - Мы осмотрели все логовища,  где  за  последние  двести  лет  видели
великого льва. Пять легионов в полном составе прочесали болота на  севере,
еще три - местность вдоль большой  реки.  -  Он  снова  замолчал  и  начал
расхаживать по палубе, останавливаясь, чтобы взглянуть вниз, в  трюм,  где
спали рабы, прикованные к своим скамьям, склонившись  на  мощные  весла  в
позе, в которой они умрут. Вонь гребного трюма ударила ему  в  ноздри.  Он
снова повернулся к Хаю.
     - Эти болота - единственное оставшееся в моем царстве место, где  еще
может скрываться великий лев. Если его здесь нет, что  тогда  будет,  Хай?
Могу ли я каким-нибудь другим способом доказать  свое  право?  Есть  ли  в
свитках другой выход?
     - Нет, мой господин, - Хай с сожалением покачал головой.
     - Царство падет?
     - Если великий лев не будет взят, в Опете не будет царя.
     - Кто будет править вместо царя?
     - Совет Девяти.
     - А царский дом? Что станет в домом Барка?
     - Не будем говорить об этом, -  негромко  сказал  Хай.  -  Идем,  мой
господин. Рабы приготовили кувшин горячего ароматного вина и  похлебку  из
рыбы. Вино поможет тебе уснуть.
     - Не сделаешь ли пророчество на завтра, мой жрец Баала? -  неожиданно
спросил Ланнон.
     - Если пророчество будет неблагоприятным, поможет ли это тебе уснуть?
- спросил Хай, и Ланнон несколько мгновений смотрел на  него,  прежде  чем
хрипло рассмеяться.
     - Ты, как всегда, прав. Идем, я голоден.
     Ланнон с аппетитом ел рыбу, сидя обнаженным на своей покрытой шкурами
постели. Он распустил волосы, и они свободно падали ему на плечи, вьющиеся
и  золотые  в  свете  висячей  лампы.  Богоподобная  фигура  среди   своих
темноволосых подданных.
     Кожаный  занавес  был  отброшен,  и  с  юга  долетал   легкий   бриз,
охлаждавший каюту и уносивший вонь  трюма.  Ветер  раскачивал  корабль  по
легкой зыби, его древесина скрипела, закричал  в  ночном  кошмаре  раб,  с
верхней палубы доносились шаги ночного патруля -  знакомые,  успокаивающие
звуки флагманского корабля в море.
     Ланнон вытер чашку куском просяного хлеба, сунул кусок в рот и промыл
остатками вина. Удовлетворенно вздохнул и улыбнулся Хаю.
     - Спой мне, моя Птица Солнца.
     Хай Бен-Амон сидел на палубе у подножия постели  принца.  На  коленях
его лежала лютня, он пригнулся к ней.  Горб  на  спине  подчеркивал  позу,
длинные черные волосы свисали вперед,  скрывая  лицо,  мощные  мускулистые
руки казались слишком  большими  для  тонких  длинных  пальцев,  державших
инструмент. Он коснулся струны, и все в ночи затихло. Шаги вверху смолкли,
две девушки рабыни прекратили свою работу и  присели  у  постели  Ланнона,
голоса спорщиков на соседнем корабле замолкли, и Хай запел.
     Голос его легко разносился над водой, а принц и весь флот слушали. На
ближайших кораблях у перил появились  темные  фигуры,  они  стояли  молча,
глядя на флагманский корабль. Когда Хай запел о погибшей любви,  на  щеках
красивой рабыни  показались  слезы.  А  когда  Хай  вдруг  запел  одну  из
непристойных маршевых песен  Шестого  легиона,  рабыня  улыбнулась  сквозь
слезы.
     - Довольно. - Хай поднял  голову.  -  Завтра  предстоит  работа,  мой
господин.
     Ланнон кивнул и притронулся к щеке одной  из  рабынь.  Та  немедленно
встала и развязала ткань у себя на плече, вся ее одежда упала на пол. Юная
и стройная, ее тело в свете лампы казалось почти мальчишеским. Бросив свою
одежду на скамью у входа, она обнаженная легла в  постель  принца.  Вторая
рабыня погасила лампу, а Хай встал, повесив лютню через плечо.
     Из темноты послышался  голос,  громовой  бас  из  зарослей  тростника
донесся по воде до флагманского корабля.
     - Пропустите друга.
     - Кто называет себя другом? - крикнул один из стражников,  и  тут  же
послышался хриплый ответ:
     - Мурсил, начальник охоты дома Барка. - Одним прыжком Ланнон  вскочил
с постели.
     - Пришел! - воскликнул он, набрасывая плащ на плечи и торопливо идя к
трапу; Хай спешил за ним.
     Показалось маленькое каноэ, и  по  трапу  поднялся  Мурсил,  огромный
человек, похожий на обезьяну, с мясистым круглым  лицом,  покрасневшим  от
солнца и вина.
     Теперь весь корабль проснулся. Офицеры высыпали на палубу, загорелись
новые факелы, осветив всю  сцену  как  днем,  всех  заразило  оживление  и
беспокойство.
     Мурсил  увидел  Ланнона  и  заторопился  к  нему  по  проходу   среди
заполненной  людьми  палубы.  За  ним  шел  маленький  человек,  крошечная
обнаженная коричневая фигура, похожая на куклу; этот маленький  человек  в
очевидном ужасе поглядывал своими раскосыми глазами на окружающих.
     - Мой господин, - Мурсил расстегнул плащ  и  тяжело  опустился  перед
Ланноном на одно колено. - Я принес хорошие новости.
     - Тогда добро пожаловать.
     -  Вот  этот,  -  Мурсил  протянул  руку  назад  и  подтащил  поближе
маленького бушмена, - вот этот нашел то, что мы ищем.
     - Ты сам его видел? - спросил Ланнон.
     - Только следы лап, но вот этот видел самого зверя.
     - Если это правда, вы оба будете вознаграждены, - пообещал  Ланнон  и
торжествующе улыбнулся Хаю.
     - Боги решили. У дома Барка будет еще одна возможность.


     Небо было лишь чуть светлее черной  болотистой  местности,  невидимым
призраком над головой пролетела утка, с  каждой  минутой  становилось  все
светлее.
     В полумиле на  открытой  равнине  виднелось  темное  пятно  пасущихся
буйволов. Наклонив головы,  лениво  помахивая  хвостами,  они  неторопливо
приближались к густым высоким зарослям папируса.
     Становилось  светлее,  и  они  ускорили  свое  продвижение,  торопясь
достичь безопасных зарослей, двести огромных бычьих фигур, с  вооруженными
рогами головами и согнутыми мощными плечами. Первые лучи рассвета осветили
белых птиц, подбирающих  насекомых  в  шкурах  животных;  они  с  холодным
бледным блеском повисли над стадом. Над болотистой почвой повис  туман,  и
бесконечные ряды папируса  стояли,  застыв  в  тишине  рассвета,  даже  их
пушистые белые головы не раскачивались  и  не  шуршали,  только  там,  где
что-то двигалось, видны были качающиеся растения.
     Растения раскрывались и закрывались, уступая дорогу чему-то, начинали
раскачиваться и снова застывали в неподвижности.  Движение  спокойное,  но
тяжелое, оно выдавало присутствие могучего зверя.
     Большой буйвол самец, который вел  стадо,  неожиданно  остановился  в
пятидесяти ярдах от края зарослей. Он высоко поднял нос и широко расставил
уши под тяжелыми рогами. Маленькми подозрительными поросячьими глазками он
смотрел  на  заросли  перед  собой.  За  ним   остановилось   все   стадо,
встревоженное его неподвижностью.
     Из зарослей на огромной скорости выскочил великий лев, почти такой же
высокий и тяжелый,  как  и  добыча,  на  которую  охотился.  Он  мгновенно
преодолел   разделявшее   их   пространство,    ибуйвол    начал    только
поворачиваться, а великий лев был уже на нем.
     Он приземлился на спине, большие изогнутые желтые клыки  вонзились  в
толстую черную кожу и плоть на плече и бедре. Клыки глубоко впились в  шею
быка, зверь протянул вперед лапу и  ухватил  быка  за  нос.  Одним  мощным
движением он повернул голову быка назад, с резким  звуком  лопнули  шейные
позвонки, и бык на полном ходу свалился.
     Прежде чем он упал, великий лев  легко  соскочил  с  него  на  землю;
казалось, он едва коснулся ее и тут же взвился в  воздух,  сделал  длинный
гибкий прыжок и приземлился на спине старой черной самки, бежавшей рядом с
вожаком.
     Легко, как птица, перепрыгивающая с цветка  на  цветок,  великий  лев
убивал. Резко щелкнули переламываемые кости, самка пронесла великого  льва
несколько шагов в тесноте бегущих буйволов и умерла, а он уже перескочил к
следующему, снова убил одним легким движением и снова перескочил.
     Пока стадо в панике успело пробежать триста шагов, великий  лев  убил
шесть животных. Потом позволил им убежать, гром их копыт стих в отдалении,
темная изгородь папируса поглотила буйволов, и они исчезли.
     Великий лев стоял в серебряном блеске рассвета.  Его  длинный  черный
хвост с кисточкой все еще слегка раскачивался в возбуждении охоты.  Каждая
мышца его была  напряжена,  он  стоял,  полуприсев,  плоская  змееподобная
голова поднята, как быуравновешивая длинные  белые  клыки,  которые  почти
касались шерсти на груди.
     Морда зверя полосатая, полосы черные  и  ослепительно  белые,  и  это
усиливает золотой свирепый блеск широко расставленных глаз, усы и  ресницы
длинные и белые и, казалось, смягчают свирепое выражение морды.  Но  когда
зверь встает, поднимается  темно-багровое  кольцо  шерсти  вокруг  шеи,  и
всякое впечатление мягкости исчезает.
     Ростом с человека, весом с лошадь, вооруженная легендарными клыками и
когтями, это была самая опасная  и  смертоносная  кошка,  какую  порождала
природа.
     Кошка повернулась и  пошла  к  последней  своей  жертве,  лежавшей  в
короткой траве на равнине. Она склонилась к мертвому буйволу,  и  казалось
невозможным, что такой большой зверь способен двигаться так быстро.
     Великий лев поднял голову, раскрыл мощные  челюсти,  показался  между
невероятными клыками длинный изогнутый розовый язык. Зверь заревел.
     Звук этот,  казалось,  потряс  пурпурное  небо  рассвета,  вся  земля
задрожала, и заволновалась спокойная поверхность озера.


     На рассвете на узком болотистом  берегу  Хай  Бен-Амон  приветствовал
своего бога. На нем были  легкие  охотничьи  доспехи:  кожаный  нагрудник,
короткая кожаная накидка и кожаная юбочка, укарашенная бронзой; оружие  он
отложил в сторону, собираясь принести жертву, послать вестника к  великому
Баалу. Вестника, который должен отнести  богу  просьбу  Ланнона  Хикануса.
Принц и свита полукругом стояли возле жреца,  все  смотрели  на  восточную
часть неба. Над горизонтом показался огненный шар Баала, и  все  протянули
ему навстречу руки. Пальцы расставлены знаком солнца.
     - Великий Баал, - Хай  начал  приветствие  мягким,  но  торжественным
голосом, который должен долететь до неба. - Твои дети приветствуют тебя! -
Смуглое крючконосое  лицо  Хая  осветилось  мистическим  блеском,  который
придал ему странную красоту.
     - Мы пришли сюда  избрать  царя  для  нашего  народа  и  просим  тебя
благословить наши старания. - Хай хорошо знал своих богов и, хоть и  любил
их, знал все их человеческие слабости. Они  тщеславны,  непоследовательны,
раздражительны,  алчны  и  иногда  ленивы.  Им  нужно  льстить,  их  нужно
упрашивать,  подкупать,  веселить,  нужны  специальные  церемонии,   чтобы
привлечь  их  интерес  и  внимание,  нужны  жертвы  -  сам   Хай   находил
отвратительной их страсть к теплой  крови.  Недостаточно  просто  принести
жертву, это нужно проделать со всеми необходимыми церемониями, чтобы  боги
ее приняли, и  когда  младший  жрец  подводил  к  нему  белого  быка,  Хай
размышлял, правильно ли он поступил,  убедив  Ланнона  принести  в  жертву
животное, а не раба. Боги предпочитают человеческую кровь, но  Хай  убедил
Ланнона, что бык сейчас и обещание  человеческого  жертвоприношения  позже
окажется более эффективным. Хай не испытывал  никаких  угрызений  совести,
торгуясь с великими бессмертными, особенно  если  это  позволяло  отдалить
момент, когда ему приходилось смотреть  в  полные  ужаса  и  мольбы  глаза
обреченного раба. За те пять лет,  что  Хай  управлял  религиозной  жизнью
Опета, было принесено в жертву не больше ста человек,  а  ведь  в  истории
города были времена, когда такое количество отправлялось к богам во  время
одной церемонии.
     - Мы шлем тебе с  нашей  просьбой  прекрасного  белого  быка.  -  Хай
повернулся и  приблизился  к  животному.  Это  было  низкорослое  животное
опетской породы, белое, с серыми пятнами, с  жирными  плечами  и  широкими
прямыми рогами. Оно спокойно стояло, а Хай взял у одного  из  жрецов  свой
топор с грифами. Кружок аристократов слегка расступился, освобождая  место
для размаха топора и брызг крови.
     - Великий Баал,  прими  нашего  вестника!  -  воскликнул  Хай,  топор
взметнулся вверх, отразив  от  своей  блестящей  поверхности  низкие  лучи
солнца. Он гневно свистнул,  падая,  шея  быка  была  перерублена,  голова
отскочила от туловища. Безголовое  тело  опустилось  на  колени,  полилась
кровь.
     Хай оперся на свое оружие характерным жестом отдыхающего топорника.
     - Знак, великий Баал! - закричал он, и звучало это не как просьба,  а
как  требование.  -  Дай  твоим  детям  знак!  -  Голос  его  разнесся  по
безбрежности болот, под небом и над водой. На них  обрушилось  бесконечное
молчание болот, тишина веков дымчато-пурпурного рассвета.
     Несколько гусей пролетело над  головой,  они  тяжело  били  крыльями,
вытянув длинные шеи, темные силуэты на  фоне  розовых  освещенных  солнцем
облаков. Хай с надеждой смотрел на них, испытывая  искушение  объявить  их
полет знаком бога.
     - Знак, великий Баал! - Он отбросил  искушение,  но  раздражение  его
увеличивалось.  Жертвоприношение  совершалось  в  точном  соответствии   с
правилами вплоть до одного-единственного удара топором - неужели это  один
из тех случаев, когда внимание богов  чем-то  отвлечено,  или  же  он  был
слишком упрям? В заливе зашевелился и плеснул гиппопотам, Хай  с  надеждой
повернулся к нему, но большая жирная морская корова только хлопнула ушами,
как пчела крыльями, и погрузилась в воду.
     - Знак, великий Баал! - Третья и последняя просьба, и  почти  тут  же
послышался ответ.
     Из тростника послышался звук, от которого птицы изменили  направление
своего полета, задрожали пушистые верхушки  папируса,  казалось,  дрогнуло
само небо. Никто из них никогда раньше не слышал этого звука. Рев великого
льва.
     Хмурое выражение Хая сменилось  ослепительной  улыбкой,  он  взглянул
своими газельими глазами с длинными ресницами на принца.
     -  Боги  ответили  тебе,  Ланнон  Хиканус.  -  Он  видел,   с   каким
сверхъестественным страхом смотрят на него  жрецы,  аристократы,  воины  и
охотники. Позже он принесет личную  жертву  Баалу,  ничего  показного  или
дорогого, может быть, пару цыплят, но он поблагодарит за этот великодушный
отклик. Это один из лучших его обрядов. Хай так обрадовался своему успеху,
что не смог удержаться от театрального жеста.
     - Иди, принц Опета, и бери своего великого льва, - сказал Хай.


     Маленький бушмен вел их по тропе буйволов. Это был зеленый туннель  в
тростниках, головки папируса смыкались вверху, закрывая небо,  под  ногами
влажная торфяная почва, в ноздрях  болотный  запах.  Потом  они  вышли  на
открытое пространство, поросшее травой.  Короткая  зеленая  трава  примята
бесчисленными стадами буйволов, населявших этот берег озера.
     Бушмен повернул и повел их вдоль края одной  из  зарослей  тростника.
Процессия получилась  громоздкая,  четыреста-пятьсот  воинов,  потому  что
некоторые аристократы из числа девяти не хотели появляться  на  берегу  по
соседству с великим  львом  без  плотного  кольца  лучников  и  топорников
вокруг. Вся эта  процессия  тащилась  вслед  за  группой  принца,  которая
состояла  из  Мурсила,  начальника  охоты,  от  которого  пахло  ароматным
фруктовым  зенгским  вином,  бушмена,  Хая,  самого  принца  и  двух   его
оруженосцев.
     Боги держали свое обещание. Бушмен провел отряд  вокруг  выступающей,
как палец обвинителя, полоски тростника, и, обогнув его, они оказались  на
еще одной открытой поляне. Она представляла собой  естественную  арену,  с
трех  сторон  окруженную  стенами   темных   зарослей,   большое   круглое
пространство роскошной травы примерно полмили в поперечнике.
     В центре этого пространства  на  равных  расстояниях  друг  от  друга
лежали шесть  больших  темных  предметов,  отчетливо  видных  на  открытой
местности. Но до предметов слишком далеко, и сразу узнать их нельзя.
     Мурсил, начальник охоты, быстро заговорил с бушменом на  бесформенном
диалекте. Хай сделал пометку в памяти изучить этот язык: это  единственный
язык в четырех царствах, которого он не знал.
     - Мой господин, он говорит, что это мертвые буйволы,  убитые  великим
львом, - перевел Мурсил, и слова его долетели в облаке винных паров.
     - А где зверь? - спросил Ланнон, и бушмен указал.
     - Он там, за второй тушей. Он увидел и услышал  нас  и  спрятался,  -
объяснил Мурсил.
     - Он его видит? - спросил Ланнон.
     - Да, мой господин. Он видит кончики его ушей и  глаза.  Великий  лев
свледит за нами.
     - На таком  расстоянии?  -  с  недоверием  сказал  Ланнон,  глядя  на
бушмена. - Я в это не верю.
     - Это правда, мой господин. У него глаза орла.
     - На твой риск, если он ошибся, - предупредил Ланнон.
     - На мой риск, - с готовностью согласился Мурсил, и Ланнон повернулся
к Хаю.
     - Подготовимся, моя Птица Солнца.
     Пока они снимали с Ланнона  вооружение,  перевязывали  талию  тканью,
одевали  ему  на  ноги  охотничьи  сандалии,  подтянулись  все  остальные.
Некоторые из старших  аристократов  были  в  носилках.  Асмун,  хрупкий  и
седовласый, остановил своих носильщиков возле Ланнона.
     - Хорошей добычи, - пожелал он принцу. - Как та, что досталась твоему
отцу. - И его унесли туда, откуда он мог видеть все поле. Отряд растянулся
вдоль  тростника.  Оружие  и  защитное  вооружение  сверкало  на   солнце,
пурпурная, белая и красная одежда яркими пятнами выделялась на темном фоне
папируса. Когда Ланнон сделал шаг вперед и повернулся  лицом  к  ним,  все
смолкли.
     Тело принца  обнажено,  если  не  считать  повязки,  кожа  гладкая  и
поразительно  белая,  только  лицо  и  конечности  загорели   на   солнце.
Прекрасное тело, высокое, с правильными пропорциями, с  широкими  плечами,
узкими бедрами и плоским животом. Волосы перевязаны  пурпурной  лентой,  а
красно-золотая борода причесана и пригнута к шее.
     Он посмотрел на ряды свидетелей.
     - Предъявляю свои права на город Опет и все четыре царства, -  просто
сказал он, и его голос донесся до каждого.
     Хай передал ему оружие. Щит. Из шкуры  буйвола,  овальный,  ростом  с
человека и  шириной  с  его  плечи.  В  центре  "глаза",  белым  и  желтым
изображена пара свирепых  глаз.  Когда  эти  глаза  показывают  зверю,  он
воспринимает их как агрессивных сигнал и обычно нападает.
     - Пусть щит защитит тебя, - негромко сказал Хай.
     - Спасибо, старый друг.
     Затем Хай протянул львиное копье. Такое тяжелое и громоздкое  оружие,
что пользоваться им мог только очень сильный человек. Древко из  тщательно
подобранного твердого дерева,  обожженного  и  обтянутого  свежей  шкурой,
которая высыхала, съеживалась и плотно обтягивала его.  Копье  толщиной  в
руку Ланнона и вдвое больше его роста.
     К древку полосками кожи привязано острие,  соответственно  широкое  и
тяжелое, его конец заточен, как лезвие. Оно должно как можно глубже  войти
в тело, образуя большую рану, которая вызывает обильное кровотечение.
     - Пусть это острие найдет сердце,  -  прошептал  Хай  и  чуть  громче
добавил: - Рычи для меня, Великий Лев Опета.
     Ланнон коснулся плеча жреца. Легко сжал его.
     - Лети для меня, Птица Солнца, - ответил он и отвернулся. Со щитом на
спине, тщательно оберегая "глаза", чтобы раньше времени  не  показать  их,
Ланнон двинулся вперед к ожидавшему зверю. Он шел,  высокий  и  гордый,  в
свете солнца, царь во всем, кроме титула, и сердце Хая  устремилось  вслед
ему. Хай молча начал молиться, надеясь, что боги по-прежнему слушают.
     Ланнон шел по траве, которая задевала его колени. Он припомнил  совет
старейшего и лучшего из своих охотников, повторяя каждое слово.
     - Жди, чтобы он зарычал, прежде чем показать ему глаза.
     - Заставь его двигаться к тебе под углом.
     - Он нападает с низко наклоненной головой. Ты должен целить  в  грудь
сбоку.
     - Череп как железо, кости плечей отразят самый прочный металл.
     - Есть только одно уязвимое место. У основания шеи, между плечами.
     Потом он вспомнил слова единственного человека среди всех, кто своими
глазами видел великого льва, Гамилькара Барки, сорок шестого Великого Льва
Опета: "Как только копье вонзилось, держись за него, сын мой, цепляйся изо
всех сил. От этого зависит твоя жизнь. Потому что великий лев еще  жив,  и
это копье - единственное, что отделяет тебя от него, пока он не умер".
     Ланнон шел, глядя на черную с вздутым брюхом тушу буйвола, не видя ни
следа зверя, на которого охотился.
     - Они ошиблись, - подумал он. - Там никого нет.
     Он слышал в тишине биение собственного сердца,  слышал  свои  шаги  и
свист своего дыхания. Смотрел на мертвого  буйвола  и  шел  вперед,  зажав
древко копья под правой рукой.
     - Там никого нет, великий лев ушел, -  подумал  он  и  вдруг  заметил
впереди движение. Лишь на мгновение два уха дернулись и  снова  легли,  но
Ланнон теперь знал, что зверь ждет его. Он почувствовал, что поневоле идет
медленнее, ноги отяжелели от страха, но он заставлял себя идти вперед.
     - Страх разрушитель, - думал он,  стараясь  отогнать  его,  но  страх
холодной тяжестью лежал в его желудке, как  масло,  и  вдруг  великий  лев
встал из-за туши буйвола. Стоял, разглядывая его, подняв уши, лениво махая
хвостом, приподняв голову, и Ланнон вслух ахнул. Он не  думал,  что  зверь
такой большой. Он заколебался, споткнулся. Зверь невероятно  огромен,  как
чудовище из кошмарного сна.
     Теперь  он  находился  в  двухста  шагах  от  зверя,   но   продолжал
приближаться, пряча "глаза" и следя за хвостом гигантской кошки.  При  его
приближении хвост дергался все более раздраженно.
     Сто шагов, и теперь хвост гневно бьет, как  хлыст,  по  бокам  зверя.
Кошка слегка присела, прижала уши к голове. Ланнон теперь хорошо видел  ее
глаза, горячие желтые глаза на морде-маске.
     Он шел вперед, и грива великого льва поднялась дыбом, голова от этого
стала огромной, кошка присела еще ниже. Хвост ее хлестал яростно, а Ланнон
продолжал идти.
     Теперь их разделяло только пятьдесят шагов, и  великий  лев  заревел.
Глухая угроза отдаленного грома, дрожь земли в  землетрясении,  грохот,  с
которым обрушивается прибой на берег. Ланнон остановился, он не мог  идти,
слыша этот звук. Он стоял, окаменев, и смотрел на  страшного  зверя,  гнев
которого все усиливался.
     Несколько долгих секунд Ланнон  колебался,  затем  резким  движением,
рожденным страхом, сорвал щит со спины и показал "глаза". Эти круги - все,
что необходимо, чтобы усилить  ярость  зверя.  Черный  хвост  с  кисточкой
неподвижно застыл, чуть поднятый над уровнем спины, голова  низко  опущена
на грудь. И зверь прыгнул.
     В тот же момент Ланнон приподнялся на пальцах  ног  и  тоже  прыгнул.
Страх слетел с него, и он легко запрыгал навстречу нападающему  зверю.  Он
бежал наискось, заставляя великого льва  поворачиваться,  обнажить  шею  и
боковую сторону груди.
     При этом Ланнон держал копье прямо перед собой.
     Великий лев приближался быстро, нагнув голову,  так  что  невероятные
клыки почти касались груди, изогнутые и белые,  как  слоновая  кость.  Он,
казалось, ползет по траве, но через мгновение его огромный  корпус  закрыл
Ланнону все поле зрения.
     В последний возможный  миг  Ланнон  слегка  приподнял  острие  копья,
целясь в уязвимое место у основания шеи, и великий лев  всем  своим  весом
насел на копье, глубоко загоняя его в себя.
     Копье  глубоко  погрузилось  в  пушистое  коричневое  тело,  ушло   в
несопротивляющуюся плоть, и от толчка Ланнон упал на колени, но  копье  из
рук не выпустил.
     Вокруг него гремела буря, огромные волны звука поглощали его, били  в
барабанные перепонки - это  великий  лев  ревел  в  агонии.  Древко  копья
дергались, вырывалось из рук, било о грудную клетку, рвало  кожу  и  тело,
все тело дрожало, зубы стучали, терзая язык. Ланнон не выпускал копье.
     Его подняло с земли, вместе в копьем он полетел вперед - это отскочил
великий лев, потом снова бросило на землю, когда  кошка  прыгнула.  Ланнон
чувствовал, как рвутся сухожилия  и  мышцы  у  него  на  руках  и  плечах,
чувствовал, как когти великого  льва  рвут  кожу  его  нагрудника,  ощущал
слабость в теле и темноту в голове, а буря продолжала реветь  и  сотрясать
его.
     Снова взревел великий лев, Ланнон почувствовал,  что  летит  в  небо,
древко копья лопнуло, как хрупкая веточка, и  Ланнон  отлетел  в  сторону,
держа в руке обломок копья. Он летел несколько долгих  секунд,  летел  как
птица, потом от удара о землю воздух вырвался у него из легких.  Испытывая
сильную боль, он сел и, ошеломленный, осмотрелся, прижимая обломок копья к
груди.
     В десяти шагах к нему по траве полз  великий  лев.  Сломанное  древко
копья торчало точно из того места, куда целил Ланнон. Агония великого льва
безжалостно вогнала копье в его тело, проделав ужасную  рану,  из  которой
хлестала яркая кровь, но глаза великого льва не отрывались от человека,  а
огромные клыки стремились рвать врага.
     - Умри, - подумал Ланнон, ошеломленно глядя  на  зверя,  раздавленный
схваткой, не в силах двигаться. - Умри быстрей. - И  неожиданно  последний
приступ агонии подхватил хищника. Спина его изогнулась, когти рвали землю,
широко раскрылась розовая пасть,  зверь  застонал.  Последний  болезненный
стон, и он умер.
     Свидетели, стоявшие полукругом, закричали, их приветствия  потерялись
в обширности болот, они начали медленно  приближаться  к  одинокой  фигуре
царя на травянистой равнине. Но Хай побежал.  Ноги  у  него  были  слишком
длинны для смятого туловища, он, казалось,  танцует  над  землей,  длинные
черные пряди развевались сзади, боевой топор он нес на плече.
     Он уже был на полпути к сидящему Ланнону, когда из-за туши ближайшего
буйвола показался второй великий лев, скрывавшийся там. Хай увидел  его  и
закричал на бегу:
     - Ланнон! Сзади! Берегись!
     Ланнон оглянулся и увидел зверя. Это  была  самка,  более  светлая  и
гораздо более свирепая, чем самец. Она двинулась к Ланнону со смертоносной
сосредоточенностью кошки, выслеживающей добычу.
     - Баал, дай мне скорость! - молился Хай, продолжая бежать  к  принцу.
Тот  попытался  встать.  Великий  лев  приближался   короткими   прыжками,
прижимаясь к земле.
     Хай бежал изо всех сил, его гнали ужас  и  страх  за  принца.  Ланнон
теперь был на ногах; пошатываясь, он пытался уйти от крадущейся кошки. Это
движение вызвало у кошки охотничий  рефлекс,  и  она  начала  безжалостное
сближение.
     Хай закричал ей: "Эй! Сюда!" - И  кошка  впервые  заметила  его.  Она
подняла голову и посмотрела  на  него.  Блеснули  длинные  бледные  клыки,
желтые великолепные глаза.
     - Да! - кричал Хай. - Я здесь! - Он увидел, как Ланнон  пошатнулся  и
упал, в высокой траве  его  стало  не  видно  но  все  его  внимание  было
устремлено к кошке.  Хвост  зверя  застыл,  голова  опустилась.  Он  начал
нападение, и Хай остановился.
     Он готовился к встрече; прочно став на ноги, держа топор на плече, он
дал кошке возможность приблизиться.
     Кошка приближалась, а Хай не отрывал взгляда от черного рисунка между
глазами великого льва; он плотнее обхватил рукоять топора.
     Когда великий лев преодолевал последние  метры  быстрыми  скользящими
двидениями, топор взлетел вверх, высоко над маленьким горбуном.
     - За Баала! -  взревел  Хай,  и  топор  засвистел  в  полете.  Лезвие
вонзилось в череп, вошло в мозг зверя и мгновенно было вырвано у  него  из
руки, когда мертвый зверь всем своим весом ударил его в грудь.
     Хай вырвался их длинного туннеля ревущей тьмы, и когда  он  пришел  в
себя, над ним в свете  солнца  склонялся  Ланнон  Хиканус,  сорок  седьмой
Великий Лев Опета.
     - Глупец, - сказал царь  прямо  ему  в  лицо  в  синяках,  распухшее,
покрытое высохшей кровью. - Храбрый маленький глупец.
     - Храбрый - да, - с трудом прошептал Хай. - Но не глупец, величество.
- И увидел, как в глазах Ланнона появилось облегчение.


     Влажные  шкуры  двух  великих  львов  развесили  на   главной   мачте
флагманского корабля, и Ланнон, лежа на мягкой,  покрытой  мехом  кушетке,
принял  клятвы  верности  от  глав  девяти  семейств  Опета.  Несмотря  на
возражения царя, Хай Бен-Амон держал при этом чашу жизни.
     - Ты должен отдохнуть, Хай.  Ты  серьезно  ранен,  я  думаю,  у  тебя
ребра...
     - Мой господин, я носитель чаши. Ты отказываешь мне в этой чести?
     Первым из девяти принес клятву Асмун. Сыновья помогли  ему  выйти  из
носилок, но, приблизившись к Ланнону, он отвел их руки.
     - Из уважения к снегу на твоей голове и  шрамам  на  теле,  Асмун,  я
разрешаю тебе не преклонять колени.
     - Я поклонюсь, мой царь, - ответил Асмун и в свете  солнца  опустился
на палубу. Баал должен быть  свидетелем  клятвы  этого  хрупкого  старика.
Когда Хай поднес к его губам чашу жизни, тот отхлебнул, и Хай передал чашу
царю. Ланнон отпил и вернул чашу Хаю.
     - Отпей также, мой жрец.
     - Этого нет в обычае, - возразил Хай.
     - Царь Опета и четырех царств создает обычаи. Пей!
     Хай еще мгновение колебался, потом  поднес  чашу  к  губам  и  сделал
большой глоток. К тому времени, когда Хаббакук Лал, последний  из  девяти,
склонился перед царем, чашу пять  раз  заново  наполняли  тяжелым  сладким
вином Зенга.
     - Твои раны болят по-прежнему? - негромко спросил Ланнон, когда Хай в
последний раз поднес ему чашу.
     - Величество, я не чувствую никакой боли, - ответил Хай и  неожиданно
засмеялся, пролив несколько капель вина на грудь царя.
     - Лети высоко, Птица Солнца, - рассмеялся Ланнон.
     - Рычи громко, Великий Лев, - ответил Хай и тоже  рассмеялся.  Ланнон
обернулся к аристократам, столпившимся на рулевой палубе.
     - Прошу за еду и питье. - Церемония  окончана,  Ланнон  Хиканус  стал
царем.  -  Хаббакук  Лал!  -  Ланнон  подозвал   рыжебородого   моряка   с
веснушчатым, обветренным лицом.
     - Мой господин.
     - Снимаемся с якоря и плывем в Опет.
     - Ночной марш?
     - Да,  я  хочу  добраться  до  завтрашнего  полудня  и  верю  в  твое
мастерство.
     Хаббакук Лал в благодарность склонил голову, и тяжелые золотые серьги
свесились ему на щеки. Потом  повернулся  и  побежал  по  палубе,  отдавая
приказы офицерам.
     Подняли якоря, и барабанщик на передней башне корабля начал  отбивать
ритм гребли на пустом древесном стволе деревянной дубинкой.
     Три быстрых удара, два медленных, три быстрых. Ряд весел погрузился в
воду,  зачерпнул,  поднялся,  пролетел  вперед  и  снова   погрузился.   В
абсолютной синхронности, волнообразным движением,  как  серебряные  крылья
большой водной птицы. Длинный узкий  корпус  разрезал  освещенную  солнцем
озерную воду, оставляя за собой ровный след, флаг дома Барка развевался на
главной мачте, а передняя и задняя  башни  корабля  возвышались  высоко  и
гордо над поросшими папирусом берегами.
     Флагман проходил мимо остальных кораблей, и на них приспускали  флаги
и двигались следом. Все корабли выстроились в линию, рулевые  вцепились  в
гребные весла, бой барабанов разносился над озером.
     Хай переходил от одной группы к другой при свете факелов, и  недавнее
испытание проявлялось  только  в  его  прихрамывающей  походке.  С  каждой
группой он показывал пустое дно  чаши  звездному  небу,  бросая  кость  на
палубу.
     - Будь проклято твое везение! -  рассмеялся  Фило,  но  смех  не  мог
скрыть гневное выражение его смуглого лица. - С ума я сошел, что ли, чтобы
спорить с любимцев богов? - Но он высыпал на палубу груду золота, покрывая
ставку Хая, а Хай бросил кость и снова  выбросил  три  черные  рыбы.  Фило
плотнее запахнул плащ и отошел от играющих, выкрикивавших насмешки.
     Яркая белая звезда Астарты уже зашла,  когда  наконец  Ланнон  и  Хай
стояли под развешенными шкурами великих львов и смотрели  на  палубу.  Она
напоминала поле проигранной битвы.  Повсюду,  освещенные  светом  факелов,
лежали тела, расслабленные  и  бесчувственные.  Винная  чаша  каталась  по
палубе под легкое раскачивание корабля, который по-прежнему  стремился  во
тьму.
     - Еще одна победа, - хрипло сказал Ланнон, разглядывая лежащих.
     - Прекрасная победа, величество.
     - Я думаю... - начал Ланнон, но не кончил. Ноги под ним  подогнулись.
Он покачнулся и упал вперед. Хай подхватил его и положил себе на плечо. Не
обращая внимания на боль в груди, он поднял царя и  понес  его  в  главную
каюту под  палубой.  Положил  Ланнона  на  постель,  уложил  удобнее.  Еще
несколько мгновений стоял, глядя на неподвижную фигуру.
     - Спи сладко, мой прекрасный царь, - сказал он и, шатаясь,  побрел  в
свою каюту. У входа его встретила рабыня.
     - Я приготовила твой стиль для письма, - сказала она, и Хай уставился
на свиток, чернильницу и стиль под висячей лампой.
     - Не сегодня. - Он  направился  к  кровати,  сбился  и  столкнулся  с
переборкой. Рабыня подбежала и направила его в нужном направлении.
     Хай лег на спину и посмотрел на нее. Она из дома Ланнона.  Хай  хотел
бы иметь таких же, но она стоит не менее десяти пальцев золота.
     - Что еще, мой  господин?  -  спросила  она.  Хорошенькая  малышка  с
мягкими темными волосами и бледной, цвета слоновой кости кожей. Хай закрыл
один глаз, чтобы лучше разглядеть ее.
     - Может быть, - медленно сказал он, - есть и еще  кое-что.  -  Но  он
переоценивал свои силы, и через несколько мгновений  его  храп  до  самого
киля потряс корабль. Девушка  встала,  надела  платье  и  улыбнулась  ему,
прежде чем выскользнуть из каюты.
     В предрассветной  тьме  Хай  стоял  на  палубе  у  передней  башни  и
упражнялся с топором, который летал со свистом и  гулом.  Хай  чувствовал,
как все быстрее течет в его жилах старое вялое вино, на его теле  выступил
пот, прохладный озерный воздух не мог  его  охладить.  Он  менял  руки,  а
большой топор пел.  Голова  прояснилась,  пот  выступал  обильно,  тек  по
мускулистым  рукам  и  ногам,  по  горбатой  спине,  промочил  набедренную
повязку, затекал в  глаза,  и  Хай  начал  танцевать,  легко  подпрыгивая,
поворачиваясь и раскачиваясь, а топор продолжал петь.
     Рассвет озарил небо, когда наконец Хай остановился и оперся  на  свой
топор. Дыхание его паром вырывалось в холодном воздухе,  но  кровь  быстро
бежала по телу, и он снова чувствовал себя человеком.
     В каюте одна из рабынь золотой щеточкой стерла с его  тела  пот.  Эта
щеточка - подарок Ланнона. Рабыня  растерла  тело  Хая  ароматным  маслом,
расчесала и заплела его волосы и помогла надеть свободную белую одежду без
пояса.
     Хай вышел на рулевую палубу, когда по флоту был отдан приказ ложиться
в дрейф. Корабли повернули на восток, ожидая восхода солнца, а рабы-гребцы
с  благодарностью  упали  на  свои  весла.  Когда  солнце  показалось  над
горизонтом,  Хай  запел   торжественное   восхваление   Баала.   А   потом
позавтракали на  открытой  палубе,  сидя  на  тростниковых  циновках.  Хай
смотрел на лица, серые, сморщенные, с красными глазами. У всех было дурное
настроение. Даже Ланнон побледнел, руки  его  дрожали,  когда  онзавтракал
теплым молоком с медом.
     Хай начал с просяного хлеба, обмакивая его в масло и  мед,  потом  ел
больших копченых и соленых озерных лещей, и  когда  он  приказал  принести
жареную утку, остро пахнущую диким чесноком, вся компания с  благоговейным
страхом смотрела на него. Хай разорвал утку на куски и  стал  в  довольным
выражением есть: он ревниво относился к своей репутации.
     Фило выразил общую мысль, воскликнув: "Великий Баал,  ты  оскорбляешь
не только свой желудок, но и мой". И, согнувшись, он заторопился к борту.
     - Он прав, - впервые рассмеялся Ланнон. - Ты как ребенок, который пил
только материнское молоко.
     - Он вскормлен на красном зенгском вине, а зубы точил о лезвие своего
топора.
     - Если бы озеро было полно вином, он осушил бы его, и  мы  смогли  бы
перейти вброд.
     Хай подмигнул им, как озорной гном, и оторвал другую ногу от утки.
     К середине утра он добрались до мели, и Хаббакук Лал  прошел  вперед,
чтобы вести корабль узким  каналом.  Водный  гиацинт,  папирус  и  десятки
других водных растений угрожали перекрыть дорогу жизни Опета. Работавшие в
канале лодки отошли по сторонам, и десять больших кораблей прошли мимо них
на серебряных крыльях. Офицеры сжатым кулаком приветствовали флаг Барка на
мачте  флагмана,  но  отряды  рабов,  обреченных  пожизненно  сражаться  с
озерными  растениями,  стояли  молча  и  смотрели  терпеливыми   звериными
глазами.
     Ближе к Опету стали встречаться рыбачьи лодки, с  них  свисали  сети,
полные рыбы, блестевшей серебряным серебром, как пойманные звезды,  а  над
лодками белым облаком с криками вились чайки. На  горизонте  темно-красной
линией показались холмы, и у  борта  собрались  все,  радуясь  возвращению
домой.
     Мурсил, глава охотников,  подошел  к  Ланнону  на  рулевой  палубе  и
склонил колени.
     - Ты посылал за мной, величество.
     - Да, и за пигмеем.
     - Он здесь, царь.
     - Я обещал тебе награду. Назови ее.
     - Мой господин, у меня три жены. И все три алчные.
     - Золото?
     - Если пожелаешь, мой господин.
     - Хай, напиши приказ в скровищницу на пять пальцев золота.
     - Пусть тебе всегда светит Баал!
     - А пигмей?
     Мурсил подозвал маленького желтого  бушмена,  и  Ланнон  с  интересом
осмотрел его.
     - Как его зовут?
     - Ксаи, мой господин.
     - Он понимает язык?
     - Нет, господин, он говорит только на своем примитивном языке.
     - Спроси, чего он хочет. Может, свободы?
     - Он не понимает, что такое свобода. Он как собака, твое  величество.
Лиши его хозяина, и ты лишишь