Дж.КОУЛЬ

                               АТЛАНТЫ. ВОИН



                                  Идя навстречу неминуемой смерти, гвардия
                              кричала: "Да здравствует император!" История
                              не знает ничего более  волнующего,  чем  эта
                              агония, исторгающая приветственные крики.
                                                     В.Гюго, "Отверженные"




                        ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВОСТОК. ПАРСА


                           ПРОЛОГ. ЭПОХА ВОСТОКА

                     На  всей  земле  был  один  язык  и   одно   наречие.
                Двинувшись с Востока, они нашли в земле Сеннаар равнину  и
                поселились там. И сказали друг другу: наделаем кирпичей  и
                обожжем огнем. И стали у  них  кирпичи  вместо  камней,  а
                земляная смола вместо извести.  И  сказали  они:  построим
                себе город и башню, высотою до небес: и сделаем себе  имя,
                прежде нежели  рассеемся  по  лицу  всей  земли.  И  сошел
                Господь посмотреть город и  башню,  которые  строили  сыны
                человеческие. И сказал Господь: вот, один народ, и один  у
                них язык; и вот что начали они делать, и не  отстанут  они
                от того, что задумали делать. Сойдем  же,  и  смешаем  там
                язык их, так,  чтобы  один  не  понимал  речи  другого.  И
                рассеял их оттуда Господь по всей земле...
                                                    Библия. Бытие, 77, 7-8

     История Земли знавала  пять  эпох.  Так  считал  Гесиод.  Так  считал
Овидий. Так считали древние.
     Первым было ПОКОЛЕНЬЕ ЛЮДЕЙ ЗОЛОТОЕ, чья участь  могла  вызвать  лишь
зависть. То было поколение, коему судьба предназначала жить вечно.

           Жили те люди, как боги, с спокойной и ясной душою,
           Горя не зная, не зная трудов. И печальная старость
           К ним приближаться не смела. Всегда одинаково сильны
           Были их руки и ноги. В пирах они жизнь проводили,
           А умирали как будто объятые сном. Недостаток
           Был им ни в чем неизвестен.
                                 [Гесиод "Дела и дни", 112-117]


     ЗОЛОТОЙ ВЕК  -  термин,  ставший  нарицательным.  Эпоха  безоблачного
счастливого существования человечества. Но это была не та эпоха, к которой
относим себя мы. Это время правильней  считать  праэпохой.  Люди  Золотого
века были рождены не землею. Их породил космический хаос для  того,  чтобы
они обуздали хаос земной, и они ни на мгновенье не переставали чувствовать
себя гостями этого мира. Они поклонялись Кроносу - незыблемому Времени - и
тем богам, имени которых история  до  нас  не  донесла.  Пралюди  пытались
обуздать дикое естество природы, чуждой им, найти гармонию между естеством
и сознанием. Они верили в Разум и Силу.
     Их победа была близка. Во имя Разума они покорили хаос Времени и Крон
сменил Урана.
     Это была великая  эпоха,  эпоха  атлантов  и  лемурийцев,  обитателей
Гондваны и гипербореев, эпоха ТИТАНОВ. Кто  они  были,  неведомые  нам,  о
которых не сохранилось даже преданий? Боги? Пророки?  Боголюди?  А,  может
быть, сверхлюди или возомнившие себя таковыми?
     В своем стремлении обуздать первозданный хаос  они  встали  наперекор
Вечности и она стерла их с лика Земли. Титаны пали под напором хтонических
стихий и канули в небытие. И лишь время им судья.
     Гигантские катастрофы, спустившие на дно целые континенты, превратили
эту эпоху в прошлое.
     Время хаоса, космических сил и подземных стихий минуло. Еще клокотали
вулканы и падали в океан пурпурнохвостые  кометы,  но  уже  настало  время
упорядочения, обуздания  хаотических  сил.  На  смену  Разуму,  рожденному
Космосом шел Разум Земной, единый  и  всеобъемлющий,  облеченный  в  форму
богоданного закона.

            После того, как Сатурн был в мрачный Тартар
                                                        низвергнут,
            Миром Юпитер владел, - серебряный век народился...
                          [Овидий "Метаморфозы", книга первая, 114-115]


     СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК - при этих словах видится закат, но закат  прекрасный.
Нередко случается так, что закат прекраснее восхода,  ведь  он  предвещает
ночь, за которой последует неведомый день. Закат таит  в  себе  тайну.  Он
подобен блеклым отблескам отраженных  диском  луны  солнечных  лучей,  что
высвечивают истину ярче полуденного светила.
     Серебряный век Земли был куда более прозаичен. Его  лишь  с  натяжкой
можно назвать эпохой. То было время  малых  племен,  малых  войн  и  малых
расстояний. То была эпоха  обнищания  духа  и  возврата  к  патриархальной
дикости. Люди перестали поклоняться Космосу и обратили свои взоры к Земле.
Время дикости - наивной и нетронутой.
     На тысячелетия  Земля  застыла  в  мертвом  оцепенении,  не  в  силах
рвануться вперед. Стояло солнце, замерли звезды. Поколение мертвых  людей,
возвращающихся в пальмовые рощи.
     Нужен был взрыв, взрыв великий и  очищающий.  Мертвые  люди  были  не
вправе царить на земле. И они исчезли подобно своим  предшественникам.  То
было   время   грандиозных   катастроф,   сотрясавших   землю    потопами,
извержениями,  землетрясениями.  Хотя  катастрофы  эти  были  лишь  слабым
отзвуком катаклизмов, сотрясавших некогда цивилизацию, но они произвели на
людей страшное впечатление, они заставили их  встрепенуться  и  пасть  ниц
пред силой Земли. Ведь это были слабые  люди,  ЛЮДИ  ЗЕМЛИ,  не  познавшие
бездну Космоса. Человек преклонился перед стихиями, а так как они ему были
непонятны, обожествил их. Через эпоху Ноя, Прометея и Энкиду разбуженное и
уверовавшее в иррациональный фетиш человечество вступило в век медный, век
древних сатрапий.
     Закованные в медь когорты шли с Востока, где встает солнце...
     Восход солнца.
     Эпоха, которую мы считаем нашей, зародилась именно там, где  восходит
солнце - на Востоке.  Поднявшись  из-за  высоких  горных  хребтов  светило
смешало в пробирке тысячу капель  живой  природы,  уронило  каплю  разума,
создав пестрый, словно лоскутное одеяло, человеческий  мир.  Мир  хаоса  и
разрушения, мир порядка и созидания. Наш мир.
     Египтяне и аккадцы, шумеры и евреи, финикийцы и вавилоняне, лидийцы и
мидяне, скифы и ассирийцы, киммерийцы, арабы,  хетты,  массагеты,  армяне,
бактрийцы,  арии,  индийцы,  сотни  более   мелких   племен   и   народов.
Невообразимая смесь обычаев, верований,  образов  жизни.  Ни  одна  другая
часть Земли просто не в состоянии породить подобный хаос. Лишь Восток.
     Восток - родина человека и зверя, добра и зла, силы и слабости.  Адам
и Ева, если они действительно существовали, жили на Востоке. Здесь  творил
Демиург и пал на землю ироничный ангел. Здесь же были ад и эдем.
     Почему именно  Восток?  А  не  Север  с  его  исполинской  мощью?  Не
доколумбова Америка, давшая миру  действительно  великие  цивилизации?  Не
жаркая Африка, которая возможно была родиной прачеловека?  Не  Запад,  чья
грозная мощь спустя века перевернет мир?
     Почему Восток? Этого не в  силах  объяснить  никто.  Мы  вправе  лишь
предполагать.
     То  был  район  невиданной  стихийной  активности.  Рожденные  союзом
Космоса и Земли силы превратили  его  в  бурлящий  котел,  полный  бурь  и
смерчей.
     Лишь на такой закваске мог появиться человек  нашей  эпохи,  движимый
неисчислимыми мириадами чувств и желаний.
     Восток  занял  наибольший  отрезок   НАШЕЙ   эпохи.   Сто   поколений
безраздельного господства Востока. Сто поколений господства медных людей.

             С копьями. Были те люди могучи и страшны. Любили
             Грозное дело Арея, насильщину. Хлеба не ели.
             Крепче железа был дух их могучий. Никто
                приближаться
             К ним не решался: великою силой они обладали,
             И необорные руки росли на плечах многомощных.
                                    [Гесиод "Дела и дни", 145-149]
                                    [Арей (Арес) - греческий бог войны]

     Опираясь  на  силу  они  покоряли  слабейших,  а   когда   мир   стал
принадлежать грозным остриям медных копий, они попытались покорить стихии.
Иначе чем объяснить огромные, поражающие воображение сооружения - все  эти
пирамиды, зиккураты, колоссы, грандиозные стелы и высеченные в толщах скал
храмы. Что это как не попытка обуздать Время и  Космос,  земную  твердь  и
глубинный  мир?  То  была  попытка  отыграться  за  поражение,  нанесенное
человеку в праэпоху.
     Восток был дерзок в своем стремлении  и  время  наказало  его.  Время
пошло быстрее. Оно стало слишком стремительным, чтобы воздвигать  пирамиды
и грандиозные храмы, оно замельтешило сотнями  новорожденных  -  жадных  и
нахрапистных, без оглядки кидающихся в кипящий страстями омут Востока.
     Незыблемый и неспешный, словно  Хапи,  Восток  превратился  в  клубок
противоречий, неразрешимых и сокрушающих. Один за другим на арену выходили
новые народы -  молодые  и  яростные.  Эпоха  Египта  и  Шумера  сменилась
владычеством  гиксосов,  семитов,  митанни,  хеттов,   кровавой   поступью
ассирийских легионов, развратом блудодейного Вавилона.
     Все как в библейском мифе. Люди собирались  построить  башню,  мечтая
покорить небо, и тогда Демиург смешал их языки, заставив бросить все  силы
на  то,  чтобы  договориться  между  собой.  Но  как  трудно  договориться
разноязыким народам! Как трудно даже в наше время. А в эпоху  Востока  это
было невозможно. Слишком горяча была кровь, слишком доступны наслаждения и
слишком мало ценилась жизнь. Слишком мало...
     С тех пор  эра  величия  Востока  окончилась.  Началась  эпоха  смут,
калифов  на  час,  варварской  пышности  и   жестокости.   Люди   лишились
естественных ценностей - веры в добро, дружбу, справедливость.  Они  стали
поклоняться  жестоким,  но  слабым  богам,  богам,  что  сдирали  кожу   с
захваченных  пленников.   Слабость   пыталась   казаться   сильной   через
жестокость.
     Восток стал неспособен на самостоятельное развитие. Он погряз в самом
себе, задохнулся в насыщенном миазмами воздухе  Междуречья.  Закованные  в
медь когорты сгорели в горниле междоусобных войн, их поглотили  безбрежные
пески и бездонное море.
     Восток потерял свою созидающую силу, дарованную ему землею. Отныне он
мог порождать лишь химерические идеи.
     Время Востока обращалось в прошлое. На смену ему шло время Запада.



                        1. ТАК ГОВОРИЛ ЗАРАТУСТРА

                                    Да    возрадуется    Ахура-Мазда,    и
                                 отвратится Анхра-Манью воплощением Истины
                                 по воле достойнейшей.
                                    Радости Солнца бессмертного, светлого,
                                 чьи кони быстры, - молва и хвала, радость
                                 и слава.
                                    Как наилучший  господь  промолвит  мне
                                 служащий жрец,  как  наилучший  глава  по
                                 Истине промолвит пусть знающий верующий.
                                      Мы молимся Солнцу,
                                      Бессмертному Свету,
                                      Чьи кони быстры.
                                      Когда Солнце светит,
                                      Когда солнце греет,
                                      Стоят божества
                                      Все сотнями тысяч
                                      И счастье вбирают,
                                      И счастье дарят
                                      Земле, данной Маздой,
                                      Для мира расцвета,
                                      Для истины роста.
                                    Как наилучший  Господь  промолвит  мне
                                 служащий жрец,  как  наилучший  глава  по
                                 Истине промолвит пусть знающий верующий.
                                      Молитву и хвалу, мощь и силу
                                      прошу Солнцу бессмертному,
                                      светлому, быстрому конному.
                                      Истина - лучшее благо.
                                      Благо будет, благо тому, чье Истине
                                      лучшее благо.
                                               Авеста. Гимн Солнцу. Яшт 6.

                                    [Заратустра,  Заратуштра  (Зороастр  -
                                 греч.) - древнеперсидский жрец и  пророк.
                                 Предположительное время жизни  -  12 - 11
                                 вв.  до  н.э.  Основатель   зороастризма.
                                 Ахурамазда, Ахура-Мазда  (Ормазд - греч.)
                                 - "господь премудрый", верховное божество
                                 зороастрийского  пантеона, олицетворяющее
                                 силы света и добра.  Авеста  -  священная
                                 книга зороастрийцев. Англо-Майнью, Анхра-
                                 Манью  (Ариман - греч.)  -  бог-противник
                                 Ахурамазды, олицетворение сил тьмы и зла]

     По пыльной, разбитой конскими копытами  дороге  шел  человек.  В  это
раннее утро мир еще спал, ни единая душа не попалась человеку навстречу за
время его пути.
     Странник был неприметен собой. Затешись он в людскую толпу, и вряд ли
кто обратил внимание на его простое, изборожденное годами и  ветром  лицо.
Обыкновенный маг, каких сотни  в  парсийских  городах.  Замызганный  белый
халат, тростниковый посох, редкая старческая щетина на щеках и подбородке.
Вот  только  глаза.  Глаза  были  необычны.  Огромные,  пронзительные,   с
неестественно-голубыми, почти белого  цвета  зрачками.  Они  источали  ум,
властность, силу. Эти глаза могли  покорить,  навязать  свою  волю,  могли
заставить сердце биться радостной  дрожью.  Если  требовалось,  эти  глаза
могли и убить.
     И еще. Они совершенно не боялись солнца. Так поговаривали и  странник
охотно подтверждал эти слухи. И словом, и делом.  Как,  например,  сейчас.
Утреннее - холодное, но уже ослепительное - солнце встало  ровно  в  конце
дороги по какой шагал странник, и он, не мигая,  словно  слепец,  устремил
взор в раскаленный диск, на фоне которого появились стены  Парсы,  столицы
Персиды.
     Странник приободрился и прибавил шаг. Долгий путь  ничуть  не  утомил
его. Несмотря  на  прожитые  годы,  определить  точно  число  которых  он,
пожалуй, затруднился бы и сам, странник был полон сил. Он  мог  без  труда
проделать вдесятеро большее путешествие, чем  это.  Маги-лежебоки  пускали
сплетни, что он переносится по небу, подобно демону. Что  ж,  странник  не
отрицал и этого.
     Стоявший на обочине крестьянин, вышедший на пахоту, низко  поклонился
страннику. Тот ответил на поклон плавным движением руки и крестьянин вдруг
почувствовал, что его перестал мучить  голод.  Поклонившись  еще  ниже  он
прошептал в спину удаляющемуся страннику:
     - Хвала мудрейшему и великому!
     Но странник не слышал этих слов, он шел дальше.
     Парса была сравнительно молодым городом. Еще поколение назад на  этом
месте было лишь небольшое торговое селение. Как-то эти края  посетил  царь
Дарий. Место чрезвычайно понравилось ему и он велел заложить здесь царский
город. При Дарий была возведена  часть  дворца  и  началось  строительство
оборонительных стен. Окончательный вид  столица  приобрела  при  преемнике
Дария Ксерксе, который правил Парсийской империей уже шестой год.
     Ночная стража еще не закончилась. Но маг не  собирался  ждать,  когда
сонные стражники соизволят открыть окованные медью ворота, как это  делали
семеро опоздавших засветло попасть в  город  торговцев-мидян.  Не  обращая
внимания на  их  презрительные  к  бедности  взгляды  странник  подошел  к
воротам. И стукнул в них своим  посохом.  Раздался  высокий  металлический
звук. Стоявшие на  стене  караульные  встрепенулись.  Прозвучала  короткая
команда и  створки  ворот  распахнулись.  Стражники  склонились  в  низком
поклоне. Сопровождаемый изумленными взорами  торговцев  странник  вошел  в
город.
     Вслед за первой стеной находилась вторая  -  высотой  более  тридцати
локтей [локоть - мера длины, используемая в древнем мире; примерно 44 см].
Воины, охранявшие эту стену, также беспрепятственно пропустили странника.
     Городской  рынок  только  просыпался.  Торговцы  съестными  припасами
раскладывали на лотках свой товар - мясные окорока  и  птицу,  сладости  и
пышные лепешки; купцы с далекого Гирканского моря подвешивали  на  бечевах
духовитые осетровые балыки и выставляли глиняные вазочки с крупной,  почти
в горох величиной, черной икрой.  Чуть  дальше  шли  ряды,  где  продавали
одежду, конскую сбрую, украшения, но странника  они  не  интересовали.  Он
направился туда, где торговали мясом, где витал пряный запах стылой крови.
     Его узнавали и здесь. Каждый торговец считал своим долгом поклониться
ему, хотя многие потом  бросали  неприязненные  взгляды  в  его  согбенную
глазами спину.
     Миновав мясные ряды, странник подошел к  бойне.  Здесь  он  обнаружил
того, кто ему был нужен. Сидевший у кучи отбросов нищий  вздрогнул,  когда
тростниковый посох уперся в едва прикрытый лохмотьями бок.
     - Здравствуй, Зели.
     Нищий быстро обернулся, вскочил  на  ноги  и  низко  склонил  немытую
голову.
     - Да живет вечно дестур-мобед [жреческое сословие магов включало  три
ступени: совершенный наставник (дестур-мобед), наставник  (мобед),  ученик
(гербед)].
     - Отведи меня туда, где мы можем поговорить, - велел странник, бросив
быстрый взгляд в сторону, где, похоже, мелькнул белый халат мага.
     - Я знаю такое место, наставник.
     - Иди вперед, я последую за тобой.
     Подобрав с земли несколько мясных объедков нищий сунул их  в  висящую
через плечо торбу и направился к невысокому глиняному дувалу. Попадавшиеся
навстречу горожане старательно обходили оборванца, опасаясь коснуться его.
Зели был гербедом-послушником, посвященным богу тьмы Ариману.  О  гербедах
Аримана шла дурная молва, что они  могут  принести  несчастье  лишь  одним
прикосновением к человеку. Прорезав толпу прохожих, постепенно заполнившую
рынок, Зели подошел  к  дувалу  и  ловко  перемахнул  через  него.  Спустя
мгновение его примеру последовал странник. Перед тем,  как  перекинуть  не
по-старчески легкое тело вниз, он обернулся назад и  успел  заметить,  что
человек в белом халате, толкаясь локтями, прорывается через толпу.
     Дувал был сооружен таким образом, что неизбежно  становился  западней
для непосвященного в его тайну. Если с  внешней  стороны  глиняная  стенка
достигала всего  двух  с  половиной  локтей,  то  изнутри  она  обрывалась
глубокой ямой. В яме виднелись черные отверстия воровских лазов,  уходящих
глубоко под землю.
     Оказавшись в яме, Зели шустро влез в одну из этих нор, но его спутник
задержался. Он прижался спиной к стене и терпеливо ждал, и в конце  концов
его ожидание было вознаграждено - в яму шлепнулся облаченный в белый халат
преследователь. Оглушенный внезапным падением, он попытался  подняться  на
ноги, но не успел. Блеснула сталь, оборвавшая короткий всхрип.  Тот,  кого
именовали наставник, наклонился к убитому и внимательно, словно запоминая,
рассмотрел его лицо. Затем он достал крохотный стеклянный пузырек и  вылил
его  содержимое  на  голову  трупа.  Произошла  мгновенная  реакция.  Кожа
обуглилась и распалась, обнажая мышечные волокна, которые в  свою  очередь
расползлись гнилыми ошметками. Спустя мгновение на земле лежало еще теплое
тело, на плечах  которого  красовался  полуразвалившийся  череп.  Странник
сунул узкое лезвие стилета в тростниковые ножны  -  получился  посох  -  и
исчез в норе.
     Зели ждал его в небольшой пещере. Он  не  осмелился  поинтересоваться
чем была вызвана  задержка,  а  наставник  не  стал  давать  объяснений  и
спросил:
     - Что-нибудь узнал?
     - Как и велел дестур-мобед.
     - Говори.
     - Маги соберутся через два солнца в полночь в пещере  близ  Козлиного
ручья. Это в десяти милях от Парсы.
     - Я знаю это место.  -  Заметив,  что  Зели  нерешительно  порывается
сделать добавление к ранее сказанному наставник спросил:
     - Что-нибудь еще?
     - В зале, где беседовали маги, толстые  стены.  Поэтому  я  расслышал
лишь часть разговора, но мне показалось, что они несколько  раз  упомянули
имя сиятельного Артабана, хазарапата царя Ксеркса. [Хазарапат -  начальник
личной охраны (первой тысячи)  персидского  царя.  Помимо  своих  основных
обязанностей  осуществлял  функции  верховного  контроля.   Без   согласия
хазарапата ни один посетитель не мог попасть на прием к царю.]
     - Артабана? - переспросил странник. При этом он  не  казался  слишком
удивленным. - Я подозревал о том, что он замешан в заговоре магов.  Ладно,
я займусь этим делом лично. У тебя все?
     - Да, наставник.
     - Хорошо. Ариман благодарит тебя. - Нищий упал на колени и  поцеловал
ногу странника. - Служи ему верно и впредь, и он не забудет тебя.
     Помедлив наставник добавил:
     - У входа в лаз лежит труп. Избавься от него.
     Сказав это, странник исчез, словно растворился в воздухе. Зели  пожал
плечами и полез наружу. Когда он увидел  жутко  обезображенное  тело,  его
вырвало.
     Прямо на ухмыляющийся череп.


     На самом деле странник не совершал никаких  трюков  для  того,  чтобы
исчезнуть из подземной пещеры. Он  просто  дождался,  когда  Зели  опустит
глаза долу и бесшумно шмыгнул в лаз. Выйдя с базара он пошел  по  широкой,
выложенной камнем улице мимо вилл  вельмож,  мимо  святилищ  Ахурамазды  и
Митры. Вскоре он подошел к гигантской платформе, на  которой  располагался
комплекс царского дворца.
     Попасть на платформу можно было  лишь  одним  путем  -  по  огромной,
сложенной  из  базальтовых  блоков   лестнице,   которую   охранял   отряд
бессмертных. Вооруженные луками и короткими копьями с  серебряным  яблоком
под острием эти воины составляли личную гвардию персидских царей. Всего их
насчитывалось десять полков по тысяче человек каждый.  Охрану  дворца  нес
первый  полк  бессмертных,  набранный   из   сыновей   самых   влиятельных
сановников.  После  десяти  лет  верной  службы  бессмертные   назначались
фратараками [фратарак - наместник округа, средней территориальной  единицы
в Персидской империи], командирами воинских отрядов, многие из них позднее
становились   сатрапами   [сатрап   -   наместник   сатрапии,   крупнейшей
территориальной единицы в  Персидской  империи].  Число  бессмертных  было
неизменно. Если бессмертный погибал в бою, выбывал из полка по болезни или
по какой другой причине, его место тут  же  занимал  другой  воин.  Десять
тысяч - ни одним меньше, ни одним больше. Бессмертные были символом мощи и
незыблемости государства, провозгласившего наступление парсийской эпохи.
     Странник   беспрепятственно    миновал    бессмертных,    почтительно
расступившихся перед ним, и стал подниматься по лестнице. Шаг за  шагом  -
ровно сто одиннадцать ступеней. Магическое число!
     Стены врезанной в платформу лестницы украшали барельефы, изображавшие
военные и дворцовые стены, а также статуи  древних  магических  божеств  -
крылатых грифонов, баранов, быков и козлов, сфинкса и  подземного  льва  с
острым хвостом скорпиона.
     Сзади послышался цокот копыт.  Странник  обернулся.  Сидя  верхом  на
коне, по лестнице взбирался богато разодетый вельможа. Вот  он  поравнялся
со странником, бросил на него  презрительный  взгляд  и  поскакал  дальше.
Хотел поскакать...  Его  лошадь  вдруг  заартачилась,  встала  на  дыбы  и
сбросила седока  на  каменные  плиты.  Проделав  это,  животное  мгновенно
успокоилось и застыло на месте. Пряча улыбку странник продолжил свой путь.
Едва он поравнялся с изрыгающим проклятья  вельможей,  как  тот  мгновенно
согнулся в низком поклоне и пробормотал:
     - Прости, что не узнал тебя, просветленный.
     Странник кивнул головой и  прошел  мимо.  Вельможа  обжег  его  спину
ненавидящим взглядом.  Но  странник  уже  привык  к  подобным  проявлениям
неприязни и не обращал на них никакого внимания.
     Взобравшись  по  лестнице  на  платформу  он  прошел  через   портик,
украшенный четырьмя огромными статуями быков и очутился в тачаре -  личных
покоях царя.
     Здесь роскошь сочеталась с комфортом. В просторных  залах  тачары  не
было  громоздких  каменных  или  электроновых  изваяний,  вместо  хладного
мрамора пол был покрыт светло-серой  штукатуркой,  а  стены  обиты  теплым
деревом. Из небольших арочных  окон  лился  мягкий  свет,  блики  которого
терялись в драпировках из пурпурной шерсти.
     В  приемной  зале  было  немноголюдно.  Присутствовавшие  здесь  люди
разбились на несколько групп. Одну составляли  близкие  родственники  царя
Арсам, Гиперанф и Гистасп. Облаченные в длинные, расшитые золотом  хламиды
они негромко переговаривались. При появлении мага все трое после некоторых
колебаний приветствовали его поклоном головы. Странник ответил им тем  же.
Неподалеку от  родственников  царя  стояли  пятеро  или  шестеро  вельмож.
Большинство из них также поклонились вошедшему, лишь Артифий, сын Артабана
поспешно отвернулся.
     У стены возле статуи крылатого барса скучал  в  одиночестве  человек,
чьи  скромные  одежды,  резко   контрастирующие   с   богатыми   хламидами
сановников, свидетельствовали о том, что  он  родом  с  запада.  Его  тело
облегал простой льняной хитон, на ногах были легкие сандалии.  Он  казался
скромной пичугой в окружении пышных  павлинов.  То  был  спартанский  царь
Демарат, изгнанный из  родного  города.  Скользнув  по  магу  безразличным
взглядом, спартанец вернулся к прежнему занятию - устав созерцать  надутые
физиономии  эвергетов  [эвергет   (благодетель   -   перс.)   -   наиболее
приближенный к царю человек; титул эвергета присваивался  за  значительные
заслуги  перед  Персидской  империей;  среди  эвергетов  были   персидские
вельможи, так и иноземцы, к примеру афинянин Фемистокл, спартиат  Демарат,
милетянин Гистиэй]  и  родственников  царя  он  предпочитал  рассматривать
вооружение стоявших у дверей, что вели во внутренние покои, бессмертных.
     Окинув комнату взором и кивнув эвергетам в знак приветствия  странник
встал у стены. Ждать пришлось недолго. Распахнулась дверь и в  залу  вошел
начальник личной охраны царя Артабан.  Парсийские  вельможи  склонились  в
низком поклоне. Лицо спартанца скривила презрительная гримаса, которую  он
даже не попытался скрыть. Глядя  на  него,  маг  не  сумел  удержаться  от
улыбки. Он прекрасно понимал гордого  воина,  привыкшего  склонять  голову
лишь перед друзьями,  павшими  на  поле  брани.  Магу  был  также  неведом
придворный поклон. Он мог пасть на колени  лишь  пред  сильным,  но  время
сильного еще не пришло.
     Даже самые большие недруги не  могли  отрицать,  что  Артабану  самой
судьбой предназначено быть государственным мужем. Он  намного  превосходил
всех прочих сановников: и  умом  -  острым,  властным,  быстрым  в  выборе
решений, - и внешностью. Высокого роста он был  статен,  дороден;  большая
холеная, окрашенная хной борода подчеркивала мужественные очертания  лица,
нос был подобен острому орлиному клюву, глаза светились мыслью,  но  могли
метать и молнии.
     Артабан оглядел собравшихся, задержав  взгляд  на  маге,  после  чего
сказал:
     - Великий царь, царь царей, царь двадцати трех провинций, сын  Дария,
внук Виштаспы,  богоравный  Ксеркс  моими  устами  выражает  свою  волю  и
объявляет, что сегодня будут приняты Гистасп, сын Дария, Арсам, сын Дария,
Анаф, сын Отана и Артифий, сын Артабана. Остальным  повелеваю  явиться  на
следующее утро.
     Недовольно ворча вельможи, которым было отказано в приеме, разошлись.
Ушел и Демарат. Маг остался стоять на месте. Вновь взглянув в его  сторону
Артабан провозгласил:
     - Царь повелевает войти в его покои Гистаспу, сыну Дария.
     Следом за Гистаспом были приняты и  другие  сановники.  Выходили  они
очень быстро, что свидетельствовало о том, что царь торопится и не склонен
вступать в длинные разговоры. Маг догадывался о причине  подобной  спешки.
Падежный информатор из числа приближенных  царя  сообщил,  что  в  царский
гарем доставлены две очаровательные ионийки.  Судя  по  всему  Ксерксу  не
терпелось отправиться к своим новым наложницам.
     Зала опустела. Остались лишь бессмертные, да невозмутимый маг.  Давая
отдых ноющим от ходьбы  ногам  он  прислонился  к  безобразному  каменному
туловищу какого-то монстрообразного божества. Лица бессмертных дрогнули от
этого кощунства. Негромко скрипнула створка приотворяемой двери,  появился
Артабан.
     - Ты еще не ушел, Заратустра? - деланно удивился он.
     -  И  не  уйду.  -  Маг  усмехнулся.  -  Не  ради  этого  я  проделал
многочасовой путь.
     - О, я понимаю тебя! - Артабан махнул рукой,  приказывая  бессмертным
удалиться, и дружески тронул Заратустру за локоть.  -  Дорога,  пройденная
ногами  отшельника,  несоизмеримо  дольше,  чем  та,  что  проскакал  конь
Гистаспа или Гиперанфа. Поверь мне, я искренне  сочувствую  тебе,  великий
маг, но ничем не могу помочь. Царю не терпится устремиться в сребростенный
гарем.
     -  Да,  великий  царь  падок  до  иониек,  -  невозмутимо  согласился
Заратустра.
     Пальцы  Артабана,  сжимавшие  локоть  странника,  ощутимо   дрогнули.
Вельможа конечно же подозревал, что  Заратустра  имеет  соглядатаев  среди
придворных, но  не  думал,  что  они  столь  осведомлены  -  ведь  девушек
доставили из Сард лишь ночью. Однако  Артабан  быстро  совладал  с  собой.
Коротко рассмеявшись он поспешно сменил столь щекотливую тему разговора.
     - У повелителя много забот. Увы, он не  всегда  располагает  временем
выслушать советы своих мудрых слуг.
     Заратустра,  прекрасно  знавший,  что  именно  Артабан  решает,   кто
попадет, а кто не попадет на прием к царю, заметил:
     - Я слышал, что в последнее время великий царь стал прислушиваться  к
советам одним и совершенно забыл о других.
     - Недоумеваю, Заратустра, кого мог забыть великий князь.
     - Ну, например, Мардония или Мегабиза.
     - В твоих словах отсутствует истина, маг. Как может повелитель забыть
о Мегабизе, сыне благородного Зопира, оказавшего столь значительную услугу
его деду Курушу, или Мардония, долгие годы верно служившего  высокочтимому
отцу? Они, как и прежде, пользуются благорасположением повелителя.
     Маг проигнорировал эту напыщенную тираду.
     - Почему же в таком случае они не могут увидеть  своего  господина  в
течение уже многих лун?
     Артабан всплеснул руками.
     - Повелитель очень занят и, как ему ни горько от осознания этого,  он
не всегда может позволить себе выслушать речи своих верных слуг. Он просил
передать свое искреннее сожаление, что не может принять тебя, великий маг.
     - Подозреваю, он даже не знает о том,  что  я  здесь,  -  пробормотал
Заратустра.
     Начальник охраны возмутился.
     - Как может Заратустра подвергать сомнению мою искренность?!
     - О нет, почтенный Артабан! Я сетую на твою забывчивость!
     - Достаточно! - сорвав с себя вежливую маску закричал вельможа.  -  Я
не намерен больше  терпеть  подобных  оскорблений.  Ступай  вон  или  тебя
вышвырнут из дворца!
     Заратустра  медленно  повернул  голову   и   устремил   на   Артабана
пристальный  взгляд.  Сила  этого  взгляда  давила  на  сановника,  словно
каменная глыба, руки и ноги  его  дрожали,  лоб  покрылся  испариной.  Но,
собрав свою волю в комок, он выстоял.
     - Убирайся! Или я крикну стражу!
     - Будь  осторожней,  Артабан,  -  нараспев  прошептал  Заратустра.  -
Иногда, нужно немного яду; он вызывает приятные сны.  И,  в  конце  концов
много яду, для приятной смерти [Ф.Ницше "Так говорил Заратустра"].
     Резко  повернувшись  Заратустра  вышел,  оставив  все  еще  дрожащего
Артабана в одиночестве.
     Но маг не отказался  от  своих  попыток  пробиться  к  царю  Ксерксу.
Используя  гипнотические  способности  он  заставил  раздеться  одного  из
бессмертных, повстречавшегося ему вблизи  дворца.  Облачаясь  в  цветастый
халат, Заратустра без особого труда миновал одурманенную его взором стражу
и прошел мимо к женским покоям. Здесь он сбросил  одеяние  воина  и  смело
шагнул через порог.
     Стоявший неподалеку от двери евнух бросился навстречу с мечом в руке.
Но Заратустра отбросил толстяка незаметным  движением  ладони.  Рухнув  на
выложенный глиняными плитками пол и ошеломленно взирая на руку, в  которой
мгновение назад был зажат кривой меч, евнух послушно выслушал все то,  что
ему сказал маг.
     - Немедленно доложи повелителю, что его хочет видеть маг Заратустра.
     Евнух уполз за шелковые занавеси, привезенные  из  далекого  Таия,  а
вскоре появился оттуда пятясь задом. Следом за ним показался великий  царь
Ксеркс, лишенный, правда, в этот момент особого величия. Оправляя  складки
льняной одежды он недовольно посмотрел на Заратустру и сказал:
     - Ты преступаешь все мыслимые границы, маг! Разве тебе  не  известно,
что проникшего в наш гарем ожидает медленная мучительная смерть?
     - Известно, великий царь, - ничуть не смущенный таким началом ответил
Заратустра. -  Но  я  не  имел  иной  возможности  созерцать  светлый  лик
наместника Ахурамазды. И, кроме того, каких бед может натворить  в  гареме
столетний старец Заратустра, чья мужская сила и в молодые годы была меньше
сотой доли тех достоинств, какими обладает великий царь!
     То  была  довольно  грубая  лесть,  но  царю,  который  слышал   лишь
комплименты не слишком славящихся умом придворных, она  показалась  верхом
изящества. Ксеркс самодовольно улыбнулся и погладил окладистую бороду.
     - Ты отвлек нас от важных государственных дел,  но  мы  рады  слышать
твои речи. Говори, какая необходимость привела тебя к нам, Заратустра,  но
прошу тебя, покороче.
     - Я буду быстр, словно  царская  мысль!  -  Заратустра  чуть  склонил
голову. - В последнее время до меня доходят слухи, что великий царь  вновь
отложил подготовку похода  против  эллинов.  Осмелюсь  напомнить  великому
царю, что руки этих нечестивцев осквернили святыни Ахурамазды в Сардах. Не
выказав никакого раскаяния за содеянное, они осмелились восстать с оружием
в руках против великого Дария, за что и были  сокрушены  мощью  парсийских
армий, но вновь не проявили ни малейшего сожаления.
     Ксеркс нетерпеливо перебил мага:
     -  Я  знаю,  знаю  это!  Но  мы  считаем,  что   поход   на   эллинов
преждевременен.  Необходимо  дождаться,  когда  их   подточат   внутренние
междоусобицы и тогда эллинские города сами падут к нашим ногам.
     -  Осмелюсь  заметить,  что  великий  царь   слушает   слова   дурных
советников, а честные слуги царя, желающие поведать правду, не допускаются
до основания золотого трона. Я говорю о тех, кто знает истинное  положение
дел в Элладе. Это извечно преданные великому царю Мегабиз  и  Мардоний,  а
также спартанец Демарат.
     - М-да. - Царь задумчиво тронул рыжевато-черный ус. - Я действительно
давно не видел Мардония. Почему?
     Вопрошающий взор  Ксеркса  остановился  на  лице  мага  и  Заратустра
мгновенно послал мысленный импульс - всего одно слово "Артабан",  а  вслух
сказал:
     - Дурные советники не допускают его до глаз великого царя.
     - Артабан... - послушно промолвил Ксеркс. - А причем здесь Артабан?
     -  Не  знаю,  великий  царь,  -  надевая  смиренную  личину   ответил
Заратустра.
     - Эй, Кобос! - крикнул царь едва живому от страха евнуху. - Перестань
дрожать. На этот раз я прощаю тебя, и позови сюда Артабана!
     - Но как я смею...
     - Я сказал: позови! Передай ему: царь дозволяет.
     Ксеркс замолчал и не промолвил ни единого слова до тех  пор,  пока  в
дверях   не   появился   Артабан.   При   виде   Заратустры,   невозмутимо
рассматривавшего  драгоценные  гобелены,  которыми  были  украшены   стены
гарема, вельможа побледнел от гнева.
     - Артабан, - вальяжно развались в кресле протянул царь, -  Заратустра
обвиняет тебя, что ты не допускаешь ко мне моих слуг.
     - Это ложь! - мгновенно отреагировал хазарапат.
     - Нет, правда! - возразил маг.
     - К-хе! - Царь хмыкнул и не без  ехидства  оглядел  злобно  взирающих
друг на друга противников. - Для того, чтобы выяснить кто из вас  лжет,  а
кто говорит правду, я готов выслушать вас обоих. Говори, Артабан.
     Вельможа  в  волнении  прошелся  по  зале,   полы   золотого   халата
развевались, прикрывая пурпурный атлас шароваров.
     - Я уже докладывал великому царю, что при дворе, а также среди жрецов
существует сильная группировка, жаждущая ввергнуть благоденствующую  Парсу
в пучине разорительных войн.  Громко  крича  о  возмездии  за  осквернение
святынь в Сардах и гибель парсийских воинов в Аттике, эти люди призывают к
новому походу на Элладу, который, и это не только мое мнение, не  принесет
ничего, кроме огромных трат и людских потерь. Эллины - народ,  не  похожий
ни на один другой. Цивилизованные  лишь  внешне  они  таят  в  своей  душе
первобытный  хаос.  Эллин  согласен  подчиниться  решению  горлопанов   из
народного собрания, но никогда не покорится  власти  разумного  правителя.
Ему  противна  сама  мысль  покориться  кому-либо  выше  себя.  Он  привык
подчиняться массе, но не  личности.  Именно  поэтому  я  всегда  считал  и
считаю, что Эллада не стоит того, чтобы быть покоренной мечом  парсийского
воина. Раздираемая распрями и братоубийственными войнами она сама упадет к
ногам великого царя, призвав его вначале в качестве  верховного  судьи,  а
затем и владыки. - Артабан сделал краткую паузу, после чего еще с  большим
воодушевлением продолжил. Походы в  далекие  страны  несли  лишь  смуты  и
разорение великой империи. Война против кочевников-массагетов стоила жизни
великому Курушу. Во время волнений в Кемте по воле рока погиб Камбиз.  Его
смерть едва не привела к гибели государства, раздираемого самозванщиной  и
сепаратизмом  сатрапий.  Лишь  благодаря  энергии   царя   Дария   удалось
воссоздать то, что завещали нам предки. Но даже мудрейший  Дарий  совершил
ошибку, задумав завоевать припонтийских скифов.  Этот  поход  стоил  жизни
тысячам наших воинов и едва не вверг страну в пламя новых смут. Так  зачем
же повторять ошибки наших предшественников?
     Артабан закончил говорить и низко поклонился. Ксеркс был  чрезвычайно
доволен красноречием своего фаворита. Растянув толстые губы в  улыбке,  он
произнес, обращаясь к Заратустре:
     - Ну как, сможешь ли ты опровергнуть сказанное Артабаном?
     Заратустра внутренне усмехнулся.
     - Смогу, великий царь. Вот Артабан говорил сейчас о жертвах. Да,  они
были.  Но  жертвы  неизбежны  в  любом  большом  деле,  будь   то   война,
строительство  дворца  или  рытье  морского  канала.  Стоит  ли  думать  о
незначительных жертвах, понесенных в предприятии, сулящем огромные выгоды.
Великий царь спросит:  какие?  -  Заратустра  посмотрел  на  Ксеркса,  тот
кивнул. - Завоеванная Эллада  станет  прекраснейшей  жемчужиной  в  короне
великого царя. Благодатная  земля,  окруженная  щедрым  морем,  населенная
трудолюбивыми  данниками.  Эллада  будет  приносить  доход  больший,   чем
Вавилония и Кемт вместе взятые. Эллада - это чудесные ювелирные изделия  и
чернолаковая посуда, оружие и доспехи, оливки и рыба. Наконец, это  тысячи
прекрасных девушек и крепких мужчин.  И  неправ  Артабан,  утверждая,  что
эллины будут до последнего вздоха защищать свою  свободу.  Разве  не  дали
землю и волю по первому требованию Фессалия и Бестия, Эгина и Аргос?  Лишь
славная  доблестью  воинов  Спарта  да  горделивые   Афины   не   изъявили
покорности. Казнив послов  они  покорно  ждали  развязки  событий  и  лишь
нелепый случай тому виной, что злокозненные афиняне смогли отразить натиск
парсийского войска. Но тогда греки ожидали расплаты за Сарды. Страх  перед
возмездием  вселил  в  их  робкие  сердца  некое  подобие  мужества.   Они
устрашились не рабства,  а  смерти.  Если  же  теперь  царь  объявит,  что
Ахурамазда простил эллинам оскорбление его храмов, и афиняне, и  спартанцы
склонят головы перед его солнцеподобным ликом.
     Но покорение Эллады лишь начало. Вслед за эллинскими городами  придет
черед щедрых равнин Италии, Галлии и Иберии.  Преодолев  Геракловы  столбы
парсийские всадники ворвутся с запада в  земли  ливийских  финикиян,  а  с
востока подойдет флот, состоящий из эллинских эскадр. Ведь Парсия  уже  не
будет зависеть от прихотей финикийских навархов. И недалек тот день, когда
Срединное море станет Парсийским морем.
     Укрепив  тылы.  Парса  обратит  свой  взор  на  восток  и  на  север.
Закованные в звонкую медь фаланги  эллинов  разобьют  скифские  полчища  и
бросят головы их царей к ногам владыки  Парсы.  Конные  орды  с  крылатыми
быками на алых штандартах покорят Инд  и  далекий  Киау.  Весь  мир  будет
лежать у ног великого царя. Весь мир!
     То будет день, когда на смену слабому, похотливо  желающему  человеку
придет  существо  высшего  порядка,   волею,   умом   и   сердцем   равное
солнцеподобному Ахурамазде. Этот человек не будет  знать  ни  жалости,  ни
печали, ему будут чужды сомнения и укоры совести. Он изменит мир по своему
образу и подобию, он покорит  природу,  замедлит  течение  быстрых  рек  и
сокрушит заслонившие солнце горы. Этот человек будет смел и правдив и  мир
подчинится его воле.
     Свободная от счастья  рабов,  избавленная  от  идолов  и  поклонения,
бесстрашная  и  ужасная,  великая  и  одинокая;  такова  воля  правдивого!
[Ф.Ницше "Так говорил Заратустра"]
     И стадо найдет своего пастыря. И  пойдет  за  ним,  готовое  к  новым
жертвам и свершениям...
     Заратустра следил за реакцией царя и с  радостью  видел,  что  Ксеркс
поддается его речам. Глаза царя затуманились, грезя  о  коленопреклоненных
народах, о тысячах тысяч невольников,  длинной  вереницей  тянущихся  мимо
несокрушимых стен Парсы, о  кипах  воздушного  шелка  из  Киау,  о  грудах
алмазов из Инда, о прекрасных эллинских и италийских  наложницах.  Сладкие
речи мага совершенно покорили царя, помутив его разум пеленой властолюбия.
     Это видел и Артабан.  Вся  его  хитроумная  политика,  основанная  на
спокойном и  мирном  переваривании  проглоченных  Парсой  земель  рушилась
подобно горному оползню. Вновь польется кровь, запылают  пожары.  В  хаосе
битв и кровавых погромов к власти прорвутся другие - сильные,  что  сейчас
по воле судьбы вынуждены пребывать на  вторых  ролях.  Они  сбросят  маски
проповедников и увенчают свою голову царской тиарой. Так думал Артабан. Он
смотрел на завороженного речами мага Ксеркса и размышлял, что предпринять.
Спасительная  мысль,  как  всегда,  пришла  неожиданно.  Щелкнув  пальцами
Артабан подозвал к себе Кобоса и быстро зашептал ему на ухо.
     - Луна  и  солнце,  небо  и  звезды  -  все  это  будет  принадлежать
повелителю мира!  -  продолжал  тем  временем  маг.  Его  голос  мастерски
вибрировал, то понижаясь до едва слышного шепота, то взлетая  до  высокого
крика.
     - Да не обратит великий царь гнев на своего ничтожного слугу!
     Заратустра осекся.  Ксеркс  мотнул  головой,  точно  освобождаясь  от
наваждения и повернулся на голос. Толстый евнух  сладко  улыбался,  сгибая
спину в низком поклоне.
     - Что тебе, Кобос?
     Евнух согнулся еще сильнее.
     - Новые наложницы, повелитель. Только что прибыли из далекой Бактрии.
     Маг едва не захлебнулся от  ярости,  но  поймав  внимательный  взгляд
Артабана, изобразил на лице улыбку. Проклятый фаворит ловко сумел  отвлечь
внимание царя. Заратустра не сомневался, что при слове "наложницы"  Ксеркс
начисто забыл обо всем, о чем столь долго распинался маг.
     - Хорошенькие? - по-кошачьи улыбаясь, спросил царь.
     Евнух не ответил, а лишь восторженно закатил глаза. Царь хотел что-то
добавить, но замялся и посмотрел на Заратустру, затем на Артабана.  Взгляд
его был весьма красноречив. Сановник мгновенно воспользовался ситуацией.
     - Я думаю, великому царю угодно остаться одному?
     - Да, Артабан. Благодарю тебя, Заратустра,  за  умные  речи.  Артабан
доложит тебе о нашем решении.
     Не говоря ни слова, маг склонил голову и  вышел.  Артабан  последовал
вслед за ним. Он нарочито почтительно проводил мага до  царской  лестницы,
желая убедиться, что тот не попытается вернуться во дворец. Так и не сумев
сдержать своего ликования он бросил вслед Заратустре:
     - Тебе сообщат о моем решении!
     Маг не обернулся и не ответил на эти слова.
     Когда он шел по дороге обратно  в  свою  пещеру,  белый  диск  солнца
светил ему прямо в глаза. Он возвращался домой, где его ждали друзья - лев
и орел, - ибо нет друзей-людей у того, кто грезит сотворить сверхчеловека.
     Дружба делает людей равными, а кто может быть равен создателю.
     Лишь лев и орел.


     Зайчишка напрасно пытался спрятаться под  цветущими  ветками  акации.
Орел настиг его и крепко долбанул точеным  клювом.  Зажав  еще  трепещущее
тельце в когтях, птица взмыла вверх.
     Здесь слепила раскаленная лава солнца, а горный ветер играл перьями в
воздушных потоках.
     Керль! Керль! Издав крик, орел опустился  на  камень  перед  пещерой.
Птичий клекот привлек внимание второго обитателя горного  жилища  -  льва.
Огромная буро-желтая кошка с  косматой  гривой  вылезла  наружу  и  сладко
потянулась. Сверкнул ряд отличнейших зубов. Не обращая  на  льва  никакого
внимания орел проковылял в пещеру и положил добычу рядом с  двумя  другими
тушками зайцев.
     В душе он слегка презирал льва. Тот был  весьма  ленив.  Даже  угроза
голодной смерти вряд ли смогла заставить его опуститься в долину и поймать
косулю или жирного кабана. Орел не сомневался, что лев предпочтет лечь  на
землю, положив крупную голову на лапы, и умереть,  размышляя  при  этом  о
суетности жизни. Лев был немного философ. Орел презирал философию,  но  ни
за что не признался бы в этом. Особенно  льву,  который  был  его  другом.
Философом считал себя и третий обитатель пещеры, что поднимался  сейчас  к
ней по узкой извилистой тропинке. Зоркие глаза  орла  узрели  его,  ноздри
льва втягивали воздух, напоенный запахом человека.
     Повторимся, человек также считал себя философом, но  орел  знал,  что
тот кривит душой. Может быть, и не  подозревая  о  том,  что  кривит.  Ибо
философ должен чураться людской суеты, а человек лез в нее  всеми  фибрами
души. Философ - беспристрастен, а человек был яростен. Он был скорее воин,
чем философ.  Орел  любил  воина,  лев  любил  философа.  Оба  они  любили
человека.
     Убеленная сединой голова появилась на уровне площадки.
     - Привет, Заратустра, -  керлькнул  орел  и  выказывая  свою  радость
хлопнул могучими  крыльями.  Лев  широко  улыбнулся.  Лицо  мага  осталось
бесстрастной маской. У него  было  неважное  настроение.  И  орел,  и  лев
почувствовали это. Они скрылись в  глубине  пещеры,  чтобы  не  раздражать
своего друга.
     Заратустра разжег небольшой костерок и  повесил  над  ним  одного  из
пойманных орлом зайцев, предварительно ободрав с него шкуру и  нанизав  на
вертел.  Благословленный  Ахурамаздой  огонь  испек   мясо   в   считанные
мгновения. Маг оторвал заячью лапку и вкусно хрустнул  косточкой.  Вопреки
его ожиданиям этот звук не  привлек  внимания  друзей.  Тогда  он  крикнул
вглубь пещеры:
     - Орел, иди ко мне! И ты тоже, волосатый бездельник!
     Друзья незамедлительно откликнулись на приглашение. Орел устроился по
левую руку от мага, лев лег справа. Старательно заработали клюв и пасть.
     - Хорошая была охота! - Маг погладил орла по лысеющей  голове.  Птица
издала счастливый клекот. -  А  у  меня  сегодня  сплошные  неудачи.  Этот
пресыщенный парсийский царек думает лишь о  сладком.  Женщина  и  кипрское
вино - вот предел его вожделений. Он даже не мечтает о запахе сырого мяса.
     - Чудак! - пробормотал, проталкивая в глотку кусок сырого мяса, лев.
     - Нет, чудачеством это не назовешь. Он потерял вкус  к  жизни.  Когда
человека манит лишь наслаждение, он обречен. Его не  прельщает  игра  ума,
кровавый бой или лихая погоня за ускользающим ветром.  Он  грезит  лишь  о
мягкой постели, о женщине, чьи губы пахнут покорностью и сладким  лотосом,
о пресной водичке из дворцового фонтана. Кровь, пот, железо -  лишь  слова
для него. Он не испытал их воочию. Именно при таких правителях  обращаются
в тлен царства.
     - Он  подобен  червяку,  забившемуся  в  глубокую  нору,  -  заметил,
прерывая трапезу, орел.
     Рык льва был похож на человеческий смех.
     - Заратустра уже говорил это.
     Орел не обиделся. Он знал, что у него  не  очень  глубокий  ум,  зато
сильные крылья и острые когти. Поэтому он сказал:
     - Пусть мои когти будут подобны уму Заратустры.
     Маг усмехнулся и вновь погладил его голову, рождая во льве нездоровую
зависть.
     - Орлу бы занять престол. И не потребовалось бы никакого  Заратустры,
чтобы двинуть медночешуйчатые легионы на север, запад и восток.
     - Я без тебя - ничто, - заметил орел.
     - Как и я без вас, друзья мои.
     Заратустра обратил внимание на то, что лев лежит обиженный и погладил
его гриву. Лев улыбнулся.
     - Я принес этому  червяку  на  блюдечке  силу,  власть,  волю,  а  он
променял их на кисейные юбки. О Космос, как можешь ты  выносить  человека,
отвергающего  силу  ради  женских  бедер,  а   власть   -   ради   сонного
существования! И ладно,  если  бы  это  было  спокойствие  философа,  ведь
неизбежно грядет тот день, когда философ породит гневную бурю, но ведь  то
спокойствие жирной бабы в бархатных  штанах,  которую  природа  по  ошибке
наградила мужскими признаками. И был там еще один. Он весьма мудр. Даже  я
не откажу ему в мудрости. Но он боится войны и жаждет  мира,  не  понимая,
что любой мир есть лишь средство к новой войне. Так показалось мне.
     - Ты говоришь о сановнике, что правит империей? - спросил лев.
     - О нем.
     - Тогда ты ошибаешься. Готов дать  вырвать  себе  все  клыки,  он  не
боится войны. Он боится ее итогов. Ведь он мыслит логично, - лев  вымолвил
последнее  слово  сладко,  с  урчанием.  Что  последует  сразу  вслед   за
окончанием войны, победоносной войны?  Держава  непременно  окрепнет.  При
условии, что во  главе  ее  будет  разумный  правитель.  Он  урежет  права
сатрапов, покарает мятежников, уменьшит налоги и  унифицирует  религиозные
культуры. Ведь нет распрей более страшных, чем те, что  разгораются  между
приверженцами разных идолов.  Он  сделает  это  постепенно,  не  оскорбляя
примитивной веры народов. Империя, сплоченная властью умного  правителя  и
единой религией, непобедима. Непобедима до тех пор, пока  ее  не  развалит
пресыщение и роскошь. А умный правитель не допустит пресыщения. Из тебя бы
вышел неплохой царь, Заратустра.
     Маг усмехнулся и отдал остатки своего зайца льву.
     - А из тебя самый лучший в мире советник, лев.
     - Я не буду утверждать, что ты мне льстишь. Хр-р-р-м! Все же  жареное
мясо более пресно по сравнению с сырым. Твой соперник, Заратустра,  мыслит
моими словами. Пока он у трона, парсийские полки не двинутся на Элладу.
     Заратустра утвердительно кивнул головой.
     - Он достойный  враг.  Враг,  достойный  ненависти.  Сильный  человек
должен иметь лишь таких врагов, которых нужно ненавидеть, а не  презирать.
И я имею такого врага, а прочих презираю. Жаль, но мне придется расстаться
с этим врагом, он слишком мешает моим планам.
     Орел встрепенулся своими могучими крыльями.
     - Заратустра, позволь, я выклюю ему глаза!
     - Там слишком много лучников, у них верная рука. Я  справлюсь  с  ним
сам.
     Лев захохотал.
     - Наш Заратустра мастер менять маски!
     Маг внимательно посмотрел на него. От  этого  взгляда  по  коже  льва
пробежали мелкие морщинки. Он сжался, словно приготовившись к прыжку.
     - Ты умен. Даже слишком умен!
     Лев отвернул гривастую голову и сделал вид, что не обращает  внимания
на зловещий тон Заратустры.
     - Завтра встанет солнце, - внезапно произнес маг. - Пора спать.
     Небрежно раскидав ногой остатки костра, Заратустра прошел в пещеру  и
улегся на охапку сухих ясеневых листьев. Рядом пристроился лев,  у  ног  -
орел.
     Вскоре  звери  забылись  сном.  Тогда  Заратустра  неслышно  встал  с
постели, вышел на край скалы и взвился в воздух.
     Лев приоткрыл глаза.
     - Так говорил Заратустра.
     Горящие в темноте звериные огоньки следили за полетом мага,  пока  он
не исчез в звездной россыпи.
     - Так говорил Заратустра, - вновь повторил лев и уснул.



                         2. ВОКРУГ ОДНИ ЗАГОВОРЫ

                                            7. Ахура-Мазда молвил:
                                               "Мне имя - Вопросимый,
                                               О, верный Заратустра,
                                               Второе имя - Стадный,
                                               А третье имя - Мощный,
                                               Четвертое - я Истина,
                                               А в-пятых - Всё-Благое,
                                               Что истинно от Мазды,
                                               Шестое имя - Разум,
                                               Седьмое - я Разумный,
                                               Восьмое - я Ученье,
                                               Девятое - Ученый,
                                            8. Десятое - я Святость,
                                               Одиннадцать - Святой я,
                                               Двенадцать - я Ахура,
                                               Тринадцать - я Сильнейший,
                                               Четырнадцать - Беззлобный,
                                               Пятнадцать - я Победный,
                                               Шестнадцать - Всесчитающий,
                                               Всевидящий - семнадцать,
                                               Целитель - восемнадцать,
                                               Создатель - девятнадцать,
                                               Двадцатое - я Мазда..."
                                          Авеста. Гимн Ахура-Мазде. Яшт 1.

     Демарат не оскорбился и не схватился за меч, как это  не  раз  бывало
прежде, когда богато одетый перс пренебрежительно толкнул его  плечом.  Он
уже научился не обращать внимания  на  издевки  и  мелкие  оскорбления  со
стороны  знатных  вельмож,  не  признававших  людьми  всех  тех,  кто   не
принадлежал к племени ариев, чьими потомками считали себя надменные персы.
     Арии - могучий народ, некогда пришедший  с  востока.  Никто  не  знал
точно, откуда они взялись, было лишь известно, что прародителем  степняков
был великий волшебник Арий, пришедший из бездн Космоса. Он дал ариям  силу
и подвинул их на великие завоевания.
     Повинуясь его заветам племена ариев двинулись из своих  диких  степей
во все стороны света. Одни  перешли  Инд  и  осели  на  благодатных  южных
землях. Другие устремились к Гирканскому  морю.  Третьи  -  на  восток,  к
границам сказочно богатого Киау.
     Более других удача сопутствовала племенам, повернувшим на запад.  Они
захватили Парсу, а затем в жестокой  битве  разгромили  мидийские  войска.
Армия непобедимого Куруша втоптала в  землю  кости  воинов  златообильного
лидийца Креза, наполнив сокровищницу Пасарагд сказочными богатствами. Гоня
перед собой полки, набранные из побежденных народов, арии  захватили  весь
великий  восток.  Осененная  паучьей  свастикой  богини  Анахиты   империя
протянулась на огромных пространствах от Инда на юге до предгорий  Кавказа
на севере, от Кемта и Фракии на западе до далекой Согдианы на востоке.
     Империя именовалась парсийской, но правили ею арии. Арием  был  царь,
ариями были ближайшие советники, почти все, за редким исключением, сатрапы
и эвергеты, судьи и фратараки. Арии  составляли  гвардию  и  лучшую  часть
войска. Арии-маги  возжигали  огонь  на  жертвенниках  Ахурамазды  и  лили
козлиную кровь на черные алтари Аримана.
     Вместе с упорством и ассирийской жестокостью арии  принесли  с  собой
непомерную жажду власти и прозрение к людям.
     Человек - ничто. Он рожден лишь для того, чтобы подчиняться воле ария
- сверхчеловека. Лишь сверхчеловек имеет право на достойное существование,
прочие же - двуногие,  люди-насекомые  -  должны  пресмыкаться  пред  ним.
Неосвященные божественным огнем  Ахурамазды  они  не  более,  чем  грязные
животные, недостойные даже того, чтобы их  трупы  растерзали  клыки  диких
животных. Так говорили маги и первый среди них - Заратустра.
     Воинственные духом арии надеялись сохранить себя в  замкнутой  касте.
Они  же  обращали  внимание  на  то,  как  тлетворное  влияние  роскоши  и
пресыщенности разъедает образ сверхчеловека. Они не  понимали,  что  давая
выход инстинкту превосходства над прочими людьми, они  настраивают  против
себя другие народы империи. Сами того не замечая, они рыли себе могилу,  в
которую спустя полтора столетия их столкнут  длинные  сариссы  македонской
фаланги.
     Поправив на  плече  сбившийся  от  толчка  плащ,  спартанец  двинулся
дальше. Вскоре он подошел к входу в святилище Ахурамазды.
     Парсийские капища разительно отличались от храмов Эллады.  Окруженные
легкими колоннами эллинские храмы являли собой  гармонию  света  и  мрака,
воздуха и замкнутого пространства. Архитектурные ордеры лучше  любых  слов
свидетельствовали о характере того или иного эллинского племени.  Строгий,
мощный, подобный копью  воина,  дорический.  Он  преобладал  в  славящейся
суровыми  нравами  Спарте.  Воздушный,  ажурный,  с   легко   угадываемыми
восточными мотивами, ионический.  Варварски  пышный,  безумно-дионисийский
коринфский стиль.
     Беломраморные колонны, легкие  фризы,  портики,  украшенные  статуями
куросов или кариатид - все  это  придавало  эллинским  храмах  легкость  и
законченность.  То  были  жилища  богов,  сошедших  к   людям   и   эллины
действительно верили, что боги время от времени спускаются с  белоснежного
Олимпа, дабы выпить чашу хиосского со своими любимцами - смертными  царями
и героями.
     Совершенно иными были святилища  арийских  демонов.  Их  нельзя  было
считать храмами в истинном значении этого слова. Демонам воздвигали капища
- огороженные высокой оградой ямы,  где  находились  жертвенник  и  статуя
божества. Принося жертвы маги горячо молили своего покровителя о милости.
     Подобными были прежде и святилища Ахурамазды. Та же глубокая яма, ибо
вид человека не должен осквернять капище, полное отсутствие стен и колонн.
Весь мир - храм, - говорили маги. Зачем огораживать его стенами?! Так было
прежде.
     Но с недавнего времени капища демона света изменили  свой  облик.  На
место традиционных ям пришли каменные башни с тяжелыми глухими  стенами  и
массивными сводами. Мутные потоки света лились сквозь  зарешеченные  окна,
неугасимый огонь,  денно  и  нощно  поддерживаемый  служками  в  пурпурных
одеждах, бросал блики на выбеленный потолок. Эти храмы были  еще  довольно
примитивны, но в них ощущалось преддверие будущего восточного  великолепия
- золотых статуй, расписанных серебром колонн, пышных парчовых драпировок.
     Подобные святилища уже появились далеко на востоке. В них поклонялись
Ариману. Дерзкие языком маги кричали, что вскоре то же ожидает и святилища
Ахурамазды.
     Демарат терпеть не мог душных парсийских храмов, поэтому он  не  стал
заходить  внутрь,  а  спрятался  в  тень   персиковых   деревьев,   росших
неподалеку.
     Он пришел в это место не ради праздного любопытства. Накануне вечером
в окно  дома,  подаренного  парсийским  царем  беглецу-спартиату,  влетела
стрела с привязанной к ней запиской, текст которой гласил:

                       "Восточный храм Ахурамазды.
                       Полдень.
                       Следи за спиной".

     Внизу пергамента виднелся оттиск  свинцовой  печати  -  две  скифских
стрелы, скрещенные с парсийским мечом. То был  знак  Мардония,  одного  из
самых влиятельных сановников Парсы и единомышленника Демарата.
     За домом царя-изгнанника велось непрерывное наблюдение. Тайная служба
хазарапата контролировала каждый его шаг. Парсийский вельможа знал об этом
и поэтому решил передать послание столь необычным способом.
     Демарат  выполнил  предписание  в  точности.  Он  очутился  у   храма
Ахурамазды ровно в полдень, а по дороге сумел  избавиться  от  надоедливых
соглядатаев, сбив их  с  толку  внезапно  накинутым  на  плечи  парсийским
халатом.
     Верный своим обещаниям Мардоний не заставил себя долго ждать. К храму
подскакали несколько всадников. Признав в одном их  них  Мардония  Демарат
вышел из-за деревьев. Вельможа увидел его и тут же спрыгнул на землю.  Они
двинулись навстречу друг друга и обменялись взаимными приветствиями.
     - Надеюсь, я не опоздал?
     Для ария Мардоний был весьма вежлив. Но  Демарат  прекрасно  понимал,
что подобный тон предназначен  лишь  для  него,  человека,  который  нужен
вельможе и который признан им равным по отваге и происхождению.
     Мардоний был сыном Гаубарувы, одного из самых влиятельных  парсийских
сановников, участвовавшего в злополучном походе Куруша  на  массагетов,  и
дочери Дария Артозостры. Достигнув зрелого возраста, он сочетался браком с
одной из дочерей Дария, приходившейся ему одновременно двоюродной  теткой.
Подобные браки не считались среди арийской знати зазорными,  а,  напротив,
всячески поощрялись. Кровь и семя сверхчеловека должны были  оставаться  в
племени, а не подпитывать своей энергией обреченные на вымирание народы.
     Как и отец Мардоний успел стяжать военную славу. Он  считался  лучшим
парсийским полководцем. Войска, возглавляемые Мардонием, покорили Фасос  и
Македонию. Лишь две нелепых  случайности  -  жестокий  шторм,  раскидавший
парсийский  флот  да  жестокая  рана  в  бедро,  полученная  Мардонием   в
суматошном  бою  с  бригами  -  воспрепятствовали   осуществлению   планов
покорения  Эллады.  Мардоний  был  вынужден  вернуться  в  Парсу.   Вполне
вероятно, что именно его отсутствие позволило аттическим  эллинам  нанести
тяжкое поражение парсийскому войску под Марафоном.
     Отпустив охрану взмахом руки Мардоний  предложил  Демарату  пройти  в
храм.
     - Здесь небезопасно. У Артабана везде глаза  и  уши.  Храмовые  жрецы
позаботятся о том, чтобы наш разговор остался тайной.
     Демарат не стал возражать и последовал за персом. У входа в  храм  их
поджидал невысокий человек, прибывший вместе с  Мардонием.  Надвинутый  на
голову капюшон и скрывающая нижнюю часть лица повязка не позволяли увидеть
лицо незнакомца, свободные складки длинного, почти до пят,  плаща  прятали
очертания фигуры.
     - Подожди нас в храме, - велел Мардоний. Его спутник  слегка  склонил
голову.
     Все трое  вошли  внутрь  святилища.  Восточный  храм  Ахурамазды  был
известен тем, что  в  жертвеннике  горел  неугасимый  огонь.  Ослепительно
чистое, не дающее ни копоти, ни дыма, пламя  вырывалось  из  беломраморной
чаши жертвенника. В природе не было  травы  или  Дерева,  сгорающих  столь
прозрачным пламенем. Это был высший огонь, рождаемый Космосом и Землею.
     Храм  был  практически  пуст.  Лишь   несколько   служек-гербедов   с
завязанными, дабы не осквернить священного огня,  тряпицами  ртами  сидели
вокруг  жертвенника,  сосредоточенно  созерцая  гудящее   пламя.   Спутник
Мардония разложил поставленный у стены коврик и  сел  рядом  с  ними.  Сам
вельможа  в  это  время  шептался  с  облаченным  в  белый  халат  жрецом.
Проницательные  глаза  служителя  Ахурамазды  стремительно  перебегали   с
Мардония на Демарата. В конце концов он  кивнул  и  показал  рукой  вглубь
храма, где виднелась небольшая дверь.
     Вернувшись к спартанцу, Мардоний шепнул:
     -  Мы  сможем  спокойно  побеседовать  во  дворике  храма.  Наставник
проследит за тем, чтобы нас не побеспокоили. Когда  будем  проходить  мимо
священного огня, будь любезен, прикрой рот рукой.
     Демарат поступил так, как велел  перс.  Прикрывая  ладонью  рот,  они
проскользнули мимо жертвенника, и  вышли  в  огороженный  со  всех  сторон
высоким каменным забором двор храма.
     Здесь властвовал стойкий сладковатый запах. Человека, непривычного  к
смерти, могло замутить.  Но  Демарат,  повидавший  на  своем  веку  немало
жестоких схваток, остался внешне спокоен, хотя, если честно признаться,  и
ему стало немного не по себе от увиденного.
     Место, в  котором  они  очутились,  служило  для  погребения  трупов.
Погребения по арийскому обряду. Арии не устраивали погребальных костров  и
не хоронили своих покойников в землю. Роль  могильщиков  у  них  исполняли
звери. Иногда дикие, а в данном  случае  собаки,  посвященные  Ахурамазде.
Арии считали собаку единственным чистым животным.  Всех  остальных  зверей
надлежало убивать, но страшная  кара  ожидала  того,  кто  хоть  ненароком
обидел собаку.
     Два десятка огромных, грязно-серых, безобразного вида псов  лежали  в
дальнем углу дворика. Ближе к храму были распластаны  на  земле  несколько
трупов. Конечности и головы их были придавлены камнями,  чтобы  собаки  не
растащили кости и не осквернили таким образом землю. Время от времени одна
из жутких псин лениво поднималась на лапы, подходила к ближайшему трупу  и
вырывала из него кусок мертвой плоти.  Насытившись,  она  возвращалась  на
прежнее место.
     За происходящим наблюдал  специальный  жрец  -  вестник  смерти.  Как
только собаки объедали с трупа  большую  часть  плоти,  он  отправлялся  к
родственникам  умершего,  которые  жили   вблизи   храма   на   специально
построенном постоялом дворе. Все эти дни, что покойник находился в  храме,
они считались нечистыми. Им было запрещено омывать руки и  лицо,  а  пищу,
нанизанную на деревянные палочки, им подавали прямо в рот гербеды.  Приход
вестника  смерти  воспринимался  с  огромным,  но   тщательно   скрываемым
облегчением. Теперь они могли забрать останки умершего, предать  их  земле
и, пройдя недолгую очистительную процедуру,  вернуться  в  свои  дома,  но
требовалось много времени, иногда целая луна, прежде  чем  псы  Ахурамазды
очищали кости от скверны.
     Стараясь не вдыхать глубоко, чтобы не засорить  гнилостными  миазмами
легкие, Демарат процедил сквозь зубы:
     - Ну и местечко ты выбрал!
     - Зато здесь нас никто не подслушает.
     - Да, это уж точно! - Спартанец с отвращением фыркнул. - Ну,  говори,
зачем звал?
     - Когда ты в последний раз был у царя?
     - Вчера.
     - И он, конечно, не принял тебя?
     - Так и есть. Артабан отказал мне в аудиенции, заявив, что царь занят
важными государственными делами.
     - Потаскухами в своем гареме! - воскликнул Мардоний.
     Демарат промолчал. То, что легко  сойдет  с  рук  родственнику  царя,
может стоить жизни изгнаннику.
     - Если не предпринять никаких  мер,  наш  план  рухнет,  -  продолжал
Мардоний.
     - Что я могу предпринять, вельможа? Я беглец и не имею ни воинов,  ни
богатства, ни связей.
     - От тебя этого и не требуется. Все это имеем я и мои сторонники. Мне
нужны твои меч и отвага.
     - Это единственное, что у меня осталось. Ты можешь  располагать  мною
как пожелаешь.
     Мардоний испытующе посмотрел в глаза спартиата.
     - Я иногда поражаюсь тебе, царь Демарат. Я отнюдь не склонен  считать
тебя подлецом и предателем, но как ты  можешь  желать  бед  своей  родине!
Неужели обида на людскую глупость и неблагодарность сильнее любви к родной
земле?
     - Это непростой вопрос, вельможа. И я отвечу так. Я иду с тобой  лишь
потому, что верю: преданные прочими эллинскими государствами Афины, что из
гордости развязали эту безумную вражду,  падут,  а  Спарта  договорится  с
царем Парсы. И одним из условий этого договора  будет  мое  возвращение  в
Лакедемон.
     - Ты полагаешь, царь станет разговаривать со спартиатами на равных?
     -  Непременно  на   равных.   Иначе   спартиаты   вообще   не   будут
разговаривать.
     - А если он пожелает разрешить спор силой оружия?
     - Спартанские гоплиты раздавят парсийское войско.
     Мардоний покачал головой.
     - В твоих словах гордыня и безумие. Империя может выставить  армию  в
сто крат большую, чем войско спартиатов.
     - Тогда спартиаты истребят половину этой армии  и  сложат  головы  на
поле боя.
     - А ты?
     Демарат не раздумывал ни мгновения.
     - Я умру с мечом в руках рядом с ними.
     - Красиво...  Ничего  не  скажешь,  красиво!  Да  будет  на  то  воля
Ахурамазды, чтобы все вышло именно  так,  как  полагаешь  ты.  Я  не  хочу
сражаться со спартиатами. Меня вполне устроит, если в мою сатрапию  войдут
Аттика, Беотия и Фессалия. Пелопоннес можешь оставить себе.
     - Спасибо, - скривил губы Демарат.
     Возникла невольная пауза, вызванная тем, что одна из собак  вгрызлась
в труп с  непередаваемо  отвратительным  хрустом.  Сглатывая  тошнотворный
комок, Демарат спросил:
     - Что я буду должен сделать?
     - Все зависит от того, как будут развиваться события. Если Артабан не
опомнится и не прислушается к нашим предостережениям, придется его убрать.
Я подобрал нескольких надежных людей и был готов  возглавить  их  сам.  Но
проклятая  нога!  Если  мы  потерпим  неудачу,  я  не  смогу  спастись  от
преследования  бессмертных.  Нужен  смелый   решительный   воин,   который
возглавит покушение. Я посчитал, что мне не  найти  на  эту  роль  лучшего
человека, чем ты.
     Спартиат задумался.  Он  может  отказаться  от  этого  предложения  и
провести остаток жизни полугостем-полупленником в опостылевшей  Парсе.  Он
может согласиться и потерять голову. Но при нем останется его честь. Честь
воина, незапятнанная трусостью.
     - Я согласен, - ответил он.
     - Я надеялся на это, - обрадовавшись, сказал Мардоний. -  Но  сначала
мы испробуем другое средство.
     - Какое?
     - Сейчас увидишь. Пойдем отсюда. Здесь пахнет падалью.
     Едва они вернулись в храм, как спутник Мардония поднялся  с  земли  и
присоединился к заговорщикам. Оказавшись под  сетью  персиковых  деревьев,
вельможа нежным движением  снял  легкий  платок,  открывая  девичье  лицо.
Девушка  рассмеялась  и  откинула  капюшон,  рассыпав  по   плечам   волну
каштановых волос.
     Демарат остолбенел от восхищения. Вряд ли  когда  в  своей  жизни  он
встречал красоту, подобную этой.
     Незнакомка  явно  была  эллинкой,  но  чуть  скуластые  щеки  и  мило
вздернутый носик свидетельствовали о том, что в ее жилах  примешана  кровь
степных народов. Ее кожа была нежнее самого тонкого шелка, чуть  припухлые
капризные губки пели гимн сладости поцелуев. Серо-зеленые глаза  светились
умом, нежностью и чем-то неуловимо женским. Когда она улыбнулась,  обнажая
безупречно ровные зубы, на  ее  щеках  образовались  крохотные  ямочки,  и
сердце Демарата дрогнуло сладкой негой.
     Девушка догадалась о чувствах спартиата  и  улыбнулась  еще  раз.  Ее
улыбка могла быть вызывающей  и  застенчивой.  Она  звала  и  отталкивала,
приказывала и умоляла.
     - Хороша? - полувопрошая, сказал Мардоний,  коснувшись  рукой  нежной
щеки.
     - "Да", - хотел ответить Демарат, но голос осекся и он лишь кивнул.
     - Ты бы смог устоять перед такой девушкой?
     Спартанец  откашлялся,  чувствуя  на  себе  чуть  насмешливый  взгляд
незнакомки.
     - Пожалуй, нет.
     - Пожалуй! - иронично воскликнул Мардоний, и тут  же  посерьезнел.  -
Поверь мне, нет такого человека, кто смог бы устоять бы перед  ее  чарами.
Она наш первый козырь.
     Демарат взял вельможу за локоть и увлек в сторону.
     - Ты хочешь подложить ее под Артабана?
     В его голосе звучали гневные нотки. Перс с любопытством  взглянул  на
обычно хладнокровного спартанца.
     - Бери выше. Она должна пленить сердце самого царя.
     - Такая красота достанется этому жирному борову?
     Вельможа еле заметно усмехнулся.
     - Успокойся, эллин. Эта малютка не столь наивна, как кажется. Умом  и
хитростью она под стать любому государственному мужу, а в любовных  утехах
заткнет за пояс самых опытных куртизанок Иштар. Если ей не  помешают,  она
окрутит царя словно  ягненка.  Не  пройдет  и  двух  дней,  как  он  будет
выполнять все ее прихоти. Я говорю об  этом  столь  уверенно,  потому  что
знаю. Я и сам исполняю все ее прихоти. Если все пройдет удачно,  я  сделаю
ее царицей, своей царицей. Это женщина, достойная царствовать. -  Мардоний
перехватил взгляд, брошенный спартиатом на девушку. - И не смотри  на  нее
такими глазами, иначе она сведет тебя с ума. Как  свела  меня.  Как  свела
многих. Не смотри на нее так, иначе я выхвачу свой меч!
     В голосе перса звучала болезненная ревность.
     - Хорошо, я  не  буду  смотреть  на  нее,  -  сказал  Демарат.  Былая
уверенность, пошатнувшаяся было под  неземным  очарованием  этой  женщины,
вернулась к нему. - Женщинам нет  места  в  сердце  спартиата,  рожденного
сражаться и умереть на поле брани. Можешь не беспокоиться, Мардоний, я уже
забыл ее глаза.
     Но оба они понимали, что этих глаз забыть невозможно.
     - Будь наготове. Если вдруг внезапно  наш  заговор  будет  раскрыт  и
слуги Артабана схватят меня, беги из Парсы. Артабан  не  пощадит  тебя.  -
Лицо Мардония скривилось, он прошептал:
     - Дэв меня побери, я  сам  не  понимаю  о  чем  говорю.  Прости,  мне
отчего-то не по себе. Я не могу даже вообразить, чтобы расстаться  с  этой
женщиной хоть на миг, но она крутит мною как хочет.
     - Я понимаю тебя, - сказал Демарат.
     - Тогда прощай. Если понадобишься, стрела всегда найдет твой дом.
     Вельможа отвесил легкий поклон и вернулся к своей спутнице. Тотчас же
появились телохранители, ведущие на поводу двух скакунов. Демарат проводил
удаляющуюся кавалькаду взглядом и пошел прочь.
     Едва он скрылся из виду как из-под ограды храма вылезла одна из собак
Ахурамазды. Зверь обнюхал землю и поднял массивную голову. Взгляд его  был
по-человечески тяжел, сыто рыгнув  запахом  мертвечины,  пес  затрусил  по
дороге в направлении реки.
     Здесь его ждал человек, сидевший в небольшой лодке. Несколько  долгих
мгновений лодочник и пес смотрели в глаза друг другу. Затем собака  издала
рык и отправилась обратно, а лодочник вернулся  к  прерванному  занятию  -
ловле рыбы.
     Клев был дурной, словно перед грозой.


     Неподкованные копыта мула негромко стучали  по  сухой  глине  дороги.
Время от времени маг подстегивал животное, заставляя его  бежать  быстрее.
Он должен был успеть к месту  дотемна,  чтобы  осмотреться,  а  между  тем
солнце уже село за покатые зубцы гор и стремительно надвигалась ночь.  Вот
и приметный валун - ориентир, помогающий не сбиться с дороги. Маг повернул
мула направо. Проехав еще немного он  спешился.  Впереди  чернела  зияющая
дырами провалов горная осыпь. Маг привязал мула  к  дереву  и  неторопливо
двинулся вперед. Накинутая поверх халата темно-серая  накидка  делала  его
невидимым на фоне чернеющего неба.
     Дойдя до  осыпи  маг  остановился  и  стал  напряженно  всматриваться
вперед. Вскоре он обнаружил белый лоскут одежды. То был человек,  сидевший
на корточках перед входом в одну из пещер. Определив время по взошедшим  к
этому моменту звездам,  маг  лег  на  землю  и  приказал  себе  заснуть  -
пробуждение его в это утро было ранним, день  выдался  тяжелым,  а  голова
должна была быть свежей.
     Проснулся  он  точно  в  назначенный  час.  Освежив  лицо  водой   из
протекавшего рядом ручейка, он  принялся  ждать.  Вскоре  послышался  стук
конских копыт. Подъезжали два всадника. Стреножив лошадей они оставили  их
у подножия осыпи, а сами вскарабкались наверх. Было отчетливо  слышно  как
они назвали сидевшему у входа в  пещеру  стражу  свои  имена,  после  чего
исчезли в недрах горы. Следом появились  еще  несколько  всадников,  затем
целая группа. Прорезая звездное небо на осыпь опустились несколько  теней,
которые также не замедлили представиться.  Притаившийся  у  ручья  человек
услышал имена известных магов.
     Постепенно поток гостей ослабевал,  пока  не  прекратился  вовсе.  Из
пещеры вышел некто, басовито бросивший охраннику:
     - Брат Воллу не появлялся?
     - Нет, - чуть шепелявя ответил страж.
     - Подождем еще немного.
     С этими словами бас  исчез  в  глубине  горы.  Выждав  еще  несколько
мгновений маг поднялся с  земли  и  решительно  направился  к  пещере.  От
нарочито неосторожного движения покатился  вниз  камень.  Шепелявый  голос
незамедлительно спросил:
     - Кто?
     - Брат Воллу, - ответил маг.
     Он подошел к стражу и дал возможность разглядеть себя. Тусклого света
луны было вполне  достаточно,  чтобы  охранник  убедился,  что  перед  ним
действительно брат Воллу, маг похабного, но могущественного демона  Воллу,
которого воплощали в камне неизменно с возбужденным фаллосом.
     - Проходи, - буркнул он, уступая дорогу, после чего крикнул, обратись
лицом к пещере:
     - Брат Воллу! Тридцать второй!
     Маг шагнул  в  темноту  подземного  коридора.  Двигаться  приходилось
ощупью, касаясь руками стены. Миновав несколько поворотов, он  очутился  в
просторной подземной  зале,  освещенной  чадящими  маслянистыми  факелами.
Собравшиеся  приветствовали  его,  привстав  с  грубо  отесанных  каменных
блоков. Брат Воллу вежливо поклонился, после чего занял одно из  свободных
мест.
     Общество,  собравшееся  этой  ночью  в  пещере,  было  до   крайности
однообразным. Похожие  одна  на  другую  постные  физиономии  с  неизменно
выбритыми подбородком и щеками разнили лишь года; одеяния, казалось,  были
куплены в одной лавке. То  собрались  маги,  жрецы  демонических  божеств,
стремительно теряющих свою силу под натиском приверженцев  Ахурамазды.  Но
один  человек  выделялся  из  этой  безликой  толпы  своими   одеянием   и
внешностью.  На  нем  был  темно-синий  парчовый  халат,  голову  украшала
небольшая конической формы шапочка, ноги были обуты в  крепкие  сафьяновые
сапоги. Манеры гостя говорили о его  знатности,  властный  взгляд  выдавал
человека, привыкшего повелевать, а булатная,  с  золотой  рукоятью,  сабля
свидетельствовала о том, что он воин. Брат Воллу не упустил из  виду,  что
гость приехал сюда не один, а в  сопровождении  целой  группы  вооруженных
всадников, которые остались неподалеку от пещеры.
     - Братья! - обратился к присутствующим, привставая  со  своего  места
маг Митра, пользовавшийся славой спокойного и  рассудительного  и  поэтому
постоянно избираемый на место председателя.
     - Братья, тревога  за  судьбу  патронов-демонов  и  священных  храмов
собрала нас здесь. Могущественный демон  света  Ахурамазда  прилагает  все
возрастающие усилия,  чтобы  лишить  прочих  демонов  тех  крупиц  власти,
которые он им еще  оставил.  Его  космический  разум  вторгся  в  сознание
владыки востока Ксеркса и поработил его. Изо дня в  день  летят  на  землю
поверженные идолы, рушатся священные капища  и  храмы.  Огненное  воинство
Ахурамазды ведет настоящую охоту за демонами и их слугами. Не все из  вас,
очевидно, знают о прискорбном происшествии, случившимся пять солнц  назад.
Возглавляемые верным псом Ахурамазды Заратустрой язаты поймали и заключили
в золотую клетку демона-грифона  Иллиса.  Неисчислимые  мириады  мгновений
длилась пытка огненными бичами. Вчера демон Иллис умер, и  один  из  наших
братьев потерял своего хозяина.
     Все непроизвольно повернули головы к магу Иллису, лицо которого  было
белее халата. Митра провозгласил:
     - Наш брат знает как должен поступить!
     Маг Иллис медленно, словно завороженный кивнул головой. Поднявшись со
своего места, он снял с пояса ярко-алый шнурок, соорудил из него  петлю  и
накинул ее на шею. Затем он  потянул  за  конец  веревки.  Петля  охватила
горло. Лицо мага посинело, но он тянул за  шнурок  до  тех  пор,  пока  не
рухнул на землю без сознания.
     - Поможем брату! - воскликнул Митра.
     Проворно поднялись два мага. Один из них схватил  голову  несчастного
Иллиса, другой -  кончик  шнура.  Вскоре  жертва  захрипела,  а  затем  из
разрезанного тонкой веревкой горла ударил фонтанчик крови.  Маги  положили
труп на землю и как ни в чем не бывало уселись на каменные глыбы.
     - Да встретится душа брата Иллиса с духом  своего  хозяина  на  полях
Гародманы! -  молитвенно  подняв  вверх  подагрические  руки  провозгласил
Митра.
     Маги скрестили на груди пальцы и почтили  память  усопшего  товарища.
Выждав ради приличия несколько мгновений Митра начал говорить вновь.
     - Посредством окна света великий Ахурамазда предложил нам  прекратить
сопротивление и покориться на его условиях.
     - Нет! - визгливо завопил маг Апаоша, скандальный  и  неумный,  точно
как и свой хозяин, демон засухи Апаоша. - Не покоримся!
     Этот выкрик остался без поддержки. Митра строго взглянул на  выскочку
и продолжил:
     - Эти условия таковы.  Наши  хозяева  отказываются  от  претензий  на
власть в солнечном мире, а за это Ахурамазда создает  специально  для  них
мир Голубой, населяет его  людьми  и  прочими  тварями.  Тем  миром  будет
править маги, а этим - Ахурамазда.
     - И Ариман! - вставил кто-то из магов.
     - Точно! - поддержал другой. - Сапоги всегда договорятся между собой!
     Поднялся шум. Маги заспорили, пытаясь перекричать друг  друга.  Митра
урезонивал их. Наконец ему удалось восстановить некое подобие тишины.
     - Что порешим, братья маги?
     Собравшиеся замялись. Сейчас, когда  требовалось  и  аргументированно
высказать  свое  мнение,  они  заколебались,   боясь   принять   на   себя
ответственность первого слова. Все исподтишка поглядывали в сторону Тонга,
чей хозяин, крылатый бык, считался умнейшим из демонов.
     - Тонга! - нерешительно позвал Митра.
     Но маг молчал. Глаза его были  закрыты,  мысли  витали  в  заоблачных
далях. В отличие от большинства магов Тонга мог телепатировать и в  данное
мгновение советовался с хозяином. Все терпеливо ждали. Наконец маг  открыл
глаза.
     - Мы считаем предложение Ахурамазды вполне приемлемым,  но!  -  Тонга
сделал паузу. - Где гарантии, что демон света сдержит свои  обещания?  Где
гарантии, что, разрядив свои энергетические вихри, наши демоны не окажутся
в золотой клетке? Кто может поручиться, что их не похитит  Ариман?  Мы  не
даем четкого ответа: отклонить  или  принять  предложение  Ахурамазды.  Мы
присоединимся к общему мнению.
     Маги вновь зашумели. Заглушая прочие вопли буйный Апаоша орал:
     - Долой Аримана! Долой Ахурамазду с его ультиматумом! Да  здравствует
всеобщий бунт!
     Зрелище неистовствующих  белоголовых  старичков  поначалу  рассмешило
гостя. Он несколько раз улыбнулся,  затем  внезапно  разозлился.  Встав  с
покрытого мягкой подушкой камня, он  поднял  руку,  призывая  к  вниманию.
Удивленные маги почти мгновенно замолчали. Лишь кто-то вполголоса  шепнул,
видно отвечая на вопрос кто это:
     - Сам Артабан.
     - Я почему-то думал, - начал вельможа,  -  что  приглашен  на  тайное
совещание, цель  которого  выработать  меры  для  противодействия  натиску
могущественных, враждебных нам сил.  Но  глядя  на  это  сборище  не  могу
избавиться от мысли, что попал  на  один  из  парсийских  базаров  или  на
собрание крикунов-эллинов  на  агоре  в  Милете!  Вы  надеетесь  придти  к
соглашению с Ахурамаздой? Глупцы, он не оставит  вам  и  вашим  демонам  и
малой толики власти, что вы обладаете сейчас.  Он  запрячет  вас  в  бочку
голубого мира и заткнет единственное отверстие золотым гвоздем, после чего
спалит этот сосуд с дрянью на своем священном  огне.  Неужели  вы  еще  не
раскусили этого светозарного демона?! Он жаждет абсолютной власти.  Власти
над Парсой, провинциями, всем земным миром. Он покорил  иные  измерения  и
жаждет воцариться в этом. Через своего адепта хитроязыкого  Заратустру  он
пытается  внушить  тупому  царю  Парсы  мысль  о  том,   чтобы   сокрушить
демонические  капища,  объявив  демонов  злыми  дэвами.  Тогда  он  сможет
овладеть духовной Аурой  Востока  и  уже  ничто  не  сможет  помешать  ему
овладеть всем миром. С той же целью он  подбивает  царя  идти  походом  на
Элладу, а затем, я уверен, предложит совершить походы  в  Инд  и  Киау.  И
когда мир окажется у его ног, он скинет глупого царя, усмирит  сатрапов  и
эвергетов и будет управлять земной твердью один. А власть над твердью даст
ему власть над Космосом. Я призываю вас, маги, опомнитесь! Сопротивляйтесь
Ахурамазде и его  воинству,  иначе  непомерное  властолюбие  демона  света
обречет вас на гибель. А вместе с вами  погибнут  Восток  и  Запад,  Юг  и
далекие Северные земли. И виноваты в этом  будете  лишь  вы,  преклонившие
колена перед Ахурамаздой!
     - Но как?! Как мы можем сопротивляться?! - визгливо заорал Апаоша.  -
Если ты такой умный, Артабан, объясни нам - как?!
     - Разрушайте веру  в  очищенный  огонь.  Оскверняйте  его  падалью  и
нечистой пищей. Не отдавайте трупы на съедение дикому зверью. Сжигайте  их
или хороните в землю. И скверной повеет от пламени, и скверной  повеет  от
земли, захваченной Ахурамаздой. Как только встанет заря, три  мага  должны
явиться во дворец. Я сделаю все, чтобы великий царь выслушал их.  И  надо,
наконец, избавиться  от  злоязыкого  Заратустры,  смущающего  царя  своими
речами!
     Слова  Артабана  вселили  в  магов   некое   подобие   надежды.   Они
одобрительно загалдели, да так, что пламя факелов метнулось на стены. Лишь
язвительный  Апаоша,  который   никак   не   мог   успокоиться   в   своем
неудовлетворенном честолюбии, заорал:
     - Ну наконец-то стадо нашло своего пастыря!
     Никто из магов не обратил внимания на эту выходку, но  вдруг  Артабан
исторг дикий вопль. Он кричал, указывая рукой на Апаоша:
     - Хватайте его! Это шпион Заратустры!
     Маги изумленно смотрели на брызжущего слюной вельможу. Так смотрят на
помешанных. Апаоша пытался рассмеяться, но короткий смех оборвался кашлем.
Затем маг покрутил пальцем у своей головы, показывая  присутствующим,  что
он думает об этом ненормальном  сановнике.  Но  во  взглядах  братьев  уже
появилась подозрительность. Кое-кто уже привстали с мест, готовые схватить
Апаошу.
     Мертвящую тишину прорезали  три  четких  удара  -  это  Воллу  трижды
стукнул посохом о пол. В тот же миг пещера озарилась ослепительным светом.
Словно тысяча солнц, раскиданных по  стенам,  вдруг  открыли  свои  глаза.
Сотни, невесть откуда взявшихся духов-язатов, набросились на заговорщиков,
опутывая их шелковыми сетями.
     Маги с воплем кинулись к выходу. Снаружи уже  доносился  глухой  гул.
Это страж и три подоспевших ему на помощь демона сражались  с  окружившими
пещеру духами Ахурамазды. Ускользнувшие от сетей маги бросались в  темноту
степи. Но и здесь ожидала опасность. Место тайного сборища  было  оцеплено
отрядами рыжебородых - всадников-слуг Аримана.  Рыжебородые  не  старались
пленить магов, подобно язатам, а беспощадно избивали их кривыми саблями.
     Над  степью  разгулялся  ураганный  ветер.  То  подоспевшие  к  месту
сражения демоны вступили в схватку со слугами  Ахурамазды  и  Аримана.  Их
сила была  много  больше,  чем  сила  язатов  и  совершенно  несравнима  с
возможностями человека. Но язаты  превосходили  демонов  числом,  а  также
организованностью; рыжебородые стреляли отравленными стрелами, яд  которых
мог  поразить  даже  демона.  Потеряв  несколько  товарищей,  демоны  были
вынуждены отступить, но их вмешательство позволило  бежать  многим  магам.
Ушел, отбивая атаки  рыжебородых,  и  отряд  Артабана,  чудом  выхвативший
вельможу из невообразимой схватки людей и сверхъестественных существ.
     Утреннее  солнце  явило  пригнавшему   на   водопой   стадо   пастуху
фантастическую картину. На изрытом чудовищными  вихрями  пятачке  валялись
десятки трупов, раскиданная в беспорядке одежда, оружие. Кое-где  рядом  с
лужами крови  виднелись  пятна  черной  и  голубой  жидкости,  похожей  на
колдовское зелье.
     Вознеся горячую молитву Митре, пастух в страхе бежал с этого места, а
спустя мгновение пошел дождь, какого еще никогда не было в этих краях.  Он
смыл разноцветные пятна, растворил одежды, а затем тела  и  кости  павших.
Последней исчезла медь, источенная в мелкую желтую пыль.


     Маг Заратустра спланировал на крохотную площадку перед Башней  Света.
В прежние времена он не  задумываясь  влетел  бы  прямо  в  одно  из  окон
парадной залы, но после памятного налета демонов, когда их  атаку  удалось
отбить лишь с помощью плазменных полей, Ахурамазда запретил кому бы то  ни
было проникать в башню по  воздуху.  Для  придания  веса  своему  табу  он
расставил по периметру  стен  сотню  лучников,  готовых  утыкать  стрелами
любого, кто посягнет на владения бога света.
     Проваливаясь в горячий песок, Заратустра подошел к воротам и ударил в
них посохом. Обитые медью  створки  распахнулись.  Под  зоркими  взглядами
светловолосых стражников маг подошел  к  контрольному  блоку  и  всунул  в
специальное отверстие кисть руки. То была еще одна мера  предосторожности,
придуманная мудрым Ахурамаздой. Всем его постоянным  гостям  наносился  на
руку тонкий слой специальной невидимой человеческому глазу краски, которая
при  их  последующих  визитах  расшифровывалась  рецепторами  контрольного
блока. Если бы вдруг оказалось,  что  под  маской  гостя  прибыл  некто  -
незванный, блок принимал необходимые меры. Окажись лазутчик  человеком,  и
его рука  мгновенно  превратится  в  кровавый  фарш.  Если  же  это  будет
принявший  людской  облик  демон,  деэнергизаторы  мгновенно   лишат   его
энергетического поля и заключат в золотую клетку.
     Тоненькие щупальцеообразные отростки обследовали пальцы проверяемого.
Из  небольшого  металлического  раструба  вырвался  язычок  пламени.   Это
означало, что прибывший прошел проверку. Закованные в позолоченные доспехи
стражники отвесили поклон и расступились.
     Ахурамазда был осведомлен о прибытии мага и ждал его в своем кабинете
- небольшой,  сплошь  заполненной  толстенными  фолиантами  и  магическими
приспособлениями комнате. Бог света сидел за столом и глядел  в  небольшую
полупрозрачную сферу, в  которой  мелькали  колдовские  картинки.  Услышав
легкую поступь мага, Ахурамазда поднял  голову.  Заратустра  встал  против
стола и скрестил руки на груди.
     Бог света поднял голову. Лицо  его  было  спрятано  под  ослепительно
белой маской. Окинув мага взором неестественно  глубоких  глаз,  он  вновь
стал смотреть в волшебную сферу. Там как раз  появилось  изображение  двух
длиннобородых ахуров, мерно опускающих  светящиеся  бичи  на  извивающийся
комок. После долгой паузы, особенно нестерпимой в  мертвящей  тишине,  бог
света сказал:
     - Я недоволен тобой.
     - Меня это совершенно не волнует, - бесцеремонно отрезал маг.
     - Как же ты мог провалить операцию по захвату враждебных магов!
     - Кто мог знать, что проклятый Артабан поднимет крик? -  вопросом  на
вопрос ответил маг.
     - Не надо было  бросаться  красивыми  фразами,  пригодными  лишь  для
шарлатанских проповедей. Склонность к позе когда-нибудь погубит тебя.
     - Ты думаешь, это был я? - усмехнулся Заратустра. - Невысокого же  ты
обо мне мнения.  Твои  язаты  тебя  неправильно  информировали.  Апаоша  -
обычный маг. Я был под маской Воллу.
     -  Это  ничего  не  меняет.  Благодаря  твоей  неосмотрительности  мы
упустили более половины магов!
     - Но часть их все же попала в твои руки. Как и, по крайней мере, один
демон.
     - Два демона, - поправил Ахурамазда. - Еще пятеро погибли  от  плетей
язатов и отравленных стрел рыжебородых. Но это не снимает с тебя  вины  за
ошибку.
     - Так накажи меня! Прикажи своим ахурам  распять  меня  на  скале!  -
невозмутимо предложил маг.
     - И чтоб твой орел выклевал у тебя сердце? -  засмеявшись,  предложил
Ахурамазда.  -  Такое  уже  было.  Ладно,   забудем   про   это   досадное
недоразумение. У тебя есть ко мне какое-то дело?
     - Нет. Я прилетел узнать новости и поразвлечься.
     - Поразвлечься?  Можем  начать  хоть  сейчас.  Я  как  раз  собирался
отправиться в комнату истины и узнать, что пожелают сказать мне демоны.
     - Пойдем, - согласился Заратустра.
     Бог света поднялся из-за стола. Его гигантская,  слегка  расплывчатая
фигура заняла добрую треть ограниченного стенами  пространства.  Мгновение
он приводил  в  порядок  силовые  поля,  подгоняя  себя  под  человеческие
размеры. Покончив с этим занятием, он взял  светящийся  жезл  и  вышел  из
комнаты.
     Для того чтобы попасть в комнату истины, требовалось пройти через всю
Башню. Это сооружение было мало похоже на высокие  цилиндры  средневековых
донжонов. По сути это был огромный  дворец,  скорее  -  комплекс  дворцов,
стены которых представляли собой единую оборонительную линию. Высота этого
сооружения достигала ста локтей, длина стен составляла половину  парасанга
[парасанг - мера длины, равная 5549 метрам]. Башня включала в себя  личные
покои Ахурамазды, напичканные самыми различными колдовскими  устройствами,
крыло, где размещались слуги, и крыло, отведенное  для  гостей.  На  самом
верху  Башни  находилась  сокровищница,  доверху  наполненная  золотом   и
драгоценными  камнями,  среди  которых   были   и   минералы,   совершенно
неизвестные  людям.  Бог  света  использовал   их   в   своих   магических
заклинаниях. Подземелья Башни использовались в  качестве  кладовых.  Здесь
хранились фрукты и мясо, зерно и пряности. В  винном  погребе  размещались
тысячи огромных бочек веселящего зелья. Надежная  охрана  сторожила  залу,
где Ахурамазда варил волшебное зелье  -  хаому,  многократно  продлевающую
жизнь человека. Здесь же находилась и тюрьма.  Именно  туда  держали  путь
Ахурамазда и его спутник.
     Широкие, вырубленные в гранитной скале ступени привели их в сумрачное
подземелье, тускло освещаемое редкими, висящими на стенах факелами.  Стены
сочились сыростью. Тишина, нарушаемая лишь слабым потрескиванием  факелов,
создавала гнетущее впечатление. У любого человека,  попавшего  в  подобное
место,  неизбежно  захолонуло  бы  сердце.  Но  Заратустра  и  бог   света
чувствовали себя вполне нормально. Маг добрую половину своей долгой  жизни
провел  в  пещерах  и  подземельях,  ему  был  неведом  страх   замкнутого
пространства, он дышал спертым воздухом столь же свободно, словно стоял на
горной вершине. Ахурамазда был бог, а богам не дано бояться.
     Взяв по факелу, они начали спускаться еще ниже - туда,  откуда  веяло
холодом, где тонко журчали подземные воды. Лестница вывела их на площадку,
на которой стояли ахуры. Половина стражей была вооружена мечами -  на  тот
случай, если взбунтуются  пленники-люди,  половина  -  огненными  плетьми,
которыми приводили в повиновение демонов.
     - Хочешь посмотреть на магов? - спросил Ахурамазда.  -  Двое  из  них
умерли от ран, четверо отреклись от своих демонов и  дали  клятву  служить
мне, но двое продолжают упорствовать.
     - Нет!  -  Заратустра  пренебрежительно  махнул  рукой.  -  Пойдем  к
демонам.
     - Как хочешь.
     Ахурамазда свернул  в  правый  тоннель,  ведший  к  месту  заключения
демонов. Он был настолько узок, что путники едва не касались плечами стен.
     - Довольно холодно, но демонам это не мешает, -  заметил  Ахурамазда,
закрывая дверь подземной камеры, входить в которую ахурам, за  исключением
нескольких особо доверенных, было строго  запрещено.  Затем  бог  коснулся
небольшой золотистой  точки  на  стене.  Из  хрустальных  плафонов  хлынул
неестественно  белый  свет,  рожденный  ни   солнцем,   ни   пламенем,   а
сверхъестественными космическими силами.
     Заратустра несколько раз уже бывал здесь. Обстановка камеры за многие
десятилетия совершенно не претерпела изменений. Посреди ее стояли  стол  и
три золоченых кресла, вдоль дальней стены - двенадцать  золотых  клеток  -
склепанных из  металлических  колец  контейнеров,  в  которые  заключались
пойманные демоны. Десять из них были пусты, в  двух  находились  небольшие
полупрозрачные комочки.
     -  Успокоились,  -  сказал  бог  света,  кивая  головой   в   сторону
заполненных  контейнеров.  -  Как  обычно  вначале  здорово  буянили,  но,
убедившись,  что  им   не   по   силам   прорвать   энергетическое   поле,
утихомирились.
     - Кто к тебе попал?
     - Богатая добыча! Сам Митра. А также Тонга, демон-бык.
     - Как это их угораздило? Они ведь считали себя самыми мудрыми.
     - Митра дежурил у входа в  пещеру.  По  словам  язатов  он  почти  не
сопротивлялся. Мне кажется, он хотел, чтобы его схватили.  Тонга  оказался
чересчур предан своему магу. Когда тот попросил помощи,  Тонга  немедленно
явился на зов. Этот  дрался  отчаянно  и  раздробил  энергетические  блоки
доброму десятку язатов.
     Маг не особо прислушивался к словам Ахурамазды. Подойдя к  столу,  он
взял деэнергизатор - насаженный на массивную черную рукоять  металлический
стержень, и направился к клеткам.
     - В какой из них тонга?
     - Слева.
     Заратустра несколько раз  ткнул  прутом  сквозь  ячеи  клетки.  Демон
завизжал.
     - Чудный голосок! - заметил мучитель. - Что  ты  собираешься  с  ними
делать?
     - С Митрой мы почти договорились. Он признает мое верховенство, а  за
это я сохраняю за ним теплое местечко в Чинквате. Тонга сопротивляется.
     Заратустра удивился.
     - Странно. Мне он показался самым благоразумным из демонов.
     - Так оно и было. Должно быть его озлобила смерть мага.
     - Маг Тонга погиб?
     - Да. Его зарубили рыжебородые.
     - Туда ему и дорога! Он всегда корчил из себя недотрогу. А с демоном,
думаю, можно договориться.
     Ахурамазда махнул рукой.
     - Бесполезно.
     - Может, я все же попробую?
     Пожав плечами, бог света сказал:
     - Как хочешь. Только будь осторожней. Держи его под контролем.
     Заратустра не счел нужным ответить. Прикоснувшись рукой к  замку,  он
снял энергетическое поле.
     - Выходи!
     Не дожидаясь, когда маг пустит в ход деэнергизатор, демон вылетел  из
клетки.
     - Прими форму.
     Энергетический сгусток стал трансформироваться, пока не превратился в
здоровенного быка со сложенными за спиной крыльями.
     - Как воняет навозом! - глумливо воскликнул Ахурамазда, закрывая  нос
маски рукой.
     Маг не поддержал шутку.  Следя  за  тем,  чтобы  Тонга  не  попытался
освободиться, он сказал:
     - Привет, Тонга.
     - Привет, оборотень, - отозвался бык.
     Заратустра поморщился.
     - Ты груб. Зачем же так? Все мы можем менять маски.
     - Но не все - душу.
     -  Верно,  -  согласился  маг.  -  Скажи  мне,   Тонга,   почему   ты
сопротивляешься нашей воле? Демон света предложил  тебе  почетные  условия
сдачи. Ты можешь стать третьим после Ахурамазды и Аримана.
     Крылатый бык не сразу ответил на вопрос. Полузакрыв  бархатные  веки,
он погрузился в подобие транса. Глухо зазвучали слова.
     - Когда-то, много веков назад, бессмертный Эрван  породил  демонов  и
даровал им  вечную  жизнь.  Многие  годы  демоны  существовали  в  мире  и
согласии. Если между ними и случались мелкие недоразумения, то они тут  же
разрешались  мудрым  Эрваном.  Но  настал  день,  когда   демоны-близнецы,
обозначавшие границу мрака и  света,  захотели  возвыситься  над  прочими.
Хитростью они свергли своего отца Эрвана,  создали  армию  верных  слуг  и
объявили войну другим демонам.  Они  подчинили  своей  воле  ирреальный  и
цветные миры, время и пространство. Они уже близки к тому, чтобы  покорить
мир людей и предначертания вечности.  Они  понимают,  что  за  этим  стоит
безраздельная власть, и рвутся к этой власти.  Они  пришли  к  согласию  с
такими же злонамеренными сверхсуществами из иных  сфер.  Лишь  демоны,  да
немногие сильные духом люди противостоят их злокозненным  планам,  пытаясь
предотвратить слияние миров, которое неизбежно приведет к катастрофе. Ведь
рациональный и иррациональный миры могут существовать лишь вне зависимости
друг от друга.
     Тонга замолчал. Заратустра и бог света в один голос хмыкнули.
     - Во имя Разума, зачем ты читал нам  эту  лекцию,  Тонга?  -  спросил
Ахурамазда.  -  Надеялся  найти  благодатную  аудиторию?   Мы   вовсе   не
намереваемся вступать  с  тобой  в  дискуссию  по  поводу  взаимоотношения
рациума и иррациума, времени и параллельных пространств. Глупо  в  который
раз доказывать тебе, что никакого Эрвана  не  существовало.  Эрван  -  это
время. Время было и есть. Я и Ариман покорили его. Уже давно.  Хотя  время
не признает категории "давно". Мы создали себе помощников-демонов, но  они
вышли  из-под  нашего  контроля.  Теперь  же  мы  стремимся   восстановить
справедливость и подчинить отщепенцев своей власти.  Я  не  намерен  более
слушать твой бред. Ответь: покоришься ли ты моей воле?
     Крылатый бык отрицательно покачал головой.
     - Нет.
     - Ты хорошо подумал?
     - У меня было достаточно времени для раздумий.
     - Тогда прощай!
     Ахурамазда кивнул магу.  Заратустра  большим  пальцем  передвинул  до
упора рычажок, вделанный в рукоять деэнергизатора.
     - Жаль, Тонга, что у нас не вышло разговора.
     С этими словами маг коснулся  кончиком  металлического  прута  бычьей
головы. Раздался негромкий треск. Тело быка скорчилось, словно  в  ужасной
муке, и превратилось в энергетический комок,  окруженный  со  всех  сторон
голубоватой сверкающей аурой. Комок становился все меньше и  меньше,  пока
вовсе не исчез. Заратустра осторожно передвинул рычаг в прежнее положение.
     - Ну вот, здесь хватит на два десятка язатов.
     - Извлеки-ка второго умника, - приказал Ахурамазда.
     Маг взял со стола  новый  деэнергизатор  и  распахнул  дверцу  второй
клетки.
     - Прими форму.
     Выскочивший  из  клетки  серебристый  комок  мгновенно   повиновался,
превратившись в невысокого с одутловатым лицом старичка.
     Ахурамазда грозно спросил:
     - Ты все видел?
     - Да, - дрожащим голосом ответил старичок.
     - Хочешь последовать за ним?
     - Нет!
     - Хорошо, - подвел демон света итог этому краткому диалогу.  -  Тогда
немедленно свяжись со своим магом и  прикажи  ему  явиться  в  Башню.  Это
первое. Я запрещаю  тебе  использовать  энергетические  формы.  Отныне  ты
должен появляться лишь в этом облике. Это второе.  Впрочем,  -  Ахурамазда
задумался и решил, -  в  случаях,  когда  тебе  придется  перемещаться  на
большие расстояния, можешь принимать энергетическую форму. Но лишь с моего
ведома!
     - Спасибо! - Старичок низко поклонился.
     - Верно служи мне и я сдержу свое обещание, - сохраню за  тобой  пост
председателя в Чинквате.
     - Спасибо!
     - А теперь исчезни!
     В нескольких дюймах от пола возникло световое окно. Старичок поспешно
нырнул в него.
     - Видишь, как  все  просто!  -  рассмеялся  Ахурамазда.  -  Скорый  и
праведный суд. Кстати, если уж разговор зашел о  суде,  я  бы  посоветовал
тебе поскорее разобраться с Артабаном. Он нам мешает.
     - Без тебя знаю. Им займутся люди Мардония. Если они не справятся,  к
делу подключусь я.
     Бог фамильярно хлопнул своего мага по плечу.
     - Смотри, чтобы на этот раз без недоразумений!
     - Все будет сделано чисто, - ответил Заратустра.
     Погасив волшебный свет, они вышли из камеры.  На  одной  из  ступеней
Ахурамазда вдруг остановился. Уставившись себе под ноги огромными  черными
бельмами нечеловеческих глаз, он вымолвил:
     - Здесь кто-то был.
     - С чего ты взял? - удивился маг.
     - Я вижу его следы. Ведь демон в состоянии видеть то, что вне  границ
ощущения человека. Я вижу свежий теплый след босой человеческой ноги. Тот,
кто здесь был, снял сапоги, чтобы не шуметь.
     Заратустра надоело играть в загадки.
     - Кто он?
     - Ахур. Один из стражников. Негодяй подслушивал.
     Ахурамазда быстро зашагал вверх. Заратустра следовал за ним. Едва они
достигли площадки, где размещалась стража, бог велел:
     - Отвернись.
     Маг не стал задавать лишних вопросов, а быстро  выполнил  приказание.
Он прекрасно знал, что намеревается сделать демон света и чем  это  грозит
ему, если он осмелится ослушаться.
     Послышались глухие звуки падающих тел.
     - Идем дальше.
     Заратустра повернул голову. На площадке  валялись  трупы  стражников.
Вместо бородатых лиц чернели  провалы.  Не  испытывая  никаких  эмоций  от
увиденного, маг последовал за богом света.
     Очутившись в своих покоях, Ахурамазда первым  делом  приказал  убрать
трупы и выставить новую стражу. Затем он спросил мага:
     - Ну что, развлечемся?
     - А зачем я по-твоему здесь?
     - Тогда к Ариману!
     Испытывая знакомую легкую тошноту,  Заратустра  закрыл  лицо  руками.
Когда же он вновь открыл глаза, стены залы исчезли. Маг и демон стояли  на
ослепительно зеленой лужайке. В заоблачных горах бушевала весна.



                   3. О ЛЮБВИ, А ЦАРЕ ДАРИИ, О СКИФСКОМ
                   ПОХОДЕ И О СУДЬБЕ МИЛЕТЯНИНА ГИСТИЭЯ

                                  Мудрец счастлив, довольствуясь немногим,
                             а глупцу всего мало:  вот  почему  почти  все
                             люди несчастны.
                                                      Франсуа де Ларошфуко

     - Мне все надоело, Артабан!
     Царь лежал на обитой шелком  тахте.  Он  скучал,  и  ничто  не  могло
развеселить  его.  Артабан  перепробовал  уже  все   средства:   и   танцы
сладострастных лидиек, и петушиные бои, и нежные ласки новых наложниц. Все
без толку. Ксеркс по-прежнему ныл, уставясь в резной потолок:
     - Мне скучно!
     И тогда хазарапат прибег к последнему, самому  верному  средству.  Он
достал из сокровенного ларя стеклянный пузырек с порошком  лотоса.  Бросив
тщательно отмеренную щепотку в бокал вина, он поднес тот бокал царю.
     - Выпей, великий царь!
     - Что это? Вино забвения?
     - Да, повелитель.
     Обрадовавшись, Ксеркс ухватился за бокал и единым махом  осушил  его.
Вскоре веки царя сомкнулись, и он забылся в сладких грезах.
     Артабан стоял подле кушетки и  брезгливо  смотрел  на  жирного  телом
царя. Дождавшись, когда тот начал храпеть, он ушел.
     А Ксеркс тем временем вознесся в заоблачные дали Гародманы. Все здесь
было точно так, как представлял он в своих  грезах.  Пристанище  праведных
Гародмана походило на  большой  остров,  затерянный  в  бескрайнем  океане
цветных  облаков.  Землю  покрывали  яркие  растения,  с  веток   деревьев
свешивались огромные персики, груши и почему-то дыни. Меж стволов мелькали
собаки и  огромные  тигры.  Тигры  улыбались  и  оттого  выглядели  совсем
нестрашными. Царь осмелился погладить одного из них. Тигр басовито заурчал
и потерся мягкой шерстью о его ногу.
     Невидимые крылья доставили царя в воздушный дворец Митры.  О,  Ксеркс
никогда не видел подобного  великолепия!  Стены  дворца  были  сложены  из
огромных блоков  неведомого  пурпурного  камня,  крыша  блестела  золотом.
Золото  было  и  внутри  дворца.  Несчетное  множество  слитков  и  колец,
браслетов и монет с солнечным ликом Ахурамазды. Небрежно сваленное  кучами
у беломраморных колонн, разбросанное по полу и у  серебряных  лестниц  оно
искрилось, играло, издавая глухой бархатный звон, когда ноги царя касались
его желтой поверхности.
     Здесь все было из золота - столы и кресла, сундуки и вазы. Даже цветы
- и те были составлены из отлитых искусным мастером  золотых  лепестков  и
бутонов. Поначалу такое обилие драгоценного металла поражало  и  восхищало
царя, но постепенно начало утомлять.
     Ксеркс  наклонился  к  золотому  фонтану.   Пахнущая   золотом   вода
совершенно не утолила жажду. Осмотревшись, он заметил  неподалеку  столик,
сплошь заставленный вазами с солнечными плодами. Царь устремился  к  нему.
Окинув плотоядным взором фруктовое великолепие, он выбрал огромный  персик
с нежной бархатистой кожицей, пахнущий солнцем. Он поднес плод ко рту и  -
о ужас! - царские зубы соприкоснулись с хладным металлом. Ошеломленный  он
отшвырнул от себя персик, тот покатился по полу с  мелодичным  звоном.  Не
веря в реальность происходящего, царь  хватал  плод  за  плодом.  Все  они
превращались в его руках в золото. Закричав от страха,  Ксеркс  рухнул  на
золотой пол и забылся.
     Очнулся он от звонкого смеха. Осторожно приоткрыл глаза.  Все  та  же
сверкающая золотом зала, тихий перезвон  драгоценных  подвесок  люстр,  да
задорный девичий смех неподалеку.
     Люди? Царь сноровисто перекатился на четвереньки. Они спасут его!
     Следуя за ускользающими звуками смеха, царь  бежал  по  нескончаемому
дворцу. Одна за  другой  мелькали  великолепные  залы,  отделанные  белым,
розовым и черным мрамором, темно-бурым гранитом, самшитовым  и  сандаловым
деревом. Вдоль каменных стен стояли драгоценные статуи  неведомых  могучих
героев и прекрасных голубоглазых женщин. Они были  отлиты  из  ярко-белого
металла, одеяние статуй покрывали тысячи изумрудов и  рубинов,  руки  были
выложены слоновьей  костью,  вместо  глаз  сверкали  огромные  бриллианты,
отчего взор их уподоблялся взгляду  ночных  оборотней.  Постаменты  статуй
были покрыты мозаикой из яшмы и бирюзы.
     Царь бежал  дальше,  мимо  коллекций  неведомого  оружия;  отделанные
чернью мечи и  щиты  были  столь  огромны,  что  могли  принадлежать  лишь
титанам.
     И везде было золото. Сверкающее, словно  огонь,  золото.  Порой  ноги
царя тонули в нем по колено. Тогда золотые щупальца вцеплялись в его  кожу
и  пытались  не  пустить  дальше.  Сотни,  тысячи  сверкающих  изображений
Ахурамазды смотрели на него и шептали:
     - Куда ты спешишь? Останься с нами!
     Но царь упорно вырывался из их объятий.
     Наконец  бесчисленные  залы  остались  позади.  Он  стоял  на  берегу
небольшого лесного озерца, с наслаждением вдыхая  свежий,  не  отравленный
золотом воздух.
     Послышался  звонкий  смех.  Из-за  песчаной  косы  показалась  стайка
девушек. Столь  прекрасных,  каких  царю  никогда  не  приходилось  видеть
прежде. Они были совершенно наги, солнце играло на  влажной  коже.  Смеясь
девушки окружили царя и начали водить хоровод. Их совершенные тела  манили
царя, ввергая его в сладкую истому. Не сознавая, что делает, Ксеркс скинул
тяжелый парчовый халат и  начал  медленно  расстегивать  петли  на  нижней
рубахе. Красавицы смотрели на  его  толстое  чрево  и  заливались  веселым
смехом. Затем они набросили на себя невесть  откуда  взявшиеся  прозрачные
хитоны и убежали. Осталась лишь одна, самая желанная, чьи ноги и тело царь
уже  сотни  раз  покрыл  мысленно  поцелуями.  Она  прижалась  к  груди  и
запрокинула очаровательную головку. Чуть припухлый, словно розовый  бутон,
рот приоткрылся в ожидании поцелуя. Царь потянулся губами к этому рту и...
     Ксеркс открыл глаза. Он  лежал  на  обитой  шелком  кушетке  в  своей
опочивальне. На столике у изголовья стоял отвратительно  пахнущий  золотом
бокал. Ощущая дикое напряжение в чреслах, он застонал:
     - О, какой был сон! Какой сон! Какая жен...
     Царь осекся на полуслове. Если наваждение золотого  сна  исчезло,  то
девушка из него определенно переместилась в реальность. На  всякий  случай
Ксеркс трижды зажмурил глаза. Видение  не  исчезало.  Девушка  по-прежнему
сидела на краешке кресла и чуть насмешливо смотрела на царя.
     - Иди ко мне, -  хрипло  сказал  царь,  все  еще  опасаясь,  что  это
призрак, который  тут  же  исчезнет.  Но  "призрак"  не  исчезал.  Премило
улыбнувшись, она отрицательно показала головой.
     - Кто ты?
     - Мечта.
     - Не уходи.
     Девушка погрустнела. Ксеркс заволновался.
     - Ведь ты не исчезнешь?
     - Это  зависит  от  тебя,  царь.  Мечта  не  всегда  вольна  в  своих
поступках.
     Все еще не веря тому, что видит, Ксеркс поднялся с  кушетки.  Девушка
шагнула ему  навстречу.  Пальцы  царя  коснулись  ее  талии.  Вне  всякого
сомнения это была живая, слепленная из сладострастной плоти девушка.
     Царь ощутил, что его охватывает неодолимое желание.
     - Пойдем со мной.
     Взяв незнакомку за руку, он попытался увлечь ее к кушетке. Но девушка
не повиновалась его воле. Неожиданно сильным движением она освободилась из
рук царя.
     - Но я могу заставить тебя! - пригрозил Ксеркс.
     Незнакомка негромко рассмеялась.
     - Мечту не приневолишь.
     - Да кто ты такая и как здесь очутилась?
     Царь повернулся к двери, чтобы окликнуть стражу, но гостья  опередила
его.
     - Я мечта. Мечта из далеких земель. А  попала  сюда  по  воле  твоего
верного слуги Мардония.
     - Храбрый Мардоний! Он не забыл о своем царе. Но кто ты? Чья дочь?
     Ответ был подобен хлесткой пощечине.
     - Мой отец был распят по твоему приказу  в  Сардах.  Я  Таллия,  дочь
милетского тирана Гистиэя!
     И Ксеркс все вспомнил...


     История эта началась много лет назад, когда  Ксеркс  был  стройным  и
ловким юношей. В  те  времена  Парсой  правил  его  отец,  великий  Дарий.
Покончив с самозванцем-магом, захватившим царский престол, и укрепив  свою
власть, царь Дарий стал подумывать о том, чтобы увеличить пределы державы.
Поход на восток не  имел  смысла  -  арии  еще  не  успели  закрепиться  в
Дрангиане  и  Арахозии.  На  юге  границы  Парсы  вышли  к  теплому  морю.
Оставались запад и север. Здесь проживали три народа, земли  которых  царь
Дарий желал превратить в свои сатрапии - эллины, западные цуны и полудикие
кочевники скифы. Захватить Карфаген было  невозможно  из-за  преграждавших
дорогу пустынь, которые уже погубили армию Куруша. Был еще  морской  путь,
но финикийские навархи наотрез отказывались участвовать  в  походе  против
соплеменников. Дарий не хотел портить  отношений  с  мореходами.  Огромные
выгоды сулил поход на  Элладу,  но  парсийские  полководцы  все  как  один
указывали на вероятность нападения скифов, которые давно  точили  акинаки,
выжидая лишь удобного момента,  чтобы  двумя  волнами  -  через  Кавказ  и
Балканы - хлынуть в Азию.
     Поэтому, прежде чем начать вторжение  в  земли  эллинов,  царь  решил
обезопасить северные границы империи. К скифам было отправлено  посольство
с требованием предоставить землю и воду.  Как  и  ожидал  Дарий  кочевники
превратили послов в утыканных стрелами степных ежей.  Повод  к  войне  был
найден. Да в нем, собственно говоря, не было особой надобности.
     По  велению  царя  собралось  огромное  войско.  Двенадцать  народов,
больших и малых, не считая мидян и персов. Облако пыли, поднимаемое ногами
воинов и конскими копытами, было столь велико, что затмевало солнце.
     Переправившись  через  Боспор   по   мосту,   сооруженному   самосцем
Мандроклом, завоеватели направились  к  устью  Истра,  по  дороге  покорив
племена гетов, скирмиадов и нипсеев. Уверовавший в силу своего войска царь
приказал наводить мосты через Истр. Эллин фортификатор блестяще  справился
со своей задачей и на этот раз, обеспечив надежную переправу через широкую
быструю реку. Едва парсийское войско оказалось на правом берегу, как Дарий
приказал разрушить мост, заявив:
     - Солнечные отряды  Ахурамазды  прошьют  скифские  степи  насквозь  и
вернутся домой чрез хребты Кавказа, покорив диких горцев.
     Лишь красноречие митиленца  Коя  спасло  парсов  от  горькой  участи,
невольно уготованной им своим царем. Понимая всю  бесполезность  уговоров,
если в них будет  содержаться  хотя  бы  намек  на  возможность  поражения
парсийского войска, Кой сказал царю:
     - Я ничуть не боюсь,  что  мы  будем  побеждены  скифами  в  открытом
сражении. Но зная подлые повадки кочевников, я  опасаюсь,  что  они  будут
ускользать от нашего  войска,  воздерживаясь  от  сражений,  и  могут  так
запутать свои следы, что мы никогда не найдем дорогу к Кавказу.
     Царь согласился с доводами Коя и повелел:
     - Да будет мост сохранен в исправности, но если я не вернусь  к  нему
через две луны, это будет означать, что войско избрало путь  через  хребты
Кавказа. И тогда пусть стража разрушит переправу.
     Поручив охрану моста ионийским тиранам,  царь  отправился  на  поиски
скифов.
     Но скифский орешек  оказался  не  по  зубам  владыке  Парсы.  Уступая
противнику числом, кочевники не спешили дать бой и заманивали  врагов  все
дальше в дикие степи.  При  отступлении  они  засыпали  колодцы,  выжигали
траву,   облавами   истребляли   диких   животных.   Вскоре    завоеватели
почувствовали на своей шкуре последствия этой тактики  скифов.  Они  стали
испытывать нужду в пище и воде, огромное количество коней и  верблюдов  не
могло найти траву для пропитания.
     А скифы были неуловимы, словно призраки. Ловко сидящие на низкорослых
лошадках всадники непрерывно нападали на конные разъезды парсов и исчезали
прежде, чем подоспевала подмога.  Захватчики  стали  впадать  в  отчаяние.
Угрюмые воины шептались, что им никогда не вырваться из проклятой скифской
степи.
     Ежедневно выслушивая неутешительные донесения  полководцев,  Дарий  в
конце концов был вынужден признать, что скифские вожди переиграли его.  На
военном совете было принято решение оставить лагерь и  отходить  к  Истру.
Ночью парсийское войско тайно покинуло стан, бросив  обоз  и  раненых,  и,
загоняя лошадей, покатилось к Истру.
     Царь Дарий со страхом ощупывая два последних узелка на кожаной ленте,
означавших, что по истечению двух солнц ионийцы разрушат мост  и  вернутся
на родину.
     А эллины тем временем были склонны принять именно такое решение.
     Через несколько дней после ухода парсийского войска вглубь  степей  к
переправе прибыл отряд скифов. Предводитель кочевников подскакал под самые
стены предмостных башен и крикнул:
     - Эллины! Мне известно о том, что царь Дарий велел вам охранять  мост
лишь две луны. Мы не нападем на вас, если вы дадите обещание,  что  будете
охранять мост лишь условленный срок, а по окончании его уйдете восвояси!
     Посовещавшись тираны приняли условия скифов. Кочевники отошли в степь
и стали там лагерем.
     Настал  условленный  день.  Ионийцы  держали  совет.  Мнения  тиранов
разделились.  Одни  предлагали  разрушить  мост  и,  погубив  царя  Дария,
освободить родину от парсийского гнета. Об этом  говорил  тиран  Херсонеса
Геллеспонтийского  Мильтиад.  Ему  резко   возражали   другие,   привыкшие
опираться на лидийских лучников в борьбе против городской черни.
     Тогда взял слово тиран Милета Гистиэй.
     - Братья, я буду немногословен. Судьба предоставляет  нам  всего  два
выбора. Первый - мы принимаем предложение скифов и  помогаем  им  погубить
армию царя Дария. Тогда наша родина станет свободной,  но  многие  из  нас
лишатся своей власти, отдав ее распоясавшейся черни. И другой - вступить в
сражение  со  скифской  конницей.  Но  все  вы  прекрасно  понимаете,  что
трехтысячной фаланге не устоять перед атаками во много  раз  превосходящих
кочевников. Поэтому я предлагаю следующее -  разрушим  мост  до  половины,
чтобы скифы не смогли напасть на нас. Если царь Дарий  вернется  к  Истру,
восстановить мост будет недолго, если же  он  погибнет,  вернемся  в  наши
города и отдадимся на волю рока.
     Большинство тиранов поддержало предложение Гистиэя. Мост был разрушен
с таким расчетом, чтобы его защитники остались вне  пределов  досягаемости
скифских стрел.
     Все случилось именно  так,  как  предполагал  Гистиэй.  Отбиваясь  от
наскоков скифов, бросая раненых и ослабевших, остатки войска Дария прибыли
к Истру. Была ночь. Разведчики доложили, что моста нет, а со  всех  сторон
подходят отряды скифов и их  многочисленных  союзников,  решивших  принять
участие в разгроме агонизирующей армии. Чувствуя,  что  последние  крупицы
надежды покидают  его,  Дарий  решил  использовать  последнее  средство  и
призвал  к  себе  глашатая-кемтянина,  обладавшего  дурной  силы  голосом.
Кемтянин вышел на берег Истра и  завопил  что  есть  мочи.  Прошло  немало
томительных мгновений, и из темноты  появилась  лодка.  Сидевший  на  носу
Гистиэй приветствовал царя жестом руки и тут же уплыл обратно. Наутро мост
был восстановлен, парсы переправились через Истр и  поспешили  на  родину.
Отступление их более походило на бегство.
     Насмешник Эсхил спустя полвека заметит:

                       Царь - и тот, нам говорят,
                       Чудом спасся и бежал
                       По фракийским полевым
                       Стужей скованным дорогам.

     Очутившись в Сузах, Дарий немедленно  вызвал  к  себе  оказавших  ему
столь большие услуги Гистиэя и Коя. Кой был назначен тираном  Митилены,  а
Гистиэй, которого вполне удовлетворяла тирания в  Милете,  стал  эвергетом
царя.
     Щедро награжденный и обласканный Гистиэй развил бурную  деятельность,
основав новый город во Фракии. Замыслы Гистиэя вызвали опасения  сатрапов,
которые общими усилиями смогли убедить царя, что  милетский  тиран  строит
новый город лишь для того, чтобы, усилив свое  могущество,  поднять  мятеж
против парсийского владычества.
     Дарий поверил и повелел Гистиэю прибыть во дворец. Криво улыбаясь, он
сказал:
     - Гистиэй, друг мой, расставшись с тобой, я вдруг остро  ощутил,  как
мне не хватает твоих мудрых советов.  Оставь  Милет  и  будь  моим  верным
советником и сотрапезником.
     Быть сотрапезником царя великая честь. Ею были удостоены даже не  все
братья Дария. Но иониец прекрасно понимал, что  это  лишь  предлог,  чтобы
убрать его из Милета.
     Кипучая натура Гистиэя требовала  действия,  которого,  пребывая  при
дворе Дария, он был совершенно лишен. А душа требовала власти. Эллин  стал
думать о том, как бы вырваться из драгоценной клетки, сооруженной для него
царем. В конце концов  в  его  голове  родился  коварный  план.  Он  решил
спровоцировать антиперсидское восстание в  Милете,  рассчитывая,  что  ему
удастся убедить Дария, что только один он, Гистиэй, способен  навести  там
порядок.
     В Милете в то время правил зять Гистиэя Аристагор,  у  которого  были
нелады с сатрапом Мегабизом,  двоюродным  братом  царя.  Но  как  передать
Аристагору призыв к восстанию?
     Изворотливый  ум  Гистиэя   нашел   выход   и   из   этой   ситуации.
Собственноручно  обрив  голову  преданному  слуге,  он  записал  на   этом
своеобразном пергаменте послание милетянам. Целую луну слуга словно чумной
ходил в островерхом колпаке. Как только волосы отросли,  Гистиэй  приказал
ему отправляться в путь.
     Благополучно преодолев все кордоны, слуга склонил наскоро остриженную
голову перед Аристагором. Тот не колебался ни мгновения. В  тот  же  вечер
эллины захватили  парсийский  флот,  стоявший  на  якоре  близ  Милета,  и
провозгласили независимость Милета.  Вслед  за  Милетом  восстали  Абидос,
Илион, Фокида, Эфес, Галикарнасс и  другие  ионийские  города.  Восставшие
изгнали парсийские гарнизоны и отправили посланцев за помощью в Элладу.
     Особые надежды возлагались на Спарту. Спартиаты поначалу  колебались.
Слишком заманчивым выглядело предложение разгромить царскую  резиденцию  в
Сардах. Аристагор уже  не  сомневался  в  успехе  своей  миссии,  но  имел
неосторожность проговориться, что от побережья до Сард более  десяти  дней
пути. Традиции запрещали  спартиатам  удаляться  от  моря  более,  чем  на
двухдневный переход, и поэтому они отказали ионийцам в помощи. Злые  языки
поговаривали, что ссылка на традиции - не  более,  чем  предлог.  На  деле
спартиаты побоялись, что стремительная парсийская конница  отрежет  их  от
кораблей.
     Поддержку оказали лишь Афины и Эритрея. Но  присланные  ими  двадцать
пять триер были каплей в море. Ионийцам пришлось  рассчитывать  только  на
свои силы.
     Собрав ополчение, они выступили походом  на  Сарды.  Город  был  взят
приступом, разграблен и сожжен. Погибли многие святыни, в том числе  храмы
Ахурамазды. Подобное кощунство вызвало негодование лидийцев,  которые  без
всяких понуканий со стороны  царя  и  сатрапа  Артафрена  собрали  большое
войско, настигшее обремененных добычей  ионийцев  близ  Эфеса  и  наголову
разгромившее их.
     Завязалась долгая ожесточенная война. Как и рассчитывал Гистиэй Дарий
отпустил его в Ионию с наказом замирить взбунтовавшиеся города.  Милетянин
прибыл в сожженные Сарды. Сатрап Артафрен, пересидевший осаду в  акрополе,
не без умысла спросил тирана, почему восстали ионийцы. Изобразив  на  лице
удивление, Гистиэй ответил,  что  не  имеет  на  этот  счет  ни  малейшего
понятия. Тогда Артафрен сказал ему:
     - С мятежом дело обстоит просто.  Сшил  эту  обувь  ты,  а  надел  ее
Аристагор.
     В ту же ночь Гистиэй бежал из Сард. Он думал возглавить  восстание  в
Милете, но милетяне не приняли его,  потому  что  уже  привыкли  жить  без
тиранов. Не удалось и восстание, подготовляемое Гистиэем в Сардах, так как
Артафрен арестовал и казнил всех его  друзей,  которые  составляли  костяк
заговора.
     Лишившись поддержки родного города  и  став  отщепенцем,  Гистиэй  не
отчаялся. Ему удалось  раздобыть  несколько  триер,  с  которыми  он  стал
грабить парсийские суда. Экстиран пиратствовал до тех пор, пока не  пришло
известие о падении Милета. Понимая, что парсы развязали себе  руки  и  что
вскоре на его поиски будут отправлены финикийские эскадры, Гистиэй оставил
пиратский  промысел.  Он  пустился  в  откровенные  авантюры,  попытавшись
захватить сначала Хиос, а затем Лесбос. Потерпев  неудачу,  он  предпринял
вылазку на материк.
     Вот здесь-то его и подстерегала беда. Едва  эллины  отошли  от  своих
кораблей на несколько лиг,  как  были  атакованы  неприятельским  войском.
Поначалу  гоплиты  стойко  отражали  натиск  парсийской  пехоты,  но  удар
лидийских всадников обратил их в бегство.
     Гистиэй мог принять достойную смерть  от  меча,  но  струсил.  Увидев
мчащихся наперерез всадников, он заорал:
     - Остановитесь! Я... Гистиэй.
     Он надеялся, то Дарий помилует его. Скорей всего, попади он  к  царю,
так  бы  оно  и  вышло.  Но  судьбе  было  угодно   распорядиться   иначе.
Ненавидевший Гистиэя Артафрен решил  казнить  пленника.  Его  поддержал  и
находившийся в Сардах царевич Ксеркс, чье слово было почти равно царскому.
По велению Артафрена Гистиэй  был  распят  на  дворцовой  площади.  Голову
скончавшегося в страшных муках  тирана  доставили  царю,  который  выразил
неудовольствие  действиями  сатрапа,  и  приказал  предать  ее  достойному
погребению.
     Так  закончил  свою  бурную  жизнь  тиран  Гистиэй,  чье   непомерное
честолюбие  стало  одной  из   причин   длившихся   более,   чем   полвека
греко-парсийских войн.


     - Я знал твоего отца, - сказал Ксеркс после долгой  паузы.  Милетский
тиран словно живой предстал пред его  глазами.  Высокий,  статный,  гордый
лицом, с чуть тронутыми сединой смоляными  волосами.  Таким  он  оставался
даже в день казни.
     - А я не знала его, - ответила девушка. - Он оставил Византий,  когда
меня еще не было на свете.
     - Кто же твоя мать? Ты совершенно не похожа на эллинку.
     - Во время пребывания у Византия Гистиэй грабил плывущие со Скифского
Понта [Скифский Понт - Черное море] корабли. На  одном  из  них  была  моя
мать. Еще совсем юной ее захватили  скифы  во  время  набега  на  одно  из
северных племен, чье имя пока неизвестно в этом мире. Своеобразная красота
полонянки  возбуждала  скифских  мужей.  Ревнуя   их,   жены   потребовали
избавиться  от  нее,  и  мою  мать  продали   на   рынке   в   Пантикапее.
Прельстившийся варварской красотой купец-эллин сделал ее своей наложницей.
Затем она попалась на глаза делосскому наварху. Он перекупил у  купца  его
рабыню.  Какое-то  время  делосец  жил  в  Пантикапее,  но  пришло   время
возвращаться на родину. Его корабль  был  остановлен  триерами  Гистиэя  в
проливах. Сам наварх был убит, а моя мать попала в руки  главаря  пиратов.
Его, как и многих других, не оставила равнодушным красивая пленница, и  он
сделал ее своей возлюбленной. С ним моя мать была действительно счастлива.
Она с нежной улыбкой вспоминала это время. Но все хорошее рано или  поздно
кончается. Гистиэй был вынужден  бежать  из  Византия.  Поручив  мою  мать
покровительству одного из своих друзей, он отбыл к берегам Ионии. А вскоре
Византий захватили Парсы. Они перебили  большую  часть  мужчин,  а  женщин
ожидала неволя. Вместе с сотнями других пленниц мою мать погнали в  Сарды.
А по дороге родилась я... Тебе интересно, царь?
     - Да. - Судя  по  выражению  лица  Ксеркс  не  лукавил.  Таллии  даже
показалось, что в глазах царя блестели слезы. - И какова  была  дальнейшая
судьба твоей матери?
     - Когда мне было семь или восемь лет, она умерла. Я же осталась  жить
в доме одного знатного лидийца. Едва  расцвела  моя  девичья  красота,  он
пожелал  сделать  меня  своей  наложницей.  Я   отказалась.   Он   пытался
приневолить  меня,  а  убедившись,  что  ему  это   не   удастся,   послал
зарабатывать деньги на  ступенях  храма  Иштар.  Что  ж,  это  было  более
приятно, чем заниматься развратом с толстым похотливым стариком.  Я  могла
выбрать себе любовника по душе.
     - Постой, но если мне не изменяет память,  посвященные  Иштар  должны
отдаваться любому, пожелавшему их. - Воображение царя нарисовало пикантные
сцены. Масляные глазки его оживились.
     - Запомни! - Таллия сжала жирный подбородок  царя  крохотной  крепкой
ладонью. - Ни один мужчина не мог и не может овладеть мною  вопреки  моему
желанию. Многие пытались сделать это, но я быстро охлаждала их неумеренные
порывы.
     - Каким образом? - сально улыбаясь, царственный развратник  ухватился
пятерней за бедро девушки.
     В тот же миг он охнул  от  боли  и  неожиданности.  Ловким  движением
Таллия вывернула царю руку, бросила его на тахту,  а  сама  взгромоздилась
сверху.
     Первым побуждением Ксеркса было позвать на помощь бессмертных. Но  он
тут же подумал, какие пересуды  может  вызвать  эта  нелепая  сцена  среди
сплетников-придворных. К тому же прикосновение стройных ножек гостьи к его
спине было очень и очень приятным. Не менее  сладкое  чувство  вызвал  сам
факт столь необычного обращения. У него никогда не было столь  своенравных
женщин.
     Освободив руку, он перевернулся на спину и как можно нежнее  коснулся
скрытого кисейной тканью живота девушки.
     - Ты подобна пламени. Твои глаза прекрасны, словно безоблачное  небо,
губы нежнее цветущего розового бутона, а кровь насыщена жгучим  перцем.  Я
люблю тебя...
     - И? - чуть насмешливо глядя  в  глаза  очумевшему  от  страсти  царю
спросила девушка.
     - Что и?
     Таллия раздельно, четко выговаривая слова, сказала:
     - И я выполню любое твое желание!
     - И я выполню любое твое желание, - послушно повторил Ксеркс.
     И в тот  же  миг  он  получил  награду.  Губы  Таллии  коснулись  его
жаждущего рта. Поцелуй был  мимолетен,  словно  мгновение.  Затем  девушка
бесцеремонно оттолкнула царя.
     - Об остальном поговорим позже! А теперь - желание первое...


                    Эссе о женщине с голубыми волосами

     Я помню девочку с голубыми волосами. С румянцем.  Словно  сошедшую  с
яркого конфетного фантика. Она улыбалась и, дразнясь,  показывала  красный
мяч. Под цвет ее банта. Словно сгусток крови  в  фарфоровых  волосах.  Она
была прекрасна, словно блестящая обертка мечты. Она  манила.  Ее  хотелось
развернуть и съесть. А можно и  вместе  с  хрустящей  бумажкой.  Она  была
недосягаема. Она была прекрасна и высокомерна от осознания своей  красоты.
Кто-то назвал ее мечтою.
     Наверное, она и была мечтой. Она ушла в сиреневый туман и я  забыл  о
ней, А затем я встретил девушку. Девушку с голубыми  волосами  и  знакомой
улыбкой. Мужчины бросали ей под ноги цветы, а она ступала по их  согбенным
спинам. И ноздри ее раздувались.  Чуть-чуть,  чтобы  не  портить  прелести
лица.
     Обожание обтекало ее елеем. Елей брызгал в устремленные на нее чистые
взгляды  и  делал  их  масляными.  А   она   улыбалась,   радостно   и   с
превосходством, заставляя взгляды опускаться в землю.
     Ее любили, ее обожали. Как  игрушку.  Ибо  настоящая  любовь  требует
ответной улыбки. Живой, человеческой. И теплых волос.  Желто-рыжих.  А  ее
волосы были подобны льду.
     Поэты слагали ей песни, она замораживала их своей холодной улыбкой, и
они падали к ее ногам звездными бриллиантами. А она нанизывала их на  свое
платье. Платье ледяной принцессы!
     Художники рисовали ее портреты, и она холодно глядела  с  полотен,  и
дети плакали, видя ее ледяную улыбку.
     Восторженные дарили ей  свои  сердца.  Ее  дыхание  превращало  их  в
ледышки. Нет, она не  носила  эти  холодные  кристаллы  под  своей  юбкой,
подобно прекрасной Марго - наш век не признает китовый ус; она приковывала
их к стальной цепи и восторженные становились ее глашатаями. И верили, что
срывали ответный поцелуй с ее уст.
     Она не дарила свою ночь. Никому. Даже за жизнь. Даже за  смерть.  Она
считала недостойным размениваться на подобные мелочи. Что значит жизнь  по
сравнению  с  ее  красотой.  Мгновение  и  вечность.  Мгновение  не  стоит
вечности. Так думала она.
     Было лето. Была зима. И снова было лето.
     И однажды она встретила его. Он не был красив. Он не обладал  фигурой
атлета. Ее взгляд скользнул по  нему  и  прошел  мимо.  Мимо...  Но  вдруг
вернулся. Она увидела в нем то, чего не видела в других. Она не увидела  в
нем привычного обожания. Его серые глаза были умны,  а  губы  презрительно
кривились. О, сколько подобных губ она  перевидела!  О,  эти  демонические
красавцы с нарочито меланхоличным  взглядом  и  скепсисом  губ,  будто  бы
внимавших не одному веку. Их хватало на мгновенье. И по прошествии его они
обмазывали ее взглядами, а губы нервно облизывались воспаленным языком.
     Она посмотрела на него, требуя: ну-ка, сдайся!  Ну-ка,  раздень  меня
взглядом!
     Он лишь жестко улыбнулся в ответ.
     Ее глаза замутились, обиженные: как, неужели я не нравлюсь тебе?
     - А почему ты должна мне нравиться? - скривились в ответ губы.
     Она умоляла: ну упади у моих ног и я подарю тебе все,  что  захочешь:
власть, богатство, славу... Я, наконец, подарю  тебе  мою  любовь!  -  Как
трудно выговорить эти слова. Она никогда не говорила их.  Их  говорили  ей
другие.
     - Твою любовь? - засмеялся он. - Я не люблю пластмассовых цветов. Они
хороши лишь в венках. Но даже в  гроб  кладут  лишь  живые  цветы,  ибо  и
мертвому нужно живое.

                    Как хороши, как свежи будут розы,
                    Моей страной мне брошенные в гроб!

     - Пойдем со мной в мой замок, - попросила она.
     - Я не люблю холод. Я не хочу жить в ледяном замке. Прощай, меня ждет
море.
     И он ушел.
     И она пошла за ним.
     Она ушла за ним от всего: от славы, от  обожателей,  от  дворцов,  от
экипажей;  она  ушла  от  своего  мира.  Ушла  ради  того,  чтобы  увидеть
похотливую улыбку на его лице, и восторжествовать.
     Они поселились на берегу моря. Она готовила ему обед и стирала белье.
Ей было тяжело, но красота ее не уходила. Она оставалась прежней. Ей  надо
было быть во всеоружии.
     А вечерами они говорили.
     Ее самолюбие страдало, она пыталась понять, почему  он  равнодушен  к
ней.
     Она жаждала его ответа, подобно сфинксу.
     - Почему?
     Он пожимал плечами:
     - Не знаю.
     - Но ведь я красива?
     - Да, весьма.
     - Нет, но я красивее всех женщин в мире?
     - Возможно.
     - Неужели я не привлекаю тебя?
     - Нет, в тебе нет того, что я больше всего ценю в женщине. В тебе нет
изюминки.
     - А что это такое, изюминка?
     - Я не знаю. У одной изюминкой может быть улыбка, у другой - глаза, у
третьей - движение руки... Это то, за что мы любим женщин.
     - А красота?
     - Она статична. Она хороша лишь для статуй. Или королев.  Но  не  для
той, которую должно любить.
     - Но неужели нельзя любить королев?
     - Нет,  их  корона  ослепляет,  а  бархат  платья  заковывает  фигуру
статуей.
     Она молила его:
     - Найди во мне то, что ищешь!
     А он смеялся:
     - Я не нахожу в тебе ничего такого.
     И она засмеялась. Горько. Впервые. Как обманутая женщина. И  странный
огонек мелькнул в его глазах. А губы холодно кривились.
     - Я словно влюбленная кошка, - призналась она. Он  пожал  плечами.  -
Полюби меня.
     Он взял ее. Но без блеска в глазах,  без  той  дрожи,  которая  пенит
кровь.
     У них были дети. Двое: мальчик и  девочка.  И  дети  стали  большими.
Однажды он спросил ее:
     - В чем ты видишь смысл своей жизни?
     - В любви к тебе, - как само собой разумеющееся ответила она. - А ты?
     - Знаешь, а ведь когда-то давно я любил девушку.  Любил  до  безумия.
Она являлась ко мне во всех моих снах. Она грезилась мне наяву.
     - Она бросила тебя?
     - Подожди. Я знал, что она неспособна любить. Я был горд, я не  хотел
ползать у ее ног, и я заставил себя казаться равнодушным. - Она молчала. -
Я был холоден и скептичен. Мои чувства отдали свою силу моему уму. И  сила
их была такова, что моя мысль превзошла все,  бывшее  когда-либо  на  этом
свете. Но мое сердце стало холодным. Я добился чего хотел. Она стала моей.
Она бросила все ради меня. Но в этой  борьбе  я  потерял  главное  -  свою
любовь. Я не способен любить. Я люблю не сердцем, а разумом.
     Она молчала. И он спросил:
     - Ты бросишь меня?
     Вместо ответа она погладила его  волосы.  Счастлив  человек,  дарящий
свою любовь. Она  любила  безмерно.  Она  улыбнулась  своему  отражению  в
матовом мире зеркала. Нежная рука стерла крохотную морщинку с  прекрасного
лба. Она спросила:
     - Так есть ли во мне изюминка?
     Он не ответил, но она поняла.
     "Есть. В твоей любви".
     Банально, но, увы, они умерли в один день.



                         4. ТЕНИ МЕРТВОГО ГОРОДА

                                  Устранившись мира, не прикасайся к нему;
                               ибо страсти удобно опять возвращаются.
                                                       Св.Иоанн Лествичник

     Как и обещал хозяин, купец Раммера, в назначенном месте Ардета  ждала
лодка. Точно у трех причудливо сросшихся пальм, что  виднелись  неподалеку
от дороги. Дороги в никуда.
     Когда-то, сотни лет назад, здесь был мост, соединивший берега  бурной
реки. Время подточило каменные опоры, настил из тиковых  бревен  рухнул  в
воду, а ветер довершил разрушение. И теперь  дорога  обрывалась  в  речной
бездне.
     Путаясь в стеблях осоки, Ардет спустился  к  воде.  Угрюмый  косматый
лодочник молча указал ему на носовую банку. Как только финикиец  сел,  тот
опустил в воду весло и начал грести. Он намеревался причалить  у  остатков
быка исчезнувшего моста, поэтому ему приходилось грести против течения.
     - Как поживает твоя семья? - спросил финикиец, когда  молчание  стало
невыносимым.
     Лодочник не ответил. Но Ардет не отчаялся.
     - Как тебя зовут?
     - Хумут-Табал! - буркнул лодочник [Хумут-Табал -  в  шумеро-аккадской
мифологии демон, перевозящий души мертвых через "реку, которая отделяет от
людей" - границу между миром живых и миром мертвых].
     Ардет вздрогнул. Мрачная внешность собеседника вполне соответствовала
шутке. Разговаривать сразу расхотелось.
     Наконец  лодка  причалила  к  берегу.  Лодочник  молча  ткнул  рукой,
указывая куда надо идти. Но в его подсказках не было нужды.  С  приречного
холма город был как на ладони.
     То   был   печально   известный   Дур-Шаррукин,    некогда    столица
могущественного государства, а теперь обиталище призраков и злых  демонов.
Основанный некогда великим ассирийским царем Саргоном, вскоре после смерти
владыки город был брошен жителями. Время  не  пощадило  его,  но,  даже  и
спустя  столетие,  город   производил   величавое,   а,   точнее   говоря,
величаво-жуткое впечатление.
     Безвестный  ассирийский  Гипподам  [Гипподам  -  известный  греческий
архитектор  (5  в.  до  н.э.)]  спланировал  его  со  свойственной   всему
ассирийскому    четкостью.    Город    представлял    собой     правильный
четырехугольник. С востока в него была врезана цитадель - огромная,  мощно
укрепленная платформа, на  которой  находились  царский  дворец  и  храмы.
Раммера предупредил Ардета, что нужный человек будет ждать его  в  верхней
зале зиккурата [зиккурат - культовая башня  ярусного  типа  в  Шумере  или
Вавилоне], что высился на западной оконечности платформы. Проверив,  легко
ли выходит из ножен кривой меч, финикиец направился к городу.
     Ардет не считал себя трусом, но по доброй воле он ни за что на  свете
не взялся бы за выполнение подобного поручения. Но он был  слишком  многим
обязан купцу Раммера, а кроме  того,  тот  обещал  заплатить  сразу  после
возвращения пятьдесят полновесных дариков - огромные деньги! Было бы глупо
от них отказаться.
     Размышляя  таким  образом,  финикиец  подошел  к  городским  воротам.
Заваленные грудами песка они были приотворены ровно настолько, чтобы Ардет
мог без труда проникнуть внутрь.
     Вблизи город производил еще более гнетущее впечатление.  Время  почти
не тронуло сложенных из  массивных  каменных  глыб  стен  домов  и  башен.
Казалось, жители  оставили  его  только  вчера  и  в  любой  момент  могут
вернуться. Ардет живо представил себе бородатых ассирийцев с  окропленными
кровью копьями в руках, память о невероятной жестокости которых продолжала
жить даже спустя столетия, и его  кожа  покрылась  холодными  пупырышками.
Шаги гулко отдавались в каменном безмолвии, создавая иллюзию  ирреальности
происходящего.  Их  звук  был  подобен   стуку   маятника,   он   невольно
зачаровывал.
     Но ничего  ужасного  по  пути  не  встречалось,  и  Ардет  постепенно
успокоился. С любопытством поглядывая по сторонам, он пересек весь город и
подошел к цитадели. Попасть на платформу можно  было  двумя  путями  -  по
широкой многоступенчатой лестнице или по пандусу,  который  предназначался
для царских колесниц. Ардет выбрал пандус.
     Цитадель была создана с таким расчетом, что для того чтобы попасть  в
любой из трех храмов, прежде нужно было  выйти  на  дворцовую  площадь,  к
которой вел узкий проход, замкнутый по бокам  высокими  стенами.  Финикиец
вполне оценил мудрость  строителей  города.  Даже  ворвавшись  в  цитадель
врагам  нужно  было  пролить  немало  крови,  чтобы  проникнуть  в   центр
комплекса. Ведь им пришлось бы двигаться под непрерывным огнем ассирийских
лучников, а выход из прохода мог защитить небольшой отряд воинов.
     Отсюда Ардет вышел к центральному фасаду царского  дворца.  Это  было
грандиозное и  некогда,  очевидно,  роскошное  сооружение.  Но  за  многие
столетия  дворцовые  сокровища  были  разграблены  -  сначала  преемниками
Саргона, а затем алчными  ворами.  От  былого  великолепия  остались  лишь
роскошные, искусно выложенные из цветного кирпича барельефы,  да  огромные
шеду - каменные изваяния добрых  духов  в  облике  быков  с  человеческими
головами. Каждый из шеду имел по  пять  ног,  и  поэтому,  глядя  на  них,
казалось, что изваяния движутся. Ардет никогда не  видел  столь  мастерски
выполненных шеду даже в Вавилоне. Он стоял и  рассматривал  изваяния,  как
вдруг его плеча  коснулась  чья-то  рука.  Ардет  вскрикнул  и  обернулся,
выхватывая меч. И в тот же миг устыдился своего испуга.
     Перед ним стояла невысокая женщина, одетая в старомодную,  длиной  до
щиколоток, рубаху, в уши ее были вдеты массивные золотые  серьги  в  форме
полумесяцев. Подобную одежду и украшения  можно  было  встретить  лишь  на
старинных мозаиках. Черные глаза женщины были полны неги,  а  губы  дышали
страстью.
     - Кто ты? - спросил Ардет.
     - Я здесь живу, - сказала женщина.
     - А я полагал, этот город давно заброшен.
     - Да, почти. - Женщина медленно растянуло  губы  в  улыбку.  -  Какая
нужда привела сюда такого красавчика?
     - Мне нужно передать послание.
     - Кому?
     - Тому, кто ждет на вершине башни.
     Ардету показалось, что в глазах незнакомки мелькнуло сожаление.
     - А, отшельнику...
     - Ты знаешь его?
     Женщина кивнула головой.
     - Да.
     - Проводи меня к нему.
     - Хорошо, идем.
     Она легкими шагами  двинулась  вперед.  Ардет  шел  следом,  невольно
заглядываясь на округлые бедра, зазывно  покачивающиеся  при  ходьбе.  Они
были столь соблазнительны, что могли  совратить  даже  импотента.  За  всю
дорогу он и его спутница не перемолвились  и  словом.  И  лишь  когда  они
очутились у подножия гигантской каменной пирамиды, она сказала:
     - Надеюсь, мы еще увидимся.
     - Я тоже надеюсь, - поспешно произнес Ардет.
     - Иди наверх. Отшельник живет там.
     Время зиккуратов уже минуло. Впрочем, как и время пирамид. Карабкаясь
на вершину огромной рукотворной горы, Ардет  задавался  вопросом:  что  за
цель преследовали люди, воздвигая эти каменные  монстры?  Жаждали  познать
неведомое? Хотели возвыситься над богами? Или то была лишь прихоть владык?
Но что бы ни двигало их помыслами, эти  величественные  и  необъяснимые  в
своем стремлении ввысь сооружения будут вызывать  восторженное  недоумение
потомков.
     Преодолев  три  стоступенчатых  яруса,  Ардет  достиг  самого   верха
каменной башни и огляделся вокруг. От вида, представившегося  его  глазам,
захолонуло дух. Город лежал как на ладони.
     Идеально правильная планировка улиц, жилых кварталов,  оборонительных
сооружений создавала впечатление, что Дур-Шаррукин  создан  не  людьми,  а
какими-то высшими силами, внезапно отрекшимися от своего детища.
     В вершины зиккурата были  великолепно  видны  и  окрестности.  Песок,
сплошь песок. Трудно было поверить, что  здесь  некогда  была  плодородная
равнина, покрытая посевами пшеницы и цветущими садами.  Заброшенный  город
со свистящими унылым ветром желобами улиц, земля, поглощенная барханами  и
солнцем, создавали ощущение  неестественности.  Подобных  мест  -  мертвый
город в оправе из мертвого песка - в  этом  мире  вообще  не  должно  было
существовать. Но вопреки божьему помыслу и здравому смыслу они были, в чем
Ардет мог убедиться лично.
     С трудом оторвав взгляд от завораживающего зрелища, Ардет двинулся по
каменному карнизу, опоясывавшему вершину зиккурата.  Где-то  здесь  должен
был быть вход в святилище. А вот и он. С отчаянно бьющимся  сердцем  Ардет
нырнул в неширокий проем и очутился в сумрачном помещении.
     Должно быть это была  единственная  часть  мертвого  города,  где  не
властвовали безысходность и запустение.  Пол  был  чисто  подметен,  стены
поблескивали свежей  краской.  Посреди  помещения  располагался  мраморный
стол,  вид  которого  породил  у  финикийца  смутные  воспоминания.  Ардет
присмотрелся повнимательнее и понял, что не ошибся, -  этот  стол  некогда
был жертвенником, о чем вполне определенно свидетельствовали четыре  узких
желоба для стока крови. Теперь на нем стояли  медная  чаша  и  расписанный
цветами кувшин. Более в комнате ничего не было. И никого.
     Ардет кашлянул. Из ниши, скрытой выступом стены,  показался  человек.
Он был высок, а его худобу не мог скрыть даже просторный плащ с капюшоном,
надвинутым на лицо.
     - Где письмо? - спросил он без всяких предисловий.
     - Я должен отдать его отшельнику, - робко заметил финикиец.
     - Я и есть отшельник. Давай его сюда.
     Ардет достал из-под плаща сверток и вложил его в худую жилистую  руку
хозяина башни. Тот проверил, на месте ли  печати,  затем  вскрыл  защитный
чехол и извлек табличку. Для того, чтобы ознакомиться  с  ее  содержанием,
ему потребовалось лишь мгновение.
     - Пойдем! - велел он Ардету.
     - Куда? - осведомился  тот,  недоверчиво  поглядывая  на  загадочного
человека.
     - В мою обитель. Раммера просит, чтобы я оказал тебе гостеприимство.
     - Но я думал сразу отправиться обратно.
     - Успеешь. Я должен написать ответ.
     По длинному извилистому ходу хозяин  повел  финикийца  вглубь  башни.
Вскоре они очутились в зале, мало смахивающей на жилище отшельника. Скорее
это были покои сказочно  богатого  владыки.  Мрамор  и  серебро,  шелковые
занавесил статуэтки из  слоновой  кости,  золото,  сверкающее  повсюду.  У
Ардета перехватило дыхание.
     - Нравится? - спросил отшельник.
     Финикиец сглотнул и кивнул головой.
     - Так оставайся у меня и все это будет твоим. Мне нужны верные слуги.
     Что и говорить, это внезапное предложение было очень заманчивым. Даже
небольшой толики этих сокровищ было  достаточно,  чтобы  скупить  половину
торгового флота Сидона. Но Ардет тут же вспомнил о холодном дыхании душных
улиц Мертвого города и покачал головой.
     - Нет, не могу. Меня ждут.
     - Как знаешь. По крайней мере, присядь.
     Гость не возражал и устроился на удобном ложе,  покрытом  драгоценной
эмалью.
     - Вино? Фрукты? - спросил отшельник.
     "Откуда здесь могут быть фрукты?" - подумал Ардет и ответил:
     - Нет, спасибо.
     - Как знаешь, - вновь сказал отшельник.  Он  подошел  к  свисающей  с
потолка медной цепи и потянул ее вниз. В одной из стен образовался  проем,
давший путь  солнечному  свету.  Вместе  с  ним  в  залу  ворвался  ветер,
заигравший пламенем укрепленных на стенах факелов. Отшельник  устроился  в
кресле неподалеку от Ардета.
     - Расскажи мне, что происходит в мире. Твой хозяин  слишком  скуп  на
слова, а я не получал никаких известий вот уже два года.
     - Да я не так уж много знаю, - пробормотал Ардет.
     - Рассказывай о том, что знаешь.
     - Ну, наша торговля идет успешно...
     - С кем сейчас торгует Финикия?
     - Со всем миром, но мой  хозяин  более  имеет  дело  с  карфагенскими
купцами.
     - Жемчужина Африки все процветает?
     - Да, Карфаген становится богаче и богаче.
     - Пуны не собираются устремить свои взгляды на север или восток?
     Ардет поперхнулся.
     - Но ведь на востоке владения парсийской империи.
     - Ну и что? У пунов великое будущее. Они еще потрясут основы и  более
великой державы. Что происходит там, где заходит солнце?
     - Великая Греция процветает. Особенно Сиракузы.
     - Как поживает философ Эмпедокл?
     - Я не знаю такого.
     - Жаль. Я когда-то был с ним знаком. Когда-то... Так парсы собираются
на Элладу?
     - Пока непонятно. Говорят, царь под  давлением  хазарапата  выступает
против похода.
     - Соберутся. Заратустра заставит Ксеркса сделать так, как хочет он. Я
его слишком хорошо знаю. - Отшельник замолчал  и  погрузился  в  раздумье.
Внезапно он резко поднял голову, солнечные лучи упали на его лицо, и Ардет
содрогнулся. Оно было безжизненным, словно стены Мертвого города.
     - Ты когда-нибудь слышал об Арии?
     Финикиец задумался, а затем промолвил:
     - Так, кажется, звали какого-то волшебника.
     - Какого-то! Коротка же людская память! - с горечью в голосе произнес
отшельник. - Ты мне нравишься и я расскажу тебе одну историю, а за то, что
ты выслушаешь меня, я позволю тебе взять любую из приглянувшихся вещей.
     В глазах Ардета зажглись алчные огоньки.
     - Я слушаю тебя.
     Отшельник устроился поудобнее и начал:
     - Земля не всегда была такой, какой ее знаешь  ты.  Она  меняла  свой
облик подобно тому, как змея скидывает каждый год выцветшую кожу. Исчезают
горы, иссекают реки,  осушаются  целые  моря.  А  в  других  местах  вдруг
вырастают  высокие  каменные  кряжи,  бьют  фонтанами   рожденные   землей
источники, речные струи заполняют водой провалы. Так было всегда, так есть
и сейчас, только человеческая жизнь слишком коротка, чтобы это заметить.
     Жизнь  эта  подобна  судьбе  озер  или  гор.  Жизнь  одного  человека
скоротечна. Она не дольше мимолетного взора. Жизнь  народа  сопоставима  с
жизнью реки. Она зарождается, питает влагой луга и поля и потом  иссякает.
Но на это требуются сотни мгновений. И река оставляет после себя русло.  А
народ - память. Жизнь человечества - вот что нельзя  измерить.  Невозможно
сказать, когда она зародилась и никому не суждено назвать день ее  смерти.
Ведь человечество бессмертно. Оно как море. Да что  там  море!  Моря  ведь
иссякают под натиском  горных  разломов.  Жизнь  человечества  сравнима  с
солнцем, звездами, космическим эфиром. Она не умирает, а переходит в  иное
состояние и в нем продолжается. Как жаль, что человеку не дано окинуть  ее
взором. Должно быть, это было бы очень занятно.
     Я раздумывал над этим долгие годы. Годы, проведенные в одиночестве  и
безмолвии. И я многое понял. Я понял, зачем  рождается  и  живет  человек.
Зачем? Ради богатства, власти, наслаждений? Все это суета и  это  не  есть
определение  сути  его  существования.  Человек  живет  ради  того,  чтобы
изменить мир, сбить его с предопределенного  роком  пути.  Нельзя  обвести
вокруг пальца рок? Но как этого хочется!
     Я обманывал судьбу множество раз. Я разжигал  вражду  между  кровными
братьями,  но  выяснялось,  что  рок   уже   прежде   меня   предопределил
неизбежность их ссоры. Я созывал под знамена племена и вел их на  цветущие
богатые страны. Но получилось, что  эти  страны  насквозь  прогнили  своей
роскошью и давно требовали подпитки  свежей  кровью.  Сотни  тысяч  людей,
прельщенных моей силой,  прорывали  тоннель  сквозь  горы,  чтоб  по  нему
устремилась чистая вода. Но судьба уже назначила этим скалам быть прорытым
насквозь.
     Однажды я повстречал мудреца, который поведал  мне  историю  великого
волшебника Ария. Рожденный червем, обреченный пресмыкаться перед сильными,
Арий сумел достичь вершин  человеческой  мудрости.  Он  проник  в  глубины
познания, он сумел раскрыть  стремления  и  желания.  Годы  созерцания  за
бесплодными попытками человечества  достичь  счастья  натолкнули  Ария  на
мысль, что счастлив может быть лишь тот, кто имеет в жизни  цель,  великую
цель. И тогда он оставил пустыню и вышел к людям. Арий сказал им: слушайте
слово мое. Я дам вам слово,  а  оно  даст  вам  власть.  Возьмите  мечи  и
завоюйте подобных себе. У нас нет мечей - ответили они ему.  Арий  дал  им
мечи и научил их сражаться. И сказал:  вот  вам  цель  -  покорите  мир  и
заставьте его почитать имя мое и вы будете  счастливы,  ибо  я  говорю  от
вашего имени. Ваше да будет моим, мое да будет вашим.  И  люди  взяли  его
мечи и пошли во все стороны. И нарекли они себя  его  именем  -  арии.  Он
думал, что обрел силу, а на деле он  потерял  ее.  Ведь  он  покинул  свое
уединение, что делало его сильным и окунулся в людскую суету. Он  перестал
видеть солнце и обратил свои глаза на  землю.  А  ведь  его  сила  была  в
солнце.
     Арий оторвался от лучей, что давали ему силу и мудрость. А потерявший
силу неспособен увлечь за собой сильных.  Потерявший  мудрость  неспособен
дать им силу. Я плачу над теми, кто потерял свою мудрость.
     Он вышел из освещенной солнцем тени на  лучи,  застрявшие  в  гребнях
скал. Философ силы  открыто  провозгласил  себя  правителем.  Но  горестна
судьба тех, кто рвется к власти, уповая на силу  и  мудрость  людей.  Ведь
верх всегда одерживает тот, кто ставит на пороки.
     Пришли двое - те, кому сила нужна была лишь ради власти. Они  обещали
ариям золото и женщин, бурдюки, полные сладкого вина  и  горы  истекающего
жиром мяса. Да! - закричали  степняки,  еще  вчера  певшие  славу  силе  и
мудрости. И они возжелали всего  того,  от  чего  их  предостерегал  Арий.
Великий волшебник сгинул в суете сотен тысяч пороков.
     Я выслушал эту историю и вдруг познал истину. Ты  хочешь  перевернуть
мир и заставляешь его крутиться в твоих сильных пальцах, озлобляя  многих,
чьи сердца полны зависти. Зачем,  сказал  я  себе,  нужна  власть?  Власть
зримая и осязаемая. Власть, мановением руки  посылающая  на  смерть  толпы
людей. Ведь эта власть очевидна и недруги заботятся о противодействии  ей.
Не лучше ли обладать властью тайной  и  от  этого  сильной  и  неуязвимой?
Властью, что может повергнуть ниц того, кто движет армиями? И я  поселился
здесь. И обзавелся сотнями преданных мне  слуг.  Достаточно  одного  моего
слова и падут бездыханны десять  самых  могущественных  властителей  мира.
Достаточно моей воли и  земля  по  локоть  пропитается  кровью.  Вот  она,
власть, и нет никакой другой!
     И,  -  отшельник  перехватил  руку  подкравшегося  к  нему  сзади   с
занесенным над головой мечом Ардета,  -  лишь  эту  власть  можно  считать
равной року. Ведь она делает роком  меня.  Это  я  держу  в  руке  иглу  и
ножницы, которыми перекраиваю нить судьбы по-своему усмотрению. Я!
     Глупец!
     Отшельник с силой отбросил от себя побелевшего от невыносимой боли  в
сжатой нечеловеческой силы пальцами руке Ардета.
     Глупец! Не я ли предлагал тебе силу, равную которой не имеет ни  один
царь. А ты пожелал вместо нее блестящее золото.
     Глупец! Ведь истинное наслаждение не  в  том,  чтобы  носить  золотые
одежды, а в  том,  чтобы  носящие  золотые  одежды  падали  ниц  у  твоего
вырезанного из столетнего дуба кресла.
     Глупец! Ты будешь взирать на их трясущиеся лица и за твоей спиной  не
будут стоять стражники. А они, вооруженные острыми мечами, все равно будут
дрожать от страха, потому что твой меч незримо завис над головой  каждого.
Это есть истинная власть. Это есть истинная сила. Это есть истина.
     Глупец!
     Отшельник смолк.
     - Смилуйся! Прости меня! - дрожа от страха, выдавил финикиец. - Блеск
золота помутил мой разум. Я хочу быть твоим слугой.
     - У сильного не может быть таких слуг. В твоих глазах  тлеет  золотой
огонь. Тебе милей женщина, а не быстрый конь; золотая чаша,  а  не  острый
меч; сладкое вино, но не мудрое слово. Так бери же свою чашу и ступай!
     - А письмо?
     - Передай Раммере на словах, что я отправляюсь на  восток.  Он  знает
куда. Меня не будет ровно столько, чтобы изменить нить судьбы так как хочу
я. - Отшельник подумал, а затем махнул рукой.  -  А,  впрочем,  ничего  не
передавай!
     Ардет схватил украшенную голубыми  сапфирами  чашу,  на  которую  ему
указал отшельник и бросился со всех ног прочь из башни.


     О, как она любила ночь!  Время  влюбленных,  поэтов  и  воров.  Время
оборотней. Время, когда падают звезды.
     Впрочем, ей не было дела до звезд.  Ночь  интересовала  ее  больше  с
практической стороны. Ночью было темно, а темнота порождает страх.
     Страх же был ее союзником.
     Этот человек не мог уйти далеко. Так сказал отшельник.
     Он так и сказал, дождавшись, когда она явится на его зов:
     - Ты привела ко мне дурного вестника. Быть может, я бы и сохранил ему
жизнь, но купец просит, чтобы он не вернулся из Мертвого  города.  Поэтому
этот человек твой. Я нарочно задержал его до сумерек. Насладись  им  и  не
мешкая возвращайся ко мне.
     И отшельник отпил глоток доброго вина. Он очень любил вино и женщин.
     Она прекрасно видела  в  темноте,  просторное  платье  совершенно  не
сковывало  движений,  а  быстрые  ноги  едва   касались   каменных   плит,
испускавших дневное тепло.
     Она обогнала  мужчину,  который  плохо  ориентировался  в  городе,  и
преградила ему дорогу.
     - Куда ты так спешишь, прекрасный незнакомец?  Или  отшельник  оказал
тебе дурной прием?
     Мужчина какое-то время напряженно рассматривал ее,  затем  облегченно
вздохнул, узнавая.
     - Это ты. Твой отшельник ненормальный. Как и весь этот город.
     - А я?
     Она прекрасно знала, что ее бедра волнующе проступают сквозь  складки
одежды, а глухой под самую шею ворот не в состоянии скрыть высокой груди.
     - Ты прекрасна! - признался он.
     - Так в чем же дело? - Она зазывно качнула бедрами.  Улыбка  обнажила
ровные острые зубки, блеснувшие в лунном свете. Мужчина облизал губы.
     - Но мне надо идти. Я спешу передать послание отшельника.
     - Я же не собираюсь отнимать  у  тебя  много  времени.  А  взамен  ты
получишь наслаждение, равное которому не испытывал ни разу в жизни.
     - Отшельник предлагал мне силу, а ты предлагаешь наслаждение...
     - Но, как я понимаю, ты отказался от силы. Неужто ты откажешься и  от
наслаждения?
     Мужчина ухмыльнулся.
     - Пожалуй, нет. Куда идти?
     - Никуда, - сказала она. - Прямо здесь.
     - На мостовой?
     - Эти камни мягче пуха.
     - Ну хорошо, давай.
     Мужчина положил наземь драгоценную  чашу  и  снял  с  себя  меч.  Она
неторопливо, возбуждая его, освободилась от одежды.
     Он набросился на нее словно голодный зверь. Она  стонала  от  истомы,
чувствуя его плоть, волны нечеловеческого сладострастия сотрясали ее  тело
и передавались партнеру. Вскоре он закричал  от  наслаждения,  но  она  не
прекращала неистовых ласк. Нежное упругое тело высасывало из  мужчины  все
соки. Он пытался остановиться,  но  не  мог.  Она  овладела  им,  сотрясая
мужскую плоть непрерывной страстью.
     И тогда Ардет закричал от страха. Он понял, в чьи объятия завлек  его
Мертвый город. Это была Лиллит, женщина-инкуб -  демон  сладострастия.  Ни
одному любовнику не удавалось освободиться из  объятий  Лиллит.  Это  была
смерть, где боль уступала место оргазму. И этот  нескончаемый  оргазм  был
страшнее любой боли.
     Тело Ардета сотрясалось все  реже,  пока  вовсе  не  затихло.  Лиллит
освободилась из мертвых объятий и поднялась  с  каменных  плит.  Она  была
голодна, как и прежде. Над ней довлел рок, разрешить который не мог никто.
Даже сам отшельник, хотя он был очень сильным мужчиной.
     И еще - он единственный без труда освобождался  из  ее  объятий,  ибо
властвовал над своими желаниями.
     Дрожа от возбуждения, Лиллит поднялась на вершину зиккурата. Он сидел
у небольшого камина и глядел на огонь. Не оборачиваясь отшельник спросил:
     - Принесла?
     - Да.
     Золотая чаша звякнула, упав на гору драгоценных побрякушек.
     - Золото, вино и любовь, - провозгласил отшельник. - Вот три вещи, от
которых не стоит отказываться даже ради силы. Золото, вино, любовь.
     Он повернулся к Лиллит и привлек ее в свои объятия.
     - Ты вся дрожишь. - Она нежно укусила его за нижнюю губу.
     Глаза отшельника были бездонно-пусты.  Он  не  любил  сердцем  и  был
равнодушнее камня.
     Он занимался с нею любовью до самого утра. И пил вино из драгоценного
кубка.
     Любовь.
     Вино.
     Золото.
     А утром он собрался в дорогу.
     - Мой путь будет долог, - сказал он Лиллит.
     Она заплакала.
     - Мне будет так не хватать тебя. Когда ты вернешься?
     - Когда-нибудь. И буду с тобой долго. Пока кости  глупца  не  истлеют
под солнцем.
     - А потом.
     - Придет другой глупец. Все бежит по кругу.  Бег  этот  неизменен.  И
лишь я в состоянии прервать его. Но я не  буду  этого  делать.  Я  слишком
привык к этому городу.
     В полдень отшельник ушел.
     Кости Ардета растащили огромнокрылые грифы.


                          Плач оставленных городов

     Пожары.
     Потопы.
     Войны.
     Чумные моры и дрожь земли.
     И Время.
     Вы  вынуждаете  людей  оставлять  города,  храмы  человеческой  души,
возводимые навечно.
     Люди строили город, думая о счастье. Это был  их  дом  -  на  высоком
холме или в  безветренной  лощине,  с  кривыми  и  грязными  улочками  или
широкими гипподамовыми проспектами, защищенные высокими стенами  или  лишь
человеческим духом.
     Город - образ и подобие человека,  его  создавшего.  То  не  деревня,
безликая и единообразная. Город многолик, как и те, кем он основан.
     Великие города минувшего:
     осененный тенью пирамид Мемфис;
     базарно-шумный Ур и огромный мегаполис Вавилона;
     златообильные Микены и гордые духом Афины;
     овеянная воинской славой Спарта;
     ощетинившиеся хитроумными орудиями Архимеда Сиракузы;
     собравший вокруг себя весь мир Рим...
     Они были созданы навечно и никакие беды не  могли  заставить  жителей
покинуть свой город. Ровно как добрые дети не покидают родителей.
     История знавала немало городов, умерших вместе со своими детьми.
     "Карфаген  должен  быть  разрушен!"  -  Катон  твердил  эту  фразу  с
маниакальным упорством.
     И Карфаген был разрушен. Но прежде пали в бою защищавшие его мужи,  а
жены и дети были проданы в рабство. И лишь тогда рухнули стены  города.  И
были перепаханы и посыпаны солью. Чтобы не  росла  трава.  Но  посмеет  ли
расти трава на стенах доблестно погибшего города?!
     То не было исключение. Свой Карфаген есть в каждой стране.  Ионийский
Тир, русский Козельск, испанская Сарагоса. Они славно жили и красиво ушли.
     Красивая смерть. Смерть, достойная как человека, так и созданного  им
города.
     Но почему люди оставляют города?
     Как оставили Трою, Тиринф или Кносс.
     Как оставили Дур-Шаррукин.
     Жуткое запустение. Грязь и трупы павших животных. Обваливающиеся  под
ударами ветра крыши и стены. И забвение. Забвение, которое хуже смерти.
     Города переполняются  призраками.  Смутными  слепками  былых  времен.
Полководцы и жрецы, купцы и ремесленники, вереницы  пленников,  окруженные
копейщиками, куртизанки, дети,  которым  не  суждено  встретить  зрелость.
Толпа бестелесных призраков, поющих вразнобой тоскливые песни.
     То не ветер, завывающий в узких  проулках,  то  песня  призраков,  не
пожелавших расстаться со своим домом.
     Эту песню суждено петь каждому,  кто  покинет  свой  дом.  И  в  небо
взовьется тоскливое пение городов.
     Они поют:
     - И ветер гудит в проулках моих покинутых каменных стен.
     И солнце скрипит пересохшими балками крыш.
     И звуки камней из стен, рухнувших на мостовую.
     Города уверяют, что они говорят, движутся, дышат.
     Не верь!
     Это плач.
     Плач оставленных городов.



                   5. ПРИЗРАК У КРОВАТИ. ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

                     Размышляя всю ночь царь пришел к  выводу,  что  вовсе
                неразумно ему идти войной на Элладу. Приняв новое решение,
                Ксеркс заснул. И вот ночью, как рассказывают персы, увидел
                он такое сновидение.  Ксерксу  показалось,  что  пред  ним
                предстал высокого роста благообразный  человек  и  сказал:
                "Так ты, перс, изменил свое  решение  и  не  желаешь  идти
                войной на Элладу, после того, как приказал персам собирать
                войско? Нехорошо ты поступаешь, меняя свои взгляды, я и не
                могу простить тебе этого. Каким путем ты решил идти  днем,
                того и держись!"
                                                  Геродот, "История", 6,12

     Что может сделать женщина, если захочет, выяснилось довольно скоро.
     Не минуло и трех солнц со дня появления ионийки в царских  покоях,  а
Ксеркс велел Артабану собрать  государственный  совет.  Вельможа  удивился
подобному желанию царя. За последние годы совет не собирался ни разу,  все
дела вершил Артабан, естественно, царским именем.
     Искушенный в интригах вельможа сразу понял, откуда веет ветер. Тем же
вечером он сказал Ксерксу:
     - Повелитель, не спорю, она удивительно хороша собой,  но  нельзя  же
позволить, чтобы женщина  вмешивалась  в  государственные  дела,  вершимые
умудренными опытом мужами.
     Его слова произвели неожиданный эффект. Царь покраснел, что  само  по
себе было удивительно, и, с трудом сдерживая гнев, ответил:
     - Артабан, ты стал позволять себе много лишнего. Я,  конечно,  помню,
что в наших жилах течет одна  кровь,  но  всему  есть  предел.  Кресты  на
рыночной площади еще помнят тепло тел распятых!
     Подобным тоном царь не разговаривал с Артабаном никогда. Вельможа  не
на шутку обеспокоился. Всю ночь он мучительно искал выход из положения, но
так ничего и не придумал.
     Сразу  после  царского  завтрака,  во  время  которого   Ксеркс   был
необычайно  молчалив,  во  дворец  стали  прибывать  вызванные  на   совет
вельможи. Первыми явились Мардоний, Артафрен и  Гидарн  -  лидеры  военной
партии.  За  ними  пришел  тесть  Ксеркса  Отан,  всегда  старавшийся  при
обсуждении спорных вопросов держаться середины.
     Состроив слащаво-вежливую мину, хазарапат встретил вельмож и проводил
их в Белую  залу,  где  по  традиции  заседал  государственный  совет.  Не
дожидаясь, пока гости рассядутся, он вновь вышел в  приемную,  где  в  это
время начали собираться его сторонники. Здесь были четыре  сына  Артабана,
братья царя Арсам, Гиперанф, Гаубарува,  Ахемен,  Гистасп  и  Ариабигн,  а
также начальник бессмертных Тимаст. Самым последним появился Мегабиз,  сын
Зопира. Отведя и этих гостей в Белую залу, Артабан скорым шагом направился
в женскую половину дворца.
     Его предположения подтвердились. Царь был здесь. Он занимался обычным
в последние дни делом - любовался прелестями Таллии, которая расчетливо не
обращая внимания на своего  поклонника,  подкрашивала  насмешливые  губки.
Бросив на девушку неприязненный взгляд, Артабан поклонился.
     - Друзья и родственники ждут своего повелителя!
     - Сейчас иду, - буркнул Ксеркс,  недовольный,  что  его  отрывают  от
столь приятного занятия.
     Артабан стоял на месте. Ксеркс раздраженно обернулся к нему.
     - Я же сказал тебе: сейчас приду. Ступай!
     - Милый... - томно протянула Таллия.  Она  оставила  свое  занятие  и
строго смотрела  на  царя.  -  Я  думаю,  тебе  надо  поспешить.  Нехорошо
проявлять неуважение к своим верным слугам. Иди, я буду ждать тебя.
     Девушка улыбнулась и царь мгновенно расцвел.
     - Хорошо,  любимая.  Тешу  себя  надеждой,  что,  возвратясь,  получу
награду.
     - Лети, мой сокол! - ласково  велела  ионийка  и  шепотом,  для  себя
добавила:
     - Надежда умирает последней. Жирная скотина!
     Ни царь, ни Артабан не расслышали этих слов. Едва они  вышли,  Таллия
достала платок и резким движением, словно убирая какую-то гадость,  стерла
краску с губ.
     Тем временем слуги облачали  царя  в  парадные  одежды.  Сначала  они
умаслили его нагое тело ароматическими мазями.  Затем  царь  поднял  вверх
руки и два гиганта-эфиопа  опустили  на  его  плечи  рубаху  из  тончайшей
льняной ткани. Длинная,  почти  до  пят,  она  была  окрашена  драгоценным
пурпуром, спереди от шеи до подола шла  широкая  белая  полоса.  Оттолкнув
слишком усердных слуг, Ксеркс собственноручно натянул алые шаровары, после
чего позволил обуть себя в кожаные на толстой подошве сапоги,  прибавившие
царю добрых два дюйма роста. Поверх нижней  рубахи  на  него  одели  шитый
золотом синий парчовый халат. Запястья  охватили  рубиновые  браслеты,  на
груди был укреплен массивный золотой диск, символизирующий солнце,  голова
была покрыта драгоценной тиарой.  В  довершение  всего  на  царя  накинули
пурпурный плащ, застегнув  его  по  эллинскому  обычаю  на  шее.  Искусный
невольник-сириец быстро  подкрасил  охрой  бороду  и  подвил  курчавящийся
волос. Нежно касаясь пальцами царского лица, он наложил  на  него  толстый
слой белил, выделил черной краской брови, густо нарумянил щеки.
     После всех этих манипуляций Ксеркс стал  похож  на  ярко-раскрашенную
разодетую куклу. Тяжело ступая - вес расшитых золотом  одежд  и  украшений
давал о  себе  знать  -  царь  в  сопровождении  евнухов-телохранителей  и
Артабана направился в Белую залу.
     При его появлении собравшиеся встали и отвесили  низкий  поклон.  При
этом руки они прятали в широких рукавах кандия [кандий - парадное  одеяние
древнеперсидских  вельмож,  отличительной  чертой  которого  были  широкие
рукава], выражая тем самым свою покорность. Царь прошествовал  к  стоящему
посреди залы трону, сплошь выложенному слоновьей костью, и сел. Тотчас  же
уселись и вельможи.
     Уже одно то, как  они  заняли  места,  свидетельствовало,  что  знать
разделилась на две группировки. По правую руку от царя  сидели  противники
войны с Элладой, общим  числом  одиннадцать.  Слева  разложилась  довольно
разношерстная  компания,  где   в   одном   ряду   с   Мардонием   и   его
единомышленниками   очутились   Отан   и   Артабан.   Последний,   видимо,
расположился здесь потому,  что  отсюда  было  удобней  руководить  своими
сторонниками.
     Испытывая желание поскорее покинуть эту  компанию  бородатых,  злобно
глядящих мужей и вернуться к своей прелестнице, Ксеркс начал:
     - Арии, я собрал вас здесь, чтобы сообща решить терзающий нас вопрос:
идти или не идти походом на Элладу, а если идти  -  когда.  Я  уже  слышал
немало слов в  пользу  и  против  этого  предложения.  Сегодня  мы  должны
определиться окончательно. Твое первое слово, Артабан.
     Хазарапат поднялся со скамьи, выказывая  свое  уважение  собравшимся,
оправил бороду и сказал:
     - Великий царь! Ты уже знаешь мое мнение, как и  доводы,  которыми  я
руководствуюсь. Поэтому я буду краток. Нет, нет и  нет!  Эта  война  будет
началом  гибели  империи.  Если  наши  доблестные   полководцы   стремятся
проверить силу парсийского оружия, пусть обратят свои взоры на Восток.
     - Чтобы ионийцы и материковые эллины ударили нам в спину!  -  выпалил
Мардоний.
     - Ионийцы усмирены, а у эллинов не хватит ни средств, ни смелости для
серьезной военной операции, - мгновенно отреагировал Артабан.  -  Я  подаю
голос против войны.
     Вельможа сел. Ксеркс хлопнул в ладоши и велел:
     - Пусть выскажутся мои братья!
     У царя было десять родных и сводных  братьев.  Трое  из  них  были  в
данный момент в опале, один находился в  далекой  Бактрии,  все  остальные
присутствовали здесь.
     Мнения братьев были почти одинаковы.
     - Я против войны  с  эллинами,  -  сказал  Гаубарува,  сатрап  Сирии,
опасавшийся, что  в  случае  войны  его  владения  подвергнутся  нападению
эллинского флота.
     - Нет, - в один голос сказали Ахемен и одноглазый Ариабигн.
     - Сакские племена не хотят войны. - Таков был ответ Гистаспа.
     Уважаемый за острый ум и храбрость, Масист  также  высказался  против
похода.
     Лишь Гиперанф, всегда тонко чувствовавший перемену  настроения  царя,
был уклончив.
     - Повелитель знает, что я выступал против этой войны. Но в  последнее
время я много размышлял по этому поводу. Эллины год от года становятся все
нахальнее. Их торговые корабли бороздят моря, нанося  ущерб  финикиянам  и
угрожая благосостоянию Парсы. Каждый эллинский полис обзавелся собственным
военным флотом, причем эскадры афинян достигают двухсот триер, а эгинцев -
ста двадцати. Это уже прямой вызов могуществу империи. Поэтому  я  склонен
считать, что война против Эллады неизбежна. Вопрос лишь о  сроках.  Спешка
здесь совершенно ни к чему. Нужно готовиться к вторжению тщательно, собрав
большое войско и наведя мосты  через  проливы,  и  ни  в  коем  случае  не
пускаться в рискованные  морские  авантюры,  которые,  как  мы  уже  имели
возможность убедиться, нередко заканчиваются, плачевно. Я за  поход,  если
он будет угоден великому царю.
     Гиперанф сел на свое место. Братья-царевичи  возмущенно  смотрели  на
отступника.
     - Я удивлен твоими словами, Гиперанф! - воскликнул царь.  -  Хотя  не
могу не признать, что нашел в них немало здравого. А теперь  пусть  скажет
свое слово храбрый Мардоний.
     - Царь! - Зычный голос Мардония заполнил залу. - Я  уже  неоднократно
сталкивался с эллинами на поле брани и имею право  утверждать,  что  этому
народу уготована великая  судьба,  судьба  завоевателей.  Если  Восток  не
поглотит Элладу сейчас, спустя  столетие  Запад  в  лице  Эллады  поглотит
Парсу. Поэтому мы должны спешить нанести удар первыми.  И  чем  раньше  мы
выступим на Элладу, тем быстрее она падет к ногам царя. Если же мы отложим
поход, как  предлагает  высокочтимый  Гиперанф,  на  неопределенный  срок,
эллины успеют собрать силы для отпора. Вчера в мой  дом  прибыл  гость  из
златовратых Фив. Он поведал мне, что день и ночь стучат топоры  на  верфях
Аттики и Пелопоннеса, и не  гаснет  огонь  в  горнах  оружейников.  Эллины
готовятся к войне против Парсы. Пройдет год или два, и нам придется  иметь
дело с огромным флотом и единой,  хорошо  вооруженной  армией.  Сейчас  же
полисы погрязли в раздорах между собой. Многие из них поддержат парсийское
войско лишь ради того, чтобы ослабить Афины и Спарту. Сейчас или никогда!
     - В тебе говорят гордость и  корысть,  Мардоний!  -  не  сдержавшись,
закричал Артабан. - Ты спишь и видишь себя сатрапом Эллады. Отправляйся  в
этот поход один. Царь позволит тебе набрать войско. Но оставь в  заложники
своих сыновей, а я оставлю своих. Если поход  будет  удачен,  пусть  падут
головы моих сынов, если же он закончится провалом, пусть умрут твои чада!
     Сыновья Артабана,  которым  не  улыбалась  перспектива  сложить  свои
головы на плахе, переглянулись. Ксеркс поспешил успокоить разгорячившегося
вельможу.
     - К чему такие крайности, Артабан! Мардоний лишь высказал свою  точку
зрения. Я не разрешу ему отправиться в поход одному с  небольшим  войском.
Слишком памятна судьба  армии  Датиса  и  Артафрена.  Кстати,  что  скажет
Артафрен.
     - Война! - крикнул Артафрен, сын того самого  Артафрена,  чье  войско
потерпело поражение под  Марафоном.  -  Я  жажду  смыть  эллинской  кровью
невольный позор моего отца!
     - Молодец! - похвалил царь. - Гидарн?
     - Я за поход.
     - Мегабиз, сын благородного Зопира?
     - Я готов пожертвовать собой, чтобы сокрушить Элладу,  как  мой  отец
некогда изуродовал свое лицо ради покорения Вавилона.
     Царь протестующе махнул рукой.
     - В этом нет нужды. Что скажут сыновья Артабана?
     Ради того, чтобы обеспечить своей партии подавляющее  большинство  на
государственном совете, Артабан  не  гнушался  никакими  методами.  Именно
поэтому в Белой зале оказались четыре его сына  и  лишь  опасение  вызвать
гнев царя помешало пригласить сюда всех восьмерых.
     Сыновья Артабана были немногословны.
     - Нет!  -  так  ответили  Ариомард,  Артифий,  Тритантехм  и  воевода
покоренных фракийцев Вассак.
     Против похода проголосовал и осторожный Отан.
     Хазарапат удовлетворенно  потер  руки,  быстро  прикинув  соотношение
голосов. Двенадцать участников совещания высказались против похода и  лишь
пять - за. Примерно так он и рассчитывал, хотя внутренне волновался - мало
ли что придет в голову сумасбродным  братьям  царя.  Чтобы  обеспечить  их
поддержку,  Артабан  щедро   одаривал   царевичей   золотом   и   дорогими
безделушками. За счет царской сокровищницы, естественно.
     После того как  прозвучало  последнее  "нет"  начальника  бессмертных
Тимаста, в зале установилась тишина. Какое-то время  царь  размышлял.  Или
делал вид, что размышляет. Вельможи затаили дыхание, ожидая какое  решение
он примет. Наконец Ксеркс поднялся из своего  кресла,  ударил  драгоценным
посохом о мрамор пола и провозгласил:
     - Я выслушал ваши мудрые речи и принял решение. Я говорю - нет!
     Тишину прорвало бурей противоречивых чувств.  Братья  царя  встретили
его  слова  дружными  рукоплесканиями,  Артабан   победоносно   улыбнулся,
сторонники войны исподлобья взирали на Мардония.
     Ксеркс поднял руку, восстанавливая спокойствие.
     - Я говорю нет тем, кто выступает против войны. Завтра же подготовить
указы о созыве войска и отправить послов к эллинам. Я все сказал!
     Не обращая более внимания на  ошеломленные  таким  развитием  событий
советников, царь покинул Белую залу.
     Любовь порой способна изменить ход истории!


     Любовь победила, но Артабан  был  не  из  тех,  кто  смиряется  перед
поражением.  Иначе  он  никогда  бы  не  стал  хазарапатом.   Существовало
множество способов заставить царя переменить свое решение. Артабан начал с
уговоров.
     Всеми правдами и неправдами он отрывал Ксеркса от покорившей  царское
сердце ионийки, упрашивая его отказаться от похода на Элладу.  Сначала  он
убеждал царя сам, потом этим  занялись  спешно  возвратившиеся  во  дворец
царевичи Гаубарува и Гистасп, которые не побоялись прибегнуть к угрозам.
     Одновременно Артабан спешно наводил  справки  о  Таллии.  Вскоре  ему
удалось выяснить, откуда она взялась. Подвергнутый  жестокой  порке  Кобос
признался, что за большую мзду, полученную от Мардония, провел  девушку  в
царские покои. Да смерти запуганный евнух послушно повторил свое признание
приведенному Артабаном царю. Не давая Ксерксу опомниться, вельможа пал  на
колени и обхватил его царственные ноги.
     - Государь! В Парсе зреет заговор! Милости прошу!
     - О чем ты? - спросил весьма ошарашенный происходящим Ксеркс.
     - Злостный заговор против великого царя и его верного слуги. Мардоний
и его друзья замышляют неслыханное злодейство. Мне донесли,  что  Мардоний
подбил спартанца Демарата  убить  меня.  Затем  они  попытаются  свергнуть
великого царя и посадить на его место одного из царских родственников.
     - Чепуха, -  не  очень  уверенно  пробормотал  Ксеркс.  -  Кто  может
претендовать на мой престол?
     - Тот, кто согласится стать послушной игрушкой в руках  заговорщиков.
Например,  Гиперанф.  Завтра  во  время   придворного   бала   заговорщики
попытаются расправиться со мной.
     - Так я приказываю арестовать их. Немедленно!
     Артабан всплеснул руками.
     - Ни в коем случае, государь! Как  я  тогда  смогу  доказать  правоту
своих слов? Прошу лишь об одном. Повелите, чтобы гости явились на бал  без
оружия. Те, кто осмелятся нарушить царскую волю, и будут заговорщики.
     -  Хорошо,  я  повелеваю.  Доведи  мою  волю  до  ушей  подданных,  -
пробормотал Ксеркс и внезапно добавил:
     - А насчет похода, думаю, ты прав. Это все  происки  Мардония  и  его
вояк. Любовь ослепила меня...
     - Что сделать с девушкой? Бросить в подземелье?
     - Нет, пока не трогай. Приставь к ней двух евнухов. Пусть не спускают
с пленницы глаз!
     Не мешкая ни мгновения,  Артабан  стал  сыпать  распоряжениями.  Были
задержаны гонцы, собиравшиеся отправиться в сатрапии с  царским  указом  о
сборе войска против эллинов. Вместо этого другие вестники  отправились  во
дворцы вельмож, провозглашая:
     - Великий царь повелевает явиться на бал без пожалованной тебе  сабли
и без поясного ножа.
     Но  Артабан  не  успокоился  на  этом.  Ему  требовалось  форсировать
события, заставить заговорщиков все же совершить попытку покушения  именно
завтра,  иначе  царь  мог  бы  разувериться  в  услышанном.   Через   сеть
подчиненных ему агентов  хазарапат  распространил  слухи,  что  собирается
обвинить Мардония и его сторонников в государственной измене и  арестовать
их.
     Спустя  какое-то  время  соглядатаи,  следившие  за  домом  опального
вельможи, доложили, что из него  вышли  несколько  слуг,  направившиеся  к
виллам Мегабиза, Гидарна, Артафрена и спартанца  Демарата.  Сам  Мардоний,
оседлав вороного жеребца, помчался в загородное поместье Гиперанфа.
     Доверенный  помощник  Артабана  эллин-сикофант  [сикофант  (греч.)  -
шпион, доносчик] Треофил схватил одного из посланцев.  При  нем  оказалось
письмо Мардония, текст которого гласил:
     "Обстановка осложняется. Жду у себя на закате солнца".
     Велев Треофилу отправить письмо по адресу, Артабан связался  с  магом
Фулром. Едва тот прибыл во дворец, вельможа без всяких обиняков бросил:
     - Мне нужна помощь твоего демона.
     Демону поручалось проникнуть в дом Мардония и подслушать о чем  будут
говорить заговорщики.
     Канцелярия хазарапата стала похожа  на  потревоженный  улей.  Туда  и
обратно сновали гонцы, прибегали  с  донесениями  неприметные  соглядатаи,
суетились писцы и чиновники.  Бессмертные,  число  которых  было  удвоено,
бесстрастно взирали на этот бедлам.
     Царь,  поверивший  в  реальность  заговора,   беспрестанно   требовал
хазарапата к себе. Тот  докладывал  Ксерксу  о  происходящем.  В  послании
Мардония царь не усмотрел никакой крамолы, а вот тот  факт,  что  вельможа
отправился к хитрецу Гиперанфу, разгневал царя. Он вновь попытался  отдать
приказ арестовать брата, Артабану с трудом удалось отговорить  владыку  от
этой затеи.
     - Завтра, великий царь! Завтра!
     Явившись в очередной раз, Артабан провозгласил:
     - Началось!
     Вошедший следом бессмертный бросил на пол труп собаки. Это  был  один
из  псов,  что  пробовали  царскую  пищу,  охраняя  повелителя  Парсы   от
отравителей.
     - Околела, съев кусок медового пирога.
     Чувствуя как на спине выступает холодный пот Ксеркс заорал:
     - Арестовать! Казнить поваров! Казнить всех! Всех!
     Не без труда утихомирив царя, Артабан  продолжил  свою  хитрую  игру.
Подкрепляясь время от времени бокалом вина  он  плел  паутину,  в  которой
должны будут запутаться заговорщики.
     То была на совесть сплетенная паутина!


     Постукивая древком копья по каменному полу бессмертный совершал обход
вверенного ему поста. Его  звали  Дитрав,  а  происходил  он  из  знатного
арийского рода, владевшего землями в Мидии и близ Гирканского моря. Именно
эти два обстоятельства позволяли ему мерно шагать близ царских покоев.
     Весь день во дворце творилось что-то невообразимое. Утром  пронеслась
весть о предстоящем походе на Элладу. Бессмертные, как и положено  воинам,
приветствовали  ее  радостными  криками.  Однако   после   полудня   стали
поговаривать  о  том,  что  царь  недоволен  Мардонием  и,   более   того,
подозревает его в дурных замыслах. Дворец наводнили  шпионы  Артабана.  По
приказу Тимаста в город были введены еще три  полка  бессмертных.  Гистасп
привел ко дворцу отряд сакских лучников.
     Запахло кровавой междоусобицей, подобной той, что случилась много лет
назад в самом начале правления царя  Дария,  когда  маг  Смердис  захватил
царский престол. Дарий и шестеро его сподвижников  расправились  с  магом,
положив начало многолетней смуте, едва не приведшей Парсу к гибели.
     Упаси, Ахурамазда, от новой напасти!
     Размышляя, но при этом не  забывая  посматривать  по  сторонам,  воин
дошел до конца коридора и повернул обратно. В длинных, отделанных шелком и
бархатом залах было совершенно безлюдно. Дитрав оправил висевшую на  поясе
саблю с украшенной бирюзой рукоятью, сладко зевнул и подумал, что  неплохо
бы сейчас вместо того,  чтобы  торчать  на  этом,  пусть  почетном,  посту
провести ночку с горячей лидийской  девкой,  собирающей  серебро  себе  на
приданое. Дитрав подозревал, что упоминание о приданом было не более,  как
благовидным предлогом для распутства. В  постели  лидийки  были  чертовски
хороши, их тела вытворяли такое, что не смогла бы проделать и дикая кошка.
Воина даже передернуло от сладких воспоминаний. В прошлый раз ему попалась
ядреная девка с такими бедрами...
     Вообразить размер бедер Дитрав не успел. Из  царских  покоев  донесся
дикий крик. Кричать мог лишь царь, он против обыкновения в эту  ночь  спал
один.  Схватив  копье  наперевес  бессмертный  бросился  на   зов   своего
повелителя.  Он  не  был  одинок  в  своем  порыве.  Прочие   бессмертные,
охранявшие внутренние покои,  оставили  свои  посты  и  также  спешили  на
помощь.
     Дитрав первым подоспел к отделанной серебром двери. Он  ухватился  за
ручку и потянул створку на себя,  но  в  этот  момент  кто-то  огромный  и
совершенно белый сбил его с ног. Сплетясь в клубок воин и напавший на него
покатились по полу. Дитрав что есть сил молотил своего  врага  кулаками  в
живот и грудь. Тот отбивался и орал.
     Наконец подоспела подмога. Бессмертные не без труда оторвали  Дитрава
от его противника. Воин взглянул на него и стал белее горного снега. Перед
ним стоял сам царь Ксеркс -  помятый,  в  разорванной  ночной  рубашке,  с
расквашенной физиономией.
     "Я пропал", - обреченно подумал Дитрав,  отчетливо  представляя  себе
как его обезглавленное тело болтается в петле на рыночной площади.  Однако
царю было не до Дитрава. Он ошалело переводил взгляд с одного бессмертного
на другого и повторял:
     - Призрак! Призрак!
     Прибежал  полуодетый  Артабан.  Ругаясь,  он  разогнал  растерявшихся
охранников и повел царя назад в покои. Ксеркс слегка упирался и  хазарапат
не задумываясь, применил силу, взяв царя словно ребенка под  правую  руку.
Так вышло, что по другую руку от перепуганного повелителя оказался Дитрав.
     Едва они очутились во внутренних покоях, Артабан сразу усадил Ксеркса
на кровать и дернул за шнурок сигнального колокольчика.  Вбежавшему  слуге
он коротко бросил:
     - Вина и моего лекаря! Скажи ему пусть захватит черный сундучок.  Да,
и вели принести побольше свечей.
     Слуга моментально испарился.  Вельможа  и  воин  посмотрели  друг  на
друга, затем на бормочущего несуразицу царя.
     В покоях горели всего две свечи, но даже при их  тусклом  свете  было
видно как сильно напуган Ксеркс.  Сквозь  смуглую  кожу  лица  пробивалась
мертвенная бледность, руки мелко дрожали.
     - Что с ним? - спросил Артабан.
     Воин недоумевающе повел плечами.
     - Не знаю.
     - Призрак! Призрак! - вновь забормотал Ксеркс.
     - Успокойся! - грубо одернул  царя  Артабан.  -  Нет  здесь  никакого
призрака! Сейчас тебе будет легче.
     В этот момент Хазарапат обратил внимание на синяки и  ссадины,  густо
покрывающие лицо и руки царя.
     - Кто его так? Призрак?
     - Нет. - Дитрав помялся и коротко поведал о том, как царь налетел  на
него в коридоре, как  Дитрав  принял  его  за  злоумышленника  и  как  они
катались по полу, угощая друг друга тумаками.
     Вельможа не смог удержаться от улыбки. Затем посерьезнел.
     - Должно  быть,  его  что-то  здорово  испугало,  если  он  ухитрился
оторвать тебе рукав.
     Бессмертный бросил взгляд на правое  плечо,  куда  указывал  Артабан.
Действительно, прикрепленный медными кольцами к нагрудному  доспеху  рукав
из мелких металлических чешуек, нашитых прямо на ткань халата,  был  почти
совершенно оторван, держась лишь на паре звеньев.
     В этот момент появились слуги с шандалами в руках.  Расставив  свечи,
они быстро удалились. Дитрав хотел уйти вместе с ними,  но  Артабан  велел
ему остаться. Вслед за слугами прибежал лекарь. В  одной  руке  он  держал
небольшой стальной сундучок, в другой - поднос, на котором  стояли  кувшин
вина и бокал.
     Приняв из его рук поднос, вельможа плеснул в бокал вина и отпил. Лишь
после этого он протянул бокал царю.
     - Выпей.
     Тот замычал и замотал головой.
     - Пей, тебе говорят!
     Артабан почти силком влил вино в глотку царя. Затем он велел лекарю:
     - Гейр, сделай ему золотой эликсир.
     Лекарь молча кивнул. Открыв сундучок, он извлек из него два небольших
узелка. В одном из них оказалось комкообразное серое вещество, в другом  -
желтоватая пыль. Артабан пояснил воину, который  с  некоторым  подозрением
следил за действиями лекаря:
     -  То,  что  серого  цвета,  -  хаома,  нектар  Ахурамазды,   дарящий
бессмертие, желтое - нектар мака. Он вносит в душу успокоение.
     Бросив по щепотке каждого вещества в бокал с вином,  Гейр  отдал  его
своему господину. Тот поднес вино к губам царя и ласково  уговаривал  его,
пока царь не выпил бокал до дна.
     - Сейчас он успокоится, - сказал Артабан, ставя опустевший  бокал  на
поднос. - Гейр, ты можешь идти.
     На лице любопытного лекаря появилась тень неудовольствия,  однако  он
не  осмелился  ослушаться  и,  поклонившись,  вышел.  Как  только  за  ним
закрылась дверь, Артабан налил бокал вина и залпом осушил его.
     - Ужасная ночь! Как и прошедший день, - пожаловался он воину. Подумав
Хазарапат налил еще один бокал и протянул его Дитраву.
     - Как я смею, - смутился бессмертный.
     - Пей! Скромность не всегда похвальна.
     Воин повиновался.
     - Молодец! - похвалил вельможа.
     В этот момент  царь,  впавший  после  выпитого  лекарства  в  сладкое
забытье, приоткрыл глаза.
     - Артабан, - жалобно простонал он.
     - Я здесь, мой повелитель.
     - А это кто?
     Царь с подозрением  оглядел  Дитрава,  заставив  того  затрястись  от
страха.
     - Это твой спаситель, государь. А теперь поведай мне, что за  призрак
покусился на твою священную особу?
     - Призрак? - пролепетал Ксеркс. В  его  голосе  больше  не  слышалось
прежнего ужаса, лекарство начало оказывать свое  воздействие.  Размеренно,
словно в гипнотическом трансе, царь стал говорить.
     - После того как  мы  с  тобой  обговорили,  что  следует  сделать  с
заговорщиками, я отправился к себе в опочивальню. Женщины в  эту  ночь  не
интересовали меня, так как в сердце поселилась печаль по злокозненной,  но
столь прекрасной Таллии. Слуги умастили мое тело и облачили его  в  ночную
рубашку. Затем они оставили меня. Я уснул. Не знаю, как долго  продолжался
мой сон, но проснулся я от легкого дуновения ветерка, точно кто-то  открыл
окно.
     - Двадцать локтей над землей и двадцать стражников на земле.  В  окно
невозможно залезть, - скороговоркой пробормотал Артабан.
     Не обратив никакого внимания на реплику хазарапата, царь продолжал:
     - Я открыл глаза. Мерцали свечи. Окно было закрыто. Как и дверь. Но я
ощущал чье-то присутствие. Я хотел крикнуть  стражу,  но  в  этот  миг  он
предстал передо мной. Это был огромный,  огромный  человек,  облаченный  в
черный халат и  такого  же  цвета  плащ.  Лицо  его  было  скрыто  маской,
выражение которой было пределом безумной  жестокости.  Не  раскрывая  рта,
ночной гость сказал мне, я помню его речь дословно:  "Дерьмовый  царек,  я
слышал, ты опять пытаешься отменить поход на Элладу. Запомни, если  завтра
же ты не отдашь повеление собирать войско, я приду  вновь  и  отрежу  твои
свиные яйца". Свиные яйца. Причем здесь свиные яйца? - Ксеркс посмотрел на
Артабана, словно сам удивляясь своим словам. - Затем его фигура  вспыхнула
и растворилась в столбе пламени.
     Царь замолк, полусонно оглядел своих слушателей. Артабан прошелся  по
опочивальне, пристально вглядываясь в пол. Затем он подошел  к  Дитраву  и
шепнул:
     - Все ясно. Царь переутомился. Здесь  нет  и  следов  пламени.  Кроме
того, ни один человек не смог бы проскользнуть мимо стражи. Так?  Ведь  вы
не спали?
     - Стража бодрствовала! - так же шепотом отчеканил бессмертный.
     - Верю. Значит царю все пригрезилось. У него был очень трудный  день.
А значит, все надо забыть...
     - А я ничего не видел, -  мгновенно  смекнув,  куда  клонит  Артабан,
сказал Дитрав.
     - Молодец! Тебя зовут Дитрав? Я знавал твоего отца. По-моему, из тебя
мог бы получиться неплохой сотник бессмертных...
     Не слушая благодарностей, слетающих с губ Дитрава, Артабан продолжал:
     - Об этом надо забыть и царю. Налей вина!
     Свежеиспеченный сотник повиновался и  протянул  бокал  Артабану.  Тот
бросил в вино щепотку темно-красного порошка.
     - Это  пыльца  лотоса.  Она  порождает  сказочные  сны,  которые  при
пробуждении тут же забываются. Наутро царь совершенно  не  будет  помнить,
что случилось с ним ночью. Пей, повелитель!
     Дитрав уловил в голосе вельможи иронию, смешанную с презрением.
     Ксеркс  послушно  выпил.  Руки  его   бессильно   опустились,   роняя
зазвеневший бокал, и царь повалился на постель. Артабан закинул  его  ноги
на перину, небрежно накинул сверху простыню.
     - Пойдем отсюда.
     Забрав недопитое вино и шандалы  со  свечами,  они  покинули  царскую
опочивальню. На лестнице, что вела  в  покои  Артабана,  хазарапат  сказал
Дитраву:
     - Сейчас ты объявишь сотнику Куррану, что  я  назначаю  тебя  на  его
место.  Сам  он  получит  полк  в  Бактрии.  Туда  же,  на  восток  должны
отправиться все те, кто дежурил ночью в царских  покоях.  Кочевники  вновь
подняли голову и я думаю твои бывшие друзья не проживут слишком долго.  Ты
должен проследить лично, чтобы они отбыли из Парсы еще на рассвете.  Я  не
хочу, чтобы по городу поползли слухи о сумасшествии царя.
     - Все будет исполнено в точности! - Сотник поклонился.
     - Значит, призрак! - хмыкнул Артабан.  И  задумчиво  тронул  пальцами
губы.  -  Здесь  можно  было  бы  просто  посмеяться  над   одуревшим   от
подозрительности царем, но я  слышал  о  некоем  существе,  которое  любит
черные одежды и прячет свой лик под ужасной маской.
     - Кто это? - чувствуя как холодеет сердце, спросил Дитрав.
     - Бог тьмы Ариман!



                            6. КАКОЙ БЫЛ БАЛ!

                     После этих  слов  призрак,  как  показалось  Ксерксу,
                улетел.  На  следующий  день  Ксеркс  не  придал  никакого
                значения сну и,  вновь  созвав  совет  тех  же  персидских
                вельмож, сказал так: "Персы! Простите  меня  за  внезапную
                перемену решения! Еще нет у меня зрелой мудрости, и  люди,
                побуждающие  начать  войну,  никогда  не  оставляют   меня
                одного. Так,  когда  я  услышал  мнение  Артабана,  тотчас
                вскипела  моя  юношеская  кровь  и  я  нечаянно   высказал
                старшему недостойные слова. Ныне же я  должен  признаться,
                что был не прав, и решил последовать его совету.  Итак,  я
                раздумал идти войной  на  Элладу,  и  вы  можете  спокойно
                оставаться дома".
                                                  Геродот, "История", 6,13

     Бросив поводья подбежавшему слуге, Мардоний ловко спрыгнул с коня  и,
чуть прихрамывая, направился по мощеной розовым туфом дороге, что  вела  в
ападану - гигантский зал для официальных приемов, равного которому не было
во всем обитаемом мире.
     Шагал он неторопливо, пристально разглядывая  стоявших  вдоль  дороги
бессмертных, которых было много больше, чем обычно. Похоже,  в  этот  день
для охраны был привлечен не только весь первый полк, что само по себе было
из ряда вон выходящим - обычно дежурили пять сотен, - но и  дополнительные
отряды. Въезжая на  платформу,  вельможа  успел  заметить  у  ее  подножия
кочевников-саков, чьи луки не уступали в меткости скифским.  На  городских
улицах ему повстречались отряды мидян, вооруженных дротиками  лидийцев,  а
даже черных, словно жирная грязь, эфиопов, облаченных в барсовые и львиные
шкуры.
     Все это воинство было введено в город ночью. Подобное  обстоятельство
не могло не тревожить Мардония, который, хотя и знал,  что  большая  часть
планов заговорщиков известна Артабану, но не  думал,  что  тот  предпримет
столь решительные меры.
     Накануне вечером он все же сумел встретиться  с  единомышленниками  и
обсудить, что им следует предпринять. Чары  Таллии  по  каким-то  причинам
перестали действовать на царя. Мардоний подозревал, что здесь не  обошлось
без колдовских травок Артабана.  В  итоге  хазарапат  и  царевичи  убедили
Ксеркса отменить свое решение  о  походе  на  Элладу.  Мало  того,  шпионы
донесли вельможе, что Артабан  собирается  представить  царю  заговор  как
попытку посадить на парсийский престол Мардония.
     О том, чтобы пробиться к Ксерксу с объяснениями, не могло идти  речи.
Брат царя Гиперанф сообщил, что Артабан не допускает в покои царя  никого,
кроме самых верных своих сторонников, и что  бессмертные  получили  приказ
встретить стрелами любого, кто попытается проникнуть во дворец без  ведома
хазарапата. Гиперанф посоветовал  Мардонию  покаяться  перед  Артабаном  и
отказаться от своих планов.
     Но Мардоний был не из тех,  кто  кается.  Ругаясь  из-за  потерянного
понапрасну времени, он уже в  темноте  вернулся  в  свой  дворец.  Гидарн,
Мегабиз и Демарат ждали его.  Гидарн  привел  с  собой  нескольких  верных
людей, которые дали согласие участвовать в нападении на Артабана. Не  было
лишь Артафрена, который, по мнению Мегабиза, струсил и решил отсидеться.
     По  городу  уже  шла  ночная  стража,  когда  внезапно  появился  маг
Заратустра.
     - Где же ты был днем! - упрекнул его Мардоний.
     - У меня были дела в Ариане, - невозмутимо ответил маг.
     Они расположились в глухой, без единого окна комнате.  Таким  образом
Мардоний думал обезопаситься от возможных соглядатаев.  Дождавшись,  когда
гости устроятся в мягких креслах, Мардоний начал было  говорить.  Внезапно
поднялся невообразимый шум. Какие-то почти  невидимые,  чуть  пульсирующие
существа устроили под потолком комнаты потасовку. Их дикий  визг  и  вопли
привели собравшихся в сильное волнение, лишь Заратустра оставался спокоен.
Глядя на  него  успокоились  и  другие.  Какофония  неестественных  звуков
закончилась также неожиданно, как и началась. Лишь теперь Заратустра  счел
нужным дать объяснение. Почесывая подозрительно красный нос, он сказал:
     - В твой дом,  Мардоний,  проник  враждебный  нам  демон,  посланный,
очевидно, Артабаном. Духи-язаты, служащие Ахурамазде, скрутили его. Теперь
можно говорить спокойно. Нас никто не подслушает.
     Мардоний благодарно кивнул головой.
     - Артабан сумел переубедить царя Ксеркса и тот отменил свое повеление
относительно похода  на  Элладу,  -  сказал  Мардоний,  адресуясь  главным
образом к Заратустре, так как другие были в курсе событий.
     - Значит ионийка оказалась не столь уж сильным оружием,  как  полагал
ты? - спросил маг.
     - Проклятый хазарапат одурманил  царя  каким-то  зельем.  Я  не  знаю
мужчины, который смог бы устоять перед ее красотой.
     - Тем не менее, - заметил Заратустра.
     - Кроме этого, - продолжал Мардоний, - он каким-то  образом  узнал  о
наших планах относительно его собственной персоны. Он убедил царя, что  мы
намереваемся осуществить дворцовый переворот и настаивает на нашем аресте.
     - Да, кстати, дом окружен. По дороге сюда я несколько  раз  натыкался
на вооруженных воинов. К счастью, они оказались слишком  беспечны.  Значит
нам остается лишь один выход - расправиться с Артабаном. Люди готовы?
     - Да. Трое из них находятся сейчас в моем доме. Их возглавит Демарат.
     - Спартанцу я верю, - заметил Заратустра.
     Демарат,  чувствовавший  некую  неловкость   из-за   того,   что   не
поприветствовал мага накануне во дворце, кивком головы поблагодарил его.
     - Если эта попытка не удастся, - медленно промолвил  маг,  -  у  меня
есть еще одна возможность убедить Артабана. Последняя возможность. В  этом
случае немедленно оставьте мысль убить его.
     - А как мы узнаем, что он стал относиться к нам более благосклонно? -
с иронией спросил Демарат.
     - Он соберет вас и скажет: в этом году удивительно теплые ночи.
     На этом заговорщики и расстались...
     Мардоний продолжал неторопливо идти по розовой дорожке. Его  обгоняли
спешащие на бал вельможи. Кое-кто вежливо раскланивался с ним, другие, уже
успевшие прослышать о грядущей опале военачальника, поспешно  отворачивали
голову.
     Через поражающие своей грандиозностью Всемирные ворота Мардоний попал
в  тень  ападаны.  Огромная  зала  была  уже  заполнена  гостями,  которых
собралось здесь не менее двух-трех тысяч. Наряду с приглашенными во дворец
вельможами  по  зале  сновало  множество  слуг,  разносивших  на  подносах
сладости и вино. Кое-где у колонн виднелись караулы бессмертных.
     Грани  гигантского  усеченного  куба,  который   представляла   собой
ападана, казалось  источали  роскошь.  Пол  залы  был  покрыт  драгоценным
салатовым мрамором, доставленным за четыреста парасангов с  гор  Арахозии,
каменные стены обшиты деревом и  окрашены  растворенным  серебром.  Четыре
двери ападаны, обращенные на стороны света, были обиты  золотыми  листами,
на  которых  искусные  мастера-индийцы  вычеканили  сцены  охоты,  войн  и
дворцовых развлечений. Семьдесят две  беломраморные  колонны  поддерживали
крышу, покрытую золоченой черепицей; на нее можно было попасть  по  восьми
лестницам, выкрашенным красной, синей, золотистой и лазоревой краской.
     Дворцовые  балы  в  Парсе  не  имели  ничего   общего   с   подобными
мероприятиями в Версале, Вене или Париже многие столетия спустя.  То  было
другое время и другие  нравы.  Дворцовый  бал  в  Парсе  был  своего  рода
политической  конференцией,  на  которой  вельможи  выслушивали  повеления
своего царя, обменивались мнениями, завязывали полезные знакомства. Помимо
этого были и развлечения. Гостей забавляли  игрой  на  флейтах  и  трубах,
ионийские танцовщицы исполняли перед ними воспаляющие страсть  танцы.  Они
единственные  из  женщин  имели  право  находиться  в  изысканном  мужском
обществе, поглощая сладости, наваленные на круглых столиках  и  ощущая  на
себе вожделенные взгляды мужчин. Женам и дочерям вельмож не было места  на
этом празднике. Для ария женщина - существо второго  сорта,  стоящее  ниже
благородной собаки. Как можно допустить, чтобы нечистая  скудоумная  тварь
оскверняла своим присутствием место, где собрались достойные мужи.
     Раскланиваясь с вельможами, Мардоний  прошелся  по  зале.  Перед  ним
почтительно расступались - большинство придворных сторонились  его  словно
чумного. Но вот один из них двинулся прямо навстречу. То был Артабан.
     Окружающие, затаив дыхание, смотрели,  как  произойдет  встреча  двух
заклятых врагов, один из которых  был  близок  к  тому,  чтобы  повергнуть
другого. Но вопреки их ожиданиям все вышло довольно мирно, можно сказать -
пристойно.
     Артабан первый поклонился Мардонию. Тот немедленно вернул  хазарапату
поклон. Сойдясь, они поцеловали  друг  друга  в  губы  и  пошли  по  зале,
негромко переговариваясь. С их лиц не сходила вежливая  улыбка.  Глядя  со
стороны, можно было предположить, что встретились два хороших друга. А меж
тем разговор был отнюдь не дружеский. Так говорит  собака  с  загнанной  в
угол лисицей, не подозревая, что за ее спиной стоит  разъяренный  медведь,
тень которого видит рыжая плутовка.
     - Как поживает  почтенный  Мардоний?  -  приторно  улыбаясь,  спросил
хазарапат.
     - Благодарю. Хорошо. А как здоровье высокородного Артабана?
     - Лучше чем когда-либо. Хорошо ли почтенный Мардоний провел ночь?
     - Ужасно. Около полуночи в моей опочивальне стал выть какой-то демон.
Лишь молитва сияющему Ахурамазде смогла избавить меня от его присутствия.
     - А как здоровье благородных Мегабиза и Гидарна?
     - Великолепно. Вчера  вечером  мы  весело  провели  время,  опустошив
немало кувшинов с вином.
     - Вот как! Вы пили вино?
     - Да. И веселились.
     - Веселиться всегда хорошо. А как поживает храбрый Демарат?
     - Боюсь, он не сможет прийти  на  бал.  У  него  страшно  разболелась
голова.
     - Как жаль! Но верно он все  же  передумал.  Мои  люди  донесли,  что
видели его в сопровождении еще нескольких человек неподалеку от ападаны. И
представь себе, почтенный Мардоний, они  все  облачены  в  теплые  длинные
плащи, под которыми так удобно спрятать меч. И это в такой жаркий день. Уж
не хотят ли они, почтенный Мардоний, нарушить царский указ?
     - Не думаю. Скорей всего спартанец, чья родина лежит на  севере,  еще
не привык к нашим теплым веснам.
     - Не привык за десять лет?
     - А что в этом удивительного! Спартанцы отличаются мужеством,  но  не
сообразительностью. Высокородный Артабан, я  слышал,  ты  увлекся  ночными
конными прогулками?
     - О чем ты?
     - Ночь. Степь. Сияние звезд... Я имею в виду твою поездку  к  Козьему
ручью.  Полагаю,  скоро  весь  город  узнает  сколь  романтична   душа   у
высокочтимого хазарапата.
     - Но  раньше  великий  царь  услышит  пересказ  разговора  почтенного
Мардония и спартанца Демарата во дворе храма Ахурамазды.
     Враги посмотрели друг на друга и ласково улыбнулись. Они стоили  один
другого, и в иной ситуации трудно было предсказать, кто одержит  верх.  Но
сейчас сила была на стороне Артабана. Тысячи вооруженных воинов по первому
призыву были готовы поспешить ему на помощь.
     С  трудом  скрывая  ненависть   Мардоний   распрощался   с   ликующим
противником. Необходимо было как-то предупредить Демарата, который был  на
крючке у дворцовой охранки, но Мардоний не видел способа как это  сделать.
Двенадцать отборных телохранителей хазарапата следили за каждым его шагом.
     Утолив свое тщеславие  над  фактически  поверженным  врагом,  Артабан
решил  перейти  к  выполнению  своих  должностных   функций.   С   помощью
бессмертных, которые бесцеремонно  расталкивали  всех  оказавшихся  на  их
пути, хазарапат пробился к находившемуся посреди залы возвышению из серого
гранита, влез на него и поднял руку, призывая к вниманию.
     Постепенно в зале установилась тишина, и Артабан начал говорить.
     - Сиятельные вельможи, великий царь, царь царей, царь  двадцати  трех
провинций богоравный Ксеркс собрал вас здесь, чтобы возвестить свою  волю.
Во имя Ахурамазды, Митры и прочих светлых демонов, по воле царя  поход  на
Элладу отменяется. Парсы, мидяне и прочие народы  империи  могут  спокойно
трудиться во благо царя и свое собственное. Они не понесут лишних расходов
и не сложат бесцельно головы на поле брани. Так возблагодарим же  царя  за
оказанную ему милость!
     Собравшиеся дружно пали на колени, восклицая:
     - Да славится премудрый царь!
     Большинство из них были искренне рады такому решению, так  как  вовсе
не жаждали покидать свои уютные жилища ради завоевания ненужной им Эллады.
Выждав  положенные  церемониалом  мгновения,  Артабан  поднялся  с  колен,
подавая прочим пример сделать то же самое.
     Едва затих шорох оправляемой одежды, хазарапат продолжил:
     - Другое повеление великого царя касается внутренних дел империи. Нам
стало  известно,  что  группа   злоумышленников   намеревается   совершить
государственный переворот и нанести многие беды державе. Дабы не допустить
этого, великий царь повелевает арестовать и заключить в  дворцовую  тюрьму
следующих  сановников:  Гиперанфа,  сына  Дария,  царского   родственника,
Мардония,  сына  Гаубарувы,  Мегабиза,  сына  Зопира,   спартанца-эвергета
Демарата.
     Следовавшие за Мардонием телохранители хазарапата стали  приближаться
к нему. Вельможа бессильно опустил руки, сожалея, что при  нем  нет  меча,
который избавил бы его от позорной смерти. Зажатые в руках  стражей  копья
окружили его сверкающим кольцом. Глубоко вздохнув,  Мардоний  приготовился
броситься на длинный, почти в локоть длиной стальной наконечник, но в  это
мгновение прямо над его ухом пропела стрела и один из бессмертных замертво
рухнул на землю.
     И тут же раздался дикий крик:
     - Кочевники!


     Их было пятеро. Пятеро решительных смуглолицых парней в разношерстной
одежде.  Они  были  родом  с  далеких  Гирканских  гор  и  плохо  говорили
по-парсийски. Так, по крайней мере, сказал спартиату Мардоний  перед  тем,
как  наделить  заговорщиков  синими  плащами,  подобными  тем,  что  носят
дворцовые слуги. Широкие кривые ножи,  которые  должны  были  вонзиться  в
Артабана, отлично спрятались под этими плащами. Сам Демарат не  захотел  в
этот день облачаться в парсийскую одежду. Сегодня ему возможно  предстояло
умереть, и он хотел умереть эллином. Именно  поэтому  он  надел  пурпурный
царский хитон, а поверх - длинный  гиматион,  скрывший  легкий  панцирь  и
короткий меч с клювообразной рукоятью.
     Демарат посчитал, что будет лучше, если они проберутся ко  дворцу  по
одному, и назначил место  сбора  у  харчевни  коротышки  Клопа.  Преодолев
выставленные на улицах посты, в назначенный час  явились  четверо.  Пятого
или схватили, или он испугался. Демарат решил не ждать  его  и  решительно
повел свой отряд к царской лестнице. Все вельможи отправлялись  на  бал  в
сопровождении слуг, но  число  их  не  должно  было  быть  более  двух.  У
спартиата их оказалось четверо. В том случае,  если  стража  придерется  к
этому обстоятельству, Демарат  намеревался  оставить  двоих  помощников  у
платформы. Однако командовавший  бессмертными  сотник  лишь  скользнул  по
спутникам Демарата ленивым взглядом и тут же отвернулся.
     Спартиат не обольщался этой удачей. Он видел, что крутящиеся  повсюду
шпики с деланным безразличием отводят взоры от их явно бросающейся в глаза
группки. От его внимания не укрылось и то, что как только  они  взобрались
на платформу, царскую лестницу тут же блокировал отряд лучников.
     Им дали сделать лишь несколько шагов. Внезапно  шедшие  впереди  люди
разбежались  в  разные  стороны  и  перед  заговорщиками   выросла   стена
закованных в железные панцири секироносцев. То был  отряд  личной  гвардии
Артабана. Огромные, словно горы, воины столь гордились  своей  непобедимой
мощью, что прозвали себя железными дэвами. В  руках  они  держали  длинные
топоры с двумя лезвиями. Капитан дэвов сделал шаг вперед и крикнул:
     - Спартанец Демарат и прочие  изменники!  Предлагаю  вам  добровольно
сложить оружие и сдаться на милость хазарапата.
     Горцы затравленно посмотрели на Демарата. Тот обернулся, ища  путь  к
бегству. Но сзади уже выросла стена копий бессмертных. Оставалось лишь два
выхода и оба не из приятных - или умереть,  или  сдаться.  Последнее  тоже
означало смерть, так как  царь  Ксеркс  был  не  из  тех  правителей,  кто
оставляет жизнь посягнувшим на его собственную.
     Если смерть, то на щите! Спартиат сорвал с себя гиматион  и  выхватил
верный меч-ксифос, выпустивший кишки не одному десятку  врагов.  Горцы  не
очень решительно, но все же последовали его примеру.
     - Вперед! - скомандовал капитан.
     Закованные в  броню  воины  подняли  над  головою  грозные  секиры  и
двинулись на заговорщиков. Бессмертные  так  же  сделали  шаг.  Две  стены
медленно сближались, грозя раздавить горстку заговорщиков.
     И в это  мгновение  сзади  послышался  дикий  вой,  перекрывший  лязг
оружия. Спартиат стремительно обернулся. На  дворцовую  платформу  влетели
какие-то всадники, тут же начавшие полосовать бессмертных длинными кривыми
мечами. В  первое  мгновение  Демарат  подумал,  что  Мардоний  и  Мегабиз
решились на открытое выступление и напали на царский дворец, но его тут же
разуверили крики парсийских воинов.
     - Гиммери! - так кричали они, падая сраженные острой сталью.
     Гиммери  -  так  звали  кочевников-киммерийцев,  в  далеком   прошлом
потрясавших своими  набегами  устои  восточных  государств.  К  настоящему
времени они почти полностью исчезли, поглощенные другими народами, и  лишь
несколько небольших разбойничьих шаек, укрывшихся в отдаленных оазисах или
под защитой горных  хребтов,  время  от  времени  нападали  на  купеческие
караваны. Одна из подобных банд  и  совершила  дерзкий  налет  на  царский
дворец в Парсе.
     Подобно другим полудиким кочевникам,  киммерийцы  были  прирожденными
воинами. Но если про скифов говорили, что они рождаются с луком в руке, то
киммерийцы, должно быть, появлялись на свет с кривыми  мечами.  Их  легкие
чешуйчатые кольчуги были достаточно прочны, чтобы выдержать удар  коротких
парсийских копий, которыми были вооружены  бессмертные,  а  выкованные  из
отличной индской стали мечи  не  знали  пощады.  В  мгновение  ока,  сметя
стоявшую к ним  спиной  шеренгу  воинов,  кочевники  рассыпались  по  всей
платформе, безжалостно рубя безоружных вельмож. Несколько самых  отчаянных
налетели на  железных  дэвов  и  тут  же  отскочили  назад,  потеряв  двух
собратьев. Но и секироносцы уже не  были  той  непробиваемой  стеной,  что
выросла  перед  заговорщиками  несколько  мгновений  назад.  Кривые   мечи
кочевников  сделали  свое  дело.  С  десяток  латников  лежали   замертво,
остальные сбились в кучу, тщетно пытаясь  защититься  от  стрел.  Внимание
Демарата привлек всадник, восседавший на великолепном вороном жеребце.  Он
выделялся среди прочих обличьем и  умением  стрелять  из  лука.  Его  тело
защищал  панцирь  из  ткани,  чрезвычайно  хлипкий  на  вид,  но   Демарат
собственными глазами видел, как  от  него  отскочили  две  черные  стрелы,
посланные подоспевшими сакскими лучниками. Почувствовав эти удары, всадник
мгновенно обернулся и несколькими выстрелами  перебил  вскарабкавшихся  на
парапет платформы врагов. Движения  его  рук  были  стремительны,  а  глаз
невероятно  точен.  Пряди  русых  волос,  выбивавшиеся  из-под   затейливо
украшенного  шлема,  напомнили  спартанцу,  где  он  мог  видеть  подобных
всадников раньше. Точно так выглядели скифы, некогда приезжавшие в  Спарту
искать союза против парсов.
     Следя за убийственно-изящной работой скифа, Демарат зазевался и  едва
не поплатился жизнью. Его небольшой отряд  был  атакован  толпой  железных
дэвов. Заметив  краем  глаза  выросшую  за  спиной  тень,  спартиат  резко
отпрыгнул в сторону. В тот же миг секира  расколола  мраморную  плиту,  на
которой он только что стоял. Второго удара  воин  нанести  не  успел.  Меч
Демарата  вонзился  точно   в   сочленение   панциря.   Горцы   также   не
бездействовали.  За  исключением  одного,  который  валялся  с  расколотым
черепом, остальные вовсю орудовали длинными ножами. Спартиат поспешил дать
работу своему мечу. Несколько мгновений яростного боя и  железная  гвардия
Артабана полегла под натиском кочевников и  заговорщиков.  Поприветствовав
своих нечаянных союзников взмахами сабель, киммерийцы умчались к  ападане,
в стенах которой искали защиты безоружные вельможи.
     Демарат взглянул на двух уцелевших сообщников, один  из  которых  был
ранен в руку.
     - Мы должны найти Артабана.
     Горцы безмолвно кивнули.
     Но достичь цели заговорщикам не удалось. Вдоволь натешившись кровавой
игрой и набив переметные сумы сорванными с убитых вельмож драгоценностями,
киммерийцы устремились в бегство. Не  успел  Демарат  опомниться,  как  на
платформе не осталось ни одного всадника. От ападаны  бежали  оправившиеся
от неожиданности бессмертные.
     - Быстрее в город! - крикнул спартиат и первый бросился к лестнице.
     Но было уже поздно.  По  гранитным  ступеням  во  весь  опор  мчались
подоспевшие на подмогу мидийские всадники. Еще несколько мгновений - и они
изрубят заговорщиков. Столь внезапно подарившая им спасение  судьба  вновь
отвернулась от них.
     - Проклятье!
     В это мгновение один из горцев тронул спартанца рукой.
     - Я знаю место, где мы можем укрыться.
     - Так что же ты стоишь?! Быстрее туда!
     Горец бросился бежать к  беломраморной  ротонде,  излюбленному  месту
гуляний царских жен. Спартанец и раненый заговорщик следовали  за  ним  по
пятам.
     - Это здесь.
     Демарат захохотал.
     - Ты предлагаешь нам спрятаться в этой беседке?!
     - Нет, под ней.
     Горец нажал ногой на каменную  виньетку,  украшавшую  базу  одной  из
колонн, и в тот же миг мраморная плита  под  Демаратом  провалилась  вниз.
Спартиат с воплем полетел в темноту. Тотчас же на него  обрушилось  чье-то
тело. Затем щелкнул замок и кисть левой руки пронзила острая  боль  -  это
второй горец приземлился точно на запястье Демарата.
     Стараясь не шевелиться, дабы не  выдать  себя  шумом,  они  безмолвно
лежали на плотно  утрамбованной  земле.  Точнее  говоря,  на  земле  лежал
Демарат, оба горца расположились на нем. Боль  в  пострадавшей  руке  была
столь сильной, что Демарат едва удерживался от стона.
     Наверху  метались  бессмертные,  пытаясь  понять,  куда  же   исчезли
беглецы. Сквозь каменную плиту доносились их возбужденные  голоса  и  звон
оружия. К счастью для беглецов, у  стражников  было  полно  хлопот  и  они
быстро ушли. Спартанец спихнул горца с  распухшей  руки,  ощупал  кисть  и
пальцы. Вроде бы все было цело. Значит только ушиб.
     После этого Демарат попытался определить, куда они попали. Неуверенно
протянув руку влево, он  нащупал  холодную  влажную  стену.  То  же  самое
ожидало его и справа. Третья  стена  подпирала  его  спину.  До  четвертой
Демарат дотянуться не смог, но это не означало, что ее там нет.
     - Где мы? - спросил он шепотом. - В каменном мешке?
     Проводник-горец тихо рассмеялся.
     - Вот еще! Это потайной лаз воров Каранды.
     Каранда! Спартанец уже слышал ранее  это  слово.  Карандой  назывался
самый грязный квартал города, где в хитросплетениях жалких лачужек  и  куч
мусора обитали людские отбросы Парсы - воры, убийцы, проститутки, нищие  и
прочий опустившийся люд. Жуткая слава  притонов  Каранды  распространялась
далеко за пределами  Парсы.  Здесь  можно  было  выиграть  в  кости  целое
состояние и тут же совершенно беспричинно получить ножик в живот.  Гулящие
девки Каранды славились неистовым распутством, выполняя за мизерную  плату
любое пожелание клиента.
     - Куда он ведет? - чуть громче, чем прежде спросил спартанец.
     - А куда хочешь. Под Парсой проложена целая сеть подземных  ходов,  о
которых правительству известно лишь то, что они существуют. Я могу вывести
тебя в любую точку города, начиная от  винных  подвалов  дворца  и  кончая
притонами Каранды.
     - Откуда горец знает ходы воров Каранды?
     - Горец? - в голосе сообщника послышались нотки удивления. - А с чего
ты взял, что мы горцы?
     - Так мне сказал Мардоний.
     - Он обманул тебя. Должно быть побоялся, что ты  откажешься  идти  на
это дело с такой компанией. Мы воры Каранды.
     Демарат про себя попенял Мардонию за его ложь, но не мог не признать,
что вельможа поступил если не очень честно, то  по  крайней  мере,  вполне
практично. Спартанский царь действительно не опустился бы до  того,  чтобы
состоять в заговоре вместе с ворами.
     - Тогда веди нас куда-нибудь, как там тебя...
     - Отшем.
     - Веди нас, Отшем.
     Вор задумался.
     - Вести... Но куда? Появляться на поверхности сейчас  небезопасно.  В
городе нас тут же схватят. Есть ход, ведущий под рекой в рощу Гаррона,  но
там тоже небезопасно. Жрецы Гаррона преданы  своему  магу,  а  тот  служит
Артабану. Можно было бы выйти наверх в Каранде, но я не  могу  поручиться,
что кто-нибудь из воров  не  задумает  выдать  спартанского  царя.  Жулики
Каранды связаны узами воровского братства, но эти узы не  распространяются
на прочих людей, пусть даже это будет мой гость. Ничто не  помешает  ворам
выдать чужака царским сыщикам. Тем более, что ты  замешан  в  политических
делах, а воры не любят политики, она мешает работать.
     - Почему же вы взялись за это дело? - спросил Демарат.
     - Нам хорошо заплатили. Кроме того, в случае  удачи  Мардоний  обещал
наградить нас землей и людьми и сделать вельможами.  На  то,  чтобы  стать
вельможами, пока рассчитывать не приходится, но плата останется  при  нас.
Ладно, я знаю одно место, где мы можем переждать несколько дней,  пока  не
утихнет. Пойдем!
     Темнота была кромешной, почти густой на ощупь, но вор шагал уверенно,
словно в его руке был факел. Демарат шагал за ним, держась за край  плаща.
Раненый замыкал шествие.
     Подземная галерея петляла, однажды  им  пришлось  перебираться  через
довольно высокую стену, преградившую путь, кое-где они брели по колено,  а
то и по пояс в воде. Наконец Отшем остановился.
     - Мы пришли.
     Он вцепился в чуть стоящий из стены камень и с  трудом  вытащил  его.
Затем последовал еще один и так до тех пор, пока в  стене  не  образовался
лаз, вполне достаточный,  чтобы  в  него  мог  протиснуться  человек.  Вор
осторожно заглянул в него и, убедившись в отсутствии какой-либо опасности,
полез вперед. Демарат последовал за ним.  Лаз  был  довольно  длинный,  не
менее пятидесяти локтей и очень узкий. Демарат полз вслед за вором,  время
от времени натыкаясь на его ноги.  Но  вот  послышался  скрежет,  и  Отшем
исчез, а впереди замаячил свет. Демарат удвоил усилия и втянул свое тело в
небольшую, скудно освещенную комнату.
     Зрелище,  представшее  его  глазам,  было  способно   поразить   даже
видавшего виды спартанского царя.  Все  пространство  залы  было  завалено
сокровищами. Золото и серебро, в монетах  и  слитках,  дорогие  украшения,
сундуки,  набитые  бирюзой,  яшмой  и  сапфирами,  золотые  чаши,   полные
бриллиантов и рубинов - все это напоминало сказочный сон.
     Отшем тактично сделал вид, что  не  заметил  изумления  спартанца,  и
будничным тоном заметил:
     - Это сокровищница царя Парсы.  Я  время  от  времени  позволяю  себе
набивать здесь карманы.


     Налет кочевников несколько расстроил планы  Артабана,  но,  с  другой
стороны, принес определенные выгоды. Во время неразберихи сумели  скрыться
Мардоний и убийцы во главе с Демаратом, а  кроме  того  хазарапат  лишился
многих своих телохранителей. Но зато  ему  удалось  представить  нападение
кочевников как  часть  плана  заговорщиков.  Захваченный  в  плен  молодой
киммериец под угрозой немедленной смерти заявил в присутствии Ксеркса, что
их нанял некий  хромой  вельможа  и  описал  его  внешность.  Естественно,
Артабан позаботился о том, чтобы описание  точно  соответствовало  обличью
Мардония.
     Рассвирепев, царь приказал немедленно схватить и допросить в пыточной
камере всех лидеров военной партии, включая царевича Гипоранфа. Был пленен
в своем доме Мегабиз. Он сопротивлялся,  и  бессмертные  нанесли  вельможе
несколько ран. Прямо во дворце были схвачены Гидарн и Артафрен.
     Наблюдая,  как  мимо  него  проносят  изувеченные  трупы  вельмож   и
бессмертных, царь впал в неистовый гнев и приказал  арестовать  еще  троих
братьев,  которых  подозревал   в   тайных   помыслах   овладеть   троном.
Одновременно в горы был направлен отряд всадников  с  приказом  поймать  и
доставить к ногам царя мага Заратустру.
     Без ведома Ксеркса по тайному  распоряжению  Артабана  была  схвачена
Таллия. Хазарапат не отказал себе в удовольствии лично присутствовать  при
аресте той, что едва не стала причиной его падения.
     Оценивающе взглянув на девушку  маслянисто-черными  глазами,  Артабан
приказал:
     - В клетку ее.  И  не  вздумайте  причинить  вреда!  Я,  может  быть,
снизойду до того, чтобы взять ее в мой гарем.
     Стражники уволокли  разъяренную  красавицу  прежде,  чем  она  успела
плюнуть в бородатую физиономию вельможи.
     По-видимому,  ее  считали  привилегированной  пленницей   и   поэтому
поместили в весьма приличной комнате, где были и пушистые ковры, и  мягкое
ложе, и  даже  столик  из  эбенового  дерева.  Однако  окно  было  забрано
решеткой, а за крепкой дверью мерно прохаживались охранники.
     Таллия была вне себя от ярости. Она  искала  и  не  могла  найти  тот
просчет, положивший конец ее игре. Ведь поначалу все развивалось точно  по
намеченному ею плану. Как она и полагала, царек упал к  ее  ногам  подобно
переспелой груше. Для этого требовалось лишь несколько улыбок да  туманных
обещаний.  Почувствовав  на  своей  шкуре  твердую   руку   очаровательной
незнакомки,  царь  тут  же  оставил  попытки  овладеть  ею  силой.  В  его
пресытившейся   властолюбием   и   вседозволенностью   душе    пробудилась
потребность быть от кого-то зависимым. Прекрасная ионийка как нельзя лучше
подходила для этой роли.
     Ксеркс валялся  у  ног  Таллии,  нежно  целуя  пропитанные  душистыми
благовониями розовые пальчики, он был готов выполнить  любую  ее  прихоть.
Почувствовав, что царь всецело в ее власти, ионийка велела ему объявить  о
походе на Элладу.
     - Ты  не  добьешься  моей  любви  до  тех  пор,  пока  мне  не  будут
прислуживать самые знатные женщины Эллады. Будь разумным,  мой  ястреб,  -
добавила она, видя, что царь колеблется. - Неужели я не стою  того,  чтобы
бросить к моим ногам какую-то Элладу!
     Она одарила царя многообещающим взглядом, а затем и  поцеловала.  Его
сомнения были сломлены. Наутро Ксеркс объявил вельможам  о  походе  против
эллинов.
     Но затем внезапно все  полетело  кувырком.  Интриган-хазарапат  сумел
одурманить царя лотосом и потоком лживых речей и свидетельств.  Его  слуги
изолировали Таллию в женских покоях, не давая ей возможности  увидеться  с
царем.  В  ларе  ионийки  откуда-то  появился  мешочек  с   подозрительным
порошком.  Едва  она  избавилась  от  опасной  находки,  высыпав  смесь  в
фонтанчик с водой, как в покои нагрянули с обыском сыщики хазарапата.  Они
перерыли ее вещи, заглядывали под каждое кресло,  даже  отодрали  от  стен
ковры, но ушли несолоно хлебавши.
     Очень беспокоило Таллию и то, что исчез  Кобос,  через  которого  она
поддерживала связь с Мардонием. Из злорадного намека одного из евнухов она
поняла, что Кобос попал в пыточный застенок.
     А    на     следующее     утро     дворец     подвергся     нападению
разбойников-кочевников. Несколько самых безрассудных смельчаков отважились
проникнуть в личные покои  царя.  Бессмертные  с  трудом  смогли  отстоять
своего повелителя.
     И вот, наконец, волосатые охранники бросили ее в  эту  темницу,  мало
напоминавшую тюремную камеру. Но Таллия не обольщалась, понимая,  что  это
лишь начало. Ионийку вовсе не прельщала  перспектива  очутиться  в  гареме
Артабана. Поэтому она задумала бежать.
     Вскоре принесли ужин. Поднос с едой внес один из стражей,  охранявших
темницу. Таллия встретила его лежащей на кушетке. На лице ее была печаль -
право, для этого потребовалось лишь слегка размазать краску под глазами, -
прозрачная туника приоткрывала наготу бедра.
     Бессмертный столь откровенно увлекся созерцанием  прелестей  девушки,
что едва не поставил поднос мимо столика.  Однако  он  вовремя  опомнился,
нацепил на себя суровость и поспешно вышел вон. Но вскоре Таллия заметила,
что в дверной щелке прочно обосновался  чей-то  глаз.  Отлично!  Стражники
заинтересовались ей.
     Девушка с аппетитом съела кусок дичи и  виноград,  но  совершенно  не
притронулась к вину. Оно должно было пригодиться ей в будущем. Покончив  с
ужином, она улеглась на ложе и сделала грустное лицо.
     Рано или поздно  часовые  должны  были  клюнуть  на  эту  приманку  и
попытаться развлечь скучающую и такую беззащитную пленницу. В том, что это
произойдет, Таллия не сомневалась. Она слишком хорошо знала мужчин;  знала
их даже больше, нежели сама хотела.
     Ждать пришлось совсем недолго.  Тихо  скрипнула  отворяемая  дверь  и
через порог проскользнул один из бессмертных. Он нерешительно потоптался у
входа, затем приблизился к девушке.
     - Прекрасная госпожа скучает?
     Ионийка бросила на него откровенно оценивающий взгляд.  Стражник  был
явно не в ее вкусе. Тупая надутая рожа и огромный зобообразный  нос  могли
нагнать тоску на кого угодно. Но ей  нужно  было  его  обольстить,  а  как
истинная профессионалка Таллия умела скрывать свои чувства.
     - Да, мне грустно. - Она устремила  на  бессмертного  взгляд,  полный
томной  неги;  у  того  непроизвольно  дернулся  кадык.  Словно  он  хотел
проглотить девушку целиком.
     - Я могу помочь госпоже развеять ее тоску.
     "Ну вот еще!" - про себя хмыкнула ионийка, а вслух сказала:
     - Попробуй.
     Бессмертный присел на краешек ложа и провел рукой  по  бедру  Таллии.
Она не стала  протестовать  против  столь  откровенного  жеста.  Тогда  он
осмелился на более интимную ласку - его  волосатая  клешня  скользнула  от
груди к впадине пупка и ниже. Ионийка перехватила ее смуглой ручкой совсем
недалеко от намеченной парсом цели.
     - Ты спешишь, красавчик! Выпей для начала вина...
     Дабы не возбуждать  у  воина  подозрений,  Таллия  первой  отпила  из
бокала, однако, передавая его воину,  незаметно  уронила  в  вино  щепотку
сонного порошка, который был спрятан в одном из  ее  перстней.  Вино  было
великолепно, и бессмертный с видимым удовольствием осушил  кубок  до  дна.
Затем  он  обхватил  волосатыми  руками  талию  девушки   и   вознамерился
осчастливить ее поцелуем. Однако порошок действовал  быстро.  Воин  заснул
прежде, чем успел осуществить свое намерение.
     Как только он захрапел, Таллия спихнула грузное  тело  на  кушетку  и
подошла к двери. На ее стук появился второй страж.
     - Забери своего товарища! - потребовала девушка.
     - Что с ним? - Воин изумленно взирал на храпящего напарника,  который
совсем недавно был полон сил и страсти.
     - Не ожидала, что парсийские воины столь слабы в любви!
     Бессмертный развязно ухмыльнулся.
     - Могу доказать обратное.
     Лукаво улыбаясь, Таллия предложила, как несколько мгновений  назад  и
его напарнику:
     - Попробуй!
     Повторного приглашения не потребовалось. Бессмертный начал  торопливо
избавляться от халата. В этот момент девушка ударила его кулаком в шею. Со
стороны этот удар мог показаться несильным, но воин обмяк и рухнул на пол.
     Путь был свободен. Спрятав под туникой  взятый  у  одного  из  воинов
кинжал, ионийка выскользнула из камеры. По дороге ей  не  раз  встречались
бессмертные и дворцовые слуги. Девушка не обращала  на  них  ни  малейшего
внимания. Столь уверенное  поведение  заставляло  стражников  думать,  что
хазарапат  освободил  пленницу.  Наконец  она  вышла   из   подземелья   в
центральную галерею. Отсюда можно  было  попасть  в  ападану,  тачару  или
личные покои хазарапата. А можно было просто уйти из дворца.
     Мгновение девушка колебалась, а затем решительно направилась в покои,
где жил Артабан. Как и прежде, никто не пытался остановить  ее.  Напротив,
многие отвешивали царской фаворитке низкие поклоны.
     У опочивальни хазарапата стояли на посту  два  железных  дэва.  Смело
взглянув в их суровые, иссеченные ломкими бликами  пламени  факелов  лица,
девушка невозмутимо бросила:
     - По повелению великого царя.
     Воины чуть нерешительно переглянулись, вызвав звонкий смех Таллии.
     - Неужели стражи опасаются, что слабая женщина может чем-то  угрожать
могучему Артабану!
     -  Ладно,  иди!  -  разрешил  один  из  охранников,  огромного  роста
рыжеволосый  муж,  могучие  руки  которого  были  покрыты  многочисленными
шрамами. В его взгляде читалось:  "Шлюшка  покорилась  судьбе  и  лезет  в
постель хозяина". Игриво проведя рукой по бычьей шее, Таллия прошмыгнула в
открытую дверь.
     Опочивальня Артабана была погружена в полумрак. Сам вельможа сидел  в
кожаном кресле у камина, спиною к девушке. Выхватив из-под туники  кинжал,
ионийка на цыпочках подбежала к своему заклятому врагу и  замахнулась.  То
ли Артабан заметил зыбкую тень,  то  ли  обладал  звериным  чутьем,  но  в
последний миг он обернулся и перехватил руку  с  зажатым  в  ней  клинком.
Смеясь, хазарапат притянул девушку к себе. Она выронила оружие и  пыталась
пустить в ход крепкие кулачки. Мгновение они молча  боролись.  Но  мужчина
оказался сильнее. Его губы впились в уста девушки. Таллия тихо вскрикнула.
В этот миг ее глаза встретились с глазами  вельможи.  В  зрачках  Артабана
играл голубой огонь, а губы таили бездну неизведанного наслаждения.
     И Таллия впервые в своей жизни покорилась мужской  воле,  покорилась,
испытывая томную  слабость  в  груди.  Она  ослабла  и  повисла  на  руках
Артабана. А его глаза были подобны бездонному небу.



                    7. ПРИЗРАК У КРОВАТИ, ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

                     С радостью услышав такие слова,  персидские  вельможи
                пали к ногам царя. Ночью, однако,  Ксерксу  во  сне  опять
                предстал тот же самый призрак и сказал:  "Сын  Дария!  Так
                ты, кажется, действительно отказался от похода, не обратив
                внимания на мои слова, будто бы ты услышал их не от власть
                имущего? Знай же: если ты тотчас же не выступишь в  поход,
                то выйдет вот  что.  Сколь  быстро  ты  достиг  величия  и
                могущества, столь же скоро ты вновь будешь уничтожен."
                                                  Геродот, "История", 6,14

     Лотос, дарующий забвение...
     Лотос  стер  из  памяти  Ксеркса  воспоминания  об  ужасном   явлении
призрака. Вместе с тем он погрузил царя в апатию.  Весь  последующий  день
владыка Парсы провел в полусне. Он почти не  отреагировал  на  известие  о
нападении киммерийцев, а затем словно  сомнамбула  равнодушно  повторил  в
присутствии братьев подсказанные  ему  Артабаном  распоряжения  об  аресте
заговорщиков.
     Действие наркотика прекратилось лишь к вечеру.  Едва  в  голове  царя
прояснилось, его охватил  страх.  Страх,  которому  Ксеркс  не  мог  найти
объяснения. Страх, неизведанный ранее и в то  же  время  смутно  знакомый.
Огромная невидимая черная клешня страха сдавила сердце царя, заставляя его
кричать от ужаса. В былое время царь вызвал бы к себе Артабана,  но  после
событий, произошедших в последние два дня,  он  не  доверял  никому,  даже
хазарапату. Поэтому Ксеркс послал за Гейром. Едва лекарь  явился,  владыка
велел приготовить для него бодрящее вино.  Несчастный  медик  задрожал  от
страха. Как объяснить великому царю, что хаому и прочие чудесные лекарства
похитил прельстившийся на тонкую резьбу ларца киммериец. Гейр  не  решился
рассказать об этом. К счастью, у  него  оказалась  вытяжка  горного  мака,
которую он употреблял сам в мгновения  грусти.  Уронив  в  вино  несколько
капель мутноватой жидкости,  Гейр  поднес  бокал  царю.  Ксеркс  торопливо
выпил. Но подозрительность и смутный страх не оставили его, и  поэтому  он
сказал лекарю:
     - Сегодня  ты  будешь  спать  в  моей  опочивальне.  Не  возражай!  -
пригрозил царь, видя, что лекарь порывается открыть рот. - Если от  твоего
лекарства со мной что-нибудь случится, бессмертные изрубят тебя на  тысячу
мелких кусочков.
     От  этих  слов  ноги  Гейра  затряслись  мелкой  дрожью.   Царю   это
понравилось.  Он  посмотрел  на  лекаря  значительно  доброжелательнее   и
добавил:
     - Сейчас слуги принесут тебе ложе.
     Наркотик  подействовал  быстро.  Вскоре  царь  стал  клевать   носом.
Приказав слугам омыть его дородное тело, он облачился в ночную рубаху и  в
тот же миг уснул. Постельничий с помощью лекаря положил  царя  на  ложе  и
укрыл его покрывалом из  верблюжьей  шерсти.  Затем  слуга  пожелал  Гейру
доброй ночи и удалился.
     В опочивальне было душно. Окна, наглухо закрытые по приказу царя,  не
давали  притока  свежего  воздуха.  Помаргивая,  Гейр  смотрел  на  слегка
коптящие свечи. Глаза  его  то  и  дело  сонно  смыкались,  но  напуганный
угрозами царя ум настаивал на бодрствовании.
     Должно быть, было уже далеко за полночь, когда  глаза  Гейра  уловили
какое-то зыбкое движение. Прямо у  царского  ложа  возникла  зыбкая  тень.
Нависнув над спящим, она принимала все более отчетливые очертания, пока не
превратилась в гигантскую, облаченную в черную одежду, фигуру.
     Насмерть  перепуганный  лекарь  хотел  вскрикнуть,  но  горло   сжала
удушливая спазма, а затем незнакомец повернул свое лицо к Гейру и  кричать
вообще расхотелось. Более страшного лица врачеватель не  видел  никогда  в
своей жизни. На нем застыло выражение  нечеловеческой  жестокости,  черные
губы кривились в усмешке, обнажая огромные черные же клыки. Глаза чудовища
были подобны бездонной ночи.
     Заставив случайного  свидетеля  подавиться  страхом,  незваный  гость
обернулся к царю. Лекарь не видел, что  он  сделал,  но  Ксеркс  мгновенно
проснулся. Он раскрыл рот, но подобно Гейру не смог  издать  ни  звука.  В
глазах царя застыл неописуемый ужас.
     Тогда черный  человек  негромко  заговорил.  Голос  его  был  подобен
скрежету пыточных колес.
     - Царь, ты сделал большую ошибку,  не  вняв  моим  словам.  Сейчас  я
намерен наказать тебя. Вот эти когти, - чудовище поднесло к  лицу  Ксеркса
огромную руку, на которой вдруг быстро выросли огромные  черные  когти,  -
вырвут твою плоть. Отныне ты не сможешь любить ни одну женщину!
     - Нет! - лишь сумел прошептать Ксеркс.
     Огромная рука пронзила одеяло и  вырвала  из-под  него  окровавленный
комок. Царь исторг истошный безмолвный крик.
     - Это последнее предупреждение. Если не одумаешься, с тобой будет вот
что!
     Гость повернулся к Гейру. Глаза его вспыхнули ослепительным пламенем.
Огненный вихрь поглотил Гейра, окутав ложе лекаря черным  смрадным  дымом.
Когда дым рассеялся, выяснилось, что лекарь бесследно исчез.  Лишь  смятые
простыни свидетельствовали, что мгновение назад на них  лежал  человек,  а
покрывало хранило форму тела несчастного лекаря.
     - Так будет и с тобой! - повторил гость.
     Он сцепил пальцы рук и в тот же миг исчез.
     И лишь тогда царь завизжал. От боли, страха и унижения, чувствуя, как
его постель пропитывается теплой, остро пахнущей жидкостью.
     - Плоть! Моя мужская плоть! - взывал  он  к  вбежавшему  Артабану.  -
Призрак лишил меня мужской плоти!
     Начальник дворцовой стражи рывком сдернул с Ксеркса  покрывало  и  не
сдержал усмешки.
     - Успокойся, повелитель. Все на месте. Но... - Артабан замолчал.
     Ксеркс осмелился поднять голову и  посмотреть  туда,  где  начинались
ноги, где было тепло от крови.
     О ужас! То была не кровь. Царь лежал в луже собственной мочи.  Ксеркс
застонал.
     Артабан тем временем окриком выгнал из опочивальни сбежавшихся слуг и
воинов.  Они  остались  наедине,  да  из  темноты  угла  комнаты  внезапно
появилась стройная женская фигурка. Когда свет упал на лицо, Ксеркс  узнал
Таллию.  Ионийка   бесцеремонно   рассмотрела   конфуз   царя   и   звонко
расхохоталась. Насмерть перепуганный Ксеркс даже не подумал о  том,  чтобы
покарать дерзкую насмешницу.
     Тяжело дыша, он  лежал  в  собственных  испражнениях.  Не  скрывающий
своего презрения Артабан стоял у царского ложа.
     - А лекарь? - вдруг вспомнил Ксеркс.
     - Что лекарь?
     - Призрак забрал его!
     Артабан снисходительно улыбнулся.  Так  улыбаются  словам  детей  или
душевнобольных.
     -  Повелителю  пригрезилось.  Несчастный  Гейр  пал  жертвой   налета
киммерийцев. Его тело уже отдали священным собакам Ахурамазды.
     Ксеркс внимательно посмотрел  на  начальника  стражи.  Что-то  в  его
облике было незнакомо царю. В голосе  Артабана  появились  какие-то  новые
нотки, он помолодел и даже - царь мог  поклясться  -  раздался  в  плечах.
Затем Ксеркс перевел взгляд на ликующую Таллию. И понял. Если не  все,  то
очень многое.
     - Артабан, - сказал Ксеркс бесцветным голосом. Вельможа, изобразив на
лице усердное внимание, наклонился к царю. - Завтра мы  начинаем  собирать
войско против эллинов.
     - Не смею противиться воле мудрого повелителя, - ответил хазарапат.
     Чтобы не видеть его насмешливой улыбки, Ксеркс смежил веки.  И  перед
ним вновь предстал призрак.
     Он будет являться царю еще долгих шесть лет.


     Если наверху властвовал опирающийся на копья бессмертных царь, то под
землей царями были воры. И первый среди них, царь воров Отшем. Он  никогда
не лез в вожаки и не стремился получить двойную долю. Но  не  было  такого
запора, который мог бы устоять перед ловкими руками Отшема, не было такого
препятствия, что оказалось бы неодолимым для его сноровки, не создана  еще
была ловушка, которую бы не смог разгадать его хитрый ум.  И  не  было  во
всей Парсе вора, знавшего столь досконально подземные ходы,  как  знал  их
Отшем.
     Поразив  воображение  спартанского   царя   великолепием   парсийской
сокровищницы Отшем тут же увел его оттуда. Будучи весьма частым  гостем  в
этой зале, он знал, что через ровные отрезки времени, отмеренные песочными
часами, ее обходят вооруженные стражники,  проверяя,  не  пробрался  ли  в
казнохранилище какой-нибудь ловкий вор.
     Поэтому беглецы покинули, хотя  и  не  без  сожаления,  сокровищницу,
захватив лишь пару горстей легковесных золотых дариков, да три драгоценных
чаши. Отшем тщательно замаскировал потайную дыру массивным сундуком.
     - Здесь красиво, но золото, увы, не наполнит наших желудков, - сказал
он, и его спутники тут же почувствовали сильный голод. Немудрено, они  ели
рано утром, а сейчас уже, по-видимому, подступало время вечерней  трапезы.
Не тратя время на пустые разговоры, Отшем проник в кладовую, где хранились
мясные  окорока  и  колбасы.  После  этого  он  навестил  еще  одну  залу,
разжившись двумя здоровенными сырами. В фруктовой  кладовой  он  прихватил
пару дынь и мешок сушеных фиников.  Основательно  нагрузив  себя  и  своих
спутников, Отшем повел их в одно, как он выразился,  местечко,  где  можно
было славно провести время.
     Местечком этим, как сразу заподозрил Демарат, оказался винный погреб.
Попасть в него оказалось потруднее, чем в царскую сокровищницу, потому что
пришлось  миновать  зал,  где  хранилось  молодое  вино,  расходуемое  для
обыденных нужд дворца. Здесь сновали слуги и по мнению Отшема было слишком
шумно. Кроме того, царь воров оказался гурманом и наотрез  отказался  пить
вино, предназначенное для дворцовых слуг.
     - Что я вам, какой-нибудь бессмертный или казначей?! Царские виноделы
мешают в эту бурду всякую несусветную пакость, вроде дубовой  коры  -  для
крепости.
     Довольно безрассудно рискуя жизнями, они  пробрались  в  подвал,  где
хранилось выдержанное вино. По совету Отшема заговорщики  остановили  свое
внимание на огромной, в два человеческих  роста,  винной  бочке  с  черным
вином. Расстелив плащи, они уселись прямо за вожделенной  емкостью.  Отшем
выстругал из деревянной щепы затычку  и  лишь  после  этого  пробил  бочку
сильным  ударом  ножа.  Наполнив   золотые   кубки,   он   заткнул   бочку
импровизированной пробкой, пояснив:
     - А не то вино вытечет и на полу будет здоровенная лужа. Тогда  я  не
смогу вернуться сюда еще раз.
     Вино, как и обещал Отшем, оказалось превосходным. Демарат ни разу  не
пробовал такого на царских пирах. Когда он сказал  об  этом  Отшему,  царь
воров заверил его, что никогда и не попробует, так как самые  лучшие  вина
исчезают в глотках самих виноделов.
     Выпив пару кубков, Отшем стал разговорчив и поведал  Демарату  немало
интересного. Поначалу он пожаловался  на  дороговизну  и  плохое  качество
парсийского вина. И то, и другое соответствовало истине. Арии лишь недавно
пристрастились к вину - прежде  винопитие  порицалось  магами  -  и  стали
выращивать  лозу.  До   этого   они   довольствовались   ячменным   пивом.
Горячительные напитки в Парсе действительно  стоили  несоизмеримо  больше,
чем в Элладе  или,  скажем,  Кемте.  Стоимость  кувшина  пива  была  равна
стоимости кура [кур - древнеперсидская мера  объема,  равная  150  литрам]
ячменя или фиников, а кувшин паршивого вина стоил в десять раз дороже.
     Любитель пропустить чарочку, Отшем пожаловался, что бедняк часто не в
состоянии позволить себе кружку пива. Демарат пожал плечами, подумав,  что
парсийский крестьянин не  всегда  может  позволить  себе  кусок  ячменного
хлеба. Так как гастрономический вопрос не  слишком  интересовал  царя,  он
спросил у Отшема про подземные ходы.
     Вор поведал спартиату немало интересного. Оказалось, что часть  ходов
существовала еще до того, как Парса  приняла  нынешний  облик.  Под  слоем
земли и песка находились богатые залежи камня. Строители использовали этот
камень для возведения дворцов и  крепостных  стен  и  прорыли  под  землей
многочисленные тоннели, которые составили большую часть подземного города.
Еще несколько подземных ходов были  прорыты  по  приказу  царя  Дария.  Он
намеревался использовать их в случае волнений или осады  Парсы  вражескими
войсками. По этим тоннелям можно было быстро перебросить отряды воинов,  а
в случае, если положение станет безвыходным, бежать из  города.  Когда  же
Парса усилилась, волнения  и  вторжения  перестали  угрожать  ей.  Царские
тоннели забросили, а чертежи их были утеряны. И, наконец, множество  ходов
было прорыто разбойным  людом  Каранды.  Почти  все  они  вели  к  царской
сокровищнице или в казнохранилища храмов. Поначалу эти ходы были  известны
многим карандинским ворам, но со  временем  большинство  обладателей  этой
тайны закончили свою  жизнь  на  виселице  или  кресте,  и  лишь  немногие
старожилы могли определить, какой ход ведет во дворец, а какой  в  казармы
сирийского полка, где ранее помещался бордель храма Иштар.
     Отшем,  смакуя,  рассказывал  о  своих   приключениях   в   подземных
переходах, о добыче, которую он не раз приносил из  царской  сокровищницы.
Его товарищ, ослабший от потери крови, к тому времени уснул.  Заметив  это
вор стал откровеннее, позволив себе  раскрыть  многие  воровские  секреты.
Демарат с интересом присматривался к ловкому вору, подумав, что из  Отшема
мог бы выйти мудрый государственный муж или неплохой  полководец.  Он  был
ловок, храбр, предприимчив и умен. А ведь судя  по  всему  ему  было  лишь
немногим больше двадцати.
     - Послушай, Отшем, ты так молод. Откуда тебе ведомы тайны  подземелий
и многие другие секреты, которые знают лишь старики?
     Лицо вора чуть дрогнуло. Расплескивая вино, он поспешно допил  кубок.
Очевидно его терзали нелегкие воспоминания.
     - Мой отец Коргвус был самым ловким вором на востоке. Он мог  украсть
кошель даже со связанными за спиной руками, используя лишь зубы. Однажды я
видел, как он снял золотую пектораль взглядом. Ни один вор до него не  мог
этого сделать, ни один не сможет этого сделать и сейчас.  Это  именно  под
его началом был прорыт тайный ход в  дворцовую  сокровищницу.  Я  был  еще
мальчишкой, когда он впервые взял меня на  воровскую  работу.  Как  сейчас
помню: в ту ночь мы обокрали лавку купца-галантерейщика. Все было  сделано
столь быстро и тихо, что сторожа даже не проснулись. Затем я ходил  с  ним
все чаще и чаще, пока не  стал  его  равноправным  помощником.  Когда  мне
исполнилось пятнадцать лет, он впервые взял меня в царскую сокровищницу. Я
спросил отца, почему мы не возьмем  золота,  сколько  можем  унести  и  не
вернемся сюда еще и еще. Он  рассмеялся  и  пояснил  мне,  что  стоит  нам
сделать это, как воровство  будет  тут  же  замечено  и  по  нашим  следам
бросятся толпы шпиков. Поэтому он брал немного - ровно столько, чтобы мы и
наши родственники могли жить безбедно, не голодая.
     Все же наши походы в сокровищницу не остались  незамеченными.  Должно
быть, после очередной проверки казначей обнаружил, что недостает  какой-то
толики  золота.  По  приказу  царя  была  выставлена   охрана.   Но   отец
почувствовал присутствие стражников раньше, чем они заметили нас. Мы  ушли
и не появлялись там две луны. Затем стражу сняли, и мы вернулись к  нашему
доходному промыслу.
     Царю вновь донесли, что золото продолжает исчезать. Людям  Дарий  уже
не  доверял,  поэтому  он  приказал  устроить  в  сокровищнице   множество
ловушек-капканов  с  острыми  зубьями,  ям,  наполненных  жидкой   смолой,
самострелов с зазубренными стрелами. Но отец без труда  раскусил  все  эти
хитрости, и золото продолжало исчезать в наших кошелях.
     Прервав рассказ, Отшем перевел дух и наполнил чашу вином.
     - Погубил его я. Моя неосторожность. Во  время  одного  из  очередных
походов в сокровищницу я оступился и полетел в яму, на  дне  которой  были
вбиты заостренные медные колья. Отец бросился мне на помощь и попал ногами
в один из капканов.
     Все же он успел поймать мои руки, и стиснув зубы, держал до тех  пор,
пока я не выкарабкался наверх.
     Эти капканы были сделаны из  крепчайшей  бронзы,  разжать  их  хищные
челюсти мог лишь  снабженный  инструментом  кузнец.  Вот-вот  должна  была
появиться стража. Я подступил к отцу с намерением отрезать ему ноги.
     Нет, сказал он. Я истеку кровью, мне все равно не жить. Да и не  хочу
я окончить свои дни калекой. А ты, пытаясь спасти меня, попадешь к  ним  в
лапы и виселица украсится еще одним трупом. Беги!  Но  прежде  отсеки  мне
голову, чтобы петля не могла насладиться моей шеей.
     Дрожа, я пытался отказаться, но отец был неумолим.
     Если ты любишь меня, ты сделаешь это - сказал он мне.  Спеши,  я  уже
слышу шаги стражников. У входа в сокровищницу действительно слышался  звон
доспехов бессмертных.
     Тогда я достал свой кривой нож и резанул отца по шее. Ему было  очень
больно, его сильное тело содрогалось в  моих  руках,  но  я  не  прекращал
жестокой работы до тех пор, пока голова отца не отделилась от тела.
     Тогда я схватил ее и  бежал  из  проклятой  сокровищницы,  погубившей
моего отца, и не возвращался в нее много лун.
     - Но все же ты вернулся сюда!
     - Да, Тело отца повесили на рыночной  площади.  За  ноги.  Шпионы  не
смогли  опознать  его  и  лишь  воры  заметили  исчезновение  легендарного
Коргвуса. Минуло несколько лун и я вернулся в сокровищницу и унес  столько
золота, сколько смог. Это золото я передал восставшим ионийцам. Думаю, они
смогли снарядить на него не одну триеру. Так я делал еще не  раз,  отдавая
похищенные деньги врагам парсийской империи.
     - Но почему же ты в таком  случае  взялся  убить  Артабана?  Ведь  он
выступает  против  похода  на  Элладу,  завоевав  которую   Парса   станет
величайшим государством мира!
     - Именно потому, что он против этого похода. Война  с  эллинами  рано
или поздно повергнет парсийское царство в тлен.
     Демарат усмехнулся.
     - Странно, мы делаем одно дело, преследуя при этом совершенно  разные
цели.
     - Да, - согласился со спартиатом Отшем. - И  то,  чья  цель  окажется
более  реальной,  зависит  от  стойкости   эллинов.   Я   верю   в   твоих
соплеменников, спартанец, почему же ты не веришь в них сам?
     Демарат залпом выпил кубок вина.
     - А кто сказал, что я не верю? Моя беда в том и  состоит,  что  верю.
Несмотря ни на что, верю!
     - Твое горе, царь, что  ты  пытаешься  заставить  себя  возненавидеть
родину, но не слишком-то тебе это удается.
     - Не твое дело, вор! - прорычал, свирепея, спартанец.
     - Действительно, это не твое дело!  -  произнес  чей-то  голос  из-за
спины  Демарата.  Проклиная  свою   неосторожность,   заговорщики   дружно
схватились за оружие  и  обернулись.  Перед  ними  стоял  Артабан,  позади
которого волновались серебряные наконечники копий бессмертных.
     - Черное вино! - потянув носом,  воскликнул  вельможа.  -  Да  у  вас
недурной вкус!
     Демарат подбросил на ладони меч, прикидывая,  сможет  ли  он  броском
пронзить живот начальника дворцовой стражи. Вельможа угадал его  намерение
и усмехнулся.
     - Я вот что тебе скажу, Демарат: в этом году удивительно теплые ночи!


                      Яшт ночи, пропетый Заратустрой

     Ночь. Что ты: время суток или стихия - черная,  засасывающая  бездна?
Что ты: тень планеты или иное измерение? К тебе  можно  относиться  как  к
факту, о тебе можно размышлять как о загадке. И слагать песни.
     Ночь - время любви и черных кошек. Ночью рождаются  гении  и  умирают
злодеи. Ночь - черное покрывало покоя.
     Ночью лучше думается, потому что это - не наше время; потому что днем
нам некогда думать. Ночь - время творения. Бог тоже творил ночью. Ибо днем
можно только строить. Он слишком прозаичен - день. А  ночь  -  поэма.  Она
рождает причудливые фантасмагории. Она рождает демонов и птицу  Феникс,  а
день убивает их кофе, выпитым за ночь.
     Ночью мы слышим голоса. И мы узнаем в них друзей и врагов. Это  -  не
сон, сон безличен,  это  -  явь,  но  только  в  каком-то  ином  мире.  Мы
пересекаем грань нашего мира и входим в другой. Он  здесь,  совсем  рядом,
всего один шаг, но нам никогда  не  попасть  в  него  днем,  ибо  днем  мы
скептичны, а ночью мы верим в сказки.  А  весь  этот  мир,  он  -  сказка;
сказка, рассказанная самому себе.
     Мы слышим голоса, мы идем на их зов. И мы  обнимаем  женщин,  которых
так безнадежно любили днем, и мы мстим врагам, которые нам  недоступны,  и
мы сажаем цветы на бесплодных скалах. Мы счастливы и величественны.
     Поэтому Бог ненавидит сон. Ибо сон  дает  величие,  а  Бог  не  может
вынести вознесшего Человека. Он готов отнять его, сон, но боится, что  это
породит безумие, коллапс; это породит страшный шум в ушах и придет Дьявол,
и люди повернутся к нему лицом. А  Бог  будет  заперт  в  своей  золоченой
клетке и его растворит Вселенная, ибо он стал безвластен.
     И Дьявол ненавидит сон. Ибо сон делает человека  счастливым.  Ибо  он
переносит человека туда, где нет места Дьяволу. Там  не  любят  падших.  И
Дьявол готов отнять у человека сон, но боится, ибо это  заставит  человека
пасть на колени перед  Богом.  Тогда  Дьявол  попадет  в  огненный  шар  и
растворится в кипящей магме.
     Цените сон! Он дает нам познать непознаваемое!
     Ночь рождает одиночество. А одиночество -  признак  гения.  Иначе  он
растратится в пустой болтовне. Ночью слагаются оды, а день наводит на  них
глянец традиций. Я люблю людей, правящих свои оды ночью!  Ибо  эти  оды  -
вспышка в длинной череде тусклого света!
     Ночь  -  пора  влюбленных.  Ночь  -  время  зачатий.   Днем   человек
стеснителен и скован, на нем лежит флер глупых традиций, ночью он  наедине
с собой, он - зверь во всей своей первозданной силе.  Он  любит  неистово;
так же, как и ненавидит. Ночью зачинается огонь.
     Я люблю ночь. Ночью спокойно.  Ночью  думается.  Ночью  ты  только  с
собой.
     Ночью крепчают мускулы. Ночь - время вампиров и демонов. Бог лишил их
сна, а они отняли у него величие и вознеслись над бренным миром.
     Ночь - время оборотней, бегущих от серебряных стрел.
     Ночь - мое время.


     Заратустра имел много возможностей, чтобы расправиться с хазарапатом.
Истинная сила мага лишь немного  уступала  силе  того,  кого  считали  его
повелителем. Он продемонстрировал  крохотную  толику  ее,  вызвав  ураган,
который обрушил скалы на головы посланных Артабаном воинов.
     Орел радостно бил крыльями, слыша стоны умирающих под камнями врагов,
но лев был недоволен. Он сказал:
     - Заратустра, ты используешь силу бога там, где  мог  победить  волей
человека.
     И маг согласился  со  своим  другом.  Поэтому  он  не  убил  Артабана
отравленной стрелой, которая могла пролететь сквозь любые  стены.  Поэтому
он не послал к нему разумных скорпионов, подаренных Ариманом.  Поэтому  он
не вызвал грозу, извергающую молнии, одна из которых должна была  поразить
строптивого вельможу.
     Он решил разрешить этот спор как  человек.  Маг  лишь  позволил  себе
перенестись в Парсу по воздуху, так как уже темнело, а путь был  неблизок.
Заратустра не  мог  отложить  разрешение  спора  на  следующий  день,  ибо
грядущая ночь могла стоить жизни многим его приверженцам.
     Стремительный полет в темнеющем небе и  он  приземлился  прямо  перед
дворцом, распугав немногочисленных зевак, еще не успевших вернуться в свои
дома. Завтра об этом чуде станет известно всему городу, но завтра мага уже
не будет. Офицеру, командовавшему отрядом  бессмертных,  было  известно  о
приказе задержать Заратустру, но он не решился это сделать,  подумав,  что
пусть захарапат сам разбирается со всемогущим магом.
     - Пропустить! - рявкнул он побледневшим  бессмертным  и  те  с  плохо
скрываемым облегчением расступились.
     Примерно та же картина повторилась и во дворце. Встречные разбегались
перед  Заратустрой  во  все  стороны.  Лишь  караул  у  покоев  хазарапата
попытался остановить его, но маг лишь взглянул на воинов,  и  они  тут  же
позабыли, откуда родом и зачем находятся здесь.
     Артабан был один.  Он  что-то  писал.  Увидев  вошедшего  Заратустру,
вельможа все сразу понял. Пред ним стояла смерть, и  он  был  не  в  силах
убежать от нее. Артабан решил умереть как воин. Он вытащил из  драгоценных
ножен булатную саблю и бросился на своего  врага.  Но  даже  не  используя
своих сверхъестественных способностей, маг был намного сильнее противника.
Отразив выпад вельможи зазвеневшим сталью бамбуковым  посохом,  Заратустра
прыгнул ему за спину. В тот же миг его руки поймали шею Артабана. Раздался
негромкий хруст, изо рта вельможи выскочила тоненькая струйка крови.
     Маг перевернул убитого  на  спину  и  брезгливо  вытер  руки  о  край
парчового халата. Затем он устремил взор на лицо Артабана. Взгляд его стал
тяжел, глаза налились сверхъестественным блеском, на виске  запульсировали
набухшие жилы.
     Летели мгновения, и вот лицо мага стало меняться.  Чуть  потрескивая,
растягивались вширь кости черепа, увеличивался носовой хрящ, преломившийся
округлой горбинкой, почернели ставшие  более  густыми  волосы,  неряшливая
щетина превратилась в окладистую бороду. Подобные метаморфозы  происходили
и с телом. Плечи раздались, заставив треснуть ветхий халат,  руки  и  ноги
обросли слоем мускулов и жира, вырос дородный живот.
     Свечи  не  успели  прогореть  на  четверть  дюйма,  как   превращение
завершилось. Блеск в глазах исчез.  Артабан  сладко  потянулся  и,  словно
пробуя новые мышцы, прошелся по комнате. Время от времени  он  посматривал
на своего мертвого двойника. Привыкнув к новому телу, он раздел  покойника
и облачился в его халат. Затем он завернул холодеющее тело в сорванный  со
стены ковер и крикнул стражей. Те вошли, глядя на него безумными  глазами.
Артабан кивнул головой на сверток.
     - Возьмите это и следуйте за мной.
     По потайному ходу, о существовании которого никто, кроме Артабана  не
знал, они вышли из дворца и очутились  в  городе.  Было  темно.  Пару  раз
навстречу попадались патрули. Издалека признав идущего с  факелом  в  руке
хазарапата, воины почтительно кланялись и уступали дорогу.
     Наконец, вельможа и несущие тело железные  дэвы  достигли  восточного
храма Ахурамазды. Вышедшего навстречу жреца Артабан  приветствовал  тайным
жестом, и тот, не говоря ни слова, удалился, ибо  знавший  этот  жест  был
близок к Богу. Войдя во двор храма, Заратустра велел:
     - Бросьте ношу.
     Воины молча выполнили приказание.
     - Разверните.
     Железные дэвы вытряхнули тело  из  ковра,  не  выказав  ни  малейшего
изумления. Маг отправил их со двора и свистнул в темноту.
     На его зов появилась стая серошерстных собак.
     - Ешьте, собачки! - ласково велел Заратустра и удалился.
     Псы жадно вгрызлись в еще теплое тело. Все, кроме одного. Тот обнюхал
труп, поднял глаза к круглой, словно блюдо, луне и тоскливо завыл.
     То был единственный плач по покинувшему этот мир Артабану.



                         8. САМАЯ КОРОТКАЯ ГЛАВА

                            И показал мне Иисуса, великого иерея, стоящего
                        перед Ангелом Господним,  и  сатану,  стоящего  по
                        правую руку его, чтобы противодействовать ему.
                                                Книга пророка Захарии, 3,1

     Верблюд, конечно, нечистое животное, но попробуй обойтись без него  в
пустыне, барханы которой начинаются почти  сразу  же  за  водами  Мертвого
моря.  Левитам,  возжигающим  жертвенные  огни  в  плодородных  ханаанских
долинах, легко рассуждать о нечистоте  этого  верного  помощника  купца  и
кочевника. В долинах много зелени и достаточно воды,  а  чтобы  они  стали
делать, окажись без  верблюда  в  бескрайней  аравийской  пустыне,  где  в
избытке лишь один песок, мертвенно осыпающийся под ногами.
     Держась  руками  за  мохнатый  верблюжий  горб,  Ефрем   привстал   и
осмотрелся. Если глаза не лгали ему, то вдалеке  виднелись  стены  города.
Гадать, что  это  за  селение,  не  приходилось.  В  полдень  они  напоили
верблюдов из Дивонского источника. А за Дивоном находился  лишь  Атароф  -
суматошный град детей Рувимовых. Пару лет тому назад Ефрему уже  случилось
бывать здесь.
     Ефрем  поворотил  верблюда  и  направился  к  купцу  Иисусу  из  рода
Иудиного. Иисус был хозяином верблюдов, товаров, скрытых в крепких  тюках,
и погонщиков, что приглядывали за животными. Он  был  и  хозяином  Ефрема,
продавшего себя на семь лет в рабство единоверцу. Поравнявшись  с  купцом,
восседавшим на редкостном белом дромадере, Ефрем сказал:
     - Хозяин, Атароф на горизонте.
     Иисус не снизошел до ответа рабу и лишь кивнул головой. Мерно  ступая
плоскими, словно лепешки, копытами, верблюды продолжили свой путь.
     Постоялый двор был пропитан острой  смесью  запахов  навоза,  пота  и
странствий. Погонщики развьючили животных и задали им  корму.  Лишь  после
этого они поели сами. Солнце уже уползало за хребты невысоких  гор,  когда
купец окликнул Ефрема. Тот подошел.
     - Приготовь двух верблюдов. Будешь сопровождать меня.
     - Куда мы поедем, хозяин?
     - Не твое дело.
     Ефрем пожал плечами, а когда купец отвернулся, скорчил  ему  в  спину
рожу.
     Вскоре они выезжали с постоялого двора. Как раз в этот миг  в  ворота
входил иноземный караван. Скакавший впереди других всадник в богатом плаще
окликнул иудейского купца:
     - Раммера? Какими судьбами?
     - Ефрем, - обратился купец к слуге, - у нас будет важный разговор,  а
ты присмотри пока за верблюдами.
     Ефрем поклонился и отошел. До него изредка долетали обрывки фраз.  Он
не понял, о чем идет речь, да и не мог понять. Язык, на  котором  говорили
купец и его гость, был мертв, словно море у их ног. Этот  язык  был  мертв
уже десять тысячелетий.


     - Ты выбрал себе неплохую маску. Сколько же мы не виделись?
     - Пожалуй, лет двадцать. Не меньше.
     - Как дела у жреца?
     - А как поживает Командор?
     - Ты совсем не изменился! Как и прежде - вопросом на вопрос.
     - Старая привычка. Слышал, вы затеяли большую игру.
     - Да. Поэтому я и нашел тебя.
     - Как это мило с твоей стороны, что не  забываешь  старых  друзей.  Я
весь во внимании.
     - Хочу предупредить тебя, чтобы не путался под ногами.
     - Вот как!
     - Именно. Несколько раз это тебе  сходило  с  рук.  На  этот  раз  не
надейся. Я буду безжалостен.
     - Благодарю за предупреждение. Но у меня свои планы и тебе нет в  них
места. Ты стал очень злым.
     - Ты был таким всю жизнь. А я лишь с тех пор, как понял, что добиться
чего хочешь можно лишь силой.
     - И чего же ты хочешь?
     - Власти.
     - Не так уж много.
     - Ты дашь слово, что не станешь мешать мне.
     - Я не даю пустых обещаний.
     - Значит, ты все же думаешь вмешаться в эту игру?
     - Пока не знаю.
     - Буду надеяться, что это честный ответ.
     - Надейся.
     - Ты такой же лжец и лицемер, как прежде.
     - Надеюсь.
     - Но ты можешь ответить честно хотя бы на один мой вопрос?
     - Спрашивай.
     - Ты виделся с отшельником?
     - Нет.
     - И не поддерживаешь с ним связи?
     - Нет.
     - Спасибо. По крайней мере, теперь  суверен,  что  он  знает  о  моих
планах и вы играете одну игру. Берегись, я сломаю тебе шею!
     - Гляди, не сломай свою!
     Окинув друг друга ненавидящими взглядами, оба канули в темноту.  Один
держал путь на запад, другой спешил на восток. Их дороги разошлись давно -
еще в те времена, когда был Остров.


     Этот  храм  был  некогда  одним  из  самых  величественных  в   мире.
Основанный мудрым царем Соломоном, он был сооружен  из  тесаного  камня  и
медных колонн, стены и  потолки  были  обшиты  кедровыми  досками,  паркет
сделан из драгоценного кипариса. Алтарь, подсвечники  и  щиты,  украшавшие
стены, были отлиты из чистого золота.
     Но время не  пощадило  храм.  Его  разоряли  израильтяне  и  кемтяне,
жестоко грабили воины Дамаска  и  Ассирии.  Столетие  назад  храм  был  до
основания разрушен армией Навуходоносора. Вавилоняне не только  превратили
храм в кучу развалин, но и украли  драгоценную  утварь,  используемую  при
богослужении.
     Но Вавилон торжествовал недолго. По воле разгневанных  богов  он  был
взят армией Куруша. Мудрый царь-арий велел вернуть украденные сокровища  и
восстановить храм. Двадцать лет ушло на то, чтобы возвести новые стены. Но
воссозданный  храм  был   жалкой   копией   храма   древнего,   постоянным
напоминанием о том бедственном состоянии, в котором находилась Иудея.
     По каменной лестнице  Иисус  прошел  в  притвор  храма.  Здесь  пахло
Ладаном, который курился в дешевом медном  алтаре.  У  алтаря  стоял  жрец
Езмон, ради встречи с которым купец прибыл в Иерусалим.
     Они достаточно хорошо знали друг друга,  поэтому  вели  разговор  без
обиняков и без лишних предисловий.
     - Великие события назревают, брат мой, - сказал Иисус.
     Езмон молча кивнул. Он считал себя мудрым и поэтому всегда ждал, пока
собеседник не раскроет свои планы до конца. Иисус  не  стал  томить  жреца
понапрасну.
     - Я располагаю  точными  сведениями,  что  грядет  великая  война,  в
который парсийский царь сломает себе шею.  -  Купец  посмотрел  на  своего
собеседника,  желая  понять,  какую  реакцию  вызвали  его  слова;   Езмон
бесстрастно кивнул. - Неисчислимые тысячи парсов и их верных слуг  полягут
в скалистых теснинах Эллады, кровью пропитается земля,  плачем  наполнятся
стены градов. Не пришло ли время скинуть иноземный гнет, тяжелым  бременем
лежащий на плечах детей Яхве? Не пора  ли  возродить  могущество  древнего
Израиля, Израиля Саула, Давида и Соломона!
     Иисус замолчал, давая понять, что он сказал все, что хотел. С хрустом
распрямляя  парчовые  одежды,  жрец  встал  из-за  стола.  Взгляд  глубоко
посаженных глаз пронзил купца.
     - Это крамольные речи, купец Иисус, и не знай я тебя столько лет,  то
мог бы подумать, что говорю с провокатором, посланным врагами Иудеи. Да, я
мечтаю о том, чтобы возродить великий  Израиль,  я  мечтаю  о  том,  чтобы
поднять из руин и пепла могущество нашего государства, но время для  этого
еще не пришло. Еврейский народ не единожды  поднимался  с  оружием  против
иноземных угнетателей и  к  чему  это  привело?  Был  разрушен  храм.  Был
разрушен город. Была истреблена треть народа,  а  две  трети  рассеяны  по
всему свету. Молитвами жрецов, левитов и всех истинно верующих царь  Дарий
вернул иудеям то, что принадлежало нам по праву. Так неужели мы  настолько
глупы, чтобы собственными руками сокрушить наше благополучие, пожертвовать
им  ради  каких-то  химерических  идей?!  Над  Иудеей  ныне   не   довлеет
религиозный гнет, как это было прежде. Парсы весьма благосклонны к  нашему
вероучению, ибо в вере в Ахурамазду и в Яхве много общего. Что будет, если
мы восстанем против Ахурамазды? Тем самым мы восстановим против себя  Яхве
и поразит нас Господь  проказою,  сумасшествием,  слепотой  и  оцепенением
сердца.  И  придут  новые  беды  на  землю  иудейскую.   Нет,   парсийское
владычество не есть то зло,  с  которым  нам  следует  бороться.  По  воле
Господа я обращаю огненный взор на отступников и отщепенцев, что приняли в
лоно семей своих чужеродных жен, что осквернили  уста  свои  восхвалениями
чужих божеств, что возносят на алтарях своих нечистые жертвы.  Вот  против
кого следует обратить гнев Господень!
     - Ты глуп, жрец, - сказал Иисус. - В тебе нет величия Моисеева.
     Сказав это, купец повернулся и вышел. Езмон тихо усмехнулся в бороду.
Он был мудр. Он не хотел вражды  с  парсами,  ибо  их  копья  обеспечивали
спокойствие в народе и доходы храма. Он не хотел вражды с парсами,  ибо  в
его сундуке звенело парсийское серебро.  Езмон  любил  сытно  пообедать  и
провести ночь с молодой женщиной. А  этот  безумец  гнал  его  в  пустыню,
подобно отроку Давиду. Эзмон был слишком стар для подобной судьбы. А кроме
того, купец был нечестив. Он не обладал истинной  верой.  Жрец  чувствовал
это. А значит, следовало очиститься от скверны.
     Езмон вышел во двор и отвязал черного с белой звездой во лбу теленка.
Повалив его на алтарь, жрец полоснул острым кривым ножом  жалобно  мычащее
животное по горлу. Хлынула темная кровь и  глаза  погасли.  Езмон  окропил
алтарь  кровью,  затем  быстро  освежевал   тельца   и   бросил   нечистые
внутренности и сало его на жертвенный  огонь.  По  закону  тушу  следовало
сжечь на тисовых поленьях во дворе  храма,  но  зачем  лишать  себя  куска
молодой телятины.
     - Прими, Господи, жертву за грех, совершенный купцом Иисусом. Прими и
прости его гордыню и безумие.
     Езмон улыбнулся в бороду, ибо:
     - "Священник, совершающий жертву за грех, должен съесть ее..." [Тора,
Левит, 6, 26]
     Так завещает Тора.


     - Раммера?
     Купец медленно обернулся.
     - Так это все же был ты! Почему ты не ответил на мое  приветствие  на
постоялом дворе в Атарофе?
     - Какая тебе разница, Рекко? Впрочем,  если  хочешь  знать  об  этом,
давай отойдем в сторону.
     Купец показал взглядом на стоящего  рядом  Ефрема.  Рекко,  гость  из
Сидона, понимающе кивнул головой.
     Они скрылись за прибрежными скалами. Прошло совсем немного времени, и
появившийся из-за камня иудей окликнул своего слугу.
     - Поди сюда. Этому человеку стало плохо.
     Ефрем  поспешно  побежал  на  зов  хозяина,  ломая   голову,   почему
незнакомец вновь назвал его Раммера и, главное, почему хозяин на этот  раз
откликнулся на чужое имя. Или оно не чужое ему?!.
     Эта неоконченная мысль была последней мыслью Ефрема. Через  мгновение
он лежал на остывающем трупе сидонского купца, а  из  перерезанного  горла
уходила жизнь.
     Раммера-Иисус вытер нож о полу одежды слуги. Бог - свидетель,  он  не
имел зла ни на одного из этих людей. Но он не любил оставлять свидетелей в
живых. Бог - свидетель и этому. Вот только какой бог. Его уста  восхваляли
множество богов, а сердце не верило ни в одного. Он имел  множество  имен,
но те, кто его знали многие тысячи лет, именовали его лишь одним, тем, что
он любил более всего, тем, под которым он  достиг  наивысшего  могущества,
тем, с которым он однажды  погубил  мир.  То  было  имя  великого  номарха
легендарного Кемта Келастиса, и он любил его даже более, чем  имя,  данное
при рождении - Кеельсее.
     Он стоял на борту триеры и глядел на  свинцовые  предгрозовые  волны.
Корабль держал путь в Тир. Оттуда он поплывет дальше - на Крит, однако  об
этом купец еще не знал.



                         9. ИЗ ПАРСОВ В ГРЕКИ - 1

                               ...И создал он образ, - подобной
                    Женщины свет не видал, - и свое полюбил он созданье.
                    Было девичье лицо у нее; совсем как живая,
                    Будто с места сойти она хочет, только страшится.

                    В дом возвратившись, бежит он к желанному образу девы
                    И, над постелью склонясь, целует, - ужель потеплела?
                    Снова целует ее и руками касается груди, -
                    Вот поддается перстам, уступает - гимметский на солнце
                    Так размягчается воск, под пальцем большим принимает
                    Разные формы, тогда он становится годным для дела.
                    Стал он и радости полн и веселья, ошибки боится,
                    В новом порыве к своим прикасается снова желаньям.
                    Тело пред ним! Под перстом нажимающим жилы забились.
                    Тут лишь пафосский герой полноценные речи находит,
                    Чтобы Венере излить благодарность. Уста прижимает
                    Он наконец к неподдельным устам, - и чует лобзанья
                    Дева, краснеет она и, подняв свои робкие очи,
                    Светлые к свету, зараз небеса и любовника видит.
                                                     Овидий, "Метаморфозы"

     Царь присмирел с тех пор, как заметил странную перемену  в  Артабане.
Сын Дария не отличался остротой ума, но ее и не требовалось, чтобы  понять
- этот Артабан не задумываясь вытащит из ножен меч. А кроме того, в ночных
кошмарах  то  и  дело   являлась   жуткая   когтистая   лапа,   вырывающая
окровавленную плоть. Ксеркс счел за лучшее  полностью  самоустраниться  от
дел, переложив их на плечи начальника стражи. Своих братьев, прорывавшихся
на первых порах в его покои с упреками, он прогонял криком.  А  затем  они
перестали появляться, так как этого не хотел Артабан.
     Единственным отрадным местом, где царь мог чувствовать себя более или
менее спокойно, оставался гарем, хотя наложницы стали  более  дерзки,  чем
прежде, хотя здесь больше  не  было  чаровницы-ионийки,  проводившей  свое
время в компании Артабана или внезапно  вошедшего  в  фавор  к  хазарапату
Мардония. Почему  вдруг  начальник  стражи  полюбил  своего  воинственного
врага, царь не мог понять. А, может быть, боялся понять.
     Но внешне все было  также,  как  и  прежде.  Вельможи  падали  ниц  и
целовали край золотой туфли, когда царь появлялся  пред  ними,  придворные
льстецы сочиняли небылицы о том, как обожает своего владыку народ, жрецы и
маги предрекали  ему  долгое  благополучное  царствование.  Все  было  как
прежде...
     Ленивые раздумья царя потревожил Кобес. Он был выпущен из застенка по
приказу Артабана и вновь занял место старшего евнуха. Первым  делом  Кобос
расправился с завистливыми соперниками, претендовавшими  на  его  место  и
ради этого клеветавшими на него.  Евнухи-интриганы  были  обезглавлены  на
рыночной площади, а Кобос  стал  единовластным  распорядителем  в  царских
покоях. Артабан правил державой, Кобос - дворцом.
     Низко, с показным подобострастием, склонившись перед  Ксерксом  евнух
вымолвил:
     - Великий царь, хазарапат просит принять его.
     Ксеркс пожевал губами, изображая раздумье, затем кивнул:
     - Пусть войдет.
     Артабан не вошел, а буквально влетел. Всем  видом  своим  он  выражал
энергию и решимость. Отвесив небрежный поклон, хазарапат произнес:
     - Великий царь, войско собралось и ждет тебя.
     - Как, уже?
     - Да, повелитель. Последние отряды будут у Сард не позже,  чем  через
тридцать солнц. Пора отправляться в путь.
     Ксеркс замялся.
     - Но, может быть, Артабан сам поведет войско? Или Мардоний? А я  буду
молить Ахурамазду и Гаррона об успехе дела здесь, в Парсе.
     - Это невозможно, государь.  Великое  войско  должен  возглавить  сам
великий царь, а не его слуги. Воины ждут своего владыку,  который  поведет
их на нечестивых эллинов!
     В волнении  царь  начал  грызть  ноготь.  До  этого  момента  его  не
оставляла надежда, что Артабан и Мардоний отправятся в поход без  него,  а
он тем временем призовет на  помощь  верных  ему  парсийских  князей,  при
содействии  которых  сможет  избавиться  от  проклятого  хазарапата.  Царь
подумал: а не заявить ли, что он тяжело болен, но, взглянув  на  Артабана,
отказался от  этой  мысли.  У  вельможного  лекаря  всегда  было  наготове
лекарство - острое и надежное, излечивающее раз и навсегда.
     - Когда мы отправляемся?
     - Прямо сейчас.
     - Но я не собрался в дорогу!
     - Слуги упаковали сундуки еще вчера.  Бессмертные  наточили  копья  и
начистили мелом щиты. Сатрапы и фратараки предупреждены о намерении вашего
величества отправиться в Сарды и позаботятся о покоях для великого царя  и
о пище для его гвардии.
     Артабан замолчал и выжидающе посмотрел на Ксеркса. После долгой паузы
царь неохотно выдавил:
     - Хорошо,  будь  по  твоему.  Вели  Кобосу  приготовить  повозки  для
наложниц и взять мази и притирания.
     - Я уже распорядился.
     Царь со вздохом поднялся с ложа и вбежавшие по знаку  Артабана  слуги
стали облачать его...
     Путешествие царя - дело  хлопотное.  Даже  если  это  простой  объезд
сатрапий. И хлопотное вдвойне, если владыка выступает в поход.
     Царский караван растянулся на добрых три парасанга. Впереди  шли  две
тысячи отборных копейщиков, чьи кожаные доспехи были выкрашены  серебряной
краской.
     Двадцать прекрасных ликом отроков несли серебряный алтарь с негасимым
огнем. За алтарем шли тридцать жрецов  Ахурамазды,  а  за  ними  -  триста
шестьдесят пять юношей с посеребренными щитами и мечами.
     Царь ехал на колеснице, запряженной четверкой  белых  лошадей,  самых
прекрасных в мире. На нем был багряный плащ, а  голову  покрывала  высокая
митра, увенчанная короной. Царя сопровождали родственники и  эвергеты;  их
одеяния и сбруя лошадей переливались золотом, серебром, дорогими камнями и
пурпуром.
     Позади  шла  первая  тысяча   бессмертных,   поражавшая   воображение
наблюдавших  за  шествием  земледельцев  богатством  доспехов  и  золотыми
яблоками, украшавшими копья.
     Следом двигался огромный обоз с тремя  тысячами  сундуков  и  вьюков,
полных одежд, драгоценной посуды, украшений, ковров,  сладких  лакомств  и
любимых  царем  безделушек.  Пятьдесят  всадников-ариев  охраняли  караван
мулов, везших на своих спинах тысячу серебряных и двести золотых талантов.
При  обозе  находились  шестьдесят  две  любимейшие   наложницы   Ксеркса,
оберегаемые от посторонних  глаз  вооруженными  кривыми  мечами  евнухами.
Здесь же были мальчики для утех, соколы и гепарды. Буйволы тянули  повозку
с заключенным в прочную железную клетку  огромным  бурым,  злобного  нрава
зверем, привезенным царю с далекого севера. Он издавал  рев,  от  которого
вздрагивали гепарды и шарахались в страхе кони.
     За обозом тянулась длинная, громыхающая железом змея из девяти полков
бессмертных, хвост  ее  составляли  две  тысячи  закованных  в  чешуйчатые
панцири всадников.
     Но и это было еще не все. За  воинами  -  насколько  хватало  глаз  -
тянулась бесконечная вереница кибиток, всадников,  пеших  путников.  Здесь
были слуги и наложницы  вельмож,  куртизанки,  торговцы  и  просто  сброд,
который не прочь пошататься  подобно  рыбе-лоцману,  хватающей  объедки  с
акульего стола. В эту толпу  затесалась  добрая  половина  воров  Каранды,
споро срезающих кошели у зазевавшихся торговцев.  Так  что  великий  поход
должен был обогатить не только царскую казну, не только вельмож, воинов  и
торговых людей. Свою толику награбленных богатств рассчитывали получить  и
воры. Вот только брать эту толику они предпочитали авансом.
     Еще был далеко не вечер, когда Артабан внезапно приказал остановиться
и начать разбивать шатры.
     - Что такое? Еще рано. Почему мы не продолжим  путь?  -  заволновался
Ксеркс.
     Хазарапат даже не взглянул в ее сторону.
     - Нам надо докончить кое-какие дела.
     Артабан подозвал к  себе  дворцового  конюшего  и  приказал  привести
царского коня.
     Ксеркс не решился ни  возразить,  ни  осведомиться  куда  они  должны
отправиться.  Вскоре  царь  и  группа  вельмож  в  сопровождении   пятисот
всадников во  весь  опор  неслись  к  роще  демона  Гаррона  -  священного
покровителя арийского рода, из  которого  происходили  Ксеркс,  Артабан  и
Мардоний.
     Разбрасывая во все стороны ошметки влажной земли, кони  подскакали  к
небольшому храму, из которого выбегали потревоженные шумом жрецы  Гаррона.
Артабан повернулся к подскакавшим лучникам-массагетам и  махнул  рукой.  В
воздухе запели стрелы, и жрецы рухнули бездыханны.
     Царь  и  вельможи  побледнели  от  ужаса.  Спокойными  остались  лишь
хазарапат, да закутанная в белоснежный арабский бурнус  Таллия.  Массагеты
тем временем спешились  и  вбежали  в  храм.  После  недолгой  борьбы  они
извлекли из его закоулков двух отчаянно сопротивляющихся жрецов и  бросили
их к копытам царского коня.
     Артабан привстал с седла и провозгласил:
     - Слушайте царский указ! С  сего  дня  великий  царь,  владыка  Парсы
повелевает своим рабам поклоняться только светлому богу Ахурамазде  и  его
верным слугам Митре, Анахите, Вэртрагне,  Аши  и  прочим  чистым  демонам,
числом четырнадцать. Почитание злобных демонов-дэвов  отныне  преследуется
смертью, а их капища подлежат разрушению. И  да  будут  их  черные  алтари
сокрушены,  а  слуги  умерщвлены!  Да  славится   великий   и   созидающий
Ахурамазда!
     Хазарапат спрыгнул с коня, выхватил булатный меч и дважды рубанул  им
по головам жрецов.  Те  распростерлись  на  земле.  В  тот  же  миг  толпа
массагетов, вооруженных топорами и чеканами ворвалась в храм.  С  грохотом
разлетались священные сосуды и мраморные изваяния. Сталь превратила алтарь
в мелкую каменную крошку, деревянные перекрытия были обращены  в  щепу.  В
довершение воины ударили окованным медью бревном в  стены,  пробив  в  них
бреши. Храм зашатался и рухнул.
     Едва осела известковая пыль, взору  ошеломленных  зрителей  предстало
страшное зрелище - руины  сокрушенного  вдребезги  храма,  из-под  которых
торчали остатки медных сосудов и окровавленные тела жрецов.
     То были руины сокрушенной веры.
     Вельможи и воины-парсы стояли в оцепенении. Ни единого возгласа. Даже
язычники-массагеты и те  вдруг  притихли,  смущенно  отирая  окровавленные
топоры о траву. Лишь треск  осыпающихся  камней,  да  клекот  возбужденных
вторжением в их владения лесных птиц.
     Послышался  тихий  стон  заваленного  камнями  страдальца.  И  Ксеркс
очнулся.
     - Слава великому Ахурамазде! - что есть сил закричал  он.  Лицо  царя
налилось натужной кровью. - Слава мудрому и милосердному!
     - Слава! - нерешительно  подхватили  вельможи.  Постепенно  их  крики
становились все громче, постепенно к ним присоединились голоса воинов.
     И вскоре сотни глоток кричали хвалу  демону  света;  демону,  который
отныне есть бог. А Артабан и Таллия усмехались.
     Летавший высоко в небе орел принес весть о  разрушении  капища  льву.
Лев усмехнулся и прошептал:
     - Так говорил Заратустра.


     "...по воле Ахурамазды, я этот притон дэвов разгромил и провозгласил:
"Дэвов  не  почитай".  Там,  где  прежде  дэвы  почитались,  там  совершил
поклонение Ахурамазде и Арте небесной. И другое дело, что делалось  дурно,
я сделал, чтобы было хорошо. То, что  я  сделал,  все  я  сделал  милостью
Ахурамазды. ... Говорит Ксеркс царь: Меня да хранит Ахурамазда от  скверны
и мой дом и эту страну. Об этом я прошу Ахурамазду. Это мне Ахурамазда  да
подаст".
                      (Надпись на каменной таблетке, обнаруженной в Парсе)


     - Должно быть, в мире нет города  более  величественного,  чем  этот.
Хотя его лето уже прошло, но осень все еще впечатляет. И могу поклясться -
даже зима  его  будет  прекрасна.  Огромные,  словно  созданные  титанами,
развалины, покрытые белым, снежным слоем песка...
     Говоря это, Таллия  любовалась  изящными  барельефами,  что  украшали
Дорогу процессий. А Демарат любовался ею.
     - Я лишь однажды в жизни видела зрелище столь  же  великолепное.  Это
Мемфис, что в Кемте. Но там уже настала зима. Зима...
     Она  замолчала,  словно  о  чем-то  вспоминая,  и   глаза   ее   чуть
погрустнели; затем резко повернула голову, ловя взгляд Демарата.
     - Почему ты молчишь?
     - Смотрю на тебя и думаю.
     Таллия чуть усмехнулась.
     - О чем?
     - Прости за дерзость, но мне ужасно  хотелось  бы  посмотреть  какова
будет твоя зима. Будет ли она прекрасной?
     Ионийка изумленно посмотрела на своего спутника,  словно  открывая  в
нем что-то новое.
     - Да, действительно дерзкое желание.  И  неожиданное.  Неужели  ты  и
впрямь хочешь увидеть меня старой?
     Спартиат кивнул головой.
     - Да.
     - Но почему?
     Демарат ответил не сразу. Взяв девушку за руку, он увлек ее за собой.
Они шли по шумной многолюдной улице и горожане  почтительно  расступались.
То ли потому, что массивная фигура спартиата и его меч  внушали  уважение,
то ли оттого, что поодаль, шагах в двадцати за их  спиной,  шагали  десять
бессмертных.  С  трудом  подавляя  желание  скользнуть  ладонью  вверх   к
шелковистой коже предплечья Таллии, Демарат с высоты своего  роста  изучал
ее прекрасное,  словно  выточенное  из  паросского  мрамора  лицо,  вдыхал
сладкий запах светлых, рассыпанных по плечам волос. Ионийка лукаво подняла
глаза и спартиат слегка  покраснел.  Скрывая  улыбку,  Таллия  потребовала
капризным голосом:
     - Отвечай: почему?
     Вопрошающие губки были столь желанны, что  надо  было  быть  воистину
спартиатом, чтобы подавить в себе желание  поцеловать  их.  Нет,  пожалуй,
надо было быть более, чем спартиатом.
     - Когда я смотрю на тебя, мне становится страшно.  Мне  кажется,  что
тебе вечно суждено быть молодой.
     - И что в этом дурного?
     - С одной стороны - ничего. Это даже  прекрасно.  -  Демарат  понизил
голос до шепота. - Страшно, если такая красота блекнет.
     - А с другой? - взгляд Таллии стал серьезен.
     - Может быть, это эгоизм, но будь ты моей,  мне  хотелось  бы,  чтобы
твоя красота осталась со мной. Чтобы ты была лишь для меня.
     Таллия чуть грустно усмехнулась и отбросила движением головы  волосы,
упавшие на лицо.
     - Это чистой воды эгоизм. Хотя я понимаю тебя. Очень хорошо  понимаю.
Ты отважился сказать то, о чем предпочитают молчать.  Так  думают  все:  и
мужчины, и женщины. Ведь и те, и другие в меру эгоистичны.  Только  эгоизм
их разный. Мужчины воспринимают свой как нечто  само  собой  разумеющееся,
женский  эгоизм  более  скрытен,  обычно  мы   прячем   его   под   маской
заботливости. Но это не означает, что его нет. Он есть  и  по  силе  своей
превосходит мужской. Но люди обычно стесняются своего эгоизма и поэтому не
высказывают мыслей, подобных твоей, вслух.  И  боятся  их.  А  вот  ты  не
испугался. Я люблю тебя, царь Демарат, за это.
     Ее лицо озарила улыбка и спартиат счастливо рассмеялся.
     - Как сладко услышать из твоих уст: люблю тебя. Повтори ты эти  слова
еще раз и более искренне, и мне кажется, за моей спиной выросли бы крылья.
     - Я люблю тебя, царь Демарат, -  повторила  Таллия,  сжимая  крепкими
пальчиками ладонь спартиата. - И я говорю  это  вполне  искренне.  Ты  мне
интересен. А я люблю лишь тех, кто мне интересны. Ты сильный, бесстрашный,
с должным презрением относишься к смерти. Ты много пережил. Но  вся  беда,
твоя беда в том, что я люблю не только спартанца Демарата. Я люблю многих.
А любила стольких, что тебе даже трудно вообразить.
     - Ты любишь Мардония?
     Ионийка вскинула брови.
     - С чего ты взял? Конечно, нет.
     - Чудно...
     Оборвав фразу на полуслове,  спартиат  внезапно  прижал  левой  рукой
Таллию  к  себе,  укрывая  своим  телом,  а  правой  отбросил  в   сторону
зазевавшегося паренька-лоточника, который едва не врезался в  них.  Бросок
этот был столь свирепым, что несчастный отлетел чуть  ли  не  на  двадцать
локтей, разбросав по мостовой медовые пирожки.
     - Раззява! - проворчал Демарат,  но  тут  же  остановил  бессмертных,
вознамерившихся схватить торговца. - Оставьте его. Это случайность.
     Бессмертные покорились,  не  отказав  себе,  правда,  в  удовольствии
угостить лоточника парой увесистых оплеух, а заодно накололи на копья  его
сладости. Видя как расстроился паренек, Демарат бросил ему дарик. Лоточник
ловко поймал монету и растворился в  толпе,  одобрительно  зашумевшей  при
столь щедром жесте иноземца.
     Таллия проследила  за  этой  сценой  с  любопытством  и  Демарат  мог
поклясться, что она не слишком спешила освободиться из его объятий.
     - Чудно, - повторил Спартиат, возвращаясь к прерванному разговору.  -
А Мардоний больше своей жизни любит тебя. Видишь, какую стражу  он  к  нам
приставил!
     - Меня не надо любить больше жизни. Это скучно, подобная навязчивость
утомляет. А стражу к нам приставил не Мардоний, а Артабан.  И  не  потому,
что боится за меня. Скорее, он боится, как бы я не  выкинула  какой-нибудь
фокус.
     Демарат искренне удивился.
     - Вот как! А чем ты можешь навредить сиятельному Артабану?
     - Ну мало ли чем. Ты ведь меня совсем не знаешь.
     - Он знает  тебя  немногим  больше,  -  с  оттенком  ревности  заявил
спартиат.
     - Вот тут ты ошибаешься. Он знает меня хорошо. По крайней  мере,  ему
известно на что я способна. Мы знакомы с ним очень давно. Он  боялся  меня
еще тогда, когда не был отшлифован камень, по которому  мы  ступаем  и  не
рвались ввысь несокрушимые колоссы пирамид.
     - Ты  должно  быть  шутишь!  -  пробормотал  Демарат,  не  зная,  как
отнестись к подобному заявлению.
     - Ничуть. Артабан, как он себя сейчас называет, и тогда был  одиноким
волком. Он и тогда не доверял никому, даже себе. А меня он просто боялся.
     Таллия замолчала  и  потупила  взор.  Демарат  вновь  залюбовался  ее
красотой.
     - Даже нелепые сказки, что ты рассказываешь,  звучат  в  твоих  устах
столь прекрасно, что я готов слушать их вновь и вновь.
     В зеленых глазах Таллии блеснул огонек.
     - Хочешь, я расскажу тебе старую-старую сказку? - спросила она.
     - Хочу.
     Увлекшись беседой, они не заметили как дошли до платформы, на которой
был разбит сад из диковинных растений.
     - Присядем здесь, - сказала Таллия, опускаясь на мраморную скамью.  -
Я устала.
     Она погладила ярко-зеленый лист, и он воспрянул от этой ласки.
     - Говорят, этот сад был создан по велению царицы Семирамиды. Еще один
пример был, превращенный в легенду. Царица никогда не мечтала ни  о  каком
саде. Ей было не до развлечений.  Но  это  уже  другая  сказка.  А  сейчас
слушай...
     Таллия  положила  изящную  головку  на  плечо   спартиата.   То   был
естественный жест влюбленной женщины. У бессмертных округлились глаза. Они
наверняка доложат об увиденном Артабану. Но  Демарату  было  наплевать  на
это. Будь его воля, он согласился бы навеки врасти в эту  скамью,  подобно
Пирифою. Только чтоб рядом вечно была эта чудесная девушка, чьи губы  тихо
начали нежную песнь.
     - Давным-давно, когда, точно не помню, но было это  еще  до  подвигов
Ахилла и даже до безумного поступка титана Прометея, давшего людям  огонь.
Быть может, это случилось, когда на земле  был  золотой  век.  Неважно.  В
небольшом городке жила девушка. И  была  она  дивно  хороша  собой,  столь
прекрасна, что мужчины теряли голову и пронзали друг друга копьями, борясь
за ее любовь. Но она не отвечала взаимностью на  их  домогания.  Ведь  это
очень скучно, когда любовь пытаются завоевать копьем. Чтобы  выиграть  эту
битву, нужна не только сила. А витязи того времени кичились своей силой  и
верили лишь в силу.
     И однажды пришел в этот  городок  бродячий  художник,  зарабатывавший
себе на ячменную лепешку тем, что высекал  из  камня  фигурки  идолов.  Не
скажу, что он был искусным мастером. Напротив, фигурки его были  грубы,  в
них не хватало  той  гармонии,  которая  превращает  камень  в  прекрасную
статью. Он  пришел,  чтобы  вытесать  очередную  пару  идолов,  заработать
немного серебра и продолжить свой путь. Ведь все художники - бродяги.
     Но, высекая идола, он увидел девушку и каменный монстр превратился  в
розу. Она подивилась, так как никогда не видела цветка, прекраснее  этого.
Ведь резец художника заставил трепетать каждый лепесток, наполнил душистым
ароматом сплетенное из прозрачных мраморных пластин сердце.
     Девушка замедлила шаг и посмотрела на художника. А тот взял  резец  и
подошел к мраморной глыбе. Он смотрел на нее, а его руки сами  делали  то,
что он видел, что хотел видеть. И рождалось  чудо.  И  мрамор  распускался
завитками волнистых волос. Пепельный хлад превращался в бархатистую  кожу,
а каменные губы страстно  звали  к  поцелуям.  Он  выточил  каждую  мелкую
черточку, он обозначил даже жилку, тонко бьющуюся на виске, а по мраморным
паутинкам потекла живая кровь.
     Люди признали: нет на земле творения, более прекрасного, чем это.
     И девушка выбрала художника. Не  потому,  что  он  стал  знаменит,  а
потому, что он понял ее душу.
     Но...
     Все рано или поздно заканчивается Но.
     Он познал ее душу и воплотил ее в камне. Но ведь душа  -  не  камень.
Она дрожит, живет, меняется - сто перемен в  одно  мгновенье!  Она  учится
любить и ненавидеть, страдать и заблуждаться.
     Ее душа менялась. Быстрее, чем отрастают волосы. А  он  был  тверд  в
своем убеждении, что постиг ее тайны. Но ведь  душу  нельзя  постичь.  Она
непознаваема, словно космос, рождающий сверхновые звезды. Также и  в  душе
рождаются чувства, которые никогда не встречались прежде.
     Летели дни и он стал не узнавать свою  возлюбленную.  Она  стала  ему
чужой. Его мечта воплотилась в статую, а эта девушка была не его мечтой. И
так бывает: он влюбился в статую. А  она  ушла  к  другому.  К  тому,  кто
принимал ее такой, какая она есть, а не какая она была.
     Вот и вся сказка.
     - Я знаю, как его звали, - сказал Демарат.
     Таллия с интересом взглянула на него.
     - Как?
     - Пигмалион.
     - Ты очень неглуп, спартанец Демарат, - медленно выговорила  ионийка.
- И ты прав. Это действительно был Пигмалион. Но у  моей  сказки  грустный
конец. Боги так и не вдохнули жизнь в его  мраморную  Галатею.  Ибо  зачем
оживлять то, что уже некогда было живым!
     Спартиат поднес руку Таллии к своим губам.
     - Это была прекрасная сказка.
     - Это был прекрасный вечер. Я мечтаю о  том,  чтобы  он  когда-нибудь
повторился.
     Таллия вспорхнула со скамьи и побежала ко  дворцу,  где  остановились
царь и свита. Темнело и улицы почти опустели. И крохотные туфельки  звонко
стучали по мостовой.
     Словно гранитные слезы, роняемые каменной Галатеей  в  ладони  своего
Пигмалиона.


     Мардоний только  что  закончил  докладывать  хазарапату  о  состоянии
войска...
     Он вознесся высоко, быть может, так высоко, как  и  не  мечтал.  Царь
внезапно назначил его своим первым полководцем,  дав  в  помощники  своего
брата Масиста, Мегабиза, Тритантехма, сына Артабана,  и  Смердомена,  сына
Отана. Но командующий огромным  войском,  распоряжавшийся  судьбами  сотен
тысяч воинов, должен  был  ежевечерне  являться  на  доклад  к  тому,  кто
командовал всего одной тысячей. Одной! Но эта тысяча -  воины  с  золотыми
яблоками на копьях, лучшие из лучших, личная гвардия царя. А командует  ею
хазарапат - начальник царской стражи.
     И Мардоний покорно шел к  Артабану,  докладывая  ему  сколько  воинов
отстало по дороге, сколько  вина  и  мяса  исчезло  в  бездонных  желудках
бессмертных  и  каковы  настроения   среди   присоединившихся   к   войску
бактрийцев.
     Непрерывный марш от Суз до Вавилона утомил воинов  и  по  предложению
хазарапата было решено дать войску двухдневный  отдых.  Чинились  обувь  и
одежда, лекари втирали мазь в стертые  до  крови  ноги,  кузнецы  набивали
подковы и меняли оси колесниц. Лишь об этом мог рассказать Мардоний в этот
вечер.
     Хазарапат выслушал его молча, не сделав ни  одного  замечания,  затем
пригласил к столу. Они сытно поели, а сейчас сидели у камина и  потягивали
терпкое вино.
     Разговор  не  клеился.  Слишком  странный  поворот  произошел  в   их
взаимоотношениях в последнее время. Ярые враги, они вдруг в один миг стали
единомышленниками, почти что друзьями.
     Мардоний хорошо  помнил,  как  на  следующий  день  после  сорванного
налетом киммерийцев бала сыщики поймали его  за  городом  и  доставили  во
дворец. Он собирался  принять  мучительную  смерть,  а  вместо  этого  его
встретили смеющиеся Демарат и Мегабиз, а затем принял лично хазарапат,  на
лице которого играла странная улыбка.
     Странная. Мардоний до сих пор не мог освободиться от наваждения,  что
перед ним другой человек. Совершенно другой человек.
     Артабан, как и прежде,  был  уверен  в  себе  и  властен,  но  в  нем
появилась какая-то непонятная  сила,  влияние  которой  ощущали  все,  кто
находились рядом.  Люди  невольно  втягивали  головы  в  плечи,  испытывая
желание согнуться в поклоне, дикие скакуны забывали о своем неистовстве  и
с опаской косились в сторону вельможи, даже звонкие птицы - и  те  умеряли
силу своего голоса.
     И еще - Артабан внезапно стал рьяным сторонником похода на Элладу. По
его воле закрутились шестеренки  государственной  машины,  созывая  полки,
собирая дополнительные подати, создавая запасы  оружия  и  продовольствия.
Мардоний с долей ревности наблюдал за тем,  как  этот  загадочный  человек
сдвинул с места сотни тысяч вооруженных людей и заставил их устремиться  к
Сардам, где был  назначен  сбор  войска;  как  сотни  кораблей  из  Кемта,
Финикии,  Кипра,  Киликии,  Геллеспонта  и  Ликии  собрались  в  ионийских
гаванях, готовые расправить паруса и устремиться к берегам Эллады.
     Надо  отдать  хазарапату  должное  -  он  всячески  подчеркивал,  что
первенство в этой затее принадлежит Мардонию. Однако Мардоний  чувствовал,
как из главного вдохновителя похода он превращается в простого исполнителя
воли Артабана. Эта новая роль не слишком нравилась ему, но  он  готов  был
смириться, лишь бы войско дошло до Фессалийских равнин, а там...  Ведь  не
ради красного словца Артабан сказал ему, что  царь  ищет  сатрапа  Эллады.
Стать властителем этой земли было давней мечтой Мардония, и он никогда  не
скрывал своих замыслов.
     Обо всем этом думал вельможа, наблюдая как темнеет сочно-алый пламень
прогорающих поленьев. И еще он думал о Таллии. И думы о ней  занимали  его
воображение куда более, чем планы покорения Эллады. Если бы его  поставили
перед выбором - Таллия или Эллада, - он предпочел  бы  обладать  ионийкой.
Ведь он любил ее как ни одну женщину на свете, а она вдруг ушла к  старику
хазарапату. Неужели здесь повинна та  магическая  сила,  что  вдруг  стала
исходить из его глаз? Или...  Или  лукавая  ионийка  просто  поставила  на
самого сильного - на ферзя, который в любое мгновенье может стать королем.
Царь Артабан! - Неплохо звучит. Впрочем, царь Мардоний - звучит не хуже?
     - Почтенный Артабан, как мы поступим с заболевшими лошадьми?
     Хазарапат повернул лицо к Мардонию. Суть вопроса была столь ничтожна,
что было нетрудно  догадаться  -  это  лишь  предлог  к  более  серьезному
разговору.
     - О чем ты хочешь поговорить со мной? - спросил Артабан.
     Поставив кубок на стол, Мардоний скрестил на груди сильные руки.
     - Хорошо, давай начистоту. Я хочу поговорить с тобой о Таллии.
     - Слушаю тебя.
     - Как случилось, что моя женщина оказалась в твоей постели?
     - Спроси ее сам, - усмехнулся Артабан. - Ты купил ее?
     - Да.
     - Я заплачу тебе втрое больше.
     - Я могу дать пять раз столько, сколько предлагаешь ты.
     Артабан хмыкнул.
     - Понятно. Значит, дело не в деньгах.
     - Естественно. Деньги меня мало волнуют. Я хочу получить то,  что  по
праву принадлежит мне.
     - Однако, если меня не подводит память, ты отдал ее в царский  гарем.
Или я не прав?
     Мардоний поспешно отвел  глаза  не  в  силах  выдержать  пристального
взгляда Артабана.
     - Она сама этого захотела.
     - Вот видишь - все решает она. А не приходит ли тебе в голову  мысль,
что и в случае со мной все вышло так, как хотела она?
     - Я слышал о том, что она пришла к тебе сама, - признался Мардоний, -
но уверен, что здесь не обошлось без колдовских чар.  Она  слишком  любила
меня.
     - Любила? - Артабан  захохотал.  -  Эта  всего  лишь  твои  фантазии,
Мардоний! Это женщина не любит никого. Она  вообще  не  знает,  что  такое
любовь. Она играет любовью. Если она и любила,  то  это  было  так  давно,
что... - Хазарапат осекся на полуслове, невольно дав понять, что  едва  не
проговорился. - Я знаю, было время, когда она любила, теперь же  она  лишь
тешит свое самолюбие, дергая за ниточки влюбленных в нее паяцев.
     - Так ты не любишь ее? - чувствуя облегчение спросил Мардоний.
     - Конечно нет. Я ее слишком хорошо знаю. Я могу полюбить ту,  которая
любит меня. На это я способен. Еще я  могу  полюбить  ту,  которая  слабее
меня, которая беззащитна перед лицом жестокого мира и которую мне  хочется
защитить. Думаю, я даже скорее полюблю такую, потому что в каждом  сильном
мужчине есть чувство орла, оберегающего свое гнездо. Но полюбить  женщину,
которая сильнее тебя? Не улыбайся! - горячась закричал Мардоний, видя  как
на лице Мардония появляется саркастическая  усмешка.  -  Быть  может,  эта
женщина самый сильный и опасный человек,  которого  когда-либо  знал  этот
мир. Она  соединяет  в  себе  силу  убеждения  пророка,  храбрость  воина,
хитрость и вероломство искушенного в интригах царедворца. Да что ты знаешь
о ней?! О той, что смеясь ломала шеи богатырям! Которая  повергла  в  прах
величайшую в истории державу! Я уверен, если бы она  захотела,  чтобы  мир
стоял перед ней на коленях, мы с тобой давно бы целовали прах у ее ног!
     Артабан вдруг  прервал  свою  горячую  речь  и  Мардоний  понял,  что
хазарапат сказал ему много больше, чем хотел, много больше, чем мог.
     - Ты нарисовал мне какое-то чудовище!  -  негромко  бросил  вельможа,
чувствуя, как его душа поддается магии слов Артабана и в  ней  просыпается
нечто похожее на страх.
     - А она и есть чудовище. Нежное и  сильное,  ослепительно  прекрасное
чудовище. Возьми ее себе, если только она захочет к тебе вернуться.
     Слова эти были столь неожиданны, что Мардоний с  удивлением  взглянул
на хазарапата.
     - Ты кажешься мне сегодня странным, Артабан.
     - Артабан? - Лицо  вельможи  искривила  злобная  улыбка.  -  Запомни,
Артабана нет. - Он понизил голос и шепотом выплюнул. Словно аспид, целящий
ядом в жертву. - Есть Артабан.
     От  двери  донесся  звонкий  смех.  Увлеченные  разговором,  они   не
заметили, как вошла Таллия.
     - Красиво сказано, Артабан! Я полагаю, сам мудрый Заратустра не  смог
бы сказать лучше.
     Ионийка  подошла  к  застигнутым  врасплох  мужчинам  и  окинула   их
оценивающим взглядом.
     - Мардоний, ты можешь идти. Мне надо поговорить с хазарапатом.
     Тон, каким были брошены  эти  слова,  не  допускал  прекословий.  Так
говорят владыки со своими холопами.
     - Я  останусь  здесь,  -  процедил  Мардоний.  -  Как  смеет  женщина
указывать вельможе и родственнику царя,  что  он  должен  делать!  И  кто?
Куртизанка, которая ложится под того, под кого ей прикажут!
     Таллия хмыкнула.
     - Как он однако заговорил! Но  до  сих  пор  приказывала  я.  Неужели
сиятельный хазарапат не просветил тебя, что я собой представляю?!  Или  ты
уйдешь сам, или тебя выкинет стража.
     - Мардоний, я прошу тебя! - вмешался хазарапат.
     - Хорошо, я уйду. Но знай, придет день и я напомню тебе об  унижении,
которое сейчас испытал.
     - Поторопи этот день! А теперь - вон!
     Скрипнув зубами, Мардоний вскочил на  ноги  и,  не  говоря  более  ни
слова,  выскочил  из  комнаты.   Таллия   рассмеялась   и   устроилась   в
освободившемся кресле. Багровые отблески плясали в ее колдовских глазах.
     - Дорогая, нельзя же так, - укоризненно протянул Артабан. -  Мардоний
наш союзник.
     - Ну и что! Он мне наскучил. А ты стал позволять себе много  лишнего,
дорогой. Подойди ко мне.
     - Зачем?
     - Подойди. Не бойся. Не укушу.
     Артабан поднялся из кресла и подошел к Таллии.
     - На колени.
     - Ты шутишь?
     - Нисколько. На колени!
     Кряхтя, Артабан опустился на колени и положил ладони на упругие бедра
Таллии.
     - Убери лапы! - велела она. Артабан не послушался,  и  тогда  ионийка
закатила любовнику хлесткую пощечину. -  Это  тебе  за  то,  что  ты  меня
слишком хорошо знаешь! А это за то,  что  я  играю  любовью  и  дергаю  за
ниточки паяцев!
     На правой щеке хазарапата появился багровый отпечаток, подобный тому,
что уже был на левой.
     - Я солгал? - осведомился Артабан, не предпринимая  никаких  попыток,
чтобы защититься.
     - Пожалуй, нет. - Таллия взяла Артабана за холеную бороду. -  Сколько
раз я должна повторять тебе, чтобы не распускал свой длинный язык.
     - Ты давно здесь?
     - Ровно столько, чтобы выслушать твои пьяные откровения.
     - Прости, - Артабан коснулся губами  смуглого  колена.  -  Я  сегодня
действительно  слишком  разговорчив.  Как  провела  время  со  спартиатом?
Бессмертные донесли, что тебе было весело.
     - Скучнее, чем ты думаешь. Этот Демарат - неисправимый  тупица.  Как,
впрочем, и остальные мужчины, которых я знала. - Таллия  дернула  Артабана
за бороду. - Но ты не заговаривай мне зубы. Один неверный шаг, и  я  сотру
тебя в порошок. В дорожную пыль! И Артабана не станет. Ни того,  что  был,
ни того, что есть! Ты меня понял?
     - Да, - выдавил хазарапат, тараща голубые глаза.
     - Великолепно. И упаси тебя Великий Разум рассказать обо  мне  своему
хозяину. Тогда ты покинешь этот мир еще быстрее. А теперь поцелуй меня,  -
ионийка усмехнулась, - любитель слабых женщин!
     Она вновь дернула за бороду, заставляя  Артабана  тянуться  к  своему
жаждущему рту, и впилась в его губы. Затем она повалила вельможу на пол, и
они сплелись в сладострастный клубок.
     Как женщина ионийка могла поспорить в искусстве любовных ласк с самой
Лиллит! Объятия ее были жарки, но ум ее был холоден. А смерть, даримая ею,
не была сладострастной.
     Как женщина она предпочитала яд или нож.  Смерть,  даримая  ею,  была
неотвратимой.
     Но право - в ее объятиях не хотелось думать о смерти!



                         10. ИЗ ПАРСОВ В ГРЕКИ - 2

                                   А ведь все поднялись - с Эктабаны, от
                                                                      Суз,
                                   От Киссийских родных старода в них
                                                               твердынь, -
                                   Поднялись, потекли,
                                   На конях и пешком, и на черных судах:
                                   Ополчилися неисчислимые тьмы
                                   И густою подвиглися тучей.
                                                            Эсхил, "Персы"

     Золоченый походный трон установили на холме Арассар еще затемно. Холм
этот возвышался над  всей  округой  и  был  замкнут  сплетенной  в  кольцо
дорогой, выходившей из Сард и убегавшей к  морю.  Еще  с  ночи  это  место
окружили цепи бессмертных, зорко следивших за тем, чтобы  сюда  не  проник
какой-нибудь зевака или злоумышленник.
     Царь и свита прибыли, когда солнце поднялось на высоту двух  ладоней.
Бессмертные уже успели позабыть о  том,  как  кляли  ночную  промозглость.
Влажно поблескивая доспехами, они наблюдали, как царь,  хазарапат,  высшие
военачальники, царские родственники и эвергеты нестройной толпой  восходят
на холм.
     Дворцовая служба делает наблюдательным. Стоявший перед  строем  своей
сотни Дитрав заметил, что царь мрачен, а  Артабан  и  Мардоний,  напротив,
оживлены. Безжалостно разминая ногами стебельки  весенних  цветов,  Ксеркс
уселся на трон, свита стала за его спиной. Мардоний посмотрел на царя, тот
кивнул. Тогда вельможа выступил вперед и резко  взмахнул  рукой.  Раздался
рев серебряных труб. Из ближайшего стана - а всего их было восемь и  самые
дальние из них едва виднелись на горизонте - появились воины. Выстроившись
в колонну, они двинулись по дороге. Заклубилась пыль. В этот миг к Дитраву
подбежал евнух-телохранитель. Тронув плечо бессмертного пухлой  рукой,  он
сказал:
     - Сотник, повелитель приказывает тебе приблизиться к трону.
     Слегка  волнуясь,  Дитрав  поспешил  исполнить  пожелание  царя.  Под
внимательными взорами  вельмож,  гадавших,  что  за  новый  фаворит  вдруг
появился у  владыки,  он  подошел  к  подножию  трона,  пал  на  колени  и
прикоснулся губами к теплой  коже  изукрашенного  золотым  шитьем  сапога.
Ксеркс милостиво кивнул ему:
     - Встань.
     Сотник выпрямился.
     - Я помню тебя. Это ведь ты когда-то спас мне жизнь.
     В фразе, вылетевшей из царских  уст,  звучал  полувопрос:  ты  ли?  И
Дитрав решил ответить утвердительно, хотя не знал, что его  ждет:  царский
гнев или милость. Но ответил он осторожно:
     - Я охранял той ночью царские покои.
     На лице Ксеркса появилась благосклонная улыбка.
     - Я был уверен, что не ошибся, признав  тебя.  -  Царь  на  мгновение
задумался и  смешно  причмокнул  подкрашенными  губами.  -  Каждый  мудрый
повелитель должен помнить о своих верных слугах. Я вспомнил о тебе и  хочу
вознаградить твою преданность. С  этого  дня  ты  назначаешься  помощником
хазарапата. Анаф же возглавит киссиев.
     Ошеломленный столь неожиданной  милостью,  Дитрав  бросил  взгляд  на
Артабана, пытаясь выяснить, как тот отреагирует на  решение  царя.  Однако
лицо хазарапата оставалось бесстрастным.
     "Соглашаться или нет? - лихорадочно запульсировали молоточки в голове
Дитрава. - Соглашаться? Но почему Артабан не подаст знак? Ведь он уже имел
возможность убедиться в моей преданности. Или, может  быть,  хазарапат  не
хочет, чтобы он занял этот пост?".
     Поспешно пав на колени, Дитрав выдавил:
     - Но не думает ли великий царь, что я еще слишком молод, чтобы занять
столь важный пост?
     Ксеркс благодушно махнул рукой.
     - Нет. Я сужу о своих слугах не по возрасту, а по их достоинствам. Ты
доказал свою преданность мне, а  это  важнее  всех  прочих  заслуг.  Верно
служить повелителю - вот главная обязанность  воина  и  вельможи.  Артабан
издаст соответствующий указ и донесет мое повеление до ушей  подданных.  -
Ксеркс привстал и обернулся, желая видеть реакцию  хазарапата.  Тот  молча
склонил голову. Одарив вельможу  кривой  улыбкой,  Ксеркс  велел  Дитраву,
который все еще не мог прийти в себя:
     - Встань за троном. Отныне ты мой первый щит.
     Вельможи стали переглядываться. Какие последствия повлечет  появление
нового фаворита? Не есть ли эта прихоть царя начало крушения блистательной
карьеры Артабана? Но хазарапат выглядел совершенно спокойным.  Сделав  шаг
влево, он взглядом показал Дитраву, что тот может  занять  место  рядом  с
ним.  Бессмертный  поклонился  и,  превозмогая  робость,  стал   рядом   с
хазарапатом. По лицу вельможи скользнула  холодная  презрительная  улыбка,
адресованная царю. Всего лишь одна маленькая вольность,  которую  позволил
себе Артабан, после чего его лицо вновь приняло бесстрастное выражение.
     Почтительно наклонившись к царю, хазарапат провозгласил:
     - Повелитель, у царских ног проходят тьмы храбрых парсов!
     Действительно, в этот миг первые ряды воинов поравнялись с троном, на
котором восседал Ксеркс. То были  арии  -  элитные  отряды  войска,  лучше
других вооруженные, сытнее прочих  накормленные.  Воины  были  облачены  в
пестрые  хитоны,  обшитые  железными  чешуйками,  на  головах  красовались
войлочные тиары. Каждый воин держал в левой руке сплетенный  из  тростника
щит, в правой - короткое копье. Кроме того, они были  вооружены  луками  и
длинными, лишь немного уступающими по длине эллинскому ксифосу, кинжалами.
Половина парсов была конной,  половина  -  пешей.  Возглавлявший  их  Отан
выхватил меч и закричал, приветствуя царя. Воины подхватили этот  клич,  и
оглушающая звуковая волна обрушилась на  холм,  заставив  царя  и  вельмож
прикрыть руками уши. Артабану пришлось  послать  слуг,  передавших  воинам
повеление, кричать тише.
     Следом шли мидяне, вооруженные так же как  парсы.  Мидян  было  вдвое
больше, их ряды восхищали своей монолитностью и четкостью поступи.  Солнце
успело подобраться к  зениту,  прежде  чем  замыкавшие  мидийскую  колонну
всадники повернули за холм.
     За мидянами пронеслись галопом три тысячи витязей-ариев из числа тех,
кто некогда предпочли остаться на землях предков, а  теперь  по  повелению
царя пришли сюда, чтобы принять участие в походе.
     Оглашая равнину разбойным  свистом,  проскакали  кочевники-массагеты,
великолепные  лучники,  неплохо  к  тому  же  владевшие  боевыми  секирами
сагарисами. Едва островерхие тюрбаны массагетов скрылись из виду,  как  на
дороге появились сотни колесниц,  за  которыми  следовали  воины-арабы  на
верблюдах.
     Затем прошли парфяне и макроны, фригийцы и пактии.
     Вельможи дивились звероподобного вида эфиопам, чьи тела были  покрыты
барсовыми  и  львиными  шкурами.  Оружие  эфиопов  вызывало   не   меньшее
изумление. Здесь можно было увидеть гигантские, в человеческий рост  луки,
копья с наконечниками из рога антилопы, железношипные палицы, щиты, обитые
журавлиной кожей. Командовавший эфиопами Арсам, судя по  всему,  был  горд
диким видом своего воинства.
     В полдень над царем воздвигли шелковый балдахин, изнеженные  вельможи
укрылись  под  зонтиками  из  страусовых  перьев.  По  лицам  полководцев,
посчитавших постыдным прятаться от палящих лучей,  тек  язвящий  пот.  Сын
Датиса Тифей рухнул на землю, сраженный солнцем. Его унесли в тень акации.
     Царь пил охлажденное  вино,  когда  мимо  шли  вооруженные  дротиками
фракийцы и ливийцы. Это были никуда не годные воины. Их призвали  в  поход
более для числа.
     Артафрен вел лидийцев и мисийцев, держащих  в  левой  руке  небольшие
изящные медные щиты. Эти воины славились своей хитростью и были  хороши  в
засадах и стремительных рейдах.
     Всеобщее восхищение вызвала тысяча  бравых  писидийцев.  Все  как  на
подбор высокие, вооруженные длинными мечами  и  копьями,  они  выстроились
клином, глядя на который верилось,  что  нет  фаланги,  способной  устоять
перед его натиском.  Шлемы  писидийцев  были  украшены  бычьими  рогами  и
султанами. Зрители следили за разноцветным ковром из ярких перьев  до  тех
пор, пока писидийцы не растворились в полуденном мареве.
     Киссии и бактрийцы, урии и пафлагонцы, ликии и сирийцы - неисчислимые
колонны воинов мерно шагали  мимо  холма,  и  солнце,  утопавшее  в  тучах
поднятой их ногами пыли, спешило скрыться за горизонт.
     А затем шли кабалии, гарканы, матиены, мариандины,  саранги,  каспии,
наемники-колхи,  восемь  тысяч  вооруженных  арканами  сагартийцев,  мары,
хорезмийцы, саспиры, гандарии, согдийцы, индийцы...
     Уже смеркалось, когда передние ряды парсов, покинувших лагерь еще  на
рассвете,  сомкнулись  с  замыкавшими  гигантскую  колонну   бессмертными.
Огромная,  блистающая  хладным  металлом  змея  многократно  обвила  холм.
Насколько  хватало  глаз,  тянулись  ровные  шеренги  воинов.  Ксеркс   со
смешанным чувством самодовольства и  робости  обозревал  огромное  войско,
собранное почти против его воли. Только сейчас он осознал до конца,  сколь
могущественна сила, сдвинувшая с места эту махину.
     Ни царь, ни кто-либо из его вельмож не  мог  сказать  точно,  сколько
воинов собралось под священные знамена Ахурамазды. Известно было лишь, что
народов, принявших  участие  в  этом  походе,  было  ПЯТЬДЕСЯТ  СЕМЬ.  Это
поистине были неисчислимые тьмы.
     И неважно, сколько их было  в  самом  деле:  1.700.000  человек,  как
сосчитал Геродот, 800.000, как полагал Ктесий Книдский, или 80.000  -  эту
цифру назвал историк Дельбрюк.  Важно  другое  -  то  было  войско,  перед
которым не  могла  устоять  ни  одна  армия,  натиску  которого  не  могла
воспротивиться ни одна держава, ни даже весь западный мир.
     Это была армия Востока, созданная по воле  Ахурамазды  для  покорения
Запада. Сотни алых стягов, реющих над полками, возвещали, что империю ждут
великие дни.
     Солнце скрылось за кромкой тверди, и наступила тьма. Воины  легли  на
землю там, где их застала ночь.
     Утром они построятся в колонны и двинутся  на  запад  -  вдогонку  за
умирающим солнцем.
     Утром...


     Так уже получилось, что многие эпизоды этой  истории  разворачиваются
ночью. Ведь ночь - время тайн,  а  тайна  -  неотъемлемый  элемент  нашего
повествования. Без тайн жизнь была бы пресна,  а  события  превратились  в
замешанные на цифрах факты.
     Итак, была ночь. Одна из тех  майских  ночей,  что  сочетают  в  себе
солнечное тепло и  лунную  свежесть,  сочащуюся  из  приотворенного  окна.
Таллия и Артабан, утомленные любовными ласками, лежали  на  широком  ложе,
прислушиваясь к голосам стражников, негромко перекликающихся  под  стенами
дворца адрамитийского тирана Ксанфа. Из дворцового сада  доносились  трели
ночных пичуг. Любовники уже погружались в сладкую  пелену  сна,  когда  по
опочивальне пробежала волна холодного ветра. Таллия открыла глаза и в  тот
же миг почувствовала на своих губах ладонь Артабана.
     - Молчи, - шепнул он девушке на ухо. - Он идет.  Молчи,  если  хочешь
жить.
     С  этими  словами  Артабан  накинул  на  голову  своей   возлюбленной
покрывало. Затаившись под легкой тканью, ионийка напряженно прислушивалась
к звукам, витающим в комнате.
     Шорох,  негромкий  звук,  похожий  на  шипение,  и,  наконец,  шелест
расправляемой одежды. Затем раздался фальшивый голос Артабана, не  слишком
умело изображающего изумление.
     - Это ты? Вот уж не думал увидеть тебя здесь!
     - Может быть, я соскучился по тебе! -  негромко  произнес  некто.  От
этого хрипловатого, давно позабытого, но столь знакомого  голоса  по  коже
Таллии побежали мурашки.
     - Сомневаюсь.
     - Напрасно. Я и вправду скучал. Не с кем перекинуться словом. Кто это
рядом с тобой?
     - Женщина.
     Гость хмыкнул.
     - Надеюсь, что не мужчина. Кто она?
     - Наложница царя.
     - Царь пал столь низко, что раздает своих наложниц?
     - Он пал ниже, чем ты думаешь. Я сам беру их!
     - Молодец! - равнодушно сказал гость. - Она слышит нас?
     - Нет. Она давно спит.
     - А если проснется?
     Звякнул металл. Таллия поняла, что Артабан извлек из  ножен  меч.  Ее
сердце забилось быстрее.
     - Тогда эта ночь будет последней для нее.
     - Узнаю выучку ГУРС! Кеельсее тоже скор на расправу.
     - Ты виделся с ним?
     - Да. Имел романтическое свидание на берегу Мертвого моря.
     - Договорились?
     -  Нет.  Он  вилял  хвостом  и  не  дал  прямого  ответа.  Но   через
иерусалимских жрецов я узнал, что он пытается спровоцировать бунт в Иудее.
Затем он отправился в  Тир,  убив  по  дороге  одного  из  моих  людей.  В
финикийских водах его поджидали три пиратские  триеры.  Я  щедро  заплатил
киликийским разбойникам за голову купца Раммера. Но он перехитрил  меня  -
его судно исчезло.
     - Где он теперь?.
     - Кто знает? В Кемте, на Кипре или Крите, в Элладе,  Геллеспонте,  на
Родосе. Он мог отправиться куда угодно. Я потерял его следы.
     - Ну и дэв с ним! Он не может нам помешать.
     - Как знать... - Гость присел на край ложа, скрипнувшего под тяжестью
его тела. Таллия почувствовала легкое прикосновение к бедру. Затем сильные
пальцы ласкающе пробежали от груди до низа живота. Таллия вцепилась зубами
в подушку, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не закричать.
     - Изумительная фигурка, - сказал гость. - Я не знавал  твою  подружку
раньше?
     - Вряд ли. Она слишком молода.
     - Что-то неуловимо знакомое...  -  Гость  замолчал,  прислушиваясь  к
дыханию ионийки. - Впрочем, все женщины чем-то похожи друг на друга.
     - Это ты удивительно тонко подметил! - съязвил Артабан.
     Он хотел отвлечь  внимание  гостя  от  девушки  и  это  ему  удалось.
Рассмеявшись, тот убрал руку.
     - Вижу, чувство юмора не изменяет тебе, как и хороший вкус.
     Кровать покачнулась. Это Артабан поднялся на ноги.
     - Пойдем к столу. Я прикажу принести вина.
     - Тогда лучше в другую  комнату.  Мне  кажется,  твоя  шлюха  вот-вот
проснется.
     - Хорошо.
     Кровать скрипнула вновь.  Мужчины  вышли  из  опочивальни.  Таллия  с
облегчением вздохнула и медленно стянула с головы вдруг ставшее невыносимо
тяжелым покрывало.
     Из-за стены донесся голос Артабана,  требующего  вина.  Затем  быстро
зашаркали чьи-то спешащие ноги.
     Таллия задумчиво прикусила губу. Это опасно, но она должна слышать, о
чем будут говорить Артабан и его гость. Но это смертельно опасно!
     Увы, среди ее качеств здравомыслие находилось на одном  из  последних
мест - рядом с состраданием, милосердием и откровенностью. Да  и  в  конце
концов до сих пор судьба была благосклонна к ней.
     Бесшумно оставив ложе ионийка,  подкралась  к  двери  и  заглянула  в
крохотную щель меж косяком и чуть приотворенной створкой.
     Как раз в этот миг слуга ставил на стол кувшин с вином. Ночного гостя
нигде не было видно, и Таллии вдруг почудилось, что он стоит за ее спиной.
Девушка медленно повернула голову и облегченно выдохнула - никого! Все это
лишь ее фантазии. Страх - непревзойденный фантазер!
     А вот и гость.  Он  появился  из-за  каменной  полуколонны,  медленно
подошел к столу и сел. Тусклые блики свечи вырвали  из  темноты  массивную
фигуру, испускающую злобную мощь. Хотя Таллия и была готова  к  тому,  что
увидит, она невольно вздрогнула, а нежная кожа покрылась холодной сыпью.
     Облик  ночного  гостя  был  ужасен.   Конус   огромной   фигуры   был
задрапирован в черный с фиолетовым оттенком  плащ.  На  голове  красовался
покатый шлем. Но более всего ужасало лицо.  Собственно  говоря,  это  была
маска, искусно выкованная из вороненой стали,  но  она  знала,  что  лицо,
скрывающееся за этой личиной, еще более ужасно.  Гость  медленно  повернул
голову и уставился на Таллию безжизненным пустым взором. Он не мог  видеть
ее, так как щель была слишком узка, а опочивальня погружена в густую тьму,
но Таллия испугалась, что он почувствует страх, исходящий  из  ее  сердца.
Ведь это существо прекрасно чувствовало страх, оно и  жило  лишь  за  счет
страха. Таллия медленно опустила веки и постаралась думать о чем-то ином -
хотя бы о солнце, что утром расцветит яркими красками  изумрудно-бирюзовую
воду в гавани.
     - За тебя! - негромко провозгласил гость.
     Веки  девушки,  подрагивая,  нерешительно  поползли  вверх,  открывая
зеленые звездочки  глаз.  Человек  в  черном,  высоко  запрокинув  голову,
допивал последние капли вина. В щели между шлемом и краем плаща была видна
полоса ослепительно белой кожи.
     - Дерьмо! - сказал он, мгновение  спустя,  резко  отставляя  от  себя
кубок. - Не идет ни  в  какое  сравнение  с  солнечным  нектаром  из  моих
подвалов.
     - Да, твое вино превосходно, - согласился Артабан. Он также отодвинул
чашу, после чего вернулся к прерванному разговору.
     - Ну и чем же по-твоему нам может угрохать Кеельсее?
     - Лично он - ничем. Его возможности ничтожны. Но  Кеельсее  связан  с
отшельником. Знать бы, кто скрывается  под  этой  таинственной  маской!  -
Говоривший скрипнул зубами. - Отшельник обладает огромной силой. Он  может
использовать гиперполя, ему повинуется плазма.  В  его  распоряжении  сеть
тайных агентов, которые в любой момент могут поднять восстание  во  многих
сатрапиях  Парсы.  Подозреваю,  он  знает   про   световые   окна   и   не
воспользовался ими  до  сих  пор  лишь  из  опасения,  что  я  засеку  его
координаты. Кто бы это мог быть? Неужели она?
     Артабан криво усмехнулся.
     - Не дури! Ты же сам видел, как  она  исчезла  в  пламени,  рожденном
Черным Человеком!
     - Исчезла... - протянул гость. - Но это не означает, что умерла. Меня
не оставляет чувство, будто она все еще здесь, совсем рядом, может быть, в
соседней комнате.
     Гость вновь посмотрел туда, где затаилась  Таллия.  По  телу  ионийки
потекли струйки холодного пота.
     - Ты полагаешь, я бы не узнал ее? - спросил Артабан.
     - Нет. Я не думаю, что ты столь глуп и беспечен. Но ты мог узнать ее!
     - И не сказал тебе...
     - Точно, - процедил гость.
     - Ты обижаешь меня, - медленно выговорил вельможа.  -  Мы  вместе  не
один год и, кажется, я не давал поводов сомневаться  в  моей  честности  и
преданности  тебе.  Если  не  веришь  моему  слову,  можешь  сам  пойти  и
удостовериться, что на постели спит несмышленая девчонка!
     Гость поднял над головой правую руку, ища примирения.
     - Не горячись. Я верю тебе, Гумий. Но я чувствую ее дыхание.  Я  ведь
еще помню, как она дышит...
     Он замолчал - пауза была долгой, - затем спросил Артабана:
     - Расскажи, что нового у тебя?
     - Все идет по плану. Через десять  дней  передовые  отряды  достигнут
Геллеспонта, через двадцать мы будем на том берегу.
     - Царь?
     Хазарапат хмыкнул и почесал подбородок.
     - После твоих визитов послушен, как ребенок.  Лишь  изредка  пытается
фрондировать, назначая на посты угодных себе людей.
     - А ты?
     - Это мои люди.
     Маска ощерилась холодной улыбкой.
     - Молодец!  Твоя  задача  довести  войско  до  Эллады.  Об  остальном
позаботимся мы. - Гость вновь замолчал и  внимательно  посмотрел  в  глаза
Артабану. - Ты давно не был у меня. Почему?
     - Не так-то просто отлучиться из дворца, где за  тобой  следят  сотни
глаз. И без того многие меня подозревают.
     - Это не ответ.
     - Прими какой есть.
     Гость  привстал.  Его  огромная  фигура  нависла  над  вдруг  ставшим
крохотным Артабаном.
     - Гляди, не  вздумай  затеять  свою  игру!  Это  плохо  кончится.  Мы
раздавим тебя!
     - К чему эти угрозы? - спокойно спросил вельможа. - Ведь ты прекрасно
знаешь, что я на вашей стороне.
     - Поэтому я и доверяю тебе. - Гость повернул голову к окну.  -  Скоро
рассвет. Мне пора.
     - Ты спешишь?
     - Не очень. Но я должен  покинуть  это  место  еще  до  того,  как  в
заоблачных горах взойдут первые лучи солнца. Неписаные правила игры.  День
- время Ахурамазды, ночь  -  время  Аримана.  Знаешь,  -  спокойным  тоном
продолжал демон тьмы, - а ведь нас подслушивают!
     - Кто? - хладнокровно поинтересовался Артабан.
     - Твоя женщина.
     - Чепуха! А если даже и так, что она поймет? Ведь мы говорим на языке
древних.
     - Я не люблю, когда суют нос в мои дела!
     Ариман резко поднялся из-за стола и направился к  двери,  за  которой
притаилась Таллия. Вне себя от страха девушка метнулась на ложе и поспешно
набросила на себя покрывало. К  счастью,  ее  тело  было  стремительным  и
легким - гость не успел  ворваться  в  комнату,  ложе  не  выдало  ионийку
скрипом.
     Ровно дыша, Таллия старательно  притворялась  спящей.  Чуткие  пальцы
Аримана коснулись ее тела.
     - Она спит, - послышался голос хазарапата. - Тебе почудилось.
     - Мне никогда не чудится! - прошипел Ариман.
     - Ну, если хочешь, можешь проверить. Заодно убедишься, не тешу  ли  я
себя любовью призрака той, чье тело истлело в пламени.
     - Я верю тебе на слово. Но какое знакомое тело. Словно я когда-то уже
любил его. В другой жизни. Я завидую тебе, Заратустра!
     - В тот день, когда падет Эллада, я подарю тебе эту женщину.
     - Ловлю тебя на слове. Прощай, ночь уже уходит.
     Послышалось шипение, затем наступила тишина.
     - Он ушел, - негромко сообщил Артабан.
     Таллия со вздохом облегчения откинула покрывало.
     - Он едва не узнал меня.
     - Да. У него очень хорошая память. Ты все слышала? -  Таллия  кивнула
головой. - Ты неисправима.
     Ионийка поднялась с ложа и заглянула в глаза Артабана.
     - Почему ты не выдал меня? Ведь не  потому  же,  что  испугался  моих
угроз?
     - Конечно, нет.
     - Но ведь и не из-за любви ко мне? Хотя я готова допустить, что  твои
слова о равнодушии были неискренни.
     - Нет, я не люблю тебя. Просто... Просто нас осталось  слишком  мало.
Мы не вправе умирать, а тем более убивать друг друга. И ради этого я готов
пойти на многое, даже предать того, кто некогда был моим лучшим другом.
     Таллия  покачала  головой  столь  энергично,  что  ее  пышные  волосы
взвились в воздух облаком спелой ржи.
     - У него никогда не было друзей. Даже когда он еще был атлантом.
     - Наверно ты права, - прошептал  мужчина.  Он  усмехнулся  и  положил
ладони на хрупкие и очень сильные плечи. - Ты слышала, мне придется отдать
тебя ему после того, как покорится Эллада!
     Обняв шею Артабана, ионийка провела розовым язычком по его губам.
     - Хорошо, ты отдашь меня ему. Но только тогда, когда  я  сама  захочу
этого. Это будет ночью. Ведь ночь и мое время.
     Тонкие губы Заратустры усмехнулись. Ведь ночь была  и  его  временем.
Ночь - время черных, что белы в свете дня.
     В окно сочились серые предрассветные блики...


     - Да поклонится природа сильному, склоняющемуся лишь перед богом!
     Именно  так  рассуждали  восточные  деспоты,  обладавшие   непомерной
властью и неисчислимыми богатствами. Вознесенные волею рока над миром, они
считали себя вершителями судьбы не только человечества, но и человеческого
дома.
     Мнившие себя наместниками бога  на  земле,  они  полагали,  что  все,
созданное  демиургом,  -  горы,  реки  и  моря,  люди  и  звери  -  должно
подчиняться им. А если вдруг нечто воспротивится воле владыки, то  следует
расправиться с этим нечто как с врагом.
     Куруш покарал речку Гинду (приток Тигра), при переправе через которую
утонула священная лошадь Ахурамазды. Река отнеслась  враждебно  к  владыке
ариев и  с  ней  поступили  как  с  врагом.  Гинду  перекопали  тремястами
шестьюдесятью каналами, и она превратилась в крохотный ручеек.
     Царь  Ксеркс  пошел  дальше  своего  предка.  Он   повелел   наказать
строптивый морской пролив Геллеспонт.
     Скрывая усмешку в густых усах, киликийский наварх Сиеннесий  наблюдал
за тем, как обнаженные по пояс палачи вытягивают из  воды  толстые  медные
цепи.
     Киликийские эскадры прибыли к Геллеспонту лишь накануне. И повинен  в
этом был именно он, Сиеннесий. Под этим именем его знали в Сардах, Сузах и
Парсе. Но эллинам и италийцам  он  был  известен  как  Белый  Тигр,  самый
кровожадный пират восточного Средиземноморья, чьи дерзкие  рейды  наводили
панику на купцов и приморские полисы.
     Белый Тигр был бесстрашен, Белый Тигр  был  безжалостен,  Белый  Тигр
всегда появлялся внезапно и  исчезал  в  никуда.  Стремительные  эпактриды
[эпактрида - быстроходное маневренное судно средних размеров;  излюбленный
корабль пиратов] Сиеннесия носились по волнам подобно бесшумным призракам.
Именно поэтому его прозвали Белым Тигром, а еще потому,  что  лицо  пирата
обезображивали несколько рваных шрамов, напоминавших  по  виду  полосы  на
тигриной шкуре - память о сабельных ударах, полученных в неудачном набеге.
Белый Тигр был самым знаменитым корсаром  Востока.  Считалось,  он  грабит
купеческие суда во имя могущества Парсы. Так оно в основном и было. Пираты
Белого Тигра нападали на эллинские,  италийские,  сицилийские,  изредка  -
карфагенские корабли, ослабляя тем самым врагов империи. Финикиян, кемтян,
карийцев и прочих подданных великого царя Сиеннесий не  трогал,  не  желая
портить отношений с парсами, которые  оказывали  ему  покровительство.  Но
если предполагаемая добыча превышала некий предел, пираты напрочь забывали
о своих не слишком устойчивых принципах и грабили, не разбирая  флагов.  И
тогда лилась кровь ликийцев, ионийцев и геллеспонтийцев - нападая на судно
империи, Белый Тигр был беспощаден. Ведь это было преступление, за которое
можно было  поплатиться  головой;  поэтому  необходимо  было  скрыть  его.
Невзирая на вопли о пощаде, пираты рубили  головы  всем  пленникам,  затем
пробивали в днище ограбленного судна дыру, дожидались, когда оно  скроется
в пучине, и растворялись в морской дали.
     Именно подобного рода дело задержало эскадру Белого Тигра  у  берегов
Финикии. Таинственный незнакомец предложил пятьдесят  талантов  золота  за
голову сидонского купца,  чей  корабль  должен  был  вот-вот  отчалить  от
берегов Иудеи. За такую плату Белый Тигр рискнул бы взять на абордаж  даже
царскую триеру. Получив  три  таланта  задатка,  пираты  вышли  в  Море  и
двадцать  солнц  бороздили  финикийские  воды,  задерживая  и   осматривая
проходящие мимо суда. Посыльное судно доставило приказ царя собрать прочие
киликийские эскадры и отправиться к Абидосу, где был назначен сбор  флота.
Сиеннесий тянул до последнего. Но купец так и не появился.
     До объявленного срока оставалось всего десять дней, когда киликийские
корабли  подняли  паруса  и  взяли  курс  на  север.  Однако   Борей   был
неблагосклонен к мореплавателям, сбивая скорость и заставляя их то и  дело
искать  убежище  в  гаванях  островных  полисов.  В  результате  киликийцы
опоздали на шесть солнц,  вызвав  этим  гнев  Ксеркса.  И  еще  больший  -
Артабана. Вельможа даже замахнулся на Сиеннесия,  но  не  ударил  -  парсы
нуждались в поддержке киликийских пиратов.
     Ксеркс же бесновался более по другому  поводу.  Северный  ветер,  так
мешавший  киликийским  эпактридам,  разметал   мосты,   наведенные   через
Геллеспонт. И произошло  это  именно  в  тот  день,  когда  царь  и  свита
готовились торжественно ступить на землю Запада. Волны  здорово  потрепали
суда, составлявшие основу мостов. Двадцать  кораблей  затонули,  у  многих
открылись течи.
     Рассвирепев, царь приказал расправиться с  незадачливыми  строителями
моста  и  наказать  непокорный  пролив.  Пятерым  ионийцам,   руководившим
возведением переправы, отрубили головы. Их обезображенные тела  бросили  в
море.  Отсечь  какую-либо  часть  пролива  было  делом  сложным  даже  для
наместника Ахурамазды, поэтому решили ограничиться  тем,  что  опустили  в
воду две тяжелые цепи, которые должны  были  сковать  строптивцу  руки,  а
затем к воде подступили двенадцать дюжих палачей.  Пока  они  наносили  по
гребням бушующих волн три сотни полновесных ударов,  стоявший  рядом  жрец
Ахурамазды провозглашал:
     -  О,  злая  вода,  принесшая  горе  парсам!  Великий  царь  по  воле
Ахурамазды подвергает тебя этому справедливому наказанию, ибо ты оскорбила
бога и верных слуг его! Великий царь все равно пройдет по тебе, хочешь  ты
этого или нет. Смири гордыню, иначе мы не принесем тебе жертву  золотом  и
сталью. И никто не принесет тебе жертву!
     Подобные увещевания помогли, шторм стих.  Царь  повелел  восстановить
мосты. На этот раз строители постарались на славу, наведя не один, а целых
два моста. Семьсот пузатых грузовых  судов,  поставленные  борт  к  борту,
составили две длинные цепи, соединившие берега пролива. Суда были накрепко
связаны между собой льняными канатами и ремнями из бычьей кожи,  а  поверх
их палуб был наложен настил  из  крепких  тисовых  досок,  покрытый  слоем
утрамбованной земли. Дабы уберечь воинов и лошадей от случайного  падения,
по бокам настила были сооружены ограждения. Эти огромные мосты были прочны
и надежны; лишь легкое поскрипывание досок выдавало,  что  под  ногами  не
земная твердь, а колышущиеся остовы кораблей, а еще ниже - морская бездна.
     Желая обезопасить переправы от возможных диверсий  эллинов,  а  также
насладиться созерцанием мощи  парсийского  флота,  царь  накануне  вечером
приказал боевым эскадрам стать неподалеку  от  моста.  Кораблей  оказалось
столь много, что они были вынуждены выстроиться в четыре линии.
     Первую  целиком  образовывали  пунические  триеры.  Навархи   Финикии
привели двадцать эскадр, насчитывающие триста кораблей. Финикияне  издавна
пользовались   славой   непревзойденных   мореходов.    Их    чернобортные
меднотаранные корабли пускали на дно ахейские  и  троянские  триеры,  пред
"детьми моря" трепетали Кемт, Хеттия и Кипр.  Черные  паруса  повергали  в
панику морских торговцев, заставляя их безропотно расставаться с серебром.
Со временем могущество Финикии ослабло, и она была покорена ассирийцами, а
позднее Парсой. Но и сейчас моряки-пуны славились своей выучкой и отвагой.
Их быстроходные корабли составляли ударную силу парсийского флота.
     Следующую цепь составляли кемтяне, памфилы и карийцы.  По  мореходным
качествам эти суда уступали пуническим триерам, но зато  их  экипажи  были
хороши в абордажных схватках. Почетом пользовались дети Хапи, чьи огромные
секиры и крючковатые абордажные копья наводили ужас на врагов. Не уступали
им  доблестью  и  карийцы,  неожиданно  для   прочих   завоевавшие   славу
бесстрашных бойцов.
     Следом  стояли  триеры  Кипра,  Ликии  и  геллеспонтийских   городов.
Ионийцы, фракийцы и подошедшие последними киликийцы во главе с  Сиеннесием
замыкали строй.
     Четыре линии по  триста  судов  каждая.  Двенадцать  сотен  кораблей!
Отлично снаряженных и готовых к битве.
     Воистину, сам Мелькарт не отказался б командовать таким флотом!
     Флагманский корабль с вымпелом Сиеннесия стоял бок о  бок  с  триерой
тиранши Галикарнасса Артемиссии. По слухам  в  молодости  Артемиссия  была
дивно хороша собой, но сейчас она растолстела и подурнела.  Власть  портит
женщин. Теперь это была типичная бой-баба с мужскими повадками. Ее  мощные
телеса были втиснуты в  чеканный  медный  панцирь,  на  голове  красовался
массивный шлем. Стоя  на  корме  своего  судна,  она  смотрела  в  сторону
Сиеннесия и, когда тот встречался с ней взглядом, язвительно улыбалась.
     Они были давние знакомцы. Однажды Белый Тигр вознамерился взять судно
Артемиссии  на  абордаж  и  получил  отпор,  какого  не   ожидал.   Меткие
галикарнасские лучники порядком сократили число  пиратов,  одна  из  стрел
вонзилась в бедро Сиеннесия  и  его  эпактрида  была  вынуждена  спасаться
бегством. Воинственная тиранша  долго  гналась  за  киликийским  кораблем,
выкрикивая оскорбления. Теперь им предстояло сражаться бок о бок.
     Киликиец поморщился. Не  от  того,  что  его  раздражали  насмешливые
взгляды Артемиссии. Просто порыв ветра донес запах благовоний - это  жрецы
воскурили  фимиам,  ублажая  Ахурамазду,  -   а   Сиеннесий   не   выносил
искусственной вони.
     Становилось все светлее. Берег оживал. Скакали всадники  в  блестящих
доспехах,  строилась  в  колонну  заспанная  пехота.  Неподалеку  рокотали
барабаны, над  водой  разносились  взвизгивания  -  это  авлеты  [авлет  -
флейтист на корабле, задающий темп  гребли]  проверяли  сохранность  своих
флейт.
     Наконец, эфир расцветился солнечными лучами. Они упали на воду, и она
заискрилась. Но мгновением раньше за холмом, на котором расположились царь
и  свита,  взревели  трубы,  возвестившие  о   появлении   светлого   лика
Ахурамазды. Звук этот достиг кораблей одновременно с первым лучом.
     По этому сигналу откинулся парчовый полог  царского  шатра.  Воины  и
вельможи пали ниц, приветствуя своего повелителя.  Облаченный  в  парадные
одежды царь подошел к жертвеннику и, сложив руки, вознес  горячую  молитву
Ахурамазде.
     - Прославлю благомыслием, благословием  и  благодеянием  благомыслие,
благословие и  благодеяние.  Предаюсь  всему  благомыслию,  благословию  и
благодеянию и отрекаюсь от всего зломыслия, злословия и злодеяния. Приношу
вам, Бессмертные Святые, молитву и хвалу мыслью и словом, делом и силой  и
тела своего жизнь.
     Сиеннесий отчетливо видел, как шевелятся темно-красные,  подкрашенные
соком свеклы, губы Ксеркса.
     Жрецы разожгли пред алтарем костер из чистых  миртовых  веток.  Огонь
был светел и почти не давал дыма. Взяв из рук Артабана чашу с  драгоценным
соком хаомы, царь торжественно  вылил  содержимое  на  огонь.  Тот  слегка
поблек, но затем языки пламени взметнулись  еще  выше.  Ахурамазда  принял
жертву, переход должен быть удачен.
     Но следовало ублажить и богов  соленой  воды,  которые  с  виду  были
благосклонны, но в душе могли затаить обиду на царя, приказавшего наказать
море. Поддерживаемый под обе руки евнухами царь  неторопливо  спустился  с
холма, размахнулся и бросил в воду золотую чашу. За ней последовал меч  из
превосходной индской стали. Вода  чуть  взволновалась,  но  тут  же  стала
зеркально гладкой.  Боги  пролива  приняли  искупительную  жертву.  Ксеркс
поклонился воде.
     Вновь запели трубы, и великая армия начала переправу.  Первым  ступил
на  западный  берег  Ксеркс,  самолично  управлявший   четверкой   лошадей
Ахурамазды. За ним шла свита и первая тысяча.  А  затем  на  мосты  хлынул
нескончаемый поток воинов. Их было так много, что переправа  длилась  семь
дней. Их было так много, что хазарапат приказал подгонять замедляющих  шаг
бичами. Их было так много, что не  выдерживали  крепчайшие  тиковые  доски
настила.
     Минуло семь дней, и тьма опустилась на  землю  Запада.  Тьма,  идущая
вслед за просыпающимся солнцем.
     Тьма.



                         ЭПИЛОГ. УСТАМИ ЗОРОАСТРА

                                     Дорого искупается - быть бессмертным:
                                     За это умирают не один раз при жизни.
                                                      Ф.Ницше, "Эссе Номо"

     Думал  ли  мало  кому   известный   тогда   отставной   преподаватель
Базельского университета Фридрих Ницше, садясь в феврале 1883 года за стол
в небольшом домике близ Рапалло, что всего через  какие-то  шесть  месяцев
суждено родиться бессмертному "Заратустре", может  быть,  самому  великому
философскому  труду,  какой  только   знает   человечество;   труду,   где
переплелись музыка и поэзия, порожденная совершенством человеческой  мысли
философия  и  изысканнейший  литературный  стиль.  Наверно,  нет.  Как  не
догадывался и о том,  что  созданный  его  пером  философ-поэт  Заратустра
возродит интерес к древней религии, крохотные островки которой  оставались
лишь кое-где на нагорьях Ирана и в Индии.
     Реанимированный Ницше Заратустра  вдруг  стал  необычайно  популярен.
Цивилизованный мир внезапно открыл для себя мудреца и пророка, по  глубине
мысли и  силе  убеждения  не  уступающего,  а  порой  и  превосходящего  и
ветхозаветного Моисея, и Христа, и Мухаммеда. Стало  ясно  -  и  это  было
откровением - что религия древних ариев-иранцев  является  праосновой  для
множества прочих религий, в  том  числе  и  мировых,  таких  как  иудаизм,
христианство, ислам. И интерес к зороастризму  возрос  еще  более.  Именно
тогда ученые всерьез занялись исследованием личности реального Заратустры,
столь схожего и столь разного с Заратустрой Ницше.
     О историческом Заратустре известно крайне мало.  Признается,  что  он
реально существовал - по крайней мере это подвергается сомнению в  меньшей
степени,  нежели  существование  Моисея  или  Христа,  -  но   определение
хронологических рамок жизни пророка вызывает немало  споров.  Пехлевийская
[т.е. относящаяся  к  эпохе  Сасанидов]  хронология  относит  время  жизни
Заратустры к 7-6 векам до нашей эры, "за 258 лет до Искандера". (Речь идет
о Александре Македонском). Согласно античным источникам  маг  и  волшебник
Зороастр жил позже, вплоть до 5 века до нашей эры,  являясь  современником
Дария и даже Ксеркса. Большинство ученых-востоковедов считают,  что  время
жизни Заратустры относится скорее к 11-10 векам до нашей эры.
     Древние  признавали  Зороастра  величайшим   волшебником.   В   эпоху
средневековья  к  его  помощи  взывали  алхимики  и  колдуны.  С  приходом
Просвещения о Заратустре забыли и вспомнили лишь тогда, когда Ницше вложил
в уста арийского пророка проповедь во славу сверхчеловека.
     Тайное и явное Заратустры погребено  под  пирамидой  времени.  Мы  не
имеем письменных свидетельств о жизненных  перипетиях  арийского  пророка,
подобных тем, что знаем о Моисее, Христе и уже тем более Мухаммеде.  Дошли
лишь легенды, одна из которых свидетельствует, что родители пророка, как и
прочие иранцы, были кочевниками, почему и дали своему сыну имя Заратустра,
что означает Староверблюдный. Другая легенда сообщает, что  при  появлении
на  свет  младенец  Заратустра  рассмеялся.  Это   происшествие   поразило
воображение кочевников. Впервые новорожденный приветствовал  суровый  мир,
грозящий ему неисчислимыми бедами и опасностями, не плачем, а смехом.
     Став взрослым,  Заратустра  избрал  судьбу  проповедника.  Его  речи,
независимый характер, фанатизм, присущий пророкам,  редко  приходились  по
нраву племенным  царькам,  и  потому  Заратустра  много  лет  бродяжничал,
гонимый отовсюду, покуда не нашел пристанища  у  царя  Виштаспы,  ставшего
ревностным приверженцем новой веры. При дворе  этого  царя  пророк  провел
остаток жизни, проповедуя свое учение среди кочевников. Но даже здесь  его
не оставляли в покое враги, которых за долгие годы  странствий  Заратустра
успел нажить немало. Один из них, жрец иного  учения,  проник  во  дворец,
подкрался к Заратустре во время молитвы  и  поразил  его  ножом  в  спину.
Согласно легенде пророку было тогда семьдесят семь лет.
     Вот, собственно, и все, что мы знаем  об  этом  загадочном  человеке.
Куда меньше, нежели о других пророках. К  счастью,  проповеди  Заратустры,
сохраненные для потомков в "Авесте",  позволяют  судить  как  о  характере
пророка, так и о сути его учения.
     Подобно  множеству  других   диких   народов   древние   арии   имели
политеистическую религию со множеством божеств, каждое из которых обладало
собственными функциями.  Заратустра,  понимавший,  что  в  условиях  степи
сильным может быть  лишь  тот,  кто  поклоняется  единому  началу,  низвел
племенных богов до уровня третьестепенных, поставив  над  ними  бога-царя,
"создателя жизни плотской", повелителя всего живого и неживого. Новый  бог
был наречен Ахурамаздой, что означает "Господь Мудрость". И возникла  вера
горячих сердцем номадов, идущая из чрева дикой степи. Варварская, могучая,
ненасытная, не признающая компромиссов, не знающая жалости  и  милосердия.
Но сначала было Время.
     Все имеет свое начало. Кто создал мир? Откуда взялись  боги  и  люди?
Заратустра  нашел  ответы  на  эти  вопросы,  решив  проблему  не  в  духе
мессианских религий, а скорей  в  соответствии  с  гностическими  учениями
Запада. Изначально было ничто. Правда, в зороастризме оно не столь безлико
и аморфно. Оно имеет облик и  имя.  Это  Эрван,  бог  времени,  адекватный
изначальной Вечности. Эрван сотворил мир, точнее протомир, разделив  ничто
на добро и зло. Он собирался сотворить лишь  добро,  но  Вечность  склонна
ошибаться. Вместе с Ахурамаздой, светлым началом, бездонное чрево Вечности
покинул и Ариман, злой дух.
     Космогония зороастризма предельно проста,  что  в  целом  свойственно
мессианским религиям, придающим большое значение моральным постулатам.
     Разделив мир на добро и зло, Эрван  исчез.  Вечность  исполнила  свою
роль и уступила место исчислимому  времени.  Пришел  черед  творить  детям
Эрвана, и они начали свое  сотворение  мира.  Точнее,  творил  Ахурамазда;
Ариман  мешал  ему,  без  особого,  поначалу,  успеха.  Ахурамазда  создал
материальный мир, наполнив его  чистыми  растениями,  животными,  а  также
людьми и  добрыми  божествами,  среди  которых  следует  упомянуть  Митру,
Веретрагну, Аши, Тиштрию. Кроме того он создал шесть  Бессмертных  святых,
образующих вместе с Ахурамаздой "семерку единосущных".  То  был  архаичный
мир, счастливый и непритязательный, подобный иудохристаанскому  Эдему  или
Эллинистическому Золотому Веку. Природа была чиста, животные -  доверчивы,
люди - наивны. Этот период получил наименование "Творения".
     Но, как и подобает злобному существу, Ариман рано или  поздно  должен
был показать свой нрав. И он показал его,  как  только  понял,  что  добро
овладевает душой человека. Ну чем не змей-искуситель!  Правда,  действовал
бог зла куда менее изощренно, чем его библейский товарищ. Он просто взял и
создал в противовес светозарному воинству Ахурамазды свою  черную  рать  -
всевозможных дэвов, этих  зороастрийских  чертей,  играющих  на  слабостях
человека, а также отвратительных, злобных, грязных животных и растения. То
был второй период существования мира, когда он разделился на две половинки
-  доброди  зло.  Этот  период  был  назван  "Смешение".   Он   охватывает
сознательную историю человечества.
     "Смешение" будет длиться три тысячи лет, после чего на  землю  придут
три  Спасителя,  сыновья  Заратустры.  Они  искоренят  зло   и   воскресят
благоверных. Этот обновленный мир будет существовать  в  третьем  периоде,
названном Заратустрой "Разделением".
     Если сравнить концепцию мирового устройства зороастризма с иудейским,
христианским и мусульманским аналогами, то можно обнаружить немало  схожих
черт. Прежде всего  бросается  в  глаза  очень  четкая,  логическая  схема
зороастрийской  концепции.  Несмотря  на   определенную   запутанность   и
трудность понимания текстов Авесты в них невозможно  найти  принципиальных
противоречий. Иная картина наблюдается в остальных  мессианских  религиях.
Даже при беглом ознакомлении с  Талмудом,  Библией  или  Кораном  нетрудно
заметить  довольно  серьезные  несоответствия,   наличие   которых   можно
объяснить лишь тем, что они явно были заимствованы. Откуда? - Из Авесты.
     В отличие от прочих религий в зороастризме выступают два  демиурга  -
Ахурамазда и Ариман.  Так  как  Ариман  создает  зло,  чье  предназначенье
разрушать, функции  созидающего  творца  принадлежат  Ахурамазде.  Кто  он
такой. Господь Мудрость? - Абстрактное божество, подобное Яхве или Аллаху,
некое неоформленно-сознательное начало, направляющее мировой порядок. Но в
отличие от  иных  монобожеств  Ахурамазда  не  вмешивается  в  дела  людей
собственноручно.  Он,  равно   как   и   Ариман,   строго   придерживается
своеобразному договору - не навязывать людям доброй или злой воли.  Борясь
со злом, Ахурамазда поражает его не  собственными  руками,  подобно  Яхве,
Христу или Аллаху. Он не повергает в бегство вражеские армии и не посылает
огненную кару на согрешившие племена.  Вместо  этого  Ахурамазда  наделяет
верующих в него силой, помогающей одолеть зло.  Таким  образом  он  отдает
активное начало в руки людей, а сам лишь наблюдает за их деятельностью.
     Все мировые религии имеют однозначную традицию: добро - богово, зло -
от человека: "Что постигло тебя  из  хорошего,  то  -  от  Аллаха,  а  что
постигло  из  дурного,  то  -  от  самого  себя"  (Коран,  4.41).   Иногда
первотворцем зла "назначается" некий полубог - не человек, и не бог, но по
сути своей ближе к человеку,  так  как  обладает  страстями.  Это  Дьявол,
Сатана, Иблис, Бес, Вельзевул и т.п. Как  правило,  это  падший  ангел  из
числа ближайших слуг бога, осмелившийся  противостоять  своему  Хозяину  и
объявленный за  то  злодеем.  Это  своего  рода  бунтарь,  причем  бунтарь
нечаянный, так как, выступая против бога, задумывал не революционный бунт,
а мелкую фронду. Он слаб и зависим.  Даже  помощников  своих  он  поначалу
вербует не самостоятельно. Их подбрасывает  хозяин,  очищающий  небеса  от
всякого рода ангельского хлама. По своим возможностям Дьявол много  слабее
верховного бога и существует он лишь по  милости  последнего,  как  своего
рода пугало для неразумных людей. Спарринг-партнер, превращающий  обрыдлое
существование в некое  подобие  захватывающей  игры.  По  сути  своей  это
"патрон" зла ближе к человеку, нежели к богу, в нем слишком много земного,
физического, в то время как бог неопределенное  космическое  начало,  дух.
Этим лишний раз подчеркивается, что аура доброты исходит  от  бога  и  его
верных  слуг,  а  зло  -  от  человека,  неверующего  в  этого  бога   или
преступающего заповеди, данные им. Пусть даже  этот  человек  -  ангел  во
плоти, но если он не верует, от него исходит зло.  Человечество  объявлено
изначально порочным. В то же время у него отнимается всякая инициатива  на
добро, так как оно исходит лишь от бога.
     Иное дело Зороастризм, единственная из  мировых  религий,  уравнявшая
добро и зло. Ариман равен своему доброму  брату  во  зле.  Он  располагает
армией,  лично  сотворенной.  И  роль  его  чрезвычайно   велика.   Ариман
освобождает  человека  от  первородного  греха.   Ведь   все   монорелигии
утверждают, что люди греховны уже самим  фактом  появления  на  свет.  Тем
самым человек  ставится  в  пренеприятное  положение.  Он  вынужден  вечно
оправдываться перед богом, замаливать  несуществующие  грехи.  Бог  хорош,
человек плох. Как удобно быть хорошим. Как ужасно быть плохим. Зороастризм
поступает намного порядочней.  Согласно  ему  человек  изначально  подобен
чистому  листу  бумаги,  на  котором  Ахурамазда  и  Ариман  выводят  свои
письмена. Создается некий паритет добра  и  зла,  привнесенный  свыше.  На
человеке нет первородного греха, ему не в чем  оправдываться.  Но  зато  в
будущем он не сможет свалить ответственность за всю грязь  своей  души  на
Дьявола, посетившего его в материнском лоне. Ведь каким стать - добрым или
злым - зависело лишь  от  него.  Он  может  служить  добру  и  прославлять
Ахурамазду, или же его злые дела будут  петь  гимн  Ариману.  Божественный
близнец отдает человеческую судьбу в руки человека. Бери ее  и  крои,  как
подскажет тебе твоя совесть. И в зависимости от итогов жизни твоей и будет
тебе награда - либо небесные сады Ахурамазды, либо вечная  мука  в  черной
обители Аримана. Человек собственными руками творит линию своей  жизни.  И
если ее пергамент исписали  письмена  Аримана,  то  в  этом  вина  данного
человека, а не первородного греха, за который  несет  ответственность  все
человечество. И невозможно пожаловаться на судьбу, ведь ты сам творец ее.
     Вольно или невольно зороастризм становит человека на грань творца. Об
этом не говорится прямо. Формально человек зависит от божества, фактически
он вправе творить собственную судьбу  деяниями  и  помыслами,  раскрашивая
пергамент  души  черными  или  белыми  письменами.  Рок  не  довлеет   над
человеком. Он хозяин собственной судьбы  и  вправе  распоряжаться  ею  как
угодно. Выбор человека не зависит от божественной воли. В этом  величайшая
заслуга зороастризма!
     Несколько слов о том, как сосуществуют  Ариман  и  Ахурамазда.  Между
братьями, как и положено в подобной ситуации, идет вечная борьба,  верх  в
которой не в силах одержать ни один, ни другой.  Парадоксально,  верховные
боги монорелигий, собственноручно сотворившие противовес  в  лице  злобных
сил, подчеркнуто уважительно, даже  с  определенной  долей  подобострастия
относятся к своим противникам. Еще бы! Как иначе удержать в узде  склонных
к греху людей, как не пугая их байками о Дьяволе и прочих князьях тьмы,  и
посмертных мучениях в аду. Ахурамазда, для которого зло - равная  половина
мира, до неприличия пренебрежителен к воинству Аримана.
     Вернемся к тому, о чем уже немного говорили. Как связан зороастризм с
прочими мессианскими религиями? Что у  них  общего?  Каковы  истоки  этого
общего?
     Сопоставляя авесту  с  Талмудом,  Библией  и  Кораном  можно  сделать
однозначный вывод:  очень  многие  положения  зороастризма,  такие  как  о
божественном  суде,  рае  и  аде,  посмертном   воздаянии   и   наказании,
воскресении,  приходе   мессии,   последнем   или   страшном   суде   были
позаимствованы у зороастризма более  поздними  мессианскими  вероучениями.
При  этом  данные  положения  были  подвергнуты   обработке,   значительно
обеднившей их содержание.
     Понятие о божественном суде над человеком присутствует в  подавляющем
большинстве религий. Есть оно и  у  зороастрийцев.  После  смерти  -  она,
кстати, представлялась последователям Заратустры в  облике  отвратительной
трупной мухи, прилетающей с севера - каждый  должен  пройти  через  высший
суд, определяющий посмертный удел усопшего. Покинувшая тело душа  идет  по
небесному мосту возмездия Чинквате, а  бог  справедливости  Рашну  выносит
свой приговор. Если добрые дела и помыслы умершего превосходят число злых,
то мост будет широк и крепок, и прекрасная женщина возьмет  праведника  за
руку и введет его в Огороженный сад ("пара-дайз").  Если  же  человек  при
жизни служил Ариману, то мост станет тоньше лезвия  меча  и  душа  с  воем
провалится в бездну царства Аримана, где ее ожидают ужасные муки.  Чем  не
мусульманский высший суд, где праведника проводят через мост гурии?  И  не
христианское чистилище, где вместо моста возмездия ждет бдительный  цербер
апостол Петр!
     Рай зороастрийцев по восточному поэтичен. Это не джанна  мусульман  -
"Но не даровано это никому, кроме тех, которые терпели..."; он не  обещает
молочных и винных рек, и ласок  вечно  девственных  гурий.  Но  это  и  не
христианский  эдем  с  его  унылым  благочестием.   Пара-дайз   напоминает
сладостное  воспоминание  о  Золотом  Веке,  где   земли   обильны,   реки
полноводны, кони стремительны,  стрелы  не  знают  промаха,  а  человек  -
страданий и боли. Это сказочный сон счастья и изобилия, столь нечастых для
кочевника-ария  при  жизни.  Пара-дайз   -   сильных   людей,   охотников,
скотоводов, воинов - служителей добра. Право  попасть  сюда  завоевывается
мечом и луком, но не смирением. Это рай воинов, Валгалла степных викингов.
Правда, кроме пара-дайза есть еще  и  ад,  где  души  поддавшихся  Ариману
претерпевают великие муки. Но этому  аду  далеко  от  иудаистского  шеола,
мусульманского джаханнама или христианского ада, карающих грешные  души  с
поистине садистским сладострастием. "...Были там некоторые, подвешенные за
язык... И озеро было там какое-то, полное пылающей грязи;  там  находились
люди, извращавшие справедливость. ...Рядом опять были женщины  и  мужчины,
кусавшие губы. То были те, кто хулил и поносил путь  праведный.  ...Другие
женщины  и  мужчины,  сбрасываемые  с  огромной  скалы,  падали  вниз,   а
приставленные к ним вновь гнали их и заставляли подняться наверх на скалу,
и они вновь низвергались вниз; и они не получали передышки в этом мучении.
...другие женщины и мужчины,  которых  жгли,  мучили  и  жарили;  то  были
оставившие путь бога". Это провидческое видение будущей инквизиции есть не
что иное, как отрывок из Апокалипсиса, приписываемого  традицией  апостолу
Петру, преемнику Христа, звавшего к смирению и прощению.
     Важнейшей частью  любой  мессианской  религии  является  положение  о
сотере [сотер - спаситель (греч.)]. Зороастризм - не исключение. В  Авесте
прямо   указывается,   что   наступит   день,   когда   к   людям   придет
спаситель-саошьянт, сын Заратустры.  В  другом  случае  утверждается,  что
саошьянтов будет трое.  Этот  день  будет  днем  последнего  суда  и  души
праведников  вновь  обретут  телесную  оболочку,  чтобы   жить   вечно   в
"Разделении", этом земном пара-дайзе, а души грешников погибнут  вместе  с
Ариманом.
     Человечество должно  быть  готово  к  приходу  мессии.  Ему  надлежит
очиститься, ибо наступление "Разделения" возможно лишь  при  условии,  что
души подавляющего большинства людей  преисполнены  добра.  Таким  образом,
зороастризм рассматривает проблему воскресения совершенно в ином ракурсе -
в день прихода мессии зороастриец ответственен не только перед собой, но и
перед прочими  единоверцами.  Ничего  подобного  в  остальных  мессианских
религиях нет.
     Учение о мессии было наиболее полно перенято  иудаизмом  и,  позднее,
иудохристианством. При этом оно  потеряло  свою  логическую  стройность  и
приобрело  фанатическое  исступление,   свойственное   иудейским   сектам.
Иудаистская традиция донесла сведения о многих самозваных  мессиях,  таких
как Христос, Бар-Кохба. Сами того не сознавая, они  пытались  играть  роль
Саошьянта. Более того, порой они даже привлекали зороастрийского сотера  в
свидетели своего мессианского предназначения. Так в  Евангелии  от  Матфея
описывается как к младенцу Иисусу пришли три волхва  с  востока  "и  падши
поклонились Ему; и, открывши сокровища свои, принесли  ему  дары:  золото,
ладан и смирну". (Мат.2.11). Кто они,  эти  загадочные  волшебники?  Ответ
однозначен   -   упоминание   о   волхвах   есть   не   что   иное,    как
полубессознательное желание  признать  великое  предназначение  иудейского
мессии посредством преклонения пред ним трех Саошьянта. Сыновья Заратустры
исполнили свое предназначение высших свидетелей и "отошли в страну  свою".
(Мат.2.12).
     Проделанный выше  сравнительный  анализ  позволяет  прийти  к  вполне
определенному  выводу.   Иудаизм,   христианство,   ислам   теряют   облик
самостоятельно сформировавшихся мессианских религий и предстают пред  нами
в виде искаженной компиляции зороастризма.
     Прежде всего это касается  иудаизма,  который  -  и  это  убедительно
доказано - испытал  ощутимое  влияние  зороастризма,  привнесенного  через
возвращающихся  на  родину  после  вавилонского  пленения  [после   взятия
Иерусалима вавилонским царем Навуходоносором II евреи  были  насильственно
переселены в Вавилонию (586 г. до н.э.); вернулись обратно  по  разрешению
персидского царя Кира II (539 г. до. н.э.)] иудеев. Недаром одно из  самых
влиятельных иудаистских течений именовалось фарисейским (фарси - парсы).
     Через веру Иегову зороастрийские постулаты  перешли  в  христианство,
которое с исторической точки зрения является не чем иным, как  иудаистской
ересью,  попыткой  реанимировать  и  привнести  в  мир  зашедший  в  тупик
национальной ограниченности иудаизм.
     Ислам, будущий могильщик зороастризма, не признаваясь  себе  в  этом,
также немало воспринял от учения Заратустры.
     Иранский пророк создал веру сильных людей. Он обращал свои  проповеди
к полудиким степнякам-ариям, чья потенциальная мощь  еще  только  начинала
зарождаться. Они  еще  не  были  в  состоянии  тягаться  со  своими  более
могущественными соседями, но Заратустра понимал,  что  недалек  тот  день,
когда арии вырвутся с иранских нагорий на плодородные равнины Междуречья и
далее  -  к  морю.  Он  понимал,  что  им  предстоит  борьба  с   сильными
противниками, превосходящими кочевников в материальной культуре и воинском
умении.  А  значит,  принести  победу  могли  лишь   сильная   вера,   что
сцементирует  банды  степняков  в  могучую,  не   знающую   пощады   орду.
Требовалась  монолитная  вера,  способная  убедить  человека,  что  добро,
составляющее суть его существования, достигается исключительно силой, что,
сокрушая враждебные племена, он приближает желанную эпоху "Разделения".

                       Мы почитаем Силу,
                       Довольство, Мощь, Победу,
                       И Власть, и Хварно чтим...
                                       (Яшт 1,22)
                            [Хварно - божественная субстанция, обладание
                             которой дает счастье и могущество]

     Не  идолам  слабым  и  лживым,  карающим  и   утешающим   поклоняется
зороастриец, а Силе и от нее исходящим; при том Силе не тупой и  жестокой,
подобной тем, что сплачивала орды варваров, а силе, основанной на  разуме.
Недаром одно из двадцати имен Заратустры - Разум.
     И потому любимейшие божества зороастрийцев,  исключая  Ахурамазду,  -
"победоносный  и  мощный"  Митра,  бог  солнца,  и  бог  войны  и   победы
Веретрагна. Вот какими предстают они в Авесте.

                       Взывают к Митре ратники,
                       Склонившись к конским гривам,
                       Прося себе здоровья,
                       Коням в упряжках силу.
                       Прося способность видеть
                       Врагов издалека
                       И чтобы побеждать им
                       Врагов одним ударом,
                       Всех недругов враждебных
                       И каждого врага.
                                       (Яшт 10,11)

                       Мы почитаем Митру...
                       Летит пред ним Вэртрагна,
                       Создание Ахуры,
                       Рассвирепевшим Вепрем,
                       Злым, острыми зубами
                       И острыми клыками
                       Разящим наповал,
                       Взбешенным, неподступным,
                       Сердитым, пестромордым,
                       Чьи ноги из металла
                       Передние и задние,
                       Чьи жилы из металла
                       И из металла хвост,
                       Чьи челюсти - металл.
                                       (Яшт 10,70)

     Какая экспрессия! Какая мощь! Какая выразительность! Можно  ли  найти
что-либо подобное в вялых иносказаниях Талмуда, Библии или Корана!
     Воинственные божества зороастризма  есть  воплощение  здоровой  Силы,
осененной Разумом - Ахурамаздой.
     Арии - то было могучее, непобедимое, преисполненное сверхчеловеческим
духом воинство, грозными волнами катившееся на запад и восток, север и юг.
Стремились ли арии к мировому господству? Несомненно,  как  впрочем  любая
активная нация. Если мусульмане с  их  порабощающим  душу  Аллахом  смогли
покорить полмира, то арии были способны на большее. Имей они дело  лишь  с
рабскими народами, вроде тех, которые заселяли Восток, мир оказался б в их
руках. Но, захватив Азию, арии растворились в ее  пространствах,  и  в  их
победоносное войско влились бесчисленные рати рабов. А  затем  завоеватели
столкнулись с молодой, преисполненной полисного величия Элладой. Это  была
неравная битва: и числом и духом. Войско,  ведомое  ариями,  было  намного
больше, но победить врага, командуя стаей трусливых кошек,  не  дано  даже
псам   Ахурамазды.   Свободный   духом   сверхчеловек   Запада    сокрушил
возглавившего рабскую рать сверхчеловека Востока.
     Зороастризм  -  религия  сильных.  Зороастризм  -  сильная   религия.
Зороастризм  расцветал  в  эпоху  величия  государства;  слабые   религии,
"сильные" рабской покорностью пред богом - в эпоху смут и чудотворчества.
     Характерно отношение зороастрийцев к врагам. Оно безжалостно и  в  то
же время снисходительно-брезгливо. Так взирают на лишенную ядовитых  зубов
змею. Арий счастлив, имея врага, полного сил и злобы. Он  обрушивается  на
него  всей  своей  яростью,  но  он  никогда  не  тронет  намеренно  врага
поверженного. Он может лишь, не заметив, раздавить его.  Но  сравните!  "И
предали заклятию все, что в городе, и мужей и жен, и молодых и  старых,  и
волов, и овец, и ослов, все истребили мечом"  (Иис.Н.6,20)  Так  поступили
иудеи с поверженным Иерихоном. Или еще похлеще - "А народ,  бывший  в  нем
[аммонитский город Равва], он вывел, и положил их под пилы,  под  железные
молотилки, под железные топоры, и бросил их в обжигательные печи.  Так  он
поступил со всеми городами Аммонитскими". (Цар.12,31). Похлеще Освенцима и
Варшавского гетто! Быстро и со вкусом! Мусульмане вторят поклонникам  Яхве
- "Убит будь человек, как он неверен!" (Сура 80,16).
     Уверенный в собственной силе зороастриец-арий уверен и в  силе  своей
религии. Потому он не разрушает чуждых храмов. Он понимает, что обращенный
иноверец опаснее явного врага.  В  тот  миг,  когда,  возгордившись,  арий
перестанет отдавать себе отчет в этом, наступит крах зороастризма.
     Сила зороастрийца активна. Если Будда или Христос  порывают  с  миром
(богу - богову, кесарю - кесарево), то Заратустра не согласен с тем, чтобы
отрешиться от мирских дел. Наоборот, он занимает очень  активную  позицию.
Он не прочь поднять  бунт  против  несправедливой  власти.  "Пусть  благие
правители правят нами, а не злые правители".
     Из-за перманентной угрозы со стороны злых  сил  дуалистического  мира
Заратустра, дабы не допустить осквернения, был  вынужден  регламентировать
жизнь ариев множеством строгих предписаний.
     Мир по утверждению Заратустры составляют четыре чистые стихии: огонь,
вода, земля, воздух. Первейшим объектом поклонения зороастрийцев  является
огонь,  олицетворяющий  собой  солнечную  жизненную   силу.   Зороастрийцы
возносили молитву перед алтарями с  возжженным  на  них  пламенем.  Потому
иноверцы прозвали их огнепоклонниками.  Зажечь  и  поддерживать  священный
огонь было  сложным  ритуалом.  Обычно  для  этого  использовались  дрова,
обязательно сухие и чистые. Ведь  если  полено  грязно,  значит  страшному
осквернению  подвергается   огонь,   если   оно   недостаточно   высушено,
оскверняется вода. В некоторых храмах, к  примеру  царском,  в  Персеполе,
использовался природный газ, поднимавшийся из подземных  трещин.  Подобный
огонь, не требующий видимой пищи, вызывал священный трепет непосвященных.
     Прекрасны архаичные храмы огнепоклонников - каменный  алтарь  посреди
степи. Первые христиане забивались в катакомбы, их потомки  -  в  каменные
гробницы  соборов.  Мусульмане  спрятали  свою  святыню  в  храме   Каабы.
Зороастрийцы объявили храмом весь мир. Огонь и степь, солнце и ветер - что
может быть прекрасней!
     Осквернение  огня  сурово  каралось.  Величайшим   грехом   считалось
потушить священное пламя.  Великий  арийский  герой  Керсаспа,  победитель
многих дэвов и драконов, попал заживо  в  ад  за  то,  что  погасил  своей
палицей огонь.
     Столь же трепетным было отношение к воде, извечной заботе  кочевника.
В воду нельзя было плевать, мочиться и т.п. Умыть лицо и руки  можно  было
лишь в стоячей, но ни в коем случае не в проточной воде.
     Многочисленными  предписаниями  было  регламентировано  обращение   с
землей  и  воздушной  средой.  В  связи  с  этим  зороастрийцам   пришлось
выработать сложнейший обряд похорон. Они не могли сжечь покойника  подобно
эллинам, так как это осквернило б огонь. Они не могли закопать его  -  это
осквернило бы землю. Они не могли обернуть  его  пеленами  и  поместить  в
гробницу, как это делали иудеи. Ведь  в  этом  случае  они  осквернили  бы
воздух. Дабы сохранить стихии чистыми трупы умерших отдавали  на  съедение
собакам или орлам, после чего освобожденные  от  плоти  кости  помещали  в
специальную гробницу, тщательно изолированную от земли и дождевых капель.
     Каноны Авесты разделили живых существ на чистых и нечистых. В  разряд
чистых  попали:  собака  -  священное  животное  зороастрийцев,   убийство
которого приравнивалось к убийству  человека,  -  лошадь,  корова,  ворон,
ястреб,  орел...  К  нечистым  были  отнесены  кошки   и   многие   другие
млекопитающие, большая часть птиц,  насекомые,  пресмыкающиеся.  Отношения
между человеком и животными также регламентировались множеством табу.
     Подобным  образом  зороастрийцы  попытались  отгородиться  от   всего
грязного,  связанного  с  людьми.  Когда  знакомишься   со   всеми   этими
многочисленными запретами, то становится понятно,  почему  зороастризм  не
получил широкого распространения. Подобные  табу  присутствуют  во  многих
других религиях, в том числе иудаизме (например,  запрет  на  употребление
свинины), исламе  (например,  запрет  на  общение  с  женщинами  в  период
месячных), но такого обилия их, как в  зороастризме,  нет  нигде.  Запреты
веры  Заратустры  касаются  абсолютно  всех  сторон  человеческой   жизни.
Разжигание огня, приготовление пищи, похороны,  рождение  и  многое-многое
другое - все  регламентировано  зороастризмом.  Часто  табу  бессмысленны,
порой жестоки. Так, зороастрийские  каноны  запрещают  в  течение  долгого
времени прикасаться к женщине, родившей ребенка, ибо  она  осквернена.  Не
получая должного ухода мать и младенец нередко гибли и гибнут.
     Какую  цель  преследовали  зороастрийские  маги,   устанавливая   эти
запреты? Было ли это попыткой искусственно отгородиться от  прочего  мира,
чуждых народов, общение с которыми грозило чистоте арийского племени,  или
это всего лишь атавизм древних обычаев? Трудно ответить на  данный  вопрос
однозначно. Думается, здесь присутствует и то, и  другое.  А  быть  может,
суровая духом вера подвергала своих приверженцев суровому испытанию?
     Говоря о зороастризме, нельзя не упомянуть о своеобразной элитарности
этой религии. Прочие монорелигии строились по совершенно  иному  принципу.
Прочие монорелигии строили  отношения  с  иноверием  по  совершенно  иному
принципу. Иудеи создали замкнутую, чрезвычайно регламентированную  веру  -
склонность  к  обилию  строгих  предписаний  иудеи  почерпнули  именно   у
зороастризма, - совершенно изолирующую "богоизбранный" народ от остального
мира. Иудеи презирали иноземцев, категорически отказываясь посвящать их  в
свою веру. Это обстоятельство сделало  евреев  изгоями,  но  позволило  им
сохранить относительную чистоту нации и  культуры.  Христианство  и  ислам
дают обратный пример. При столь же отрицательном отношении к иноверцам  ни
христианин, ни мусульманин не только не отказывались принимать их  в  свою
среду через перемену  веры,  но  и  всячески  поощряли  это.  Христианская
церковь изначально мыслилась  как  церковь  наднациональная.  Если  первые
христианские общины состояли исключительно из иудеев, то очень скоро в них
стали преобладать  эллинизированные  жители  римской  империи.  При  этом,
понимая, что богатому незачем поклоняться неизвестному иудейскому  мессии,
распятого по приказу прокуратора Понтия Пилата, христианские  проповедники
делали ставку на бедных и угнетенных - "Блаженны нищие духом, ибо их  есть
Царство Небесное".  (Мат.5,3).  Лишь  позднее,  когда  христианство  стало
господствующей религией, в христиане стали обращать насильно. Примерно  ту
же картину  можно  наблюдать  в  исламском  обществе.  Мусульмане,  как  и
христиане, на первых порах не прибегали к  силе  не  из-за  того,  что  не
располагали ей, а понимая, что любое насилие влечет  противодействие.  Они
предпочитали использовать экономические рычаги,  освобождая  от  подушного
налога лишь уверовавших в Аллаха. В итоге  спустя  какие-нибудь  десять  -
двадцать лет большая часть покоренного  населения  совершенно  добровольно
совершала намаз, старательно отбивая поклоны  в  сторону  Мекки.  Арии  не
последовали примеру ни первых, ни вторых,  ни  третьих.  Хотя  им  и  была
свойственна национальная замкнутость, о чем будет  сказано  ниже,  они  не
препятствовали обращению в зороастризм других народов. Но и  не  насаждали
свою веру силой.  Кто  хотел  верить  в  Ахурамазду,  тот  верил  в  него.
Остальные поклонялись тем богам, каких считали нужным.
     Отчужденность зороастризма походит на  своего  рода  брезгливость,  с
которой арии относились к иноплеменникам. Человек иной нации  для  ария  -
существо, по значимости не превосходящее грязного навозного жука. Подобное
высокомерие вряд ли привлекало к зороастризму симпатии иноверцев.
     Можно  ли  говорить  о  том,   что   Заратустра   проповедовал   идею
сверхчеловека?
     Нет - в смысле владычества над божественной и человеческой сутью.
     Да - в смысле совершенства.
     Зороастриец должен был быть образцом человека - сильным, свободным от
скверны, гармоничным. Христианство сознательно сделало  ставку  на  слабых
душой и телом. Христу важно подчинить себе паству, заставить ее  уверовать
в собственные грехи, в свою слабость перед миром, а значит - и в бога.
     Ахурамазда ставил человека перед выбором - добро или  зло.  Пойти  по
пути добра может лишь сильный, и потому зороастризм отвергает слабость  во
всех  его  проявлениях.  В  зороастризме  нет   места   убогим,   калекам,
неумехам-нищим. "Пусть там не  будет  ни  горбатых  спереди,  ни  горбатых
сзади, ни увечных, ни помешанных, ни с родимыми пятнами, ни  порочных,  ни
больных, ни кривых, ни гнилозубых, ни прокаженных, чья плоть выброшена,  и
ни с другими пороками, которые служат отметинами Анхра-Манью,  наложенными
на  смертных".  (Из  Витевдата,  фрагард  2,29).  Учение   Заратустры   не
предназначено для рабов. Рабы желанные гости там, где  правят  бал  слабые
боги. "Аллах кроток к рабам". (Сура  2,203).  Так  уверяет  Коран.  Другой
слабый бог, дабы обрести популярность,  сам  побывал  в  шкуре  раба.  "Но
уничижил себя самого, приняв образ раба". (Фил. 2,7).
     Зороастризм не  предполагает  рабского  поклонения  богу.  Ахурамазда
скорее высший могучий партнер, нежели хозяин. Он великий союзник в  борьбе
с Ариманом.
     Любая нация рано или поздно  устает  в  своем  созидательном  порыве.
Потенция  ее  слабеет,  общественное  устройство  становится   дряхлым   и
разрушается. Это закономерность, аксиоматичность которой  не  нуждается  в
доказательстве. Пролетел век Эллады, минула  эпоха  Рима,  ушли  в  никуда
блеск  и  величие  Испании,  талассократия  Британии,  кануло  в   небытие
блистательное  пятнадцатилетие  наполеоновской  Франции,  растворилось   в
горниле двух мировых войн милитаристское могущество  Германии.  Век  славы
народов рано или поздно проходит и  тогда  наступает  момент,  чрезвычайно
опасный для религии, вызванный потерей нравственно-религиозных  ориентиров
разочаровавшегося и уставшего народа. Сколько национальных религий рухнули
в  этот  критический  миг!  Бессчетное  множество.  Кто  помнит  сейчас  о
Гойтосире и Замолксисе, Зевсе и Кибеле,  Тоте  и  Мардуке.  Выживали  лишь
религии наднациональные, притом  монотеистические,  подобные  христианству
или исламу.
     Настал день, когда арии, подобно другим народам,  устали.  Разбухшая,
взрывающаяся восстаниями империя  и  неудачные  завоевательные  походы  на
Запад истощили их силы. Началось угасание арийской гегемонии. Одновременно
начала деградировать и религия.
     Мощный,  Сильнейший  и  Победный   Ахурамазда   постепенно   уступает
первенство Митре. Тоже, скажете, неплохо. Ведь Митра - бог-воин. Это  так,
но вместе  с  Ахурамаздой  исчезает  Ариман,  а  значит  и  дуалистическое
строение мира. Злое начало, относимое к Ариману, перелагается на человека.
Естественно, ведь нельзя обвинить благого бога в том, что он  творит  зло.
Человек становится изначально греховен. Из партнера бога в борьбе со  злом
он превращается в коленопреклоненного слугу.
     Происходит вырождение зороастризма в митраизм,  причем  к  последнему
активно примешиваются эллинистические культы. Это была агония, но  еще  не
смерть. Зороастризм поднимет голову при Аршакидах [Аршакиды  -  парфянская
династия (250 г. до н.э. - 224 г. н.э.)] и Сасанидах [Сасаниды -  иранская
династия (224-651 гг. н.э.)],  чтобы  окончательно  исчезнуть  с  приходом
христианства и ислама. Напичканный суровыми табу,  он  стал  неудобен  для
слабых людей, взывавших к  милостивому  богу.  Зороастризм  умер,  уступив
место рабским религиям. Он умер, так  и  не  дождавшись  прихода  сильного
совершенного человека. Все рано или поздно уходит.
     Вечно светят лишь звезды, именуемые греками астрон. Лишь  им  ведомо,
когда настанет день и засмеется младенец Заратустра.

                       В жизнь превращая создание
                       Без умирания, без увядания
                       И без нетления,
                       Вечноживущую, вечнорастущую
                       И самовластную,
                       Из мертвых восстанет
                       И явится вживе
                       Бессмертный Спаситель
                       И мир претворит.
                                       (Яшт 19,11)




                        ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗАПАД. ЭЛЛАДА


                           ПРОЛОГ. ЭПОХА ЗАПАДА

                                      Землю теперь населяют железные люди.
                                                 Гесиод, "Дела и дни", 176

     Минули века, закованные в медь легионы сошли в Тартар, пугая Танатоса
[Танатос] - бог смерти в греческой мифологии своим грозным видом. На смену
им шли другие, державшие свой путь на восход солнца.
     Железные люди - яростные, сильные, неистовые. История Запада началась
именно в тот миг, когда появились  железные  люди.  Они  сжимали  в  руках
стальные мечи, легко перерубавшие отточенную  бронзу.  Но  не  поэтому  их
прозвали железными. Их сердца были подобны  стали,  закаленной  в  кипящем
масле и крови. Их сердца были бесстрашны и  дики.  Железные  люди  считали
себя потомками богатырей легендарных эпох и стремились  подтвердить  силой
оружия свое право на землю, некогда породившую этих богатырей.
     Под напором диких племен, время которых еще не настало, они ворвались
на землю Эллады,  которую  населяли  в  то  время  люди-полубоги  -  герои
бесчисленных мифов и преданий.

             Снова еще поколенье, четвертое, создал Кронион
             На многодарной земле, справедливее прежних и лучше -
             Славных героев божественный род. Называют их люди -
             Полубогами: они на земле обитали пред нами.
                                      [Гесиод "Дела и дни", 157-160]
                                      [Кронион - т.е. сын Крона;
                                      обычно так называли Крона]

     Агамемнон и Менелай, Ахилл и Диомед - боги Олимпа не гнушались выпить
чашу вина с этими мудрейшими из царей и величайшими из  воинов.  Сам  Зевс
был не прочь прислушаться к совету хитроумного Одиссея или принять  помощь
могучего Геракла.
     То было поколение героев, смысл своей жизни видевших  в  искательстве
приключений.  Они  не  были  мечтательными  романтиками,   они   не   были
бессребрениками, их не обошли стороной худшие человеческие  пороки:  ложь,
предательство, вероломство. Их знаменем стал парус.  Вспенивая  воду,  они
гнали легкокрылые  ладьи  во  все  стороны  света.  Они  мечтали  покорить
неизведанное.
     Эта эпоха не была волшебной сказкой, как представлялось позднее.  Она
была жестокой. Не менее, но и не более, чем остальные. Она была похожа  на
век  прошедший,  в  ней  были  черты  века   будущего.   То   было   время
патриархальной гармонии. Гармонии между  человеком  и  природой.  Гармонии
между эллинами и соседними народами.
     То было время  некоего  паритета  между  Востоком  и  Западом,  время
жестокое и славное, содержащее зерно благородства и превратившееся поэтому
в прекраснейшую легенду.
     Но пришли железные люди, носившие в своем сердце  иной  порядок.  Они
жаждали  добычи  и  крови.  Под  их  неистовым   напором   рухнули   стены
златообильных Микен, Тиринфа и Пилоса,  был  подвергнут  разгрому  могучий
некогда Крит.
     Настал  век  железных  людей.  Век  Запада.  Век,   длившийся   более
тысячелетия.
     Подобно эпохе медных людей то был век войн. Но войн не ради богатства
и мишурного властолюбия. Железным людям претили  изнеженность  и  роскошь,
столь  быстро  развращающие  удачливых  завоевателей.  Они   готовы   были
променять все это на власть и воинскую славу.
     Железные люди создали ЦАРСТВО РАВНЫХ и нарекли его Спартой, а себя  -
спартиатами. Никто не выделялся средь  других  ни  едой,  ни  одеждой,  ни
жильем. Любой спартиат был равен царю. Хотя нет. Царь  все  же  имел  одну
привилегию - умереть в бою первым. Не было в мире народа, чей царь  первым
вступал в битву и последним выходил  из  нее.  Только  люди  со  стальными
сердцами достойны иметь таких царей!
     Железных людей не  манили  завоевания.  Они  ведали  их  суетность  и
недолговечность. Им было довольно славы непобедимых воинов. И множество их
врагов смогли на собственной шкуре убедиться в этом. Спартиата можно  было
убить, но не победить. Железный человек мог быть со щитом или на щите, тот
же, кто возвратился домой без щита, не был спартиатом.  Он  даже  не  имел
имени. Его звали отныне - Трус.
     Сами того не предполагая, железные люди привели  в  движение  народы,
населявшие Элладу, заставив их наполнить сталью свои сердца. И начала  эра
эллинской экспансии, вошедшая в историю как великая греческая колонизация.
     Эллины покоряли мир. Покоряли не мечом, ибо знали, что не  все  можно
покорить сталью, а оливками и вином, серебром  и  великолепной  керамикой.
Впрочем, когда требовалось, они без сомнения пускали в ход и меч.
     Еще никогда прежде ни один народ не был столь близок  к  тому,  чтобы
покорить  мир.  Ведь  не  было   народа   более   предприимчивого,   более
космополитичного, более легкого на подъем. Но и не было  на  земле  народа
более непостоянного и раздираемого распрями, чем  эллины.  Сотни  полисов,
пекущихся лишь о своей выгоде, ставящих ее выше долга перед нацией.
     Эллины уподобились своим богам - ветреным, изменчивым,  непостоянным.
А, может быть, боги уподобили эллинов себе.
     В божествах, в коих они верили, не было той мрачной энергии  -  силы,
что толкает народы на завоевания. По сути  то  были  боги-люди,  созданные
вечностью - Кроносом, но давно порвавшие связь с прародителем.  В  них  не
было ничего сверхъестественного, не  было  сгустка  ирреальности,  которая
порождает слепой фанатизм.
     Нелепо даже представить эллина, идущего на  бой  с  именем  Зевса  на
устах. Умереть во имя фетиша - удел верящих в слабых  и  жестоких  идолов.
Эллин мог умереть лишь за свой дом, за честь и славу. Умереть  за  Родину.
Но как редко этой родиной  была  Эллада.  Обычно  это  были  Афины,  Фивы,
Мегара, Коринф - клочок земли со стенами посередине, именуемый полисом.  А
за рекою была чужая земля, хотя там тоже говорили на эллинском  наречии  и
приносили жертвы тем же богам, и жило там много друзей и знакомых.  Но  то
была чужая земля!
     И уже совсем не за что эллину было  сражаться  за  пределами  Эллады.
Зажатый в рамках полисного сознания, он не имел той великой идеи,  великой
веры, которая сплачивает нации и толкает их на великие завоевания.
     Для этого нужны или стальные сердца или кровавый бог.
     Великие  завоеватели  прикрывались  знаменем  жестоких   и   властных
моноидолов, сверхъестественных по сути, сконцентрировавших в себе  сгусток
космоэнергии. Таков Мардук вавилонян  и  ассирийцев.  Таков  Ахурамазда  -
белый лик Аримана. Таков Христос с мечом в  руке.  Таков  Магомет.  Таковы
племенные идолы Чингисхана и Тимура. Таков и демон коммунизма, приобретший
силу под влиянием еврейского христианства.
     Это боги, концентрирующие  в  себе  жестокую  энергию.  Они  способны
покорять, но не в силах удержать покоренное, так как для этого мало веры в
ирреальный фетиш. Нужна идея нации, идея стального сердца,  идея  рациума.
Нужна, наконец, вера в сильного и разумного человека.
     Потому-то все эти империи рухнули под напором внутренних междоусобиц.
Ведь держались они на эфемерной, чуждой покоренным  народам  вере,  да  на
авторитете полководца-завоевателя.
     Эллины не пытались колонизовать мир силой. Они не могли покорить  его
верой. Они не были нацией, способной стать стержнем будущей империи.  Сыны
эллинских полисов  хотели  покорить  мир  предприимчивостью  и  культурой,
привлекательной именно потому, что она шла от человека, а не от бога.
     Это  им  удалось.  Именно  культура  Эллады  нанесла   сокрушительное
поражение лоскутной Персидской  империи,  а  не  сорок  тысяч  гоплитов  и
гетайров, которые  при  иных  обстоятельствах  просто  бы  растворились  в
необозримых пространствах Востока.
     Персида к тому времени уже давно потеряла стержень своего могущества.
Властный Ахурамазда уступил место доброму и бездеятельному Митре, а  персы
погрязли в роскоши и неге. Лишившись сильной идеи, они не стали драться за
своего царя, резонно полагая, что с приходом сынов  Запада  не  произойдет
ничего более страшного, чем замена его другим  самодержцем.  Их  имуществу
ничего не угрожало, а эллинская культура была лишь благом для застоявшейся
жизни Востока.
     Запад сокрушил Восток в бою, но был поглощен им. Эллинизм внес свежую
струю в агонизирующие  в  тупике  эволюции  восточные  сатрапии.  Странный
симбиоз свежей крови и многовековых традиций породил самобытную и  изящную
культуру, гармонично сочетающую в себе  все  лучшее,  что  было  порождено
Западом и Востоком; культуру, которой не было до того и никогда  не  будет
после.
     Железных людей было мало, и Восток растворил их в  мареве  пустынь  и
хаосе кривых улочек городов. Восток не только парировал этот выпад,  но  и
нанес ответный удар. Нега и роскошь проникли на Балканы,  не  обойдя  даже
Спарту.  Стало  мало  желающих  умереть   на   щите.   Эллины   все   чаще
руководствовались советом лирика Архилоха.

              Сам я кончины зато избежал. И пускай пропадает
              Щит мой. Не хуже ничуть новый могу я достать.

     Попавшие в тенета Востока, втянутая  в  бесконечные  распри  диадохов
Эллада потеряла значение центральной державы  Запада,  уступив  это  место
Риму.
     Мир никогда не знал и вряд ли узнает державу, где  национальная  идея
была бы выражена столь сильно как в Риме.
     При этом парадоксально, но факт - нации, как  таковой  фактически  не
существовало. Согласно легенде,  не  слишком  достоверной,  был  небольшой
отряд переселенцев из разрушенной эллинами Трои, впитавший  в  себя  сразу
три этнических элемента - латинян, сабинян и этрусков.
     Па этой основе возник город полисного типа. Но в отличие от эллинских
полисов экспансионистская политика  римлян  не  ограничивалась  выведением
колоний,  которые  в  перспективе  должны  были  стать   независимыми   от
метрополии.  Рим  начал  широкую  экспансию  внутри  Италии,   присоединяя
захваченные  италийские   земли   на   правах   полузависимых   союзников.
Двухсотлетние непрерывные войны позволили и римлянам овладеть  почти  всей
Италией, а кроме того,  создать  лучшую  за  всю  древнюю  историю  армию,
спаянную не полисным, а национальным сознанием.
     Именно такая армия  с  ее  четкой  организацией,  огромными  людскими
резервами, сильным, политически устойчивым тылом, способна была  завоевать
мир. И римляне завоевали его, распространив влияние Запада от  Испании  до
Персидского залива, и от Британии до истоков Нила.
     Но вобрав в себя чудовищный конгломерат разноязыких народов,  римляне
потеряли то, что сплачивало их - национальное чувство. Римское гражданство
получили сначала италики, а затем и прочие народы. Римляне утратили  столь
хранимые прежде традиции предков и  держава  рассыпалась.  Не  уподобляясь
карточному домику, разваливающемуся на многочисленные народы и народности,
а рухнула под натиском варваров, прогнив от восточной роскоши.
     Дикие сердцем варвары пришли от восхода солнца. Но они не были детьми
Востока, ибо их породили степи, лежащие вне пределов Ойкумены [Ойкумена  -
обитаемый мир]. Они пришли под знаменами своих вождей,  чьи  умы  не  были
отягчены сильной верой, но чьи сердца  были  наполнены  стальной  страстью
наживы, пожаров и крови.
     Варвары должны были дать новую  подпитку  западной  идее,  но  в  ход
истории вмешалась сила куда более грозная, чем Восток,  хотя  она  и  была
порождена Востоком. Имя этой силе - христианство.



                     ЭПИТОМА ПЕРВАЯ. КАМЕНЬ ПРОМЕТЕЯ

                              Дерзко рвется изведать все,
                                 Не страшась и греха, род человеческий.
                              Сын Иапета дерзостный,
                                 Злой обман совершив, людям огонь принес.
                              После кражи огня с небес,
                                 Вслед чахотка и с ней новых болезней полк
                              Вдруг на землю напал, и вот
                                 Смерти день роковой, прежде медлительный,
                              Стал с тех пор ускорять свой шаг...
                                                  Квинт Гораций Флакк,
                                                  "Ода к кораблю Вергилия"

     Аргонавты уверяли, что стоны неслись именно с этой  вершины.  Они  не
могли ошибиться. Хотя могли солгать. Однако разузнать поточнее было  не  у
кого. Хребты Кавказа дики и безлюдны. И безжизненны. Лишь изредка пробежит
мохнатый паук или зеленобрюхая ящерка,  а  однажды  мелькнул  серый  обруч
рогатой гадюки, тут же исчезнувший под завалом из огромных каменных глыб.
     Напрягая могучие мышцы, Геракл карабкался вверх  по  крутому  склону.
Там,  где  это  было  необходимо,  он  помогал  себе  массивной   дубиной,
вырезанной из дубового ствола и обитой бронзовыми конусообразными шишками.
Никто из смертных мужей не  мог  поднять  это  чудовищное  оружие.  Геракл
орудовал им с непостижимой легкостью. Впрочем, в бою он обычно рассчитывал
не на дубину, а на длинный меч, болтавшийся у левого бедра,  или  на  лук,
подаренный  Аполлоном.  Дубина  была  своего  рода  символом,   неизменным
атрибутом всех статуй и настенных изображений героя, так же, как  и  шкура
немейского льва, заменявшая сразу и панцирь, и плащ.
     Геракл  раскрутил  дубину  над  головой  и  прыгнул  вперед.  Инерция
массивного оружия помогла ему перебросить тело через очередную  расселину.
Спружинив ногами о влажную глину, он приземлился  рядом  с  тихо  журчащей
струйкой родника. От воды, как и от скал, веяло холодом. Меж  тем,  солнце
палило немилосердно. Герой приставил дубину к камню и опустился на колени.
Он напился воды, после чего окунул курчавую  голову  в  источник.  Ледяной
обруч перехватил дыхание и Геракл  поспешно  освободился  из  его  тисков.
Усталость как рукой сняло, герой почувствовал себя отдохнувшим  и  бодрым.
Набрав воды в небольшой бурдючок  из  козлиной  кожи,  он  продолжил  свое
восхождение наверх.
     Теперь уже оставалось немного. Скоро  он  достигнет  подножия  самого
высокого  пика,  к  каменной  груди  которого  прикован  великий  бунтарь,
осмелившийся восстать  против  воли  Крониона.  Любой  бунт  сам  по  себе
абсурден, особенно если он обречен на провал. К чему ломать вековые устои,
целесообразность которых доказало время? Если мускулы ломит от переизбытка
сил, то сражайся с лернейской гидрой или отправляйся в поход на амазонок.
     Стоп! Геракл застыл на месте. Два родника, исчезающие в буковой роще,
а меж ними ровная, будто отшлифованная  скала.  Судя  по  описаниям  орла,
именно сюда он прилетает каждый день, чтобы клевать печень бунтаря. Геракл
окинул взором уходящую в облака скалу  и  озадаченно  потер  лоб.  Никаких
свидетельств того, что где-то здесь прикован человек. Ни зловеще  гремящих
цепей, ни вбитых  в  гранит  бронзовых  клиньев.  Может  быть,  Ата  вновь
набросила на его глаза пелену безумия и он сбился с пути?
     - Ты пришел, куда следовало, Геракл.
     Герой медленно повернул голову. Перед  ним  стоял  высокий,  могучего
телосложения человек. Крупная, красиво посаженная голова свидетельствовала
о благородстве, глаза были бездонны и мудры. Так как за мгновение до этого
на поляне никого не было, следовало предположить,  что  человек  вышел  из
рощи.
     - Я ведь не ошибся? Ты Геракл?
     Не дожидаясь ответа, человек добавил:
     -  Моя  мойра  [в  ранней  греческой  мифологии  судьба,   получаемая
человеком при рождении; позднее мойрами называли трех богинь, определяющих
людскую судьбу: Лахесис ("дающая  жребий"),  Клото  ("прядущая"),  Атропос
("неотвратимая")] предсказала мне, что ты  явишься  именно  сегодня  перед
закатом солнца. Я как раз приготовил сытный ужин.
     Человек замолчал, ожидая, какова будет реакция  героя.  Тот  какое-то
время пребывал в замешательстве, затем спросил:
     - А ты кто такой?
     - Я? - переспросил человек. - Прометей.
     Геракл в замешательстве открыл рот.
     - Но... Но ведь я должен освободить тебя.
     - Правильно. Вот сейчас отужинаешь, а потом освободишь. Иди за  мной.
Не бойся.
     Не бойся! Геракл хмыкнул и горделиво расправил плечи.  Бояться?  Ему?
Совладавшему с самим Танатосом!
     - Ступай вперед! - велел герой и, на всякий случай,  проверил,  легко
ли выходит из ножен меч.
     Идти пришлось совсем недолго. Вскоре Геракл с  изумлением  взирал  на
небольшой аккуратный домик, сооруженный из дикого камня и буковых  бревен.
По виду он напоминал жилище вполне обеспеченного земледельца, но никак  не
обиталище мученика.
     - Ты живешь здесь?
     - Да. А почему бы и нет?
     Геракл незаметно улыбнулся в бороду. Он все  понял.  Темный  призрак,
посланный Герой [Гера - верховная греческая богиня, жена  Зевса],  морочит
ему  голову,  а  настоящий  Прометей,  прикованный   к   скале,   мучается
неподалеку.
     - Ну хорошо, - изобразив широкую улыбку, сказал герой.  -  А  где  же
еда?
     - Сейчас принесу. Трапезничать будем прямо здесь на  поляне.  Ночи  в
этих краях удивительно мягки, а небо восхитительно глубоко.
     Непостижимо! Геракл лишь сейчас  обратил  внимание  на  то,  что  его
обнаженные руки и ноги перестали мерзнуть, словно и впрямь потеплело.
     Прометей тем временем сходил в дом  и  вернулся  с  корзиной,  полной
разной снеди. Здесь были и мягкий пшеничный хлеб, и свежий сыр, и  зелень,
и виноград, и бархатистые персики.
     - Мясо я жарил на духовитых миртовых ветках, - сообщил титан.
     Довершала это великолепие амфора, наполненная душистым вином.
     Геракл  вознес  горячую  молитву  прародителю  Зевсу,   ожидая,   что
наваждение в тот же миг  исчезнет  и  он  окажется  на  лысой,  облизанной
ветрами скале, а вместо  мяса  и  вина  будет  мшистый  лишайник.  Но  все
осталось по-прежнему.
     - Не стесняйся, - сказал Прометей. Он сел прямо  на  землю  и  первым
подал пример, вцепившись зубами в хорошо прожаренную баранью лопатку.
     Геракл смотрел и ждал, что будет дальше. Но ни лопатка,  ни  Прометей
не исчезали. Точнее, лопатка исчезала, но постепенно и в желудке Прометея.
Тогда герой нерешительно взял кусок мяса.
     Баранина была вполне реальной. Можно обмануть глаза - это  во  власти
Геры, - но нельзя обмануть желудок. Геракл отбросил  сомнения  и,  чавкая,
стремительно поглощал снедь. Он был  порядком  голоден.  Хозяин  ел  с  не
меньшим аппетитом.
     Доев последний кусок мяса, Геракл откинулся на спину и  хлопнул  себя
по животу. Тот ответил глухим бульканьем.
     - Здорово, - сообщил герой. Орудуя мечом, словно столовым ножиком, он
счистил веточку и поковырялся ею в зубах. - Так говоришь - Прометей?
     - Точно! - сверкая веселыми искорками в глазах, подтвердил титан.
     Геракл хмыкнул и сплюнул на траву подальше от себя.
     - Но все в один голос уверяли, что ты прикован к скале, а орел  лично
сказал мне, что он ежедневно клюет твою печень.
     - Если  все  так  говорят,  значит  это  кому-то  нужно.  -  Прометей
усмехнулся и добавил:
     - Путь от Эллады до Кавказа отнимет у орла не менее десяти дней.  Это
при условии, что он будет махать крыльями день и ночь.  Как  же  он  может
быть ежедневно и здесь, и на Олимпе?
     Геракл почесал голову.
     - Я как-то об этом не подумал. Так выходит, тебя не приковали?
     - Ты удивительно догадлив! - съязвил Прометей. - Меня не так-то легко
приковать. Я сам кого хочешь прикую.
     - Но-но! - воскликнул Прометей, угрожающе  поднимая  руку.  -  Ты  не
заносись перед Зевсом! Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку!
     Прометей остался глух к  этому  замечанию.  Он  поднял  глаза  вверх,
любуясь красками умирающего дня, а затем внезапно спросил:
     - Ты помнишь фреску в белой  зале?  Ту,  что  написана  Артоиклом  по
слоновой кости.
     Гераклу было неведомо имя Артоикла, но изображение он помнил.
     - Лев, задирающий быка?
     - Да.
     Геракл кивнул.
     - Так вот, лев на этой фреске - это я. Артоикл сотворил свой  шедевр,
когда не все еще было ясно. Он полагал, что победа будет на моей  стороне.
За это он позднее поплатился жизнью.
     - Почему же Зевс не уничтожит эту мазню? - пробормотал Геракл.
     - Ну, во-первых, он хочет показать, что умеет ценить прекрасное. Да и
чем может быть опасна картина, сюжет которой мало кому понятен.  А  кто  и
знает о нем, для того эта фреска служит постоянным  напоминанием,  что  не
стоит заноситься слишком высоко.
     Геракл хотел что-то сказать, но в последний момент передумал  и  лишь
покачал головой. Из-за  камня,  лежащего  неподалеку,  высунулась  рогатая
голова змеи. Прометей бросил ей крохотный кусочек сыра.  Гадюка  испуганно
зашипела и скрылась в своей норе.
     - Не понимает, - прошептал Геракл. - Не понимает добра. И не ждет.  -
Титан повернул голову к Гераклу. - Ты держишь путь с востока?
     - Да.
     - Как поживает брат мой Атлант? Все так же держит камень?
     - О каком камне ты говоришь?
     - О том, что взвалили ему на спину боги,  внушив,  что  это  небесный
свод.
     - Но это и есть свод! - воскликнул герой. -  Я  собственными  глазами
видел!
     - И своими руками держал.
     - Да.
     - Тогда подними вон ту  скалу,  -  предложил  Прометей,  указывая  на
обломок гранита высотой в рост человека.
     Геракл замялся.
     -  Вот  видишь,  ты  не  можешь   поднять   его,   -   удовлетворенно
констатировал Прометей. - А свод земной равен мириад раз мириаду  мириадов
таких скал. Никто - ни бог, ни человек - не в состоянии удержать его.
     - Кто же его тогда держит?
     - Никто. Он держится сам. Как лежат эти скалы,  как  плещутся  волны,
как рождается весной трава. Таков порядок жизни, установленный временем. -
Прометей вздохнул, лицо его стало задумчивым. -  Боги  назначили  сыновьям
Иапета [Иапет - в греческой  мифологии  один  из  титанов,  отец  Атланта,
Менетия, Прометея и Эпиметея] страшную кару. Менетий заточен в Тартаре.  Я
в изгнании. Лишь недоумок Эпиметей благоденствует в тиши  дубовой  рощи  и
полон счастья оттого, что время от времени получает приглашение явиться на
Олимп, где боги смеются над ним. Но самая горькая участь  выпала  Атланту,
который держит на плечах камень, сгибаясь более не под его тяжестью, а под
грузом ответственности. Ведь боги заставили  его  поверить,  что  от  него
зависит быть или не быть этому миру. Какая великолепная казнь  -  взвалить
на плечи поверженного невыносимую тяжесть, внушив ему, что  он  не  вправе
распрямиться ни на секунду. Раб, чувствующий свою ответственность -  самый
преданный раб. Раб, чувствующий свою причастность к великому -  счастливый
раб. Но лучше бы он был несчастен!
     - Ты ошибаешься, - не очень уверенно заявил Геракл. - Он  и  в  самом
деле держит свод. Я испытал неимоверную тяжесть, когда взвалил  этот  груз
на свои плечи. Мои ноги ушли в землю по колено.
     Прометей махнул рукой.
     -  Там  влажная  земля.  -  Титан  перевернулся  на  живот  и  подпер
подбородок огромным кулаком. - Мой  бедный  брат.  Менетий  был  отчаянным
безумцем. Ему все равно рано или поздно было суждено  свернуть  себе  шею.
Атлант же был совсем другой. Он был вдумчив и  даже  робок.  У  него  было
чистое сердце. Я как мог отговаривал его от намерения  принять  участие  в
этой битве. Я знал, что титаны обречены проиграть. Их  век  уже  минул,  а
люди, поклонявшиеся им, умерли. Новые люди не хотели верить  в  суровых  и
грозных богов, порожденных мощью земли. Их куда больше устраивали ветреные
кронионы, повадками и обличьем схожие с человеком. А кроме того,  в  руках
олимпийцев была  сила  звезд  -  наследство  Урана  [Уран  -  в  греческой
мифологии божество неба; от брака с  Геей  произвел  титанов,  киклопов  и
гекатонхейров], тайно переданное Зевсу Геей [Гея - в  греческой  мифологии
богиня животворящей земли]. Эта сила была  в  сто  крат  больше  той,  что
располагали титаны. Я сказал Атланту, лишь ему одному, он был моим любимым
братом, что они проиграют. Он ответил, что лучше сохранить  честь,  нежели
приобрести благорасположение победителя. Он словно хотел обвинить  меня  в
том, что я боюсь быть побежденным. Да, я никогда не скрывал того, что хочу
быть победителем. Но я и не боялся потерпеть поражение. Я  лишь  не  хотел
проиграть столь нелепо.
     О, это  было  грандиозное  побоище!  Титаны  сокрушали  своих  врагов
дубинами и кидали в них  огромные  глыбы.  Олимпийцы  отбивали  эти  удары
щитами силовых полей, созданных колдовскими  чарами  Зевса,  и  швыряли  в
Крона и его  братьев  огненные  перуны.  Титаны  падали  ниц,  поверженные
мощными ударами и тут же поднимались вновь. Ведь они были бессмертны. И  я
думаю, они б победили, если бы Зевс не  призвал  на  помощь  гекатонхейров
[гекатонхейры (сторукие - греч.) -  сторукие  и  пятидесятиглавые  гиганты
гиганты Бриарей, Гий и Котт]. Эти чудовищные порождения Геи  оказались  не
по зубам Крону. Титаны признали свое поражение. Я  предсказал  исход  этой
битвы еще до того, как она началась.
     - М-да, - неопределенно хмыкнул Геракл, не раз слышавший эту историю,
но в несколько ином изложении.
     Прометей вздохнул и философски заметил:
     - И слава Орфейской горы [Орфейская гора -  место  обитания  титанов]
закатилась, и воссиял Олимп.
     - Но почему пострадал ты? - притворяясь  незнающим,  спросил  Геракл,
рассеянно поигрывая золотоострой стрелой.
     - Я могу предсказывать будущее. Все началось именно с этого.
     - Но и Аполлон, и некоторые другие боги обладают даром прорицания!
     - Их дар не столь совершенен, как мой. Они могут предсказывать судьбу
людей, я же знаю судьбу богов. И судьбу всего мира.  Зевсу  было  известно
это и потому я был для него опаснее всех титанов и гигантов вместе взятых.
Он пытался приручить меня, обещая  сделать  своим  первым  помощником.  Но
зачем быть первым помощником, когда можно стать просто первым.  Я  отказал
ему в просьбе раскрыть его будущее. Он не решился поначалу расправиться со
мной, так как все еще рассчитывал, что я изъявлю покорность. А кроме того,
на моей стороне были многие боги. Меня поддерживали Океан,  Аид,  Аполлон,
Гефест. Меня поддерживала  мать-земля  Гея,  рассердившаяся  на  Зевса  за
жестокую расправу над титанами.
     Смешно! - Прометей расхохотался. -  Зевс  подозревал,  что  опасность
подстерегает его с рождением могущественного сына. Одно время он даже  был
готов, подобно Крону, глотать своих чад. Но олимпиец явно переоценил  свои
возможности. Его семя  не  могло  дать  столь  богатые  всходы,  как  семя
прародителя Урана. Опасность грозила ему с другой стороны.
     Люди, жившие в те времена на земле, были наивны и беспечны.  Им  были
неведомы зависть и раздоры, их жизнь проходила в  благостной  уверенности,
что судьба, дарованная им богами, прекрасна. И они поклонялись этим богам,
а любая власть держится прежде всего на поклонении. Я не видел  надобности
устраивать тайные заговоры и не ставил целью овладеть  олимпийским  троном
путем переворота, хотя у меня была такая возможность.  Я  лишь  дал  людям
огонь.
     Они восприняли его как благо. Ведь ночами бывало холодно, а  их  зубы
истерлись, пережевывая сырое мясо. А кроме того, огонь завораживал, он был
частью высшего, недоступного прежде человеку. Ведь прежде  он  принадлежал
бессмертным богам. А запретный плод так сладок!  Первый,  получивший  этот
огонь,  долго  смотрел  на  его  прыгающие  язычки  и  вдруг  прозрел.  Он
потребовал плату со своего соседа, пришедшего приобщиться к теплу. С этого
мгновения кончился Золотой век. Люди лишились былой беспечности и  поняли,
что мир несовершенен. И что незачем воздавать хвалу богам, создавшим столь
несовершенный мир. Я победил, но, победив, я проиграл.  Мои  союзники-боги
отшатнулись от меня, так как я вольно или невольно действовал во вред  им.
Отдав людям огонь, я поднимал их против богов. Приобрести  союзников-людей
я пока еще не успел, ибо они еще не оценили в достаточной  мере  мой  дар.
Огонь позволил им скинуть шкуру, но не раскрыл их души.
     И тогда Зевс напал на меня. Это  была  отчаянная  схватка.  И  я  был
близок к тому, чтобы победить. Лев повалил быка и подбирался к его  горлу,
но в этот момент вмешались боги.
     Сообща они одолели меня и опутали цепями.  Зевс  намеревался  бросить
мятежного титана в Тартар под охрану гекатонхейров и тогда я напомнил ему,
что знаю его судьбу. Он потребовал  от  меня  раскрыть  ее  тайну.  Я  дал
согласие, но поставил в качестве условия мое  освобождение.  Зевс  наотрез
отказался отпустить меня на волю. После долгих споров сошлись на том,  что
будет официально объявлено о страшном наказании, которое я якобы понес,  а
на самом деле я буду отправлен в почетную ссылку, где  мне  будут  созданы
вполне комфортабельные условия. Я выбрал местом ссылки  Кавказ.  И  Гефест
тут же отправился в эту рощу строить мне дом. Будучи  верен  данному  мною
обещанию, я раскрыл Зевсу тайну, которая его столь  волновала.  Суть  этой
тайны заключалась в том, что сын его от связи с  дочерью  Океана  Метидой,
который должен был вот-вот родиться, в будущем лишит своего отца власти. -
Прометей усмехнулся. - Надо было видеть, как взволновался Зевс! Он тут  же
проглотил утробу Метиды лишь для того,  чтобы  мучительно  разрешиться  от
бремени Афиной. Что ж, по уму  и  властности  эта  женщина  подобна  мужу.
Родись она богом, и трон Крониона зашатался б.  Но  по  закону  богиня  не
может претендовать на олимпийский престол, и Зевс  спокойно  восседает  на
Олимпе, а я веду бессуетную жизнь в этом  уединенном  уголке  земли.  Вот,
собственно говоря, и вся моя история.
     - Люди до сих пор  помнят  о  тебе,  -  старательно  отводя  глаза  в
сторону, сказал Геракл.
     - Что ж, это приятно.
     - Они чтут тебя как бога, указавшего им путь к свободе. Они чтут тебя
как великого проповедника бунта. Они надеются, что настанет час  и  судьбе
будет угодно прекратить твои муки, и тогда ты вернешься, чтобы вновь  дать
им истину.
     - Это хорошо, что они  думают  именно  так.  В  их  сердцах  остается
надежда.
     - Но они верят в тебя! - почти кричал Геракл.
     Прометей шумно выдохнул.  На  его  лице  вновь  появилась  вымученная
улыбка.
     - Сын Зевса, ты пришел сюда с поручением, так выкладывай его!
     И совсем тихо добавил:
     - Мне известны чувства, которые ты сейчас испытываешь, но пойми,  вся
беда в том, что я знал, чем все это закончится и ничего не мог изменить!
     - Ты знал, что проиграешь и окажешься здесь? - не веря в  услышанное,
спросил Геракл.
     - Конечно.
     - Но почему же ты в таком случае восстал против Зевса?
     - Это судьба. Как я могу пойти против предначертанного мне  роком.  И
потом, ведь у каждого, кто проповедует бунт, должно быть свое Ватерлоо.
     Геракл не осознал смысл последней  фразы,  но  он  понял,  что  хотел
сказать  титан.  Герой  не  оправдывал  Прометея.  Он  верил,   что   если
понадобится, он сможет стать наперекор судьбе. Хотя будет  ли  он  уверен,
что это судьба. А может  быть,  это  лишь  то,  что  считаешь  судьбой,  а
истинная судьба ждет за поворотом абсурда. Ведь никому  не  суждено  знать
своей линии жизни, сплетенной мойрами. А Прометей ее знал и знает.
     И что страшнее - камень на плечах, воображаемый  небесным  сводом,  и
постоянно дрожащие ноги от страха не удержать этот свод,  или  камень  над
головой, который в  определенное  роком  мгновенье,  раздавит  тебя  своей
неотвратимостью? И ты знаешь об  этом,  но  не  в  силах  убежать  от  его
угловатой тени.
     - Я бы выбрал камень на плечах! - произнес вслух Геракл.
     Прометей недоуменно вскинул голову, и герой поспешно добавил:
     - Зевс послал меня к  тебе  узнать,  что  угрожает  ему  в  ближайшее
тысячелетие. В благодарность за эту услугу он дозволит тебе  вернуться  на
Олимп.
     - Он считает себя достаточно сильным, чтобы больше не бояться меня, -
задумчиво произнес Прометей. - Но его по-прежнему страшило  будущее,  хотя
он и уверяет, что  держит  его  нити  в  своем  кулаке.  Но  прихоти  мойр
непредсказуемы, хотя они и считаются порожденьем  Крониона.  Надо  не  раз
подумать, прежде чем зачинать таких детей! - Прометей подмигнул Гераклу. -
Передай Зевсу, что я не советую ему заниматься блудом  с  морской  богиней
Фетидой. Рожденный ею сын будет сильнее своего отца, кем бы  тот  ни  был.
Запомнил?
     Геракл кивнул.
     - Да.
     Титан расправил плечи, словно сбрасывая с них тяжелый груз. Затем  он
перевернулся  на  спину  и  стал  любоваться  звездным  небом.   Созвездие
Медведицы постепенно уползало за горизонт. Было очень тихо, лишь  издалека
доносился вой попавшего в западню глубоких пропастей ветра.
     - Как поживает твой друг, мудрый кентавр Хирон?  -  внезапно  спросил
Прометей.
     - Нормально, - ответил герой и вопросительно посмотрел на титана.
     -  Скоро  он  случайно  поранится  твоею  стрелою,  пропитанной  ядом
лернейской  гидры.  Чтобы  избавиться  от  вечных  мук,  он  подарит  свое
бессмертие мне и сойдет в Тартар.
     - И ничего нельзя изменить? - тихо спросил Геракл.
     Прометей покачал головой.
     - Ни-че-го!
     На глаза героя навернулась невольная слеза.  Нерешительно  тренькнула
цикада. С востока из-за гор вылезли смутные щупальца предрассветных лучей,
мешающихся с утренним туманом.
     - Пойдем! - предложил Геракл. - Ты выполнил просьбу  Зевса  и  отныне
свободен.
     - Нет. - Олимп не любит поверженных. А  кроме  того,  судьбе  угодно,
чтобы я пока оставался здесь.
     - И как долго?
     - Не знаю. Судьба скажет мне, когда наступит срок возвращаться.
     Звезды погасли и из-за гор выплыла розовокудрая Эос. Отблески  света,
испускаемого ее прозрачно-лазоревыми щеками, раскрасили поляну,  заставляя
цветы поднять вверх заспанные головки.
     - Прощай, - сказал Геракл и поднялся с земли.
     - А ты не хочешь узнать свое будущее? - искушая, спросил титан.
     Герой отрицательно покачал головой.
     - Я думаю, этого не хочет никто. Даже боги боятся своей судьбы и  мне
кажется именно по этой причине они помогли Зевсу сбросить тебя с Олимпа.
     - Я знаю это, - сказал титан.
     - Мне очень жаль тебя, Прометей!
     Титан также поднялся на ноги и подошел к Гераклу. Он  похлопал  героя
по могучему плечу, коснулся рукой шкуры немейского льва и заметил:
     - Обыкновенная шкура, а под ней - гиперборейская броня из распиленных
на пластинки конских копыт. Львиный меч предохраняет от  когтей  зверей  и
рубящих ударов, а пластинки - от стрел и копий. Это очень хороший  доспех!
Легкий и прочный.
     - Тебе поведал об этом дар прорицания? - осведомился Геракл.
     - Нет. - Щека титана нервно дрогнула. - Просто когда-то я и  сам  был
неплохим воином. Когда-то.
     Прометей еще раз хлопнул героя по  плечу  и  скрылся  в  своем  доме.
Возможно он сказал "прощай", но Геракл не расслышал.
     Он  возвращался  вниз,  топча  выросшие  за  ночь  маки,  и  думал  о
пророчестве Прометея. Отныне Зевс будет сторониться  столь  приглянувшейся
ему Фетиды, надеясь обмануть судьбу. Но ведь нельзя обмануть судьбу или...
     В  голове  вдруг  мелькнуло  -  судьба  подскажет   Прометею,   когда
возвращаться. Судьба, которую пытается обвести вокруг пальца Зевс.  Геракл
усмехнулся и отбросил эту шальную  мысль.  Пусть  по  этому  поводу  болит
голова у царя олимпийцев.
     Вернувшись, он слово в слово передал Зевсу пророчество Прометея и тот
немедленно отменил свидание, назначенное этой ночью синеокой Фетиде.
     А через год кентавр  Хирон  случайно  укололся  отравленной  стрелой,
выпавшей из колчана Геракла.
     А еще через год Зевс сошелся с фиванкой Семелой.
     Фарс, именуемый жизнью, продолжался, а  финал  его  знал  лишь  титан
Прометей, затаившийся на вершине Кавказа  и  терпеливо  ожидающий  веления
своей судьбы.



                          1. ПЕЛОПОННЕС. СПАРТА

     Знаменитая  черная  похлебка  спартиатов  была  весьма   несложна   в
приготовлении. Сварить ее мог  любой  миллирен  [миллирен,  меллирен  -  в
Спарте мальчик старшего возраста]. Вода, смешанная со свежей свиной кровью
и уксусом, немного жирной свинины, горсть соли. Перед тем, как снять котел
с огня, в варево кидали куски ячменного хлеба.
     Изнеженные в еде соседи вздрагивали  от  одного  упоминания  об  этом
блюде, а спартиаты со скрытым самодовольством вспоминали превратившуюся  в
анекдот быль о том, как один из понтийских [понтийский -  причерноморский]
царьков, возжелав закалиться телом и духом, подобно лаконцу, велел сварить
себе черную похлебку. Повара не смогли выполнить этот приказ, так  как  не
ведали секрета ее приготовления. Царек не постоял за расходами  и  выписал
себе  ресторатора-периэка  [периэки  -  полузависимая   часть   лаконского
общества, сохранившая личную свободу,  но  не  располагающая  полноценными
гражданскими правами]. Едва тот успел прибыть, как тут же получил заказ на
черную похлебку. Периэк немало удивился этой странной просьбе, но исполнил
ее. Рассчитывавший получить истинное наслаждение понтиец  смог  проглотить
лишь одну ложку. Затем миска с  похлебкой  полетела  в  голову  ожидавшего
похвалы повара, а царь раз и навсегда потерял охоту к спартанскому  образу
жизни.
     Столь же нелестного мнения были об этом блюде и афиняне,  и  фиванцы,
не говоря уже о изнеженных мидянах. Однако спартиаты ели свою  похлебку  с
удовольствием, которое посторонним казалось показным или, в лучшем случае,
привычкой. Может быть, так оно и было,  а  скорее  спартиатам  приходилось
нередко довольствоваться куда менее изысканным обедом.
     У дверей в царский дом в этот день стоял Креофил. Еврит  хорошо  знал
его. Некогда Креофил был иреном [ирен - спартиат 10-30 лет] в агеле [агела
- подразделение мальчиков-спартиатов], в которой  состоял  мальчик  Еврит.
Уже тогда они недолюбливали друг  друга.  Креофил  завидовал  силе  своего
подопечного.  Сила  эта  была  врожденной  и  Еврит,   не   утомляя   себя
изнурительными тренировками, побивал в состязании любого мальчика. Да  что
там мальчика - не каждый  взрослый  отважился  бы  вступить  в  борцовский
поединок с подростком Евритом! Креофил был невысок и тщедушен. И от  этого
его неприязнь к Евриту лишь усиливалась. Правда,  Креофил  был  храбрым  и
умелым воином. Недаром царь приглашал  его  на  свои  фидитии  [фидития  -
коллективная трапеза спартиатов].
     Еврит сдержанно поздоровался. Креофил не ответил  на  приветствие,  а
лишь косо посмотрел на юношу и пробормотал:
     - За эту дверь не должно выйти ни одно слово.
     Эта фраза была данью традиции. Еврит молча  кивнул  и  вошел  в  дом.
Спиной он почувствовал неприязненный взгляд, брошенный ему  вслед.  Прошло
немало лет, но бывший наставник по-прежнему ненавидел Везунчика Еврита.
     Везунчик... И впрямь - Везунчик. Недаром ему дали такую  кличку.  Еще
не достиг брачного возраста, а уже успел отличиться в двух походах и  стал
другом самого царя Леонида. А уж о силе Еврита слагали легенды.
     Он пришел одним из последних.  Вокруг  длинного  дубового  стола  уже
сидели человек тридцать спартиатов. Все как  один  они  были  безбороды  и
безусы, волосы на голове,  напротив,  были  длинны  и  тщательно  ухожены,
одежда отличалась простотой  и  состояла  из  короткого  хитона  [хитон  -
женская и мужская исподняя одежда у древних греков] и гиматиона [гиматион,
гиматий - верхняя одежда в форме плаща, у мужчин застегивалась под  правой
рукой]. Эфор [высшее должностное лицо в Спарте] Гилипп,  в  бытность  свою
педон  [спартиат-наставник,  следивший  за  воспитанием  юношей]   Еврита,
заметил:
     - Молодые ноги, а бегают хуже старых.
     Юноша не замедлил с ответом.
     - Старый волк всегда выбирает краткую дорогу.
     Слова эти понравились Гилиппу, Он благосклонно  кивнул,  указывая  на
место рядом с собой. Прежде здесь сидел Артион, но этим утром он  отбыл  в
качестве Феора [Феор - спартанский посол] в Коринф.
     По мнению Еврита место Артиона следовало занять кому-нибудь из голеев
[голей - опытный воин-спартиат старше 35 лет], но воля эфора -  закон  для
спартиата. Скрывая приятное смущение, юноша сел рядом с Гилиппом.
     Чашник  уже  смешивал  в  кратере  [кратер  -  сосуд  для  смешивания
жидкостей] вино,  когда  вошли  царь  Леонид  и  его  племянник  Павсаний.
Последний был кроме того эфором и пользовался немалым влиянием в Спарте.
     Сравнивая их, нельзя было не отметить, как важно человеку следить  за
своим телом. Леонид был лет на пятнадцать старше своего  родственника,  но
не зная об этом можно было решить наоборот. Павсаний  был  весьма  грузен,
его массивные мышцы покрывал слой дикого мяса, которое замедляет  быстроту
движений, а двойной подбородок свидетельствовал о том, что эфор не  привык
ограничивать себя черной похлебкой.
     Леонид же, несмотря на более солидный возраст, был  могуч  и  строен.
Его мощный торс не был обременен  ни  единой  каплей  жира,  а  под  кожей
перекатывались тугие бугры мышц. Он единственный мог соперничать с Евритом
в борьбе на руках, а во владении мечом ему не было равных.
     При появлении царя спартиаты дружно  встали  со  своих  скамей.  Лишь
эфоры Гилипп и Прокон остались неподвижны. Это была их привилегия - сидеть
в присутствии царя.
     Леонид занял место во главе стола. Павсаний сел  по  правую  руку  от
него. Вооруженный киафом [киаф - сосуд с одной ручкой;  использовался  как
черпак для вина] виночерпий начал наполнять чаши разбавленным вином.
     Лакедемоняне, как и прочие эллины,  пили  вино,  смешанное  с  водой,
используя сей напиток  прежде  всего  как  средство  для  утоления  жажды.
Употребление чистого вина порицалось. Именно эта дурная привычка привела к
гибели царя Клеомена. Упившись  разбавленным  вином,  он  сошел  с  ума  и
изрезал себе ноги, отчего  и  умер.  Судьба  Клеомена  научила  спартиатов
осторожно относиться к подарку Диониса.
     Дождавшись, когда все килики будут наполнены, царь поднял вверх руку.
     - За погибших братьев!
     Спартиаты осушили чаши до дна. Слуга внес большой котел с похлебкой и
разлил ее в глубокие глиняные миски.
     На фидитиях не принято есть молча, но и не каждый полезет  вперед  со
своим словом. Первыми должны заговорить царь или эфоры, а уж  затем  можно
вступить в разговор и остальным.
     Тишину нарушил Прокон, слывший любителем поговорить.
     - Год должно быть будет урожайным.
     Леонид тщательно разжевал крепкими зубами кусок  мяса  и  лишь  затем
ответил:
     - Если удастся убрать урожай.
     - Дела так плохи?
     - Да. Орды мидян [персов в Элладе называли мидянами] со дня  на  день
двинутся на Элладу.
     Эфор рассеянно поковырялся ложкой в своей миске. Ему было  далеко  за
шестьдесят.  Покрытые  белесоватыми  старческими  пятнышками  руки  слегка
подрагивали.
     - Это будет нелегкое испытание.  Но  сыны  Спарты  встретят  варваров
таким ударом, что поражение под Марафоном покажется им легкой пощечиной.
     Царь не возразил Прокону, но заметил:
     - Нас восемь тысяч, а их в сто раз больше. И  немалая  часть  полисов
преклонит перед мидянами колена.
     Прокону нечего было на это ответить. Как и все присутствующие, он был
осведомлен о настроениях македонцев, беотийцев и  многих  других  эллинов,
свобода для которых значила менее, чем  спокойная  жизнь  и  туго  набитая
мошна.
     Тем временем  с  черной  похлебкой  было  покончено.  Периэк  заменил
пустевший котел на огромное железное блюдо, полное вареных овощей.  Чашник
налил еще вина.
     Переложив овощи  в  ополоснутые  водой  миски,  спартиаты  продолжили
трапезу. Все три эфора отказались от второго блюда. Прокон и Гилипп  -  по
старости, а Павсаний из прихотливости. Зато Еврит ел с охотой. Его могучий
организм требовал много пищи.
     -  Если  дела  обстоят  столь  плохо,   не   стоит   ли   предпринять
предупредительные меры? - предложил Гилипп, обращаясь к царю.
     - Поясни.
     - Укрепить перешеек. Разослать посольства в полисы Эллады  и  Великой
Греции.
     - Послы в Афины и Коринф уже отправлены. Великую Грецию мало  волнуют
наши проблемы. Подобно мидянам, сиракузцы и тарентийцы погрязли в  роскоши
и  думают  лишь  о  наживе.  Насчет  криптии  -  дельно,  но  об  этом  мы
позаботимся, когда убедимся, что война неизбежна.
     - Это ясно и  сейчас,  -  мрачно  заметил  голей,  сидевший  напротив
Еврита. Его звали Булис и он славился необузданным нравом.
     - Достаточно об этом, - велел Леонид. - Пусть лучше Гилипп  расскажет
о дионисиях.
     Гилипп некогда, прежде чем стал эфором, был феором в Афинах  и  видел
там дионисии - разнузданные празднества, посвященные богу вина  и  веселья
Дионису, которому афиняне воздавали великие почести. Вернувшись домой,  он
со смаком  описывал  похабные  сцены  переросшего  в  оргию  шествия.  Его
рассказы стали популярны и спартиаты не раз просили повторить их - себе на
забаву, а молодым для науки. Им было приятно  слушать  байки  о  том,  как
заносчивые афиняне в пьяном угаре совокуплялись прямо на улицах,  пачкаясь
в испражнениях и блевотине. До  подобного  скотского  состояния  в  Спарте
могли снизойти лишь илоты  [порабощенное  коренное  население  Лаконики  и
Мессении].
     Пока Гилипп рассказывал, Еврит, уже не  раз  слышавший  эту  историю,
искоса рассматривал Павсания. В глубине души он недолюбливал этого  эфора,
хотя и сам толком не знал почему.
     Павсаний был сыном Клеомброта, брата  Леонида,  известного  тем,  что
некогда помог Клеомену низложить царя Демарата. Поговаривали,  что  именно
Клеомброт,  заметая  следы,   тайно   удавил   прорицательницу   Периаллу,
объявившую по наущению заговорщиков, что  царь  Демарат  будто  бы  жаждет
тиранической власти. На деле все было куда проще.  Демарат  и  Клеомен  не
поделили власти над войском во время похода на Афины. Представ перед судом
геронтов [геронт - спартиат не моложе 60 лет, входивший в состав герусии],
Демарат не смог опровергнуть обвинений, был низложен и бежал, а его  место
занял покорный Клеомену Леотихид.  Однако  Клеомброту  не  пришлось  стать
царем после кончины Клеомена. Апелла [народное собрание в древней  Спарте]
отдала предпочтение молодому и популярному  Леониду,  женатому  на  дочери
Клеомена Горго. С того времени Клеомброт возненавидел брата.  Его  чувства
вполне разделял и Павсаний, который однако был достаточно  разумен,  чтобы
не выказывать их явно.
     Проиграв в борьбе за престол, Клеомброт заметно помрачнел и стал реже
появляться на людях. Сказываясь больным, он предпочитал обедать  дома.  Из
уважения к Леониду геронты позволили царскому брату не  присутствовать  на
фидитиях. Зато Павсаний был всегда рядом с царем и  со  временем  сделался
незаменимым советником. Вел  он  себя  безукоризненно,  но  Еврит  не  раз
замечал неприязненные взгляды, которые Павсаний бросал на более удачливого
родича, преградившего ему путь к царскому трону. Поговаривали  и  о  любви
Павсания к ярким безделушкам. Сын Клеомброта единственный оставил  у  себя
золотой  перстень,  подаренный  ему  в  числе  прочих  знатных  спартиатов
сиракузскими послами три года назад. Геронты и эфоры все как один  бросили
грязные безделушки в Грязный колодец, Павсаний же потихоньку спрятал  свой
перстень в крепиду [крепида - вид обуви типа  сандалий].  Этого  никто  не
заметил, кроме Еврита, который был вынужден промолчать,  так  как  герусия
вряд ли  бы  прислушалась  к  обвинению  ирена  против  эфора  и  царского
родственника. Но предубеждение юноши против Павсания  стало  еще  сильнее.
Человек, тянущийся к золоту, не  остановится  ни  перед  чем,  даже  перед
предательством. Еврит был уверен в этом.
     Внезапно Павсаний, почувствовавший пристальный взгляд,  перевел  взор
на юношу. Безопасней было отвернуться, но Еврит  упорно  смотрел  в  глаза
эфору, словно желая заглянуть ему в душу. И тот не выдержал этой борьбы  и
первый отворотил голову в сторону.
     Слушавшие рассказ Гилиппа спартиаты  не  обратили  внимания  на  этот
безмолвный поединок. Лишь Креофил успел  заметить,  как  Везунчик  привела
смущение самого Павсания. Он запомнил это и отложил в уме  -  когда-нибудь
пригодится.
     Рассказ Гилиппа, прерываемый короткими  взрывами  смеха,  подходил  к
финалу, когда в залу вошел невысокий смуглый человек с властным выражением
лица. Это  был  Леотихид,  царь  из  рода  Гераклидов.  Гераклиды  издавна
недолюбливали Агиадов, к коим принадлежал и  Леонид,  и  Павсаний.  Должно
было произойти действительно нечто очень тревожное, чтобы Леотихид  пришел
в дом царя-соперника. Предчувствуя беду, Леонид привстал со своего места.
     - Мидяне?
     - Да. Сторожа донесли, что их посольство миновало Скирос.
     И спартиаты поняли - грядет война.


     Не столь часто приходилось Евриту скакать на  лошади.  В  спартанском
войске всадников мало - место спартиата в фаланге. Лишь триста голеев, чьи
ноги были изранены в  схватках  и  уже  не  столь  уверенно,  как  прежде,
попирали землю, составляли небольшой корпус всадников-агатоергов [агатоерг
-  всадник-спартиат].   Вспомогательные   отряды   конницы   набирали   из
периэков-скириатов [скириат - периэк, проживающий в  области  Скириатиде].
Именно  скириаты  обычно  гарцуют  на  конях,  вызывая   неумную   зависть
миллиренов.
     Еврит еще раз  убедился  во  мнении,  что  лошадь  не  самое  удобное
средство передвижения. Впрочем, как  и  корабль.  Гоплиту  куда  привычнее
полагаться на собственные ноги. Копыта коней  не  отмерили  и  трех  оргий
[оргия - античная мера длины, равная 1776 метрам], а  в  животе  спартиата
уже клокотало. Кроме этого, он здорово намял зад. Поэтому Еврит с завистью
смотрел на скачущего неподалеку Леонида. Царь держался в седле так, словно
родился скифом. Его мощное тело колыхалось в такт  движениям  коня,  волна
русых волос развевалась под ударами потоков ветра, а ноги время от времени
врезались в  бока  скакуна,  заставляя  его  умерить  гордый  нрав.  Дикий
необъезженный жеребец из Никейской долины косил  на  всадника  бархатистым
глазом, с розовых губ,  перехваченных  удилами,  слетала  пена.  Отдаваясь
всецело страсти скачки, царь ударил  пятками  в  конские  бока  и  умчался
вперед.
     Мерно  трусящий  на  смирной  кобыле  Еврит  лишь  вздохнул.  Ему  бы
научиться всем этим премудростям хотя бы вполовину  так  хорошо,  как  это
делает Леонид.
     Кавалькада  всадников  двигалась  по  дороге  на  север  -  навстречу
мидийскому посольству. Вскоре отряд должен будет разделиться.  Одна  часть
во главе с эфором Гилиппом организует  торжественную  встречу  посольства.
Леонид и Павсаний продолжат путь к  Истму.  Через  два  дня  они  будут  в
Афинах.
     Известие о приезде послов застало Спарту  врасплох.  Дабы  не  терять
время, Леонид не стал собирать агатоергов, а посадил на коней  спартиатов,
что обедали в его доме.  Таким  образом  в  число  встречающих  посольство
невольно попал и Еврит.
     Пестро разодетых всадников  спартиаты  заметили  издалека.  Повинуясь
приказу царя кавалькада застыла на  месте.  Леонид  коротко  пошептался  с
Гилиппом и направил своего коня в лощину меж холмами. Павсаний  и  четверо
телохранителей последовали за ним. Дождавшись, когда они исчезнут из виду,
Гилипп скомандовал:
     - Вперед!
     Расстояние, отделявшее их от послов, спартиаты пролетели в  считанные
мгновения.  Сдерживая  разгоряченных  лошадей,  они  окружили  непрошенных
гостей. Еврит впервые получил  возможность  разглядеть  мидян,  о  которых
немало слышал прежде.
     Послов было двое. Они выделялись среди прочих всадников особо  пышной
одеждой. На них были  ярко-синие,  украшенные  дорогой  вышивкой  хламиды,
золотые пояса, красные сафьяновые сапожки. Внешне послы сильно различались
между  собой.  Физиономия  одного,  того,  что  потолще,  была   сытой   и
глуповатой. Судя по всему, этот мидянин любил поесть-попить и не отличался
остротой ума. Второй был настоящий воин. Небольшая рыжая борода  не  могла
скрыть его волевого подбородка; проницательные глаза стремительно  обежали
спартиатов, словно прикидывая, чего они стоят.  На  поясе  у  этого  посла
висела сабля в золоченых,  но  порядком  потертых  ножнах.  В  отличие  от
парадного, украшенного  бирюзой  кинжала  толстяка,  это  было  прекрасное
боевое оружие и, судя по всему, мидянин не раз пускал его в ход.
     Рядом  с  послами  суетился  обеспокоенный  столь   бурной   встречей
переводчик-эллин, а сзади застыли в  тревожном  ожидании  слуги  и  воины,
вооруженные копьями, мечами и луками. Несмотря на численное  превосходство
спартиатов, мидяне были готовы постоять за себя и своих хозяев.
     Когда улеглась пыль, поднятая конскими копытами, от отряда спартиатов
отделился Гилипп. В тот же миг к  нему  подскочил  толмач.  Перебросившись
несколькими фразами, они подъехали к послам. Гилипп представился:
     - Я Гилипп, эфор Лаконии.
     Скупые слова, бесстрастное выражение лица, мускулистая  фигура,  мощь
которой  не  мог  скрыть  тонкий  хитон,  произвели  на   послов   должное
впечатление. Толстяк поклонился и произнес длинную тираду. Толмач, судя по
выговору фиванец, перевел ее, безуспешно стараясь сделать как можно  более
краткой.
     - Посол великого и могущественного,  сияющего  подобно  солнцу,  царя
царей, владыки Востока Ксеркса Абрадат выражает свою искреннюю радость  по
поводу встречи с храбрым слугой спартанского царя, слава о  великодушии  и
мудрости которого, дошла до стен Парсы, и желает узнать, благоденствует ли
он.
     Сжав губы, эфор покачал головой.  Он,  как  и  прочие  спартиаты,  не
привык к подобным пышным речам. Согласно традициям Лакедемона  изъясняться
нужно было кратко и четко или,  как  позднее  стали  говорить,  лаконично.
Болтунов, если даже они говорили по делу, не уважали. Царь Клеомен некогда
дал  такой  ответ  говорливому  беглецу  с  Самоса,  долго  и  убедительно
доказывавшему  спартиату,  что  лаконцам   необходимо   свергнуть   тирана
Поликрата: "Начало твоей речи я не запомнил, поэтому  середины  не  понял,
конец я не одобряю". Выражать свои мысли кратко  спартиатов  учили  еще  в
детстве, вырабатывая  у  юношей  стиль  речи,  подобный  четкому  приказу.
Лакедемонян можно было смело считать величайшими молчальниками Эллады,  но
воистину - краткость сестра  таланта!  Одной  фразой  они  могли  выразить
больше, чем чужеземный оратор целой  речью.  Спартиаты  редко  общались  с
говорливыми иноземцами, поэтому  длинная  вычурная  речь  вызывала  у  них
раздражение. Гилипп,  ошарашенный  несвязной  фразой  мидянина,  не  сразу
нашелся, что ответить. После неприлично долгой паузы он наконец произнес:
     - Благодарю. Благоденствую. Благоденствуют. У наших царей  нет  слуг,
ибо они цари прежде всего на поле брани. Прошу гостей следовать за мной.
     Не дожидаясь, пока толмач переведет его  слова,  вызвавшие  изумление
мидян, Гилипп дернул поводья и повернул коня к городу. Он соблюдал  законы
гостеприимства и позволил послам ехать рядом с ним, но всю  дорогу  упорно
молчал, невзирая на все попытки толмача разговорить его.
     Когда всадники  подъехали  к  Спарте  толстяк  удивленно  забормотал,
указывая рукой на город. Толмач перевел:
     - Он интересуется, где городские стены.
     И Гилипп ответил, указывая рукой на скачущих рядом Еврита и Креофила:
     - Вот наши стены!
     Толстяк не понял его слов или не захотел понять, так  как  не  верил,
что человек может сравниться в крепости с камнем.
     Когда же спустились сумерки, покой засыпающей Спарты нарушил  дробный
стук копыт. Десяток всадников вихрем промчались по  направлению  к  центру
города. Изумленные часовые признали в первом из них царя Леонида.
     Закон   был   нарушен.   Герусия   [совет   старейшин    в    Спарте,
подготавливающий  решения  по  важнейшим  государственным  делам]  впервые
собралась ночью. Подобного не случалось ни  разу  со  времен  Ликурга.  Но
обстоятельства были  таковы,  что  требовалось  принять  решение,  поэтому
геронты не прекословя собрались в храме Аполлона. Не  самое  лучшее  место
для заседания, но в каменном доме герусии разместили послов  и  их  свиту.
Леотихид приказал на всякий случай окружить  это  здание  стражей,  сказав
толмачу:
     - У нас по ночам небезопасно. Илоты.
     Послы похоже поверили. А если и нет, спартиатов это мало волновало.
     Храм Аполлона, воздвигнутый двадцать лет назад великим Батиклом,  был
выдержан в строгом стиле, отличавшем быт  и  нравы  спартиатов.  Это  было
относительно небольшое, но величественное сооружение, сложенное из гранита
и дикого камня. Стены, покатая крыша, беломраморные  колонны  -  все  было
сделано без излишеств, присущих  коринфянам  или  ионийцам.  Именно  такой
ордер предпочитали заселившие Пелопоннес светловолосые дорийцы, недаром он
был назван дорическим.
     Столь же строгим было  и  внутреннее  убранство  храма.  Ни  ваз,  ни
рельефов, ни мозаичных фресок. Лишь алтарь, увенчанный  статуей  Аполлона.
Бог выглядел чрезмерно мускулистым и держал в руке не лук, а меч. Ведь это
был Аполлон спартиатов!
     Собравшихся было человек сорок, а если быть точным - тридцать девять.
Здесь были оба царя, двадцать восемь геронтов, пять эфоров,  три  посланца
из Афин, которых Леонид и Павсаний  повстречали  в  нескольких  оргиях  от
соседней со Спартой Селассией, а также прибывший вместе с  афинянами  феор
Артион.
     Из афинских послов спартанцам был известен лишь один - Тирпен. Он был
одним из десяти стратегов, некогда разгромивших союзных  лаконцам  беотян.
Эта победа положила начало колониальной экспансии Афин. С тех  пор  прошло
уже тридцать лет. Тирпен стал слишком стар  для  того,  чтобы  командовать
войсками и  охотно  брался  за  исполнение  всякого  рода  дипломатических
поручений. Он не раз прежде  бывал  в  Спарте,  улаживая  взаимные  обиды.
Спартиаты  считали  его  достойным  человеком.  Именно  поэтому   коллегия
афинских архонтов поручила Тирпену возглавить посольство.
     Утомительная скачка совершенно измотала  старика-афинянина.  Принимая
во внимание его возраст и заслуги, эфоры велели принести для него  кресло.
Остальные слушали стоя.
     Говорил Леотихид как старший из царей.
     - Мы рады видеть достойнейшего из афинян. - Он отвесил легкий поклон,
адресованный Тирпену. - С какой вестью ты прибыл к нам?
     Тирпен откашлялся и начал говорить. Осанисто восседающий в кресле, он
был похож на пророка,  дающего  заветы  своим  ученикам.  Это  впечатление
усиливалось из-за большой белой бороды, придававшей облику Тирпена  особое
величие.
     - Мой славный город прислал меня к вам,  львосердные  лакедемоняне  с
грозным известием. Три дня  назад  в  Афины  прибыли  послы  златолюбивого
Ксеркса, чей разум помутнен стремлением к власти и наживе. Мы приняли их с
почетом, хотя догадывались, о чем пойдет  речь.  Какое  дело  могут  иметь
парсы к  народу,  сокрушившему  их  воинство  у  Марафона.  Наши  опасения
подтвердились. Надменные мидяне потребовали землю и воду. Я спрашиваю вас:
как должны были поступить мы, афиняне, чей гордый  и  свободолюбивый  нрав
известен всей Элладе? Решение демоса  было  единым  -  нет!  И,  чтобы  не
допустить колебаний и отбить у партии миролюбцев  охоту  договариваться  с
мидийским царем - ведь все мы знаем, что любые уступки есть  первое  звено
цепи, которая скует руки эллинскому народу, - мы сбросили послов со скалы,
отрезав  тем  самым  путь  к  примирению.  Я  знаю,  подобные   посольства
отправлены и в другие  эллинские  города  и  многие  из  полисов  намерены
покориться мидянам, променяв свободу на безопасный хлеб раба. Как  думаете
поступить вы, спартиаты? Не скрою, граждане Афин питают  великую  надежду,
что бесстрашные лакедемоняне не  оставят  их  в  одиночестве  перед  лицом
мидийских полчищ.
     Посол замолчал и выжидающе посмотрел на окружавших его спартиатов.
     - Спасибо за добрые слова, Тирпен, хоть  ты  и  принес  нам  недобрую
весть, - медленно  проговорил  Леотихид.  -  Ты  и  твои  спутники  успели
вовремя. Мидяне лишь не намного опередили вас.
     - Мы спешили изо всех сил, царь, загоняя лошадей и покупая новых.
     - Я знаю. Полагаю,  Афины  не  забудут  подвига  своих  посланцев.  -
Прислушиваясь  к  мерному  потрескиванию  освещающих  храм  факелов,  царь
обратился к спартиатам. - Какой ответ  следует  дать  заносчивым  мидянам?
Напоминаю вам: перед тем, как принять решение, хорошо обдумайте  его,  ибо
выбор, который мы сделаем, может дорого стоить лакедемонянам. Может  быть,
даже жизни.
     - Но не свободы! - воскликнул Леонид.
     Леотихид искоса взглянул на него и провозгласил.
     - Пусть скажут свое слово эфоры!
     Четверо из пяти эфоров, в том числе и Павсаний, высказались за  войну
с мидянами. Лишь старый Прокон, терпеливо дожидавшийся, когда  освободится
место в  герусии,  предложил  попробовать  договориться.  Голоса  геронтов
разделились почти поровну. Тринадцать выступили даже против  самой  мысли,
чтобы рассматривать  предложения  мидян,  предлагая  вспороть  им  животы,
пятнадцать хотели мира. В их "нет" войне явственно слышалось  недоверие  к
афинянам и желание отомстить им за старые обиды.
     Семнадцать на шестнадцать. Афинские посланники заволновались.  Тирпен
не преувеличивал - они уже сожгли свои мосты, им не было  пути  назад.  Но
победить гигантскую мидийскую армию без спартиатов было невозможно.  Кроме
того, если лаконцы  решат  договориться  с  Парсой,  большинство  полисов,
которые сейчас подумывают о сопротивлении, немедленно покорятся.
     Настало время объявить свою волю царям. Первым  должен  был  говорить
Леотихид. От собравшихся не  укрылось,  что  Гераклид  сильно  взволнован.
Известный своей расчетливостью  он  и  сейчас  колебался,  боясь  прослыть
трусом или поставить Спарту на грань гибели.
     Опуская глаза под направленными на него взорами, Леотихид сказал:
     - Власть мидян не столь обременительна. Возможно они даже не поставят
сатрапа над Лаконией или этим сатрапом будет Демарат. Думаю,  он  не  таит
обиды на родной город, а если она и осталась в его сердце,  то  этот  гнев
обрушится на нас, а  не  простых  спартиатов.  Война  же  принесет  гибель
Лакедемону, разорит наши клеры и поднимет  на  восстание  илотов,  которые
только и ждут, чтобы ударить нам в спину. Я выступаю против войны.
     Голоса разделились поровну. Теперь все зависело от Леонида. Он  обвел
присутствующих взором, задержавшись на Тирпене.
     - Так значит вы сбросили послов со скалы, дав им землю?
     От этого вопроса, не требовавшего ответа, у старика задергалась щека.
Он решил, что Леонид, злорадствуя, осудит афинян на гибель. Слишком  много
свар лежало между двумя великими эллинскими городами.
     Леонид не торопился с решением, продолжая  пытку,  становившуюся  все
более невыносимой.
     - Павсаний, друг, ответь мне, цел ли колодец, в который эфоры бросали
сиракузские побрякушки?
     - Цел, - запинаясь сказал Павсаний, не понимая, куда клонит царь.
     - Я полагаю, златолюбивые мидяне не откажутся выбрать себе  украшения
по вкусу. - Леонид улыбнулся старику афинянину. - Вы дали им землю,  а  мы
дадим воду. Вот мое слово!


     Агиады были слишком взволнованы происшедшим, чтобы спать этой  ночью.
Покинув храм Аполлона, они направились в дом Леонида.
     Леотихид не солгал, объявив послам, что их  дом  окружен  стражей  по
соображениям безопасности. Ночью в Спарте было действительно  небезопасно,
особенно во времена, когда Лакедемону грозило нападение извне. В  эти  дни
поднимали голову илоты - обращенные в рабство коренные жители  Лаконики  и
Мессении. Спартиаты держали их в страшном угнетении, безжалостно истребляя
самых сильных и непокорных во время  криптий  [криптия  -  форма  обучения
молодых спартиатов, в ходе которой осуществлялось наблюдение за поведением
илотов, а в случае  необходимости  организовывались  карательные  операции
против них].
     Илоты платили своим господам лютой ненавистью, самые отчаянные из них
по ночам подстерегали на дорогах одиноких лакедемонян, а то и  пробирались
в Спарту в надежде прикончить из-за угла припозднившегося гуляку.
     Спартиаты отвечали на подобные вылазки жестокими репрессиями,  но  не
пытались искоренить их вообще. Постоянное напряжение сил в  борьбе  против
илотов поддерживало в лакедемонянах боевой дух и  приучало  их  к  чувству
опасности. По той же причине герусия запрещала ходить по ночным  улицам  с
факелом.
     Улица была извилистой и очень неровной. Спартиаты посчитали, что  нет
необходимости выкладывать ее камнем или хотя бы выровнять. Почти на каждом
шагу  встречались  рытвины.  Павсаний  то  и  дело  оступался  и   яростно
высказывал все, что он думает о прячущейся в эту  ночь  Селене  [Селена  -
древнегреческая богиня Луны]. Леонид лишь посмеивался. Он обладал кошачьим
зрением и видел ночью хуже, чем днем.
     Наконец они дошли. Царь несколько раз стукнул кулаком в дверь.
     - Кто? - послышался голос Горго. Беспокоясь о муже, она  не  ложилась
спать.
     - Я и Павсаний.
     Мягко звякнул крепкий запор - тоже не лишняя предосторожность. Бывали
случаи, когда илоты забирались прямо в дом. Леонид пропустил гостя,  а  уж
потом зашел сам. Горго зажгла свечу.
     - Ужинать будете?
     - Пожалуй. - Леонид вопросительно взглянул на племянника.
     - Не откажусь.
     Если царь был голоден потому, что не имел возможности  поужинать,  то
Павсаний  был  ко  всему  прочему  большой  любитель  поесть.  Злые  языки
поговаривали, что сразу после фидитии он отправляется домой,  где  съедает
полтуши барана. Так это или не так, царь поручиться не мог, но  был  лично
свидетелем того, как на пиру Павсаний съел три свиных окорока,  каждым  из
которых могли насытиться по крайней мере три спартиата.
     Горго знала об аппетите ночного гостя и подала на  стол  целый  котел
тушеных с мясом овощей. Не тратя время на  церемонии,  Агиады  уселись  за
стол. На какое-то время установилась тишина, прерываемая лишь чавканьем  и
хрустом хрящей. Первым отодвинулся от стола Леонид. Налив  себе  вина,  он
окропил им съеденную пищу. Спустя несколько мгновений, устал и Павсаний.
     - Уф! - фыркнул он и оба спартиата рассмеялись.
     - Значит завтра точить мечи!
     - Точно подтвердил Леонид.
     Павсаний поковырял пальцем во рту, извлек застрявший в  зубе  кусочек
мяса и проглотил его.
     - А не сделал ли ты ошибку, отказавшись от мира с мидянами?
     - Странно... - протянул Леонид, удивленно глядя на родственника. - Ты
ведь и сам высказался против. К тому же ничего еще не решено. Апелла может
отвергнуть наше решение.
     Павсаний пренебрежительно махнул рукой.
     - Апелла сделает так, как решила герусия.
     Затем он бросил на собеседника быстрый взгляд и спросил:
     - Почему ты настоял, чтобы голосовали  и  эфоры?  Знал,  что  геронты
будут колебаться?
     - Догадывался.
     - Хитрый маневр. - Павсаний рассеянно коснулся деревянной ложкой края
миски. - Послушай, Леонид, ты никогда не задумывался над тем, чтобы  стать
полновластным повелителем Лакедемона? Ведь  предложи  ты  подобную  сделку
парсам, думаю, они согласились бы поддержать тебя. Да что  там  Лакедемон!
Они отдали бы тебе всю Элладу!
     Могучие мышцы на руках царя заиграли,  словно  он  собирался  ударить
Павсания. Лишь усилием воли Леонид успокоил себя.
     - Считай, что я этого не слышал.
     - Понял.
     Леонид бросил взгляд в сторону  узкого  окна,  из  которого  сочились
блеклые полосы рассвета.
     - Уже утро. Тебя проводить до дома?
     - Спасибо. Дойду сам. - В голосе эфора  слышалась  едва  сдерживаемая
злоба.
     Когда Павсаний покидал дом царя, солнце уже вставало.  Ведь  кончался
май и дни становились все длиннее.


     То было впечатляющее зрелище. Восемь тысяч спартиатов плечом к  плечу
стояли на площади перед зданием герусии. Отсутствовали лишь несколько  сот
человек, несших постовую службу, да отправленных феорами  в  дружественные
державы. Прочие, заблаговременно предупрежденные о созыве  апеллы,  пришли
на площадь. Восемь тысяч мужественных обветренных лиц, восемь тысяч мощных
загорелых тел, облаченных  в  одинаково  грубые  гиматионы,  восемь  тысяч
отточенных коротких мечей у пояса. Поставь рядом царя и  едва  наскребшего
плату за фидитии воина и не сразу угадаешь, кто есть  кто.  Все  они  были
царями своей судьбы и все они были воинами - так эта судьба решила.
     Скрестив на груди мускулистые руки, они ожидали объявления эфоров.  А
те в свою очередь ждали, когда появятся мидяне.
     Наконец послы вышли на окруженный вооруженными воинами пятачок  перед
зданием  герусии.  Очевидно   толстяк   Абрадат   рассчитывал   произвести
впечатление на лаконцев. Для этого он  облачился  в  еще  более  роскошный
халат, чем накануне, тщательно завил бороду и волосы  и  навесил  на  себя
массу украшений. Одних колец на его пухлых руках было  не  менее  десятка.
Спартиаты взирали на эту разряженную  куклу  со  сдержанным  неодобрением.
Товарищ  Абрадата  выглядел  куда   скромнее,   золото   на   нем   вообще
отсутствовало, если не считать золоченого эфеса сабли. Рядом с ними  стоял
толмач. Он знал суровые нравы спартиатов,  поэтому  был  бледен  и  трясся
мелкой дрожью. За спиной этой троицы выстроилась шеренга мидийских воинов.
     Роль глашатая была доверена Павсанию.
     - Лакедемоняне! - воззвал он,  дождавшись,  когда  стихнут  последние
отголоски разговоров. - Мидийский царь Ксеркс  желает  объявить  нам  свое
слово. Для этого он прислал сюда вот  этих  мидян.  Эфоры  предлагают  вам
выслушать гостей и выразить свою волю.
     Устрашенный грозным видом толпы,  Абрадат  сделал  нерешительный  шаг
вперед. Его голос взлетел вверх подобно петушиному  крику,  вызвав  смешки
спартиатов. Посол говорил столь быстро, что толмач едва успевал за ним.
     - Великие цари Лакедемона и вы, бесстрашные подданные великих  царей.
Великий  царь,  царь  царей,  царь  Востока  Ксеркс  передает   вам   свое
приветствие и свою волю. В течение долгих лет мой мудрый повелитель следил
за жизнью  Лакедемона  и  без  устали  восхищался  доблестью  его  воинов,
невзирая на то, что они некогда осмелились оскорбить великого  царя  Дария
неповиновением, убив людей, посланных с его словами.  Великий  царь,  царь
царей, покоритель сотен народов и городов моими устами возвещает вам  свою
волю. Лакедемоняне, я буду счастлив  видеть  вас  в  числе  моих  детей  и
эвергетов. Дайте мне землю и волю, иначе несметное воинство мое  обрушится
на плодородные равнины Пелопоннеса  и  не  будет  спасения  ни  воину,  ни
старцу, ни женщине, ни младенцу...
     Посол еще пытался говорить,  но  реакция  слушателей  была  очевидна.
Спартиаты  переглядывались,   слышались   возмущенные   реплики,   кое-кто
пробовал, хорошо ли выходит из ножен меч.
     Афиняне напрасно волновались относительно выбора Спарты. Если бы даже
герусия и высказалась за то, чтобы прислушаться к  предложению  мидян,  то
возмущенные бесцеремонной речью Абрадата лакедемоняне вряд ли вняли совету
своих вождей.
     Мидянин покушался на самое ценное,  что  было  у  спартиатов.  Не  на
жизнь, ею здесь дорожили не очень, а на свободу и на  честь.  Сдаться  без
боя? О какой чести после этого могла идти речь!
     Над  толпою   взлетели   мечи.   Полемархи   [полемарх   -   командир
подразделения] с трудом  удерживали  разъяренных  воинов.  Посол  струсил,
воины-мидяне невольно схватились за рукоятки сабель. Немного растерялся  и
Павсаний, который подобно прочим спартиатам, не  был  хорошим  оратором  и
невольно спасовал перед разбушевавшейся толпой.
     -  Тише!  Тише,  сограждане!  -  безуспешно  пытался   он   урезонить
потерявших   традиционное   хладнокровие   лакедемонян.   Но   толпа    не
успокаивалась, а, напротив, зверела все более. Теперь и до самых тугодумов
дошел смысл нанесенного спартиатам оскорбления.
     И тогда над площадью прокатился зычный голос  царя  Леонида.  То  был
голос, от которого приседают лошади и рушатся  горы.  Голос  перекрыл  шум
толпы и заставил ее замолчать.
     Отодвинув рукой Павсания, Леонид занял его место.
     - К чему эти вопли, граждане Лакедемона?! Не уподобляйтесь  сварливым
бабам, сводящим счеты на рынке. Посол сказал нам свое слово  и  теперь  мы
должны ответить на него. Принять его предложение...
     - Нет! Нет! - воскликнули  сразу  несколько  голосов.  Леонид  сделал
краткую паузу.
     - Или отклонить его как сделали афиняне, сбросив мидийских послов  со
скалы.
     - Убить их! В пропасть!
     Толпа вновь стала подступать к  послам.  Парсийская  стража  обнажила
клинки,  но  тут  же  была  атакована   отрядом   спартиатов,   отряженных
предусмотрительными эфорами  специально  для  этой  цели.  Один  из  мидян
рухнул, пронзенный мечом в бок, остальных обезоружили и скрутили.
     - Не трогать послов! - крикнул Леонид. - Мы не вправе  растерзать  их
словно дикие звери. Мы должны вынести им  приговор  именем  лакедемонского
народа.
     - Голосуем! - заорал стоявший в первом ряду коротышка-спартиат.
     Перекрывая рев толпы, Леонид закричал:
     - Кто желает дать землю и воду мидянам?!
     Толпа  мгновенно  затихла.  Лишь   какой-то   глуховатый   буян,   не
расслышавший слов царя, было загорланил, но тут же получил по уху и затих.
     - Кто за то, чтобы отклонить эту волю и  сбросить  послов  в  Грязный
колодец?
     Спартиаты издали рев, долетевший, похоже, до Истма.
     - А-а-а!!!
     Их воля была в этом крике. Именно так голосовала Спарта,  выплескивая
на площадь все свои эмоции.
     Это был приговор, отменить который не решился бы никто. Не  дожидаясь
приказа, спартиаты схватили послов. Те не сопротивлялись, позволив снять с
себя оружие. Толстяк Абрадат  рухнул  на  колени,  умоляя  о  пощаде.  Его
товарищ вел себя достойно.
     Дабы показать царю Ксерксу, что это было не убийство, а ответ на  его
предложение, выраженный в форме  смертного  приговора  царским  посланцам,
Леонид распорядился не трогать мидийских  воинов  и  толмача.  Их  тут  же
отвели  в  здание  герусии  и  посадили  под  крепкую  стражу.   Подхватив
осужденных на смерть под руки, лакедемоняне повлекли их к Грязному колодцу
- подземному провалу, в который бросали нечистоты, трупы павших  животных,
разного рода хлам, незаконно ввезенный в Спарту.
     Невиданное шествие пересекло город, распугав  женщин  и  периэков,  а
заодно разнеся вдребезги с десяток полусгнивших заборов.  Достигнув  места
казни, толпа обтекла его, окружив кольцом колодец и обреченных  на  смерть
мидян.
     Абрадат еще надеялся на чудесное спасение. Взывая о милости, он вновь
пал на колени, срывал с себя  украшения  и  совал  их  спартиатам,  но  те
брезгливо  отмахивались  от  них,  словно   опасаясь   коснуться   чего-то
пакостного, и со смехом указывали на замаранные  трусливыми  испражнениями
подол богатой хламиды посла.
     Тот, что был воином, держался  стойко.  Внезапно  вырвавшись  из  рук
спартиатов, он резко ударил своего товарища по лицу и гортанно  выкрикнул.
Абрадат испуганно замолчал, но с колен не поднялся.
     - Что он  сказал?  -  полюбопытствовал  Леонид  у  белого,  как  мел,
толмача.
     Запинаясь, тот ответил:
     - Трус! Ты знал на что идем!
     - Хорошо сказано! - одобрил царь и махнул рукой. - Кончайте с ним.
     Два дюжих спартиата подхватили Абрадата под руки  и  швырнули  его  в
черный  провал,  до  половины  заполненный  зловонной  жижей.  Было  почти
невозможно утонуть в этой грязи, столь плотна она  была.  Человек  погибал
здесь, задыхаясь гнилостными миазмами.
     Второго толкнуть не успели. Крикнув что-то Леониду, он раскинул  руки
и бросился, словно птица, в клубящуюся вонючим туманом пропасть.
     - Переведи! - велел царь Фиванду.
     - Он выкрикнул свое имя - Бауран - и... - толмач замялся.
     - Что и?
     - Проклятье. Это лето будет для тебя последним.
     Царь усмехнулся.
     - Последнее лето. Ну что ж. Жизнь когда-нибудь должна закончиться.
     Взяв у стоявшего рядом спартиата саблю Баурана, Леонид швырнул  ее  в
пропасть.
     - Он был храбрым воином. Пусть в ином мире ему будет чем постоять  за
свою честь. А кинжал толстяка отдайте мидянам с наказом вернуть его своему
царю. Лакедемонянам не нужно мягкое золото.
     Это случилось на двадцать второй день месяца фаргелиона или  тридцать
первого мая четыреста восьмидесятого года до  рождества  Иисуса,  которого
распнут на кресте. То был последний день  весны.  Завтра  наступало  лето.
Последнее лето.



                           ЭПИТОМА ВТОРАЯ. ТЕСЕЙ

                      Нет, подобных мужей не видал я и ввек не увижу, -
                      Воинов, как Пирифой...

                      Иль порожденный Эгеем Тезей, на бессмертный похожий.
                      Были то люди могучие, славы сынов земнородных.
                      Были могучи они, с могучими в битвы вступали...
                                               Гомер, "Илиада", 1, 262-268

     Самым трудным было сойти в Тартар.  Преодолеть  в  себе  страх  перед
Мраком, перед гранью, отрезающей мир от смерти. Ведь Время дарует лишь два
отрезка,  один  из  которых  именуется  жизнь,  а   второй   -   тень.   В
представлениях эллинов исключается возможность "райской" загробной  жизни.
Христианский  эдем,  мусульманская   джанна,   маздаистский   Дом   Хвалы,
буддистская нирвана, скандинавская  валгалла  -  ничего  подобного  нет  в
эллинской мифологии. У эллина нет надежды на жизнь после смерти, еще более
счастливую, чем жизнь до  нее.  Тому  состоянию,  что  ожидает  эллина  за
порогом жизни, Гесиод отводил низшую ступень в  пирамиде  бытия  -  именно
бытия, так как Тартар виделся эллинам вполне  материальным,  -  ниже,  чем
жизнь раба.
     Поэтому-то эллину так трудно  преодолеть  грань  смерти,  ибо  он  не
надеется после нее ни на что хорошее. Лишь тень. Лишь бесцельное блуждание
в мрачном Аиде.
     И Мрак. Как он ужасен! Как трудно  отказаться  от  солнца  и  неба  и
вступить в мир, наполненный тенями и чудовищами.
     Он не отважился бы на это ради себя. Хотя иногда бравурно подмывает -
войти в Мрак и одолеть его. Выдавить из себя остатки  подленького  страха,
который охватывает человека, замкнутого в темноте. В  пещере  -  когда  не
видно стен и ты чувствуешь, что  в  шаге  от  тебя  бездонный  провал.  Ты
чувствуешь его, но не можешь понять, в какой он стороне.
     Так бывает в  ночном  море,  когда  змей  пожирает  луну  и  начинает
казаться,  что  под  ногами  бездна,   населенная   невиданными   морскими
чудовищами, которые тянут вверх свои щупальца, желая охватить  твои  ноги.
Еще мгновение, и ты начнешь медленно, неотвратимо погружаться  в  глубину.
Медленно и неотвратимо.  Именно  в  этом  весь  ужас.  Мед-лен-но!  Хороша
мгновенная смерть. Нет ничего страшнее смерти медленной - когда падаешь со
скалы в пропасть или опускаешься на дно, замурованный по колено в железную
бочку с цементом.
     Это страшно...
     Именно поэтому так не хотелось идти в Тартар. Он так похож на бездну.
Черную-черную, черную до тягучести.
     Даже неизведанность Лабиринта Миноса пугала куда  меньше.  Тогда  все
было более  или  менее  определенно.  Был  враг  -  порождение  не  вполне
понятных, но достаточно реальных сил. С ним необходимо было  расправиться,
иначе не было пути назад. Да и  не  слишком  было  красиво  -  бежать,  не
расплатившись за добро. А лишь добро он видел от доверчивого старика Эгея.
     Было угодно судьбе или нет, но он  попал  в  эту  историю  совершенно
случайно. Он даже не думал оказаться в Элладе. Ведь корабль плыл дальше  -
в загадочный Тартесс.
     Тогда его звали... Честно говоря, он и сам не помнил как  его  звали.
Предположим, Тогил... Хорошее имя! Пусть будет Тогил.
     Та жизнь была столь далека, что он уже не мог думать о ней иначе, как
в третьем лице. Был  Тогил,  лучший  воин  в  дружине  карийского  царька,
бабник, любитель выпить и  самый  отчаянный  драчун,  которого  знал  мир.
Именно последнее обстоятельство привело к тому, что его  собирались  сжечь
заживо.
     После пьяной драки  на  мечах,  которая  стоила  жизни  двум  братьям
царька, Тогил был вынужден искать спасения в чужих краях.  По  его  следам
гналась погоня, но на счастье  подвернулся  торговый  корабль.  Серебряные
слитки, высыпанные в  ладони  наварха-лидийца,  сказались  весьма  весомым
аргументом для  того,  чтобы  тот  немедленно  приказал  ставить  парус  и
отчаливать от берега, по которому уже неслись улюлюкающие всадники.  Тогил
помахал им рукой и улегся подремать на корме.
     На море в те времена было  неспокойно.  Вовсю  разбойничали  критские
пираты, захватывавшие все  суда,  на  чьих  парусах  не  было  изображения
гигантского человека-быка, обитавшего  по  слухам  в  подземельях  Кносса.
Тщетно капитан жался к берегу. Критяне заметили их корабль и  пустились  в
погоню.  Тихоходу-купцу  было  не  уйти   от   стремительных   пентеконтер
[пентеконтера - судно с пятьюдесятью веслами]. Тогил  понял  это  сразу  и
уговаривал драться. Но жалкие лидийцы думали лишь о  спасении  собственных
шкур.
     Два пиратских судна настигли их  неподалеку  от  берега,  где  наварх
думал укрыть судно. Засвистели стрелы.  Первая  же  из  них  пронзила  шею
капитана. Старый олух поплатился  за  трусость.  Тогил  знал  о  том,  что
критяне великолепно владеют луком, поэтому, не  мешкая,  надел  на  голову
драконогребный шлем. Его тело было защищено броней, под  которую  вдобавок
была поддета прочная кольчуга. А вот  морякам-лидийцам  приходилось  туго.
Вскоре в живых осталась треть команды,  палубу  устлали  трупы.  Вражеские
корабли настигали. Тогда лидийцы стали прыгать в море. Они надеялись,  что
пиратов интересует только  добыча,  но  просчитались.  Критяне  жаждали  и
крови. Одна из пентеконтер погналась за спасающимися вплавь моряками, топя
бедолаг скользким брюхом, а вторая стала борт о борт с купеческим судном.
     Тогил не стал дожидаться, пока критяне переберутся  через  окрашенный
суриком фальшборт. Легко, словно дикий барс, он прыгнул на нос  пиратского
корабля. Свистнул длинный меч, начиная кровавую забаву.  Пираты  бросились
на смельчака беспорядочной толпой. Тогил в мгновение ока  прорубил  в  ней
просеки. Критяне отскочили и  вскинули  луки.  Но  Тогил  был  практически
неуязвим для стрел. Панцирь и длинная кольчуга прикрывали  его  до  колен,
ниже ноги были защищены  резными  поножами,  голову  оберегала  закаленная
сталь  шлема.  Стрелы  отскакивали  от  воина,  не  принося  ему  никакого
серьезного вреда. Лишь одна разбила палец на ноге.
     Он атаковал стрелков и в мгновение ока разделался  с  ними.  Немногие
оставшиеся в живых попрыгали за борт.
     Вскоре вернулось второе судно. Обнаружив, что  пентеконтерой  овладел
какой-то дерзкий чужеземец, пираты взвыли от ярости. Первым их побуждением
было причалить к мерно покачивающемуся на воде  кораблю  и  разделаться  с
наглецом. Но вытащенные из воды собратья быстро убедили их  отказаться  от
этой затеи.
     Тогил уже прикидывал, сможет ли он  в  одиночку  поднять  парус,  как
вдруг пиратский корабль двинулся на  захваченное  им  судно.  Что  критяне
собирались сделать, он понял лишь в последний момент, но и  пойми  он  это
раньше, вряд ли что можно было изменить.
     Окованный бронзой нос пробил борт пентеконтеры Тогила.  Судно  начало
медленно, но верно погружаться в воду. Пиратский корабль отошел в сторону.
Критяне терпеливо ждали, когда смельчак окажется в воде и его можно  будет
взять  голыми  руками  -  вот  уж  когда  они  вдоволь  натешатся!  На  их
отвратительных рожах было написано торжество.
     Надо было что-то предпринимать. О том, чтобы продержаться до  темноты
в воде облаченным в тяжелые доспехи, не могли идти  речи.  Это  было  выше
человеческих сил. Кроме того,  пиратам  ничего  не  стоило  раздавить  его
днищем корабля. Был еще вариант - плыть до земли, которая  была  не  далее
как в пяти стадиях, сбросив доспехи. Но тогда критяне расстреляют  его  из
луков, а то и просто вытащат из  воды  и  предадут  медленной  мучительной
смерти. Надо было заставить пиратов поверить, что он остается на судне,  а
самому что есть сил плыть к берегу.
     Тогил с сожалением посмотрел на свои доспехи. Он успел  свыкнуться  с
ними, словно с собственной кожей. Подавив вздох, воин спрятался  за  борт,
снял панцирь и кольчугу и напялил их на мертвого пирата, который более или
менее походил на него размерами.  Затем  он  прислонил  этот  своеобразный
манекен к борту, подперев, чтобы не  падал,  сломанным  копьем.  Тогил  не
сомневался, что пираты купятся на эту незатейливую уловку и  это  позволит
ему выиграть время.
     Так  и  вышло.  Воин  проплыл  половину  отделявшего  его  от   земли
расстояния, прежде чем корабль затонул и пираты обнаружили, что  чужеземец
обвел их вокруг пальца. Громко крича, они налегли на весла и  пентеконтера
помчалась вслед за беглецом. Тогилу пришлось расстаться с любимым  длинным
мечом,  не  раз  выручавшим  его  буйную  голову  в  кровавых  переделках.
Избавившись  от  оружия,  воин  поплыл  быстрее,  но,  несмотря  на   это,
расстояние между ним и преследователями стремительно сокращалось.
     Впереди  завиднелись  буруны  рифов.  Хорошо  это  или  плохо,  Тогил
подумать не успел. Пенный вал  захлестнул  его  и  швырнул  вперед.  Тогил
крутился в водовороте, обдирая кожу  об  острые  камни.  И  когда  он  уже
отчаялся  выплыть,  подводный  поток  мягко   вытолкнул   захлебывающегося
человека из воды.
     Пираты  не  рискнули  преследовать  его.  Для  очистки  совести   они
постреляли из луков, но стрелы падали в воду, не долетая до Тогила. Беглец
добрался до отмели, встал во весь свой  гигантский  рост  и  красноречивым
жестом показал критянам, что он о них думает.
     Потешив таким образом свое самолюбие, Тогил задумался.  Он  стоял  на
пустынном обрывистом берегу, израненный,  продрогший,  без  оружия  и  без
денег. Из одежды на нем был лишь легкий хитон, порядком изорванный о рифы.
     Где он очутился, Тогил представлял не особо отчетливо.  Единственное,
в чем он был уверен, что это берег Эллады.
     В те времена жители побережья  не  слишком  дружелюбно  относились  к
заморским гостям. Гость мог оказаться пиратом, приплывшим жечь, грабить  и
обращать в рабство. Гость мог оказаться и жертвой кораблекрушения и  тогда
рабом следовало сделать его. Нормальная логика - или ты, или  тебя.  Тогил
жил по законам своего времени и они не казались ему странными,  но  он  не
приветствовал, если эти законы обращались против него. Поэтому отправиться
в селение, которое, судя по вьющемуся  над  горой  дымку,  было  недалеко,
Тогил не спешил.
     Для начала он решил подняться на ближайший холм и осмотреться.  Удача
пришла к нему сразу. На вершине холма какой-то худосочный  паренек  тщился
сдвинуть огромный валун.
     - Помочь? - спросил Тогил, внезапно появляясь сзади.
     Парнишка испуганно отпрянул  и  бросился  бежать.  Что  ж,  это  была
естественная реакция. Проследив за парнем, пока тот не  скрылся  из  виду,
Тогил подошел к камню. Земля вокруг него была изрыта. Судя  по  нешуточным
стараниям, которые прикладывал паренек, под камнем лежало  что-то  ценное.
Хрустнув могучими мускулами, Тогил приподнял глыбу и сбросил ее вниз.
     Так и есть! На влажной земле лежал  превосходной  работы  меч.  Тогил
прикинул его на руке. Легковат и чуть коротковат, но за неимением  лучшего
сойдет! Кроме меча, под камнем лежали сандалии. Время попортило кожу, но в
целом они выглядели достаточно надежно.
     Находки обрадовали Тогила. Имея сандалии, он мог передвигаться  вдвое
быстрее, а меч позволял ему зайти  в  любое  селение.  Что  он  и  сделал,
отправившись туда, где вился дымок.
     Это была деревня, домов эдак на сто,  которую  местные  жители  гордо
именовали городом. "Горожане" были не слишком дружелюбны,  но  напасть  на
Тогила  не  решились.  Хотя  парнишка,  добром  которого  воин  поживился,
отчаянно жестикулируя, указывал на меч пришельца, однако за него никто  не
вступился.  Тогил  разжился  куском  мяса  и  лепешкой,  обменяв   их   на
выковыренный из меча камешек,  а  заодно  узнал  дорогу  в  Микены,  самый
крупный город в этих краях.
     До Микен он добрался за четыре дня.  Кормился  грабежами.  В  Микенах
местный царек пытался завлечь могучего воина в свою дружину, а когда гость
отказался, попытался захватить его силой. Тогил расшвырял  его  богатырей,
словно щенков. Вытряхнув из казны  царька  несколько  горстей  золота,  он
продолжил свой путь.
     Следующие несколько дней он шел по горам,  где  гуляло  немало  лихих
людей. Некоторые из них имели глупость напасть на  одинокого  путника,  за
что немедленно поплатились. Одного из них Тогил столкнул в  пропасть,  еще
одному переломал ребра, двух или трех выпотрошил с помощью меча.
     Развлекаясь таким образом, он дошел до городка под  названием  Афины.
Здесь  уже  знали,  что  могучий  чужестранец  расправился  по  дороге  со
множеством разбойников.  Поэтому  не  успел  Тогил  ступить  на  городскую
площадь, как был приглашен в гости к местному царьку Эгею. Как  выяснилось
позже,  Эгей  намеревался  отравить  гостя,  который   представлялся   ему
возможным узурпатором. Но когда Тогил извлек из ножен меч,  желая  вонзить
его в мясо, царек вдруг завопил, что гость - его сын. Что он  якобы  узнал
сына по мечу и сандалиям, которые спрятал под камнем  до  его  возмужания.
Эгея не смутило, что внезапно  обретенное  чадо  почти  не  знает  родного
языка. Этот недостаток тут же приписал дурному воспитанию,  полученному  у
кентавров - полуконей-полулюдей, в которых веровали местные жители.
     Предложение Эгея стать его сыном застало Тогила врасплох. Он позволил
себе немного подумать, а затем решил, что не так уж плохо отдохнуть в этом
городишке от долгих скитаний. Он проведет здесь пару лет, после чего вновь
отправится  на   поиски   приключений.   Тогил   беспрекословно   позволил
переименовать себя в Тесея и быстро навел порядок, перебив всех  тех,  кто
был недоволен внезапным появлением нового наследника престола.
     А затем ни с того ни  с  сего  ему  вздумалось  уже  в  облике  Тесея
отправиться  на  Крит.  Он  хотел  рассчитаться:  то  ли  с  афинянами  за
гостеприимство, то ли с критскими пиратами за утопленные  меч  и  доспехи.
Как бы то ни было, он оказался на корабле, везущим на Крит ежегодную  дань
-  четырнадцать  пленников,  обреченных  на  то,  чтобы  быть   съеденными
Минотавром.
     Позднее досужие сочинители придумали красивую легенду о том, будто бы
в него влюбилась дочка царя Миноса Ариадна, которая  передала  ему  меч  и
сплетенную в клубок шерстяную нить, с помощью которой он должен был  выйти
из подземелья, именуемого лабиринтом. Затем он  якобы  заколол  Минотавра,
собрал своих товарищей и бежал с Крита, не забыв захватить и Ариадну.
     На деле все было куда более прозаично.
     Никакой Ариадны, так же как и ее папаши Миноса он в глаза  не  видел.
Сразу по прибытию на остров пленников затолкали в черную дыру  подземелий.
Постепенно они потеряли друг друга. Кое-кого и  вправду  сожрал  Минотавр,
другие блуждали в лабиринте, проваливаясь в бесчисленные ямы-ловушки.
     Тесей повстречал хозяина подземелья, когда уже совершенно  одурел  от
скуки, съел все захваченные припасы и опустошил флягу с вином.  Если  быть
откровенным, он не верил в существование  Минотавра,  полагая,  что  Минос
просто гноит пленников в запутанных коридорах, пугая  весь  мир  будто  бы
прячущимся там чудовищем. И, надо сказать,  первые  мгновения  их  встречи
были не слишком радостными для воина.
     Начать нужно с того, что Минотавра невозможно было победить даже имея
меч-ксифос [ксифос - короткий греческий меч]. Легкий  короткий  клинок  не
только не смог бы добраться до сердца монстра, но вряд ли бы проткнул  его
кожу, которая была толщиной в палец. Кроме того,  Минотавр  был  не  менее
восьми локтей росту, а его руки напоминали  переплетенные  медными  жилами
канаты.
     Они оказались лицом к лицу, и  в  тот  же  миг  сзади  Тесея  рухнула
решетка, отрезая путь к бегству. В лабиринте  была  кромешная  тьма,  воин
различал лишь смутный гигантский силуэт. Он уже  прикидывал,  возможно  ли
сбить монстра с ног и проскользнуть мимо, как тот вдруг произнес:
     - Я знаю, кто ты.
     Эти слова были сказаны  на  языке,  почти  уже  позабытом  Тесеем.  В
последний раз он говорил на нем веков эдак десять назад. В те времена  ему
случилось быть блестящим царем одного из восточных государств.
     - Да? - быстро придя в себя, спросил воин. - И кто же я?
     - Ты один из тех, чье государство кануло в бездну.
     - Ты прав. Но откуда ты знаешь?
     - Я много о чем знаю.
     - А я не верил, что ты существуешь.
     Даже в темноте было видно,  как  блеснули  в  ухмылке  огромные  зубы
чудовища.
     - Напрасно. Земля знает более невероятные существа, чем  я.  Минотавр
лишь порождение буйной фантазии одной из  тех,  кто  канули  в  бездне.  Я
слышу, твой мозг дрожит?
     - Слегка, - признался Тесей. - Мне не слишком хочется угодить в  твой
желудок. А ты умеешь читать мысли?
     - Да, иногда. Не бойся, я не съем тебя. Хотя ты мне и  интересен.  Ты
много знаешь. Но ты мне нужен. Ты враг моих врагов. И  поэтому  ты  уйдешь
невредимым. Я отпущу тебя, но с условием, что ты будешь  иногда  приходить
сюда и рассказывать о том, что происходит наверху.
     - Договорились.
     На том они и расстались. Через потайной ход Минотавр  вывел  Тесея  к
морю. Остальное было несложно. Пробравшись в гавань, Тесей поджег  корабли
Миноса. Так посоветовал Минотавр. В гигантском костре  исчезло  могущество
островной талассократии [талассократия - господство  на  море].  Затем  он
захватил одно из уцелевших суденышек и  заставил  команду  отвезти  его  в
Афины. Старый Эгей слишком радовался возвращению  сына.  Так  сильно,  что
перебрал и случайно свалился с  прибрежной  скалы.  Это  вышло  совершенно
случайно. Тесей стал царем, перекраивая законы Афин по своему усмотрению.
     Сразу после восшествия на престол он сделал кое-какие преобразования,
которые тут же нарекли мудрыми. Впрочем, прослыть мудрым в те времена было
не очень сложно.
     Как и глупцом. Он успел  заслужить  и  эту  славу,  так  как  слишком
увлекался женщинами - эллинки были прекрасны, а получить  их  было  легко.
Герой менял женщин чаще, чем сандалии.  Кто  только  не  перебывал  в  его
объятиях! Совращенные жены жаловались мужьям  и  отцам.  Это  приводило  к
скандалам, нередко заканчивающимся войнами. Но Афины уже  были  достаточно
сильны, чтобы не опасаться дружин окрестных царьков.
     Вершиной его безрассудства стало похищение Елены,  сопливой  девчонки
из Спарты. Она была еще слишком молода, чтобы лечь в его постель,  но  уже
очень красива. Утверждали, что они с Пирифоем  похитили  ее  насильно,  но
воистину - ЖЕНЩИН НЕ ПОХИТИЛИ БЫ, ЕСЛИ БЫ ТЕ САМИ ТОГО НЕ ХОТЕЛИ. Она даже
не  кричала,  когда  два  могучих  мужа  схватили  ее  в  храме  Артемиды.
Очутившись в безопасности, друзья метнули жребий - кому достанется добыча.
Елена досталась Тесею. Всегда полезно  иметь  при  себе  монетку  с  двумя
орлами!
     И тогда Пирифой сказал ему, напоминая условия их братского договора:
     - Мы нашли жену тебе, не будем мешкать  и  отправимся  за  женой  для
меня.
     - Куда? - спросил Тесей.
     - В Тартар! - захохотал Пирифой.
     Он явно был безумцем. Но кто из  них  не  был  безумцем,  когда  дело
касалось женщины. Не в правилах Тесея  было  отказаться  от  данной  другу
клятвы. Он надел чистый хитон и отправился в дорогу.
     И вскоре они вошли в Мрак.
     Харон долго отказывался перевозить их на другой берег  Ахерона.  Кося
мутноватым глазом, он пояснял, что сюда нет пути живым. Кончилось все тем,
что побратимы набили  Харону  рожу.  Выходя  из  лодки,  Пирифой  небрежно
засунул две золотые монетки за небритую щеку  перевозчика  и  пожелал  ему
хоть раз в жизни хорошенько напиться.
     Они преодолели  стигийские  болота,  наполненные  всякими  гадами,  и
омылись  в  реке  Стикс,  вода  которой  будто  бы  делает  тело  человека
неуязвимым. Переплыв реку забвения  Лету,  друзья  попали  на  асфоделевые
[асфодель  -  тюльпан]  луга,  по  которым  бродили  тени.  Топча  блеклые
тюльпаны, они шли мимо этих прозрачных слепков с людей, время  от  времени
замечая знакомые лица. Так им попались  навстречу  два  Плантида,  некогда
споривших с Тесеем за афинский престол, а разбойник Дамаст снимал с плеч и
вновь надевал отрубленную голову, корчившую гнусные рожи.
     Здесь же были и тени многих чудовищ, истребленных богами и героями.

             Сциллы двувидные тут и кентавров стада обитают,
             Тут Бриарей сторукий живет, и Дракон из Лернейской
             Топи шипит, и химера огнем врагов устрашает,
             Гарпии стаей вокруг великанов трехтелых летают...
                                      [Вергилий "Энеида" 6, 286-290]

     Персефону они нашли в бесплодном саду Аида. Нужно было хватать  ее  и
уносить ноги, но Пирифою вздумалось объявить  о  своем  намерении  владыке
Тартара. Все же он был дерзким безумцем. Как не отговаривал Тесей друга от
этой идеи, царь лапифов стоял на своем.
     Аид  принял  их  неласково,  но  достаточно  вежливо.  Выслушав  речь
Пирифоя, он предложил гостям присесть  на  мраморную  скамью.  Как  только
бедра Тесея коснулись хладного камня, он понял, что им не подняться. Понял
это и Пирифой.
     Скамья притягивала к себе, не давая оторвать ног. Скорей всего  в  ее
основание был вделан мощнейший гравитатор. Аид полюбовался на застывшие  в
неподвижности фигуры и ушел.
     Неведомо сколько времени, они провели без пищи и  воды.  Пирифой  был
слабее и умер первым. Тесей с горькой усмешкой следил за тем, как тень его
друга покидает тело. Ей  даже  не  потребуется  вновь  пересекать  Ахерон,
Пирифой уже позаботился о плате.
     Но друг остается другом даже после смерти. Тень Пирифоя направилась к
черному креслу Аида. Видно побратим  успел  заметить,  что  делал  владыка
Тартара в тот миг, когда  они  намертво  приросли  к  скамье.  Невероятным
усилием воли тень  сдвинула  потайной  рычаг  и  Тесей  почувствовал,  что
свободен. Упав на колени, он отполз от скамьи, а затем с  трудом  поднялся
на онемевшие от долгого сидения ноги. Тень подошла к нему.
     - Спасибо, брат! - с чувством произнес Тесей,  кладя  руку  на  плечо
тени. Рука провалилась внутрь эфемерного образования, - Сейчас я сниму  со
скамьи твое тело.
     - Не надо, - промолвила тень Пирифоя. Она с грустью смотрела на  свою
бренную оболочку, в которую уже никогда не суждено вернуться.  -  Я  хочу,
чтобы Аид подумал, что ты оказался сильней его  чар.  Пускай  позлится.  А
теперь перережь мне горло и включи магическую силу.
     Тесей заколебался.
     - Режь! - велела тень. - Пусть он считает, что я предпочел смерть  от
руки друга.
     Герой выполнил эту  просьбу,  залив  пол  черной  кровью.  Тень  была
удовлетворена.
     - А сейчас уходи. И прости, что я вовлек тебя в эту глупую авантюру.
     - Прости меня, - ответил Тесей, - что мне не довелось умереть первым.
     Тень усмехнулась.
     - Ты всегда любил быть первым. Но в другом. Иди.
     - Прощай, Пирифой.
     - Прощай.
     И Тесей покинул Тартар. Он был  первый,  кому  довелось  вернуться  к
солнцу. Ведь:

               ...в Аверн спуститься нетрудно,
            День и ночь распахнута дверь в обиталище Дита.
            Вспять шаги обратить и к небесному свету пробиться -
            Вот что труднее всего?
                                      [Вергилий "Энеида" 6, 127-130]
                                   [Аверн - латинское название Тартара;
                                    Дит - латинский аналог Аида]

     Харон не слишком удивился, когда Тесей выскочил из кустов и прыгнул в
его челн.
     - Вернулся? - спросил он, почесав заросшую сизым волосом шею.
     - Как видишь.
     - А приятель - нет?
     - Ему повезло меньше. - Тесей потянул из ножен меч и поинтересовался:
     - Повезешь или мне взять весло самому?
     - Повезу.
     - Тогда держи. - Тесей протянул перевозчику душ монетку.
     - Не надо. Твой друг уже оплатил проезд в оба конца.
     На середине реки он вдруг пожаловался:
     - Мне здорово попало от Аида.
     Тесей не отреагировал на эти  слова.  Очутившись  на  противоположном
берегу, он кинул Харону предмет, который до этого прятал под полой плаща.
     - Отдашь своему хозяину.
     Это была голова чудовища Эмпуса, выпивавшего у людей кровь.  На  беду
свою Эмпус переоценил силенки, напав на Тесея.
     Харон вдруг рассмеялся. Ему понравилось, что шатающийся от  голода  и
усталости, чудом оставшийся в живых человек  все  же  нашел  в  себе  силы
досадить могущественному Аиду.
     - Эй, приятель! - крикнул  он  вслед  удаляющемуся  Тесею.  -  Хочешь
бесплатный совет?
     Воин обернулся.
     - Валяй!
     - Тебе лучше исчезнуть.
     - Я так и сделаю.
     Он действительно так и поступил. Он насолил  слишком  многим,  в  том
числе и доброй половине олимпийцев. Слишком многие желали  его  смерти.  И
ожидания их были удовлетворены.
     Вскоре прошел слух о смерти великого героя. Его будто бы  сбросил  со
скалы в море царь Скироса Диомед.
     Тело, конечно, не нашли, а значит Аид не мог отыскать  тень  Тесея  в
Тартаре. Должно быть, она страдала на берегу Ахерона, ибо никто не  предал
земле бренные останки героя.
     Минули века. Память о дурных поступках Тесея канула в Лету,  а  число
подвигов, совершенных им, сказочно умножилось. Право быть родителем  героя
стали оспаривать Зевс и Посейдон.
     Спустя триста лет со дня первых Олимпийских игр [спустя  300  лет  со
дня первых Олимпийских игр, т.е. в 476 году  до  н.э.],  афиняне  порешили
перенести останки героя на родину. На Скиросе были раскопаны  кости  воина
огромного роста. При нем нашли нетронутые временем копье и меч.
     Ареопаг объявил, что это  останки  Тесея,  и  они  были  торжественно
погребены в центре города.
     Был ли это в самом деле Тесей или какой-то  безвестный  богатырь,  но
Аид так никогда и не обнаружил тени героя на  асфоделевых  лугах.  А  тень
Пирифоя загадочно улыбалась.



                             2. АФИНЫ. АТТИКА

     Круг плавно  вращался,  подгоняемый  мерными  ударами  ноги.  Влажная
глиняная  лепешка  постепенно  принимала   коническую   форму,   пока   не
превратилась  в   изящный   лекиф   [древнегреческий   сосуд   для   масла
цилиндрической формы]. Лиофар смочил в плошке с водой чуть липкие пальцы и
сгладил стенки так,  что  они  жирно  заблестели  в  тусклом  свете  скупо
проникающих в мастерскую полуденных лучей. Затем он  умело  скатал  тонкую
глиняную колбаску, чуть расплющил ее края и соединил ею горлышко и  тулово
лекифа.
     Сосуд был готов. Лиофар подозвал  к  себе  раба-финикийца  Тердека  и
знаком показал ему, что изделие следует отправить в печь. Раб  поклонился,
ножом аккуратно срезал лекиф с гончарного круга и установил его на  медную
доску, где красовались еще два сосуда. При этом он мычал какую-то грустную
мелодию - наверно тосковал по родине. Тердек попал к нему совсем  недавно.
Лиофар купил его  на  распродаже  пленных  с  двух  захваченных  афинскими
триерами купеческих судов, Болван никак не  мог  выучиться  хотя  бы  азам
эллинского языка, объясняться с ним приходилось жестами.
     Второй раб, Врасим, жил у  Лиофара  уже  давно.  Он  был  куплен  еще
мальчиком и  долгие  годы  пользовался  особой  благосклонностью  хозяина.
Сейчас он уже не интересовал  Лиофара,  но  тот  сохранил  к  рабу  доброе
отношение. Врасим был занят тем, что расписывал вазы и покрывал их  лаком.
Получалось это у него очень здорово.  Недаром  многие  мастера  завидовали
Лиофару и предлагали за умелого  раба  большие  деньги.  Но  горшечник  не
соглашался продать своего  помощника,  понимая,  что  в  этом  случае  ему
придется разрисовывать лекифы самому, а глаза его были уже не те.
     Лиофар подошел к столику, за которым сидел Врасим и взял в  руки  уже
готовый сосуд. Тонкими кистями раб изобразил  на  нем  сцену  битвы.  Пять
гоплитов в шлемах с гребнем бились над телом смертельно  раненного  воина.
Ослабев от боли, тот пал на одно колено,  а  из  бока  его  обильно  текли
струйки крови, мастерски изображенные Врасимом киноварью. Покупатели любят
подобные сцены, и лекифы не залеживались на прилавке.
     Лиофар пощелкал по стенке сосуда пальцем, а затем провел ладонью.  Ни
трещинки, ни неровности. Добрая работа. Прослужит лет десять, не меньше. А
если он попадет  в  кенотаф  [надгробный  памятник  или  могила  умершего,
останки которого захоронены на чужбине] павшего на чужбине воина, то будет
служить вечно. Хорошая работа!
     - Молодец, Врасим! - похвалил Лиофар своего  помощника.  -  Закончишь
работу, можешь отправляться на агору щупать девок. Проследи только,  чтобы
лентяй Тердек прибрал мастерскую.
     - Хорошо, хозяин.
     Теперь Лиофар мог без  волнения  оставить  мастерскую.  Врасим  очень
добросовестный раб и сделает все как  нужно.  Через  небольшой  внутренний
дворик горшечник прошел в свой дом. Это скромное по афинским меркам жилище
состояло из четырех комнат. В одной из них,  самой  большой,  жил  Лиофар,
другую занимали подмастерья-рабы, а третью - кухарка  Фиминта,  к  которой
прежде Лиофар был не прочь залезть под подол.  Эллин  прошел  в  четвертую
комнату, служившую сразу кухней и столовой.
     Фиминта, толстая и крикливая баба, колдовала над жаровней. Та нещадно
чадила,  клубы  дыма  собирались  под  потолком  и  улетали  в  специально
проделанную  щель.  "Опять  опрокинула  горшок  с  водой   на   угли",   -
неприязненно подумал Лиофар. Фиминта славилась  своей  безалаберностью.  И
вообще, она была никудышней хозяйкой, и Лиофар время от времени  подумывал
о том, чтобы избавиться от  нее,  но  все  не  решался  это  сделать.  Она
досталась ему в качестве приданого  жены,  которая  умерла  несколько  лет
назад при родах. Терпеливое отношение к  неряшливой  кухарке  было  своего
рода данью памяти ушедшей в царство мертвых Полимнии.
     Подавив зевоту, Лиофар бросил:
     - Дай чего-нибудь пожрать!
     - Успеешь! - буркнула в ответ кухарка.
     Как уже имел возможность не единожды убедиться Лиофар,  спорить  было
бесполезно. Фиминта давно свыклась с мыслью, что хозяин позволяет помыкать
над собой. Она по-прежнему неторопливо шевелилась у  жаровни  и,  наконец,
швырнула на стол две миски. В одной была рыба, в другой оливки  и  кусочек
ячменной лепешки.
     - А вино? - спросил Лиофар, подозрительно принюхиваясь к рыбе.
     - Сейчас.
     Фиминта  подала  ему  вместительный   килик.   Горшечник   немедленно
продегустировал вино. Как и обычно, оно было  разбавлено  сильнее,  нежели
следовало. Но такой уж скверный характер  был  у  Фиминты.  Она  старалась
выгадать на всем, а  прежде  всего  на  своем  хозяине.  В  очередной  раз
вздохнув, Лиофар  принялся  за  еду.  Рыба  была  пересоленной.  Наверняка
скупердяйка купила дешевую кефаль, что привозят в  бочках  из  Боспора,  и
забыла вымочить ее. "Что б тебя в Тартаре всю жизнь  кормили  только  этой
рыбой!" - подумал Лиофар, торопливо сглатывая последний  кусок.  Затем  он
допил вино, отставил от  себя  килик  и  не  говоря  ни  слова,  вышел  из
столовой.
     Очутившись в своей комнате, он стал рыться в сундуке,  пытаясь  найти
новый хитон. Но под руку попадались лишь старые, в которых  перед  любимым
было стыдно показаться. Отчаявшись обнаружить нужную вещь, Лиофар заорал:
     - Фиминта!
     Ему пришлось подождать, прежде чем кухарка явилась на зов.
     - Что тебе?
     - Где мой новый пурпурный хитон, что я купил у торговца-милетянина?
     - С золотой каймой по подолу?
     - Да! Да! - заорал горшечник, досадуя на тупоумие рабыни. Как будто у
него десять пурпурных хитонов!
     Фиминта хмыкнула.
     - Он еще спрашивает!  Да  ты  же  сам  его  изгваздал  на  симпосионе
[симпосион, симпосий - попойка, организуемая  после  совместной  трапезы].
Залил вином и финиковым соком.  Мне  пришлось  выстирать  его,  сейчас  он
сушится на улице.
     Лиофар помянул Лернейскую гидру и  прочие  порождения  Ехидны.  Затем
вновь заорал:
     - Что же мне делать?!
     - Надень что-нибудь другое.
     Горшечник расстроился.
     - Я не могу пойти к Педариту в старом хитоне.
     - Ничего, сойдешь и так. Тебе на нем не жениться!
     Отмахнувшись от злоязыкой бабы, Лиофар  выбрал  хитон  поприличнее  и
переоблачился. Он побрызгал волосы благовониями и тщательно вычистил грязь
из-под ногтей.  После  этого  горшечник  придирчиво  осмотрел  себя.  Жаль
конечно, что на нем не пурпурный хитон, но смотрелся он  вполне  прилично.
Велев Фиминте приготовить нормальный - он подчеркнул - нормальный! - ужин,
Лиофар отправился на свидание.
     Педарит  должен  был  ждать  в  гимнасионе  [гимнасион,  гимнасий   -
первоначально помещение для физического воспитания, позднее высшее учебное
заведение]  на  Киносарге  [Киносарг  -  холм  близ  Афин,  где  находился
гимнасион, посещать который могли люди, не имеющие афинского гражданства].
В последнее время гимнасионы вошли в моду и их стали  посещать  не  только
аристократы, но и  простые  граждане,  и  даже  незаконнорожденные.  Юноши
развивали здесь свою силу,  граждане  постарше  беседовали  да  любовались
стройными телами своих молодых друзей.
     Чинно здороваясь с знакомыми, Лиофар  направился  вокруг  окруженного
колоннами двора для занятий. Находившиеся здесь юноши бегали, метали копье
и диск, боролись друг с другом. Обнаженные тела, увлажненные потом,  жирно
блестели на солнце. Педарита здесь не было. Горшечник отправился дальше  к
бассейнам с ключевой водой.
     Его любимец  стоял  у  перевитой  плющом  беседки  и  разговаривал  с
каким-то мужчиной. Незнакомец  был  высок  и  плечист,  тело  его  облегал
дорогой белый хитон,  на  плечи  был  небрежно  наброшен  пурпурный  фарос
[парадный плащ]. Он что-то, горячась, доказывал Педариту, нежно держа  его
за локоть.
     С трудом сдерживая раздражение, Лиофар подошел к беседующим.  Мужчина
бросил на него недобрый взгляд. Педарит подарил улыбку,  невинную,  как  у
ребенка.
     - Здравствуй, Педарит, - ласково сказал Лиофар своему любимцу.
     - Здравствуй, Лиофар. - Юноша обвел чуть лукавым  взглядом  вызывающе
разглядывающих друг друга мужчин. - Позволь тебе  представить  -  Клеодул,
гость из Абдеры. А это Лиофар, афинский гражданин.
     Лиофар и Клеодул дружно кивнули.
     -  О  чем  вы  здесь  с  таким  живым  интересом  разговариваете?   -
полюбопытствовал горшечник.
     - Да вот Клеодул рассказывает мне о тех бедах, которые постигли его в
последнее время.
     - И что же произошло с уважаемым абдеритом?
     - Представлять, к их городу  подошли  мидяне,  переправившиеся  через
Геллеспонт. Это так ужасно, так ужасно!
     - Точно так, мой мальчик, - подтвердил Клеодул. - Мне пришлось спешно
собрать все свое добро и бежать  прочь,  чтобы  не  попасть  в  руки  этих
варваров.
     Лиофар, которого очень раздражал покровительственный тон чужеземца  и
особенно то, что он назвал Педарита "Мой мальчик" с ехидцей спросил:
     - И много было добра?
     - Я не смог взять все. У меня под рукой были лишь три судна. Погрузил
золото, статуи и картины, а также запас дорогих тканей и  благовоний.  Все
остальное пришлось оставить на разграбление мидянам.
     Упоминание о трех кораблях, груженых золотом и серебром,  словно  нож
полоснуло по сердцу горшечника. Но он постарался вынести этот удар  судьбы
достойно.
     - А велика ли сила мидян?
     Клеодул понизил голос.
     - Я сам не видел и не могу  поручиться,  но  люди  говорили,  что  их
неисчислимая тьма. Будто одних коней они ведут пятьдесят раз по сто сотен,
а на каждого конного приходится по пять пеших воинов.
     Горшечник покачал головой.
     - Врут, - сказал он не очень уверенно.
     - Наверно, - согласился купец. И добавил с кривой усмешкой.
     - У меня не возникло желания проверить.
     Абдерит посмотрел на горшечника, словно вопрошая, остались ли у  того
какие-либо вопросы. У Лиофара их не было. Вместо  этого,  он  обратился  к
Педариту:
     - Я пришел, как мы и договаривались.
     - Хорошо, - протянул тот.  -  Идем.  А  ответ  на  твое  предложение,
Клеодул, я дам сегодня вечером.
     - Я буду ждать, - сказал гость.
     Лиофар  не  стал  прощаться.  Когда  они  отошли  достаточно  далеко,
горшечник спросил:
     - О каком предложении идет речь?
     - Да так! - отмахнулся Педарит. - Не будем об этом говорить.
     Немного подумав, Лиофар решил не настаивать.
     Они спустились с холма и вышли на поросший кустарником  берег  мелкой
речушки. Идеальное место для любовных игр. Так судя по всему,  считали  не
только они. Неподалеку в густой  траве  мелькали  чьи-то  смуглые  тела  и
слышались приглушенные вскрики. Ничуть  не  стесняясь,  Лиофар  и  Подарит
устроились под ближайшим кустом.  Пока  Подарит  стягивал  с  себя  хитон,
горшечник  извлек  из  кошеля  небольшую  золотую  застежку,  изображавшую
сплетенных в любовном объятии Зевса и Ганимеда.
     - Это тебе. Подарок.
     Юноша рассеянно посмотрел на безделушку. Еще  вчера  подобная  вещица
привела бы его в восторг, но сегодня он остался равнодушен.
     - Спасибо. Очень красивая застежка.
     Не в силах больше сдерживать  себя,  горшечник  заключил  Педарита  в
объятия и жарко поцеловал его в уста. Его ласки были в этот день неистовы,
Подарит же, напротив, оставался прохладен. Когда пресытившись любовью, они
облачались в хитоны, он сказал своему любовнику:
     - Я хочу, чтобы ты знал - это наша последняя встреча.
     - Почему? - изумился Лиофар.
     - Я охладел к тебе. Нам надо подобрать себе новых партнеров.
     - Ты уже, кажется, себе подобрал... - протянул  горшечник,  вспоминая
волевое лицо абдерита.
     - Ты о Клеодуле? Да, он мне нравится, и я наверно соглашусь стать его
возлюбленным.
     - Так, значит, вот о каком предложении шла речь?
     Юноша лениво усмехнулся.
     - Ты пойми, Лиофар, - он положил руку на бедро  любовника,  -  ты  не
можешь содержать меня достойно, а он богат и с ним я не буду знать никаких
лишений. Смотри, что он подарил мне сегодня.
     Педарит продемонстрировал перстень с изумрудным  цветком  удивительно
изящной работы.
     - Ты ведь не можешь делать мне таких подарков.
     - Не могу, - согласился горшечник.
     - Поэтому я и ухожу  к  нему.  Ты  сам  говорил,  нужно  наслаждаться
жизнью, пока молод.
     С  этими  словами  Педарит  поднялся  и  пошел  прочь.   Ошеломленный
горшечник остался сидеть на примятой траве. Он смотрел на мутную  реку,  а
потом заплакал.
     Отвергнутая любовь вселяет в сердце печаль.


     Их встречу нельзя было назвать теплой. Слишком  многое  лежало  между
ними. Но сейчас каждый из них был нужен  родине  и  это  заставило  прежде
непримиримых противников сесть за одну сторону стола. Что они  и  сделали,
отвесив взаимный поклон.
     Очень легко поссориться,  неимоверно  трудно  помириться.  Друзья  их
понимали это и потому взяли на себя роль посредников. Они не спорили - для
споров не было времени - и оба без возражений явились на обед  в  пританей
[здание, в котором собирались на общественную трапезу пританы, члены буле,
исполнявшие текущие государственные обязанности; обед в пританее  считался
для афинянина высокой почестью].
     Теперь они сидели рядом, ловя на себе косые  взгляды  окружающих.  Но
они не хотели дать толков к пересудам. Одинаково не доев мясо с миндалевой
подливой, оба встали со своих мест и вышли.
     По-прежнему  не  говоря  ни  слова,  они  пересекли  город,  миновали
городские ворота и направились  по  Священной  дороге  в  оливковую  рощу.
Усевшись под одним из деревьев, они внимательно посмотрели  в  глаза  друг
другу.
     - Я не уверен, что рад видеть  тебя,  -  сказал  тот,  что  был  чуть
помоложе.
     - А я вернулся сюда не для того, чтобы доставить тебе радость. Хочешь
ты этого или нет, тебе придется смириться с моим присутствием, Фемистокл.
     - Я знаю, Аристид...
     Так встретились два виднейших политика Афин Аристид и Фемистокл.  Вот
уже более двадцати лет они стояли по разные стороны  баррикад,  поочередно
одерживая верх.
     Аристид  был  богат,  а  главное,  знатен.  Последнее  обстоятельство
открывало перед ним большие возможности. Аристократ по рождению,  Аристид,
естественно, возглавлял партию аристократов. Он как нельзя лучше  подходил
для этой роли. Он был храбр, щедр и очень честен. Столь честен,  что  даже
заслужил прозвище Справедливого.  Никто  и  никогда  не  решился  обвинить
Аристида в том, что он хоть раз  использовал  свое  положение  для  личной
выгоды.
     В нем рано обнаружились задатки крупного политика.  Он  обладал  теми
качествами, которые импонируют  и  толпе,  и  личности.  Его  заметил  еще
великий законодатель Кимон и сделал своим другом Мильтиад.
     Но даже поддержав  демократические  перемены,  в  душе  он  оставался
аристократом в высшем смысле этого слова. Ему претила  страсть  к  наживе,
вспыхнувшая вдруг у афинских граждан. Он брезгливо наблюдал  за  тем,  как
крикливый охлос рвется  к  власти.  В  глубине  души  он  порой  завидовал
спартиатам, создавшим  державу  рыцарей.  Он  и  сам  был  таким  рыцарем,
служащим отчизне не ради корысти, а за совесть.
     С другой стороны он сознавал, что  легко  быть  бессребреником,  имея
все,  что  нужно  для  безбедной  жизни.  Поэтому   его   душу   раздирали
противоречия, но аристократ всегда одерживал верх. И толпа чувствовала это
и порой яро ненавидела Аристида. Ненавидела за то, что он  не  хотел  быть
как все, за то, что он имел прозвище Справедливый, которым  она  сама  его
наградила.
     Фемистокл был полной  противоположностью  Аристиду.  Не  богат  и  не
знатен. Зато с большими претензиями на  богатство.  И  с  неуемной  жаждой
славы.
     Он единственный грустил в тот день, когда Эллины  праздновали  победу
под Марафоном. И на вопросы друзей почему он невесело признался:
     - Мне не дают спать лавры Мильтиада.
     Столь сильна была у Фемистокла жажда славы и это при том, что она  не
обошла его стороной. В  числе  десяти  стратегов,  командовавших  афинским
войском Фемистокл был увенчан лавровым венком и  имя  его  прославляли  на
агоре. Но он мечтал о великой славе!
     В отличие от Аристида он поставил на толпу. Шумливую и  непостоянную.
Со временем он стал любимцем охлоса и уже никто не смел  игнорировать  его
советы.
     Фемистокл любил покричать, выпить, побуянить. Но с другой стороны  он
был умен и отважен, у него был  поистине  государственный  ум.  Прежде  из
таких  людей  получались  великие  тираны.  Но  Фемистокл  оскорбился  бы,
предложи ему ненароком кто-нибудь из друзей установить тиранию. По крайней
мере, в то время оскорбился бы.
     Он отчетливо представлял, какие замыслы вынашивают мидяне и  выступал
за активное противодействие  им.  Понимая  сколь  ничтожны  шансы  эллинов
разгромить несметные  мидийские  полчища  на  равнинах  Эллады,  Фемистокл
выступал за то, чтобы перенести войну на  море.  Именно  на  море  по  его
мнению   было   суждено   подняться   могуществу   новых   Афин,    города
предприимчивого, смелого и  стремительно  богатеющего.  Аристид  же  хотел
встретить врага на земле.
     Они мешали друг другу, кто-то должен был оставить эту сцену.  Победил
Фемистокл. Его противник был изгнан из Афин на целые десять лет.
     Черепок-острака, на котором писалось имя того, кто подлежал изгнанию.
Эту традицию впервые ввел Клисфен,  считавший,  что  таким  образом  народ
сможет избавляться от тех, кто рвется к тиранической власти.
     Остракизм стал мощным орудием в руках политических интриганов. С  его
помощью было  нетрудно  избавиться  от  самых  влиятельных  политиков,  не
облачая их при этом в  одежды  мучеников.  Одним  из  первых  пал  жертвой
остракизма Аристид.  Не  минует  чаша  сия  в  будущем  и  его  противника
Фемистокла.
     Разгромив оппозицию, Фемистокл провел  через  народное  собрание  ряд
законов, направленных на усиление военной мощи Афин, прежде всего  морской
мощи. По его предложению граждане отказались от  распределения  доходов  с
Лабрийских серебряных  рудников.  На  эти  деньги  были  построены  двести
быстроходных остроносых триер. Аристократы немедленно обвинили  Фемистокла
в том, что он пытается заставить афинян променять копье на весло, но  тому
было наплевать на стенания эвпатридов [эвпатрид - афинский аристократ].
     - Зато теперь, - говорил он, - мы можем пустить на  дно  моря  любого
врага, будь то эгинцы или мидяне.
     Время подтвердило справедливость этих слов. Мидяне выступили  походом
на Элладу, и теперь Афины  могли  противопоставить  им  не  только  отряды
гоплитов,  но  и  мощный  флот,  наличие  которого  позволяло   в   случае
необходимости без  особого  труда  перенести  театр  военных  действий  на
малоазийское побережье. Кроме того стало очевидно, что, имея столь грозную
силу, город  Паллады  выдвигается  на  лидирующее  место  среди  эллинских
полисов.
     Все, даже противники Фемистокла, признали его правоту.  Теперь  можно
было вернуть из изгнания тех, кто мешал  ему  прежде.  И  первым  вернулся
Аристид. Афины с нетерпением ждали примирения противников.
     Рассеянно поигрывая сломанной веточкой сливы, Аристид сказал:
     - Я буду говорить без  обиняков.  Поверь  в  искренность  моих  слов,
Фемистокл. Я не хочу продолжать нашу вражду. Отложим ее до более спокойных
времен. Я вернулся, чтобы сражаться и  готов  выполнить  любое  поручение,
которое мне доверит Совет пятисот [(буле - греч.) - государственный совет,
ведавший  важнейшими  государственными  делами].  Я  согласен  быть   хоть
филархом [филарх - командир  небольшого  подразделения],  хоть  гиппархом,
хоть простым  гоплитом  [гоплит  -  тяжеловооруженный  пехотинец;  гоплиты
составляли основную часть армий эллинских полисов].
     Эта речь понравилась Фемистоклу.
     - Ну зачем же филархом. Эта должность недостойна тебя. Я  намеревался
предложить тебе занять место первого стратега.  Я  возглавлю  флот,  а  ты
армию. Если ты, конечно, не против.
     - Мне надо подумать, - сказал Аристид.
     - Надо, значит подумай. Но я делаю  это  предложение  не  в  качестве
подачки, служащей поводом  для  примирения.  Просто  у  меня  нет  лучшего
кандидата. Ты бил мидян под Марафоном. Твоя доблесть известна всем.  Воины
пойдут за тобой.
     - Спасибо на добром слове. А какими силами мы располагаем?
     - Тебя интересует армия?
     - Да.
     Фемистокл взял двумя пальцами веточку, брошенную на землю Аристидом и
с хрустом переломил ее. Лицо его стало жестким.
     - Армии нет. Вообще нет. Есть двадцать тысяч граждан, готовых взять в
руки оружие. Есть  тридцать  тысяч  метеков  [метек  -  некоренной  житель
полиса, обладавший личной свободой, но не имевший гражданских прав], также
готовых взять оружие, но в том случае, если им пообещают гражданство. Есть
запасы оружия, достаточные,  чтобы  вооружишь  пятидесятитысячное  войско.
Есть деньги. А армии нет. Ты за этим и возвращен в  Афины,  чтобы  создать
армию.
     - Понятно. Сколько у меня времени?
     - Семь дней. Через семь дней трехтысячный отряд должен отправиться  в
Фессалию, чтобы... Эй, ты куда? - окликнул Фемистокл внезапно поднявшегося
с земли Аристида.
     - Создавать армию.


     - Эй, капитан Форма, может зайдешь отведать горячего пирожка?
     Юноша  в  желтом  хитоне  с  раздражением  отмахнулся  от  кричащего.
Булочник-метек Ворден уже третий день донимал его этой фразой,  строя  при
этом ухмылки. Слово "капитан" он произносил с гаденьким  оттенком,  словно
желая сказать - ну какой из тебя, сопляка, капитан!
     Форма был действительно молод, очень молод, но это обстоятельство  не
давало повода сомневаться в  его  способностях.  Мысленно  поклявшись  при
первом удобном случае отрезать мерзавцу Вордену уши,  юноша  направился  к
Пирейским воротам. Шагал Форма быстро, но  это  не  мешало  ему  время  от
времени замедлять шаг, глазея  на  зазывно  подмигивающую  гетеру  или  на
лучников-скифов [лучники-скифы - рабы, представители кочевых племен,  чаще
всего скифы, исполнявшие в Афинах полицейские функции], поймавших  мелкого
воришку.
     День был жаркий. Вползавшее в зенит солнце немилосердно палило голову
и Форма очень скоро пожалел, что не захватил с собой шляпу-петас,  которую
обычно надевают горожане, отправляясь  работать  на  свои  клеры  [клер  -
земельный участок афинского гражданина]. Пока представлялась  возможность,
юноша прятался в тени домов, но, выйдя за городские стены, он оказался  на
открытом солнечным лучам пространстве.
     Ему предстояло отшагать около сорока стадий. Дорога, тянувшаяся через
поля  ячменя,  еще  не  успевшие  пожелтеть  под  летним   солнцем,   была
оживленной. Навстречу двигалось  множество  людей  -  торговцев,  моряков,
рабов. Лошади и быки тащили телеги с товарами. Время от времени кто-нибудь
из прохожих поднимал руку, приветствуя Форму, тот отвечал тем же жестом  и
придавал лицу важное выражение. В эти мгновения он был  чрезвычайно  похож
на павлина, гордо распушившего роскошный хвост.
     Но вся важность моментально исчезала  как  только  знакомый  проходил
мимо. Тогда Форма превращался в  обыкновенного  юношу,  не  уставшего  еще
удивляться миру. И еще - очень довольного судьбой. Говоря  откровенно,  он
был готов прыгать от счастья. Его отец, богатый купец Ниобед наконец  внял
мольбам сына и дал деньги на постройку триеры. Совсем недавно  судно  было
спущено со стапелей и Форма ежедневно бегал  в  Пирей,  наслаждаясь  своим
новым положением триерарха.
     Афины не были приморским городом в полном смысле этого слова. От моря
их отделяла широкая полоса  земли,  сплошь  заполненная  виноградниками  и
полями. Связующим звеном между городом и морем был Пирей, который  издавна
использовался афинянами в качестве стоянки для кораблей, но  лишь  недавно
стал настоящим  морским  портом.  По  предложению  Фемистокла  здесь  были
сооружены многочисленные пирсы,  торговые  склады;  побережье  полуострова
было укреплено оборонительными стенами. С увеличением числа кораблей  были
задействованы все три гавани Пирея. В самой большой из  них  -  Кантаре  -
останавливались торговые суда.  Гавани  Мунихий  и  Зея  были  отданы  под
военный  флот.  В  Зее  стояли  государственные  триеры,  а  в  Мунихий  -
снаряженные на частный счет. Здесь находилась и триера Формы.
     Запыхавшись от  быстрой  ходьбы,  юноша  наконец  вышел  к  пирсам  и
остановился,  завороженный  величественным  зрелищем.   Эскадра   кораблей
покидала гавань, отправляясь к берегам Фракии. Там они  будут  следить  за
действиями  мидийского  флота,  а,  может  быть,  даже  вступят  в  бой  с
вражескими  кораблями.  Тысячи  весел  одновременно  падали  вниз,   дробя
напоенную солнцем воду. Время от времени взвизгивала  свирель,  задававшая
нужный темп. Выйдя из гавани, корабли ставили паруса.
     Форма с нескрываемой завистью смотрел на удаляющиеся суда. Как бы  он
хотел, чтобы его триера была в их числе. Но ничего, его время еще  придет.
Он еще покажет себя!
     Паруса исчезли за мысом. Форма вздохнул и отправился на свой корабль.
У сходни его поджидал Крабитул.
     - Добрый день, капитан.
     - Здравствуй, Крабитул.
     Крабитул был назначен помощником триерарха. Хотя  он  и  относился  к
Форме подчеркнуто уважительно,  но  юноша  подозревал,  что  старый  моряк
приставлен отцом следить за его действиями. Это слегка задевало  самолюбие
Формы, но он не мог не признать, что Крабитул знает морское  дело  во  сто
крат лучше его.
     - Ну что нового?
     - Получили паруса. Совет пятисот прислал недостающих гребцов.
     - Но это здорово! Значит мы можем выйти в море!
     - Да, как только последует приказ.
     - Крабитул, - юноша умоляюще посмотрел на своего помощника, -  но  мы
можем хотя бы опробовать триеру?
     Моряк задумался.
     - Пожалуй, да, - ответил он после некоторого  колебания.  -  Ее  даже
стоит опробовать. Но надо испросить разрешение у наварха.
     - Я поговорю с ним, а ты распорядись, чтобы гребцы заняли свои места.
     Сбиваясь с ходьбы  на  бег,  Форма  поспешил  к  стратегу  Ксантиппу,
назначенному навархом эскадры частных  триер.  Ксантипп  стоял  на  пирсе,
окруженный группой людей,  среди  которых  Форма  признал  сына  Мильтиада
Кимона и  знаменитого  триерарха  Ликомеда.  Юноша  подошел  к  наварху  и
несколько раз кашлянул, нерешительно пытаясь обратить  на  себя  внимание.
Ксантипп, увлеченный беседой с Ликомедом, не замечал этих  уловок  до  тех
пор, пока Кимон не подтолкнул его локтем в бок и указал глазами на Форму.
     - Что тебе? - не очень  ласково  спросил  Ксантипп,  не  испытывавший
особого восторга оттого,  что  кораблями  его  эскадры  будет  командовать
зеленая молодежь.
     - Мне бы опробовать корабль, - запинаясь, вымолвил Форма.
     - Зачем?
     - Ну, проверить какой у него ход...
     - В плавании проверишь.
     - Да ладно тебе, Ксантипп, - вмешался Кимон. - Пусть капитан  пройдет
вокруг Пирея.
     Слово Кимона кое-чего стоило, поэтому Ксантипп смягчился.
     - Кто у тебя помощником?
     - Крабитул.
     - Знаю его. Опытный моряк. Ну так  и  быть,  проведешь  судно  вокруг
Пирея и обратно. Потом доложишь мне.
     Обрадованный  Форма  убежал   даже,   забыв   попрощаться.   Ксантипп
добродушно усмехнулся.
     - Котенок! Ну как с такими выиграешь сражение?
     - Ничего, котенок со временем вырастает  в  льва,  -  ответил  Кимон,
который сам был лишь на год старше Формы.
     Получив разрешение наварха моряки начали готовить триеру к  выходу  в
море. Гребцы - числом сто семьдесят - заняли свои  места  на  скамьях.  На
носу разместились прорет [начальник моряков на носу корабля],  флейтист  и
несколько матросов. Триерарх и его помощник стали на корме. Форма  пожелал
лично держать рулевое весло.
     С помощью шестов матросы оттолкнули триеру от пирса. Весла  упали  на
воду. Легкий рывок и судно чуть прыгнуло вперед. Заиграла флейта,  задавая
нужный темп. Лопасти весел  размеренно  погружались  в  зеленоватую  воду,
заставляя триеру плавно скользить по морской глади.
     Уверенно поворачивая весло, Форма направил судно к выходу  из  бухты.
Крабитул стоял рядом, готовый в любой момент придти на помощь. Но так  как
ничего непредвиденного не происходило, он отошел к противоположному  борту
и с деланным безразличием стал наблюдать за  резвящимися  дельфинами,  чьи
мокрые спины то и дело выскальзывали из-под днища корабля.
     Когда триера очутилась на  порядочном  расстоянии  от  берега,  Форма
приказал поставить парус. Матросов  было  меньше,  чем  положено,  поэтому
Крабитул  поспешил  им  на  помощь.  Вскоре  гигантское  белое   полотнище
развернулось и оглушительно хлопнуло, приняв в себя порыв ветра.  Триерарх
приказал гребцам прекратить работу и те с  облегчением  выпустили  рукояти
весел.
     После нескольких неудачных попыток триерарх поставил судно по  ветру,
парус надулся и стремительно повлек  триеру  вперед.  Гребцы-феты  [фет  -
представитель малоимущей прослойки граждан Афин; феты не  обладали  полным
объемом прав, которые имели представители трех высших разрядов;  во  время
войны обычно служили гребцами или  легковооруженными  пехотинцами]  дружно
загорланили моряцкую песенку, в которой упоминались берег,  сытый  ужин  и
прекрасная гетера,  готовая  подарить  любовь  прошедшему  бури  и  шторма
моряку, что возвращается из долгого плавания домой.
     Мощно вспенивая окованным медью носом волны триера обогнула небольшой
мыс и подошла к гавани Зея.  Гавань  прямо-таки  кишела  военными  судами,
завершавшими приготовления к выходу в море. Черные бока  триер  маслянисто
поблескивали на солнце, веселые зайчики  плясали  на  металлических  носах
судов и шлемах воинов.
     Миновав Зею, триера направилась дальше. Форма не мог нарадоваться  ее
стремительному бегу. Это заметил  и  Крабитул.  Вернувшись  на  корму,  он
сказал:
     - Капитан, это самая быстрая  посудина,  на  которой  мне  когда-либо
приходилось плавать.
     Форма не ответил,  но  по  его  лицу  можно  было  заметить,  что  он
счастлив.
     Триера обогнула южную оконечность Пирея и подошла к  входу  в  гавань
Кантар, где разгружались купеческие суда. В этот момент из гавани как  раз
выходил пузатый, неповоротливый, с набитыми доверху трюмами  купец.  Форма
направил триеру наперерез, наметив курс так, чтобы  проскочить  под  самым
носом встречного судна.
     Когда Крабитул разгадал этот  замысел,  изменить  что-либо  было  уже
поздно. Корабли стремительно сближались. Казалось, столкновение  неизбежно
- на купеческом судне сразу несколько человек заорали дурными голосами,  -
но в последний  момент  Форма  изо  всех  сил  налег  на  весло  и  триера
стремительно пронеслась мимо, едва не задев статую на носу торгаша.
     Крабитул облегченно выдохнул.
     - Отличный маневр, капитан, но если бы его увидел наварх, мы вряд  ли
бы заслужили похвалу за подобное безрассудство.
     Форма лишь рассмеялся. Он был очень доволен собой.
     Обратный путь триера проделала и под парусом, и на веслах. Теперь она
действительно летела по  морю,  едва  касаясь  верхушек  волн.  Не  снижая
скорости триера вошла в гавань  и  устремилась  к  пирсу.  Когда  до  него
осталось не более стадия  [стадий  -  мера  длины,  равная  178,6  метра],
матросы быстро и слаженно убрали парус, а гребцы подняли над водою  весла.
Теряя ход, триера плавно подошла к пирсу, стала точно там, где было нужно.
     Наварх со своей свитой внимательно следил за этими маневрами.
     - На деле ты более зрелый моряк, чем кажешься с  виду,  -  сказал  он
подбежавшему Форме.
     Пока юноша размышлял радоваться ему или  обижаться,  Ксантипп  быстро
пошептался с триерархами и спросил:
     - Как думаешь назвать судно?
     - "Борей".
     - Хорошее имя. Вполне соответствует ее качествам.  Ты  доволен  своим
кораблем?
     - Да! - горячо воскликнул Форма.
     - А командой?
     - Да.
     - Тогда готовься к походу. Завтра "Борей"  в  числе  тридцати  других
триер отправится к берегам Фракии.
     Спал Форма спокойно. Утром, приняв на борт провиант и воду,  а  также
двадцать гремящих медью гоплитов, "Борей" отошел от пирса и  отправился  в
море. Триерарх стоял на корме и  часто  оглядывался,  прощаясь  с  родными
берегами. В его душе не было грусти. Единственное, о чем он жалел,  так  о
том, что не успел надрать уши булочнику Вордену.  Но  это  он  еще  успеет
сделать, когда вернется героем.
     Он не знал, что Клото уже собирается обрезать кривыми ножницами  нить
его жизни.
     Он не знал, что булочник Ворден спустя три месяца  погибнет  в  водах
Саламинского пролива.
     Он не знал, что к нему смерть подошла еще ближе, что всего сорок дней
отделяют эту встречу. Он стоял на  шаткой  палубе  и  жадно  вдыхал  запах
сосновых досок и соленого ветра.
     Ему оставалось жить всего сорок дней.



                ЭПИТОМА ТРЕТЬЯ. ОТЦЫ И ДЕТИ. НЕБЕСНЫЙ ГОСТЬ

                 Злое пришло ей на ум и коварно-искусное дело.
                 Тотчас породу создавши седого железа, огромный
                 Сделала серп и его показала возлюбленным детям
                 И, возбуждая в них смелость, сказала с печальной душою:
                 "Дети мои и отца нечестивого! Если хотите
                 Быть мне послушными, сможем отцу мы воздать за злодейство
                 Вашему: ибо он первый ужасные вещи замыслил".
                 Так говорила. Но, объятые страхом, дети молчали.
                 И не один не ответил. Великий же Крон хитроумный,
                 Смелости полный, немедля ответствовал матери милой:
                 "Мать! С величайшей охотой за дело такое возьмусь я...
                                               Гесиод, "Теогония", 160-170

     Более  всего  на  свете  он  гордился  своей  мужской   силой.   Едва
появившись, он доказывал ее вновь и вновь, страсть его  была  неукротимой,
плоды ее были ужасны.
     Он спускался с неба, красивый и гордый переполняющей его силой. Никто
не знал, из каких миров он явился. Он был могуч и уверен в  себе  -  такие
нравятся женщинам. Крепкой рукой он бросал ее  на  землю  и  она  послушно
отдавалась его неистовым ласкам. А  затем  он  вновь  возвращался  в  свой
таинственный небесный дом, оставляя в ее чреве бешеное семя.
     Уходя, он даже не смотрел на нее, словно она была для него не  более,
чем орудие утоления страсти. Он ни  разу  не  заговорил  с  ней.  Ей  даже
казалось, он не знает ее имени, что  подобно  нежному  шелесту  листвы  на
деревьях - Гея.
     А ее губы часто шептали его  имя,  пришедшее  из  неведомых  небесных
глубин; имя прекрасное и могучее, словно он сам - Уран.
     Гея знала небесного гостя лишь в одной ипостаси - как  любовника.  Ей
было неведомо кем он был в те  мгновения,  когда  не  опускался  на  своем
волшебном шаре на землю, чтобы предаться сжигающей страсти.  Но  наверняка
он был героем - звездным корсаром или рейнджером, яростным и  беспощадным,
ибо дети, возникающие от слияния его семени с чревом Геи, были ужасны.
     То были существа, которых не видели прежде люди ее племени - огромные
ростом и одноглазые, обладавшие множеством рук или змеиным хвостом.  Страх
посетил сердца соплеменников и они потихоньку оставили деревню.
     Ей стало нечего есть. Заметив это, он начал приносить  женщине  пищу.
Странную пищу. Одной крохотной, словно звезда  песчинки  было  достаточно,
чтобы  утолить  голод.  Небесный  гость   подарил   ей   чудесный   огонь,
обогревающий землю на много шагов вокруг ее жилища  и  поставил  невидимую
стену, чтобы ни звери, ни злые люди не могли причинить ей вреда.
     В доме поселились тепло и достаток. Исчез страх, терзавший ее  сердце
ночами. Любая женщина на ее месте должна была считать себя счастливой,  но
Гее не хватало одного  -  мужчины,  который  чинит  сломанную  калитку,  а
вечером сидит рядом и смотрит на пылающий в очаге огонь.
     Она сказала об этом небесному гостю и потом повторяла это еще не раз.
Но он лишь холодно улыбался и только когда она  совершенно  надоедала  ему
своими мольбами, коротко бросал:
     - Нет.
     Нет - это было единственное слово, которое она от него слышала.
     Так прошло много лет. Листва за невидимой стеной не  раз  облетала  и
вновь возвращалась на ветви во всем изумрудном великолепии. В доме Геи все
оставалось по-прежнему. Она ничуть  не  постарела  и  не  подурнела,  хотя
разрешалась от бремени ежегодно. Сначала ей казалось, что это  колдовство,
позднее она поняла, что все дело в крохотных зеленых комочках, которые  он
торжественно клал  в  ее  рот  при  каждом  свидании.  Она  совершенно  не
изменилась, но подросли дети. Тех,  что  были  чудовищно  безобразны,  Гея
выгнала за прозрачную стену. Они просились обратно, но не могли преодолеть
эту волшебную преграду. Они ушли в осень, лето и зиму, а  Гея  осталась  в
вечной весне. Со временем эти ужасные создания заселили  все  окрестности,
распугав жившие здесь племена.
     День  был  похож  на  день,  Геей  овладело  граничащее  с  отупением
равнодушие. Порой ей казалось, что она полностью довольна жизнью.  Бывали,
правда, мгновения, когда раздраженная безразличием  небесного  гостя,  Гея
грозилась вернуться в свое племя. Однажды она даже попыталась  осуществить
свою угрозу, но прозрачная стена не пустила ее в осень.
     Гея  не  была  огорчена  этой  неудачей.  Она   сознавала   насколько
безрассудным было ее желание. Ведь все те, кого она знала, давно умерли, а
их потомки ненавидели женщину, порождающую ужасных чудовищ. Она  вернулась
в свой дом, чтобы попасть в объятия оставшихся с нею  сыновей  и  дочерей.
Эти дети походили на людей ее племени и  поэтому  Гея  не  выгнала  их  за
прозрачную стену. Но еще более они были схожи с Ураном. Они были прекрасны
и сильны, словно их отец. Сама не зная почему, Гея называла  их  титанами.
Она была счастлива, наблюдая  как  их  загорелые  тела  мелькают  в  ярком
разноцветье весенних лугов.
     А небесный гость?
     Он не забывал о ней. Через строго определенное количество времени, за
которое во внешнем мире успевали  минуть  детство,  молодость,  расцвет  и
старость и вновь  приходило  раннее  детство,  небольшой  серебристый  шар
опускался на поляну перед домом.
     Бесшумно отворялась дверь и появлялся одетый в блестящий костюм Уран,
такой же красивый и  сильный,  как  при  их  первой  встрече.  Не  обращая
внимания на детей, исподлобья взирающих на него, небесный гость  брал  Гею
за руку и уводил ее в дом. Пресытившись любовью, он оставлял женщину и  не
слушая стенаний и проклятий возвращался на небо. А Гее лишь  оставалось  с
тоскою взирать на растущий живот, чтобы  по  истечению  отведенного  срока
выбросить за пределы прозрачной стены очередного чудовищного младенца.
     Титаны видели страдания матери и страдали вместе с  нею.  Они  хотели
уйти, но в окрестных лесах бродило множество чудовищ, а кроме того  титаны
не хотели оставить мать, которую не пропускала  прозрачная  стена.  Нечего
было думать и о том, чтобы напасть на Урана и силой принудить его остаться
отцом в их доме.  Быть  может  небесный  гость  почувствовал,  что  у  его
отпрысков  возникают  подобные  мысли,  быть  может  это  было   случайное
совпадение, но однажды он продемонстрировал свою магическую  силу.  В  тот
раз Гея в очередной раз пригрозила возлюбленному, собирающемуся  исчезнуть
в своем небесном шаре:
     - Я оставлю этого ребенка у  себя!  -  Она  показала  на  чудовищного
младенца, родившегося  после  его  предыдущего  визита.  У  существа  были
змееподобные руки и ноги, а изо рта высовывался огромный раздвоенный язык.
- Скоро он подрастет и убьет тебя.
     Уран усмехнулся. Впервые. И  поднял  руку.  Из  указательного  пальца
вырвался ослепительный луч и маленькое чудовище бесследно исчезло.
     - Нет, - сказал Уран и улетел на небо.
     Гея горько рыдала, когда к ней подошел Крон. Он родился последним, но
был отважнее и хитрее остальных.
     - Я отомщу ему!
     Женщина порывисто вскочила с ложа и обняла сына.
     - Убей его!
     Крон утвердительно кивнул головой. Оставалось лишь  дождаться,  когда
небесный гость прилетит вновь.
     Прошел целый год. В  этот  год  ничего  не  изменилось  в  маленьком,
отрезанном прозрачными стенами мирке. В этот год изменилось многое...
     Заручившись поддержкой сына Гея внезапно  почувствовала,  что  пришел
тот, которого она ждала всю свою жизнь. Тот,  что  будет  сидеть  рядом  и
смотреть на  огонь,  а  ночью  согревать  ее  нестареющее  тело  в  жарких
объятиях. И никогда не уйдет. Никогда - это  было  главным.  Она  обнимала
голову сына и рассказывала ему о страданиях,  причиняемых  слабой  женщине
небесным гостем, о  муках,  которые  она  претерпевает,  рожая  чудовищных
детей. Она желала поселить в сердце Крона  жалость  к  себе,  жалость,  за
которой последует любовь, но смогла внушить ему  лишь  лютую  ненависть  к
небесному гостю.
     Ненависть. Ненависть...
     Долгими вечерами, зачарованно покачивая головой, женщина  плела  свою
бесконечную историю, выдумывая все новые и новые  небылицы.  Она  мечтала,
чтобы сын пожалел ее и  нежно  коснулся  рукою  тонкокожей  шеи,  а  затем
поцеловал. Сначала робко, преисполненный нежностью,  затем  страстно  и  с
вожделением. В исступлении она шептала Крону, что сделает его главою рода.
Пусть это против всех традиций, пусть!  Она  мать,  решать  ее  право.  Он
приходил в изумление от той страсти, которая невольно проскальзывала в  ее
жарком дыхании и соглашался. А она лелеяла надежду.
     Так прошел этот год.
     Небесный гость прилетел точно в определенный срок. Проследив  за  тем
как серебристый шар отделяется от огромного облака и начинает стремительно
падать вниз, Крон подошел к матери. Он сунул ей в  руку  чашу  с  вином  и
сказал:
     - Сделай так, чтобы небесный гость выпил это.
     Гея испуганно вздрогнула, но кивнула.
     Уран вышел из своего шара, взял женщину за руку и увлек ее в дом. Все
было также, как и прежде. Все...
     Но перед тем как расстаться он вдруг заговорил со своей возлюбленной.
Говорил он также, как люди ее исчезнувшего племени.
     - Я улетаю насовсем.  В  благодарность  за  любовь,  которую  ты  мне
дарила, я оставлю тебе небольшой подарок. - Уран извлек из-под  блестящего
плаща странной формы предмет и протянул  его  Гее.  -  Это  очень  сильное
оружие. Оно поможет тебе бороться с врагами. - Небесный гость добавил  еще
несколько незнакомых слов. Заметив,  что  Гея  не  поняла  их  смысла,  он
пояснил:
     - Стоит направить это оружие острием на того, кто тебе угрожает, и он
упадет на землю и долго будет неподвижен. Это мой прощальный подарок.
     Гея слушала небесного гостя и ей почудилось, что  она  понимает  его,
понимает почему любя ее он каждый раз возвращается на небо. Затаив дыхание
женщина смотрела в его глаза - темно-васильковые, бездонные  словно  ночь.
Обладателю таких глаз просто не было места на земле - его домом было небо.
     Она открыла рот, чтобы сказать: прости - Гея не могла сказать  толком
за что, но ей хотелось попросить у  него  прощения  -  и  в  этот  миг  он
поднялся, а за окном появилось нахмуренное лицо Крона. Какое-то  мгновение
Гея колебалась, затем решилась и произнесла:
     - Я благодарю тебя, возлюбленный, за этот щедрый дар. Прими же и  мой
подарок... Выпей на дорогу светлого вина.  Я  приготовила  его  из  самого
лучшего винограда. Выпей... и прости!
     Небесный гость пробормотал, что его не пропустит... - Далее следовали
несколько слов, смысла которых женщина не поняла. Затем он отчаянно махнул
рукой, усмехнулся одними уголками губ и сделал несколько  глотков.  Вернув
Гее чашу, Уран направился к выходу, но так и не  дошел  до  него.  Могучие
ноги подкосились, небесный гость рухнул на пол и захрапел.
     В тот же миг Крон очутился в комнате.
     - Молодец! - коротко бросил он матери и  извлек  из-за  пояса  кривой
нож.
     Гея схватила его за руку.
     - Постой! Он сказал, что собирается улетать. Насовсем! Он  больше  не
будет мучить меня. Мне больше не придется рожать ужасных детей.
     Крон обратил к ней хищное лицо. В его глазах в  этот  миг  было  мало
разума, лишь злоба, копившаяся не один день злоба.
     - Уйди! - С этим криком он грубо вытолкнул мать из комнаты и запер за
ней дверь. После этого он подошел  к  спящему  Урану.  Взявшись  рукою  за
тяжелый подбородок, Крон приподнял голову отца и зажмурившись нанес  удар.
Нож раскроил горло Урана. В тот же миг на землю хлынул кровавый дождь.  Он
шел несколько дней и люди поняли: бог,  приходящий  с  неба,  умер,  и  да
здравствует новый бог!
     Вскоре тело Урана бесследно исчезло.  Вместе  с  ним  растворилась  и
прозрачная стена.  Остались  лишь  блестящий  шар,  да  волшебное  оружие,
бережно спрятанное Геей в один из сундуков.
     А на земле воцарился Крон. Недаром он  считался  самым  хитрым  среди
титанов. Он разгадал тайну многих диковинных приспособлений, оставшихся от
небесного гостя. С их помощью Крон научился управлять  временем  и  многим
другим премудростям. Он подчинил своей воле чудовищ, в жилах которых текла
кровь его матери и отца. Он мог сделать своими слугами прочих титанов,  но
вместо этого сделал их своими союзниками, наделив каждого немалой властью.
Ведь он был умен, этот Крон.
     Он видел и понимал все. Его взгляд проникал в земные недра и достигал
звезд. Он читал мысли живых существ и мог узреть черные пятна  на  снежных
облатках их душ. Он видел и понимал все, кроме одного. Он не  мог  постичь
помыслы своей матери, как и много лет назад ждущей того единственного, кто
сядет рядом и будет смотреть на огонь, на чье плечо можно положить голову,
не опасаясь, что он встанет и уйдет. А Гее казалось, что он понял ее еще в
те мгновения, когда она изливала боль своей  отчаявшейся  души.  Она  была
уверена в этом. После того, как Крон пропустил мимо ушей  все  ее  намеки,
Гея прямо сказала ему, чего она хочет.
     Титан осуждающе покачал головой.
     - Это нехорошо.
     -  Но  в  нашем  племени  так  было  испокон  веков!  -   возбужденно
воскликнула Гея. - Глава рода должен принадлежать матери-прародительнице!
     - Я и так принадлежу тебе как сын.
     - А я желаю чтобы ты стал  моим  мужем!  Я  мать  рода  и  ты  должен
повиноваться мне. Так было всегда!
     - Пришли другие времена, - сказал Крон. - Мы стали взрослыми.
     В это мгновение он вдруг с ужасом осознал,  что  небесный  гость  пал
жертвой каприза взбалмошной  женщины,  не  пожелавшей,  чтобы  ее  любимая
игрушка досталась другому. Крон понял это именно так. Как понял бы на  его
месте любой мужчина. Будь Крон женщиной, он  расценил  бы  это  совершенно
иначе.
     Чтобы избегнуть  новых  домогательств  матери,  он  спешно  сочетался
браком со своей сестрой Реей, которую не любил, а детей от которой  вскоре
возненавидит. Сам того не замечая, он невольно уподобился своему небесному
отцу,  приходившему  в  дом  лишь  для  одного.  Только   Ураном   двигала
необъяснимая, схожая с животной страсть, а Кроном - долг перед родом.
     Жена платила ему взаимным равнодушием, а мать возненавидела. Ей  было
непереносимо больно видеть как любимый сын, любимый целует другую женщину.
Страшно,  когда  женщина  тебя  не  любит,  еще  страшнее  -  когда  тайно
ненавидит.
     Увлеченный созданием мира, он не заметил как мать и  жена  постепенно
овладели всем тем, что давало  ему  силу.  Это  была  большая,  но  вполне
поправимая ошибка.
     Наслаждаясь ролью творца, он не обращал внимания на то, что  подросли
воспитанные ненавидящей матерью и равнодушной женой дети, именовавшие себя
Кронионами. Эту ошибку оказалось невозможно исправить.
     Пришел день, когда  Гея  обвинила  сына  в  том,  что  он  с  помощью
колдовских приспособлений отца пытается превратить ее мир в серебряный шар
и улететь на небо в чертоги небесной женщины. Когда  она  выкрикивала  эти
слова, глаза ее сверкали бешеной злобой, а на губах выступила  пена.  Крон
ужаснулся, увидев в какое ужасное чудовище  превратила  его  мать  женская
ревность.
     Гея подбила своих внуков восстать против отца и дала младшему, самому
хитрому и отважному из них - Зевсу, оружие небесного гостя.
     - Только не убивай его, - попросила она. - Пусть его  муки  продлятся
вечно!
     Ненависть обманувшейся в своих ожиданиях женщины была  столь  сильна,
что  она  ликовала,  видя  как  Кронионы  волокут  ее  поверженных  детей,
опутанных цепями в подземную тюрьму. Она заливалась истерическим смехом...
     Этот смех будет преследовать Крона  всю  жизнь.  Сардонический  смех,
какой бывает у людей, сгорающих заживо. Этот ужасный  смех  заглушил  даже
грохот битвы, развернувшейся на  флегрейских  полях  [флегрейские  поля  -
местность к западу от Неаполя,  где  происходила  мифическая  битва  между
богами  и  гигантами].  То  сражались  Кронионы  и  гиганты,   возжелавшие
освободить Крона. Возжелавшие по воле тоскующей Геи.
     Но минули те времена, когда мог придти мужчина, что починит  калитку,
а вечером будет сидеть рядом, неотрывно глядя на огонь. Минули...
     Осторожный и расчетливый,  Зевс  окружил  Гею  надежной  стражей.  Он
опасался напрасно, женщина не любила младшего внука. В  нем  было  слишком
мало от небесного гостя.
     А на землю падал кровавый дождь.



                           3. ОЛИМП. МЕССЕНИЯ

     Во всей роще он  любил  лишь  это  место,  где  прятался  источник  с
прозрачной водой, в котором резвились крохотные  золотистые  рыбки.  Точно
возле такого же родника он повстречал Сирингу, как две капли воды  похожую
на девственную Артемиду. И влюбился с первого взгляда и на всю  жизнь.  Он
хотел подойти к нимфе и сыграть ей на свирели. Ведь никто в  мире  не  мог
извлекать более нежные звуки. Но Сиринга испугалась и убежала.  Он  гнался
за ней покуда были силы, но так и не настиг. А позднее Громовержец  сказал
ему, что нимфа превратилась в  тростник,  из  которого  он  делал  звонкие
свирели. Он не поверил, ведь он делал эти свирели и раньше. Но с  тех  пор
он никогда не встречал Сирингу, хотя подстерегал ее у  сотен  родников,  в
которых купаются нимфы.
     Касаясь руками  мягкой  травы,  он  наклонился  над  источником  и  в
тысячный раз ужаснулся  своему  отражению.  Сколь  чудовищен  был  жребий,
вытянутый Лахесис, коль суждено ему было уродиться козлоподобным монстром.
Душою скорее человек, нежели зверь, а обличьем  более  от  животного.  Как
горько  закричала  его  мать  Пенелопа,   увидев   плод   блудной   любви.
Жестокосердный  насмешник  Аполлон  уверял  Пана,  что,  разрешившись   от
бремени, Пенелопа хотела бросить  ужасного  младенца  в  пропасть  и  лишь
вмешательство отца, быстроногого Гермеса сохранило ему  жизнь.  Бог  воров
отнес  малыша  на  Олимп.  Небожители   весело   смеялись   над   забавным
козлобородым младенцем. Они нарекли его Паном, что означает  Понравившийся
всем, и даровали ему бессмертие, чтобы он и в будущем веселил их.
     Той! Той, веселый Пан!
     Они шутили над  ним.  И  шутки  их  бывали  порой  жестоки.  Особенно
Аполлона. Хотя Пан мог поклясться, что Стреловержец любит его.  Но  только
какой-то странной любовью. Как свое тайное отражение. Красавец и чудовище.
Должно быть, душе иногда хочется взглянуть на свое истинное обличье.
     Пан слегка улыбнулся своему отражению. Его уродливое лицо стало почти
милым. В общем-то, если разобраться, он не был ужасен, этот лесной демон с
тростниковой свирелью в  руке.  И  непонятно  почему  голубокожая  Сиринга
убежала от него. Должно быть, ей нашептал на ухо злокозненный Аполлон  или
вредный мальчишка Эрот, пустивший любовную стрелу в чресла Пана.
     Но мать Гея! Как закричала нимфа, увидев добрую улыбку Пана, которая,
должно  быть,  показалась  ей  злобной  гримасой.  Как  она  бежала!   Как
соблазнительно мелькали ее обнаженные бедра.
     Он несся за ней, но даже богу не всегда дано угнаться  за  легконогой
нимфой.
     Узнав о происшедшем, Аполлон тут же примчался к  Пану,  чтобы  полить
кипящей солью его раны. Он лицемерно  выразил  сожаление,  а  затем  начал
хохотать.
     Пан не обиделся, хотя имел на это  полное  право.  Ведь  Аполлон  был
обязан ему. Именно Пан научил солнечноликого бога ясновидению,  дару,  что
приобрел от матери-земли Геи за доброе сердце. Она любила Пана, так как он
был единственный, кто раз в год приносил  полевые  ромашки  заключенным  в
Тартаре титанам. У тех были все основания затаить  злобу  на  бога  лесов,
ведь он некогда способствовал Громовержцу  в  его  борьбе  за  власть,  но
титаны простили Пана. Все, даже Крон. А Гея  в  благодарность  за  доброту
наградила его чудесным даром.
     Аполлон тогда так и вился вокруг Пана, желая выведать  у  него  тайну
ясновидения. Что ж, Пан научил  его  предсказывать  будущее,  хотя  именно
благодаря этому дару знал как поступит с ним Аполлон. Но Пан  был  слишком
добр, чтобы отказать в просьбе даже злосердному богу света.
     Как и предполагала судьба,  вскоре  они  крупно  повздорили.  Аполлон
осмеял Пана с его нежной свирелью, а тот, оскорбившись, вызвал обидчика на
состязание. Аполлон принял вызов и даже пригласил  зрителей  -  Диониса  и
пенорожденную Афродиту, красота которой была  столь  совершенна,  что  Пан
даже боялся о ней подумать. Раскроем  тайну  -  именно  этой  несравненной
красоте обязаны были титаны цветами, получаемыми от Пана. Ведь не восстань
Крон против отца своего  Урана  и  не  отсеки  его  миророждающий  фаллос,
брызнувший в море животворной пеной, не  знал  бы  мир  неземной  красоты,
именуемой Афродитой. Подобная красота стоит букета ромашек.
     Боги пришли. Они любили посмеяться, а Аполлон обещал  хорошую  шутку.
Судьей по предложению Пана был приглашен  фригиец  Мидас,  преодолевший  в
своей жизни все искушения, даже искушение золотом. Не было человека, более
беспристрастного.
     Когда Аполлон заиграл на арфе, замолчали птицы,  прекратили  кровавую
трапезу тигры и  остановили  свой  вечный  хоровод  нереиды,  завороженные
волшебством музыки.
     - Играй, Козел! -  победоносно  крикнул  бог  света  Пану,  отставляя
кифару.
     Пан приставил к безобразным губам свирель и заиграл.
     И перестал журчать родник.
     И забыл опустошить свои легкие свирепый Борей.
     И загрустила пенорожденная Афродита.
     - Ты победил, Пан - сказал Мидас. И боги согласились с ним. Дионис от
чистого сердца, а Афродита чтобы позлить красавчика Аполлона.
     Злопамятный  Аполлон  не  забыл  этого.  Первым  был  наказан  Мидас,
получивший ослиные уши. Отомстить Пану было сложнее. Длинные уши  вряд  ли
бы могли обезобразить его и без того  ужасный  лик.  Но  нет  препятствия,
которое могло бы остановить обиженного бога. Аполлон нашептал  нимфам  про
непотребности, которые Пан будто бы творит с красотками-наядами,  а  затем
подкупил Эрота. За кусок медового  пирога  злокозненный  озорник,  пронзил
чресла Пана  любовной  стрелой,  заставив  мучиться  безответной  любовной
страстью.
     Потеряв навсегда Сирингу, Пан  покинул  Олимп  и  долго  скитался  по
горам. Он никогда бы не вернулся, если бы не Дионис. В  этом  рубахе-парне
было нечто близкое Пану. Должно быть, какая-то  искорка  тайной  грусти  в
глазах. Но кто поверит в грусть  бога  веселья?  Лишь  Пан,  который  тоже
всегда смеялся, когда бывало грустно.
     Дионис нашел его в пещере на вершине Геликона. Не слушая протестующих
криков он вытащил отшельника на солнечный свет и пьяно захохотал:
     - Да ты никак поседел, брат Пан!
     Пан с удивлением осмотрел свое поросшее густым волосом тело. И впрямь
кое-где пробивалась седина.
     - Брось грустить! На-ка лучше выпей!
     Дионис извлек из ничего канфар, наполненный густым вином.
     - Снимает все горести. Десятилетней выдержки с южных склонов Пелиона.
Могу поклясться, что амброзия может показаться козлиной мочой в  сравнении
с этим нектаром! О, - спохватился бог, вспоминая  о  козлоподобном  облике
Пана, - прости за бестактность.
     - Все нормально, - ответил Пан и сделал  глоток.  Жизнь  вернулась  и
поделать здесь было нечего. Он отпил еще и похвалил:
     - Действительно хорошее вино!
     - Действительно?! - Дионис захохотал. -  А  ты  знаешь,  во  что  мне
обошлось узнать где ты прячешься? А-а-а...  -  протянул  он,  торжественно
поднимая вверх палец. - В амфору вот этого самого вина. Старухи  мойры  не
соглашались на меньшее. Поначалу они вообще гнали меня прочь, но  вино  им
понравилось. Как бы там спьяну не  обрезали  по  ошибке  чью-нибудь  нить!
Кстати, я попросил Лахесис подправить твою судьбу. А то ведь и  впрямь  на
твоем роду было написано, что тебе суждено  провести  остаток  бессмертной
жизни в пещере. Пара комплиментов и старушка перепряла нить так, как хотел
я!
     Пан усмехнулся.
     - И что же я должен делать согласно новой судьбе?
     - Ты идешь со мной в Аттику. Возьмем девочек и повеселимся. А  заодно
обделаем одно дельце.
     - Не узнаю тебя! С  каких  это  пор  ты  стал  совмещать  полезное  с
приятным.
     - С недавних,  брат  Пан.  Повздорил  со  стариком.  Он  назвал  меня
приемышем и невежливо напомнил, что подобрал меня в грязной канаве, где  я
валялся в мертвецки-пьяном виде. Я возразил,  что  мне  тогда  было  всего
четыре года, а он ответил, что я  был  пьян  уже  в  чреве  зачавшей  меня
блудницы. Как будто это не была соблазненная им фиванка Семела. Да и зачал
он меня в пьяном угаре.  Ну  да  ладно,  дело  прошлого.  Мы  со  стариком
повздорили и, когда я узнал, что он собирается занять сторону  спешащих  к
Аттике мидян, то решил назло  ему  помочь  афинянам.  Тем  паче,  что  они
никогда не  скупятся  на  жертвы  мне.  Паллада  уже  спешит  к  Марафону.
Отправимся туда и мы. Надеюсь, ты не забыл свою тысяча первую гримасу?
     - Нет.
     Пан скорчил такую жуткую физиономию, что Дионис невольно отпрянул.
     - Даже меня проняло. Тогда ближе к делу. Вот тебе пара сандалий. Взял
взаймы у твоего папаши. Кстати, шлет привет.
     Пан неопределенно кивнул головой, а затем спросил:
     - А сам как? По солнечному потоку?
     - Нет, что ты! Аполлон  тут  же  наябедничает  Громовержцу.  Со  мной
крылатый леопард. Кис! Кис!
     Из-за скалистой  вершины  появилась  кошка,  размером  не  уступавшая
трехлетнему быку.  Используя  вместо  руля  длинный  пушистый  хвост,  она
подлетела к хозяину и, вопросительно посмотрев на него, кивнула в  сторону
Пана. Усы ее  встопорщились,  а  когти  покинули  мягкие  подушечки  столь
недвусмысленно, что Пан едва не позабыл о том, что бессмертен.
     - Он свой. - Дионис ласково коснулся головы леопарда. - Погладь его.
     Пан с опаской провел рукой по шерсти зверя. Тот заурчал, убрал  когти
и потерся огромной головой о живот Пана.
     - Ты ему понравился! - с легким удивлением  констатировал  Дионис.  -
Это с ним впервые. Ну ладно, как любит говорить старик: поехали!
     Свободный полет доставлял Пану огромное наслаждение. Он не шел  ни  в
какое сравнение с перемещением посредством солнечных потоков. Там тебя  не
оставляло ощущение, что мчишься по ослепительно яркой трубе, упакованный в
полупрозрачный мешок, из которого вдобавок ко всему ужасно воняет. Аполлон
утверждал, что это запах дезинтегрированного озона, но Пан не  верил  ему.
Озон пахнет свежестью и утренним морем, а этот  запах  напоминал  вонь  от
линялой собачьей шерсти.
     Как прекрасно нестись  по  наполненному  ветрами  небу,  чувствуя  за
спиной невидимые крылья. Особенно  после  долгого  заточения,  на  которое
обрек себя  Пан.  Свежий  воздух,  бирюзовое  небо  и  ярко-зеленые  луга,
испятнанные округлыми проплешинами гор. Сандалии,  действующие  на  основе
сил антигравитации, мягко толкали вверх и вперед, немного пошевелив ногами
можно было изменить направление и высоту. Чтобы управлять ими, требовались
определенные навыки, но  Пану  уже  ранее  приходилось  пользоваться  этой
необычной обувью, поэтому он не испытывал особых затруднений. Лишь иногда,
забывшись, он терял управление и начинал выписывать замысловатые пируэты и
тогда летевший неподалеку  Дионис  хохотал  во  все  горло,  а  его  кошка
улыбалась.
     На место боги прибыли еще засветло. Верно они эффектно смотрелись  на
фоне заходящего за горы солнечного диска.
     - Смотри! - вдруг воскликнул Дионис. - Зеленый луч! Он предвещает нам
удачу.
     - Или это Аполлон докладывает Громовержцу, что засек нас в воздухе.
     - Чепуха!  Он  сейчас  наверняка  волочится  за  Афо.  И  как  всегда
безуспешно!
     Они приземлились на высокую скалу.  Ударив  кремнем  о  кремень,  Пан
разжег костер. Дионис протянул руку и извлек из  ничего  амфору  с  вином,
виноград, каравай хлеба, несколько кусков жареного и один, большой  сырого
мяса.
     - Это моей киске. Она может питаться энергией звезд, но любит мясо. Я
частенько балую ее. Верно?
     - Умр-р! - ответил леопард.
     - Ну что ж, к сожалению обещанных девочек раздобыть в  данный  момент
не могу, придется коротать ночь за разговорами. - Он протянул Пану  килик,
небрежно извлекая его из воздуха.  -  О  чем  могут  говорить  два  друга,
заброшенные капризом судьбы почти на край света? Только о  женщинах.  Или,
может быть, тебе неприятно?
     - Отчего же. Если мне не слишком везет с ними, то это не значит,  что
я избегаю этой темы.
     - Ты отличный парень! Костры... - вдруг  протянул,  Дионис,  указывая
рукою вниз, где у самого входа в долину  сверкало  множество  огоньков.  -
Эллины ждут утра.  Так  вот,  порою  мне  кажется,  наша  красотка  Афо  -
бесчувственный камень.
     Пан не согласился.
     - Как можно так говорить! От нее веет женственностью и красотой.  При
взгляде на любую часть ее тела, даже крохотный  мизинец,  меня  охватывает
сладкая истома.
     - Да? - Дионис с усмешкой - спасибо хоть не злобной!  -  взглянул  на
Пана. - Но как объяснить, что она не одарила  лаской  ни  одного  мужчину.
Будь то бог или герой. А ведь ее домогался сам Громовержец!
     - Ну и как, успешно?
     Бог веселья ухмыльнулся.
     - Знаешь, что она ответила ему... - Дионис наклонился к козлиному уху
и  что-то  прошептал.  Спустя   миг   оба   разразились   диким   хохотом,
громоподобные отзвуки  которого  загуляли  по  окрестным  горам,  заставив
вздрогнуть забывшихся в тяжелом сне мидян, стоявших лагерем на  прибрежном
песке.
     - О-хо-хо-хо!!! - заходился в смехе Пан и камни  катились  в  долину.
Эллины поднимали бородатые лица вверх и радостно восклицали:
     - Пан! Пан с нами!
     - У-у-у!!! - выл тем временем Пан. - У, рассмешил! Она и вправду  ему
так ответила?
     - Слово в слово. Ате [Ата, Ате -  богиня,  олицетворяющая  мгновенное
безумие] подслушала и растрезвонила по всему дворцу. А ты думаешь,  хозяин
выгнал ее с Олимпа из-за жлоба Геракла? - Пан  кивком  головы  подтвердил,
что именно так и думал. - Да нет! Из-за длинного языка. Но как  отшила!  А
затем она отказала Марсу, Посейдону, мне, Аиду, Гермесу. Хромоногий Гефест
тоже пробовал...
     - И что же?
     - Она пообещала ему свою любовь, если он скует  эректирующий  фаллос.
Гефест до сих пор кует.
     Они снова захохотали.
     - А ты не пробовал? - спросил Дионис.
     - Какой  смысл?  Она  даже  побрезгует  поцеловать  меня,  -  грустно
произнес Пан.
     Дионис бросил на товарища снисходительный взгляд.
     - Да, ты прав. Тебя трудно назвать привлекательным. Так вот, к чему я
клоню. Она не любит никого из богов,  не  захотела  заниматься  любовью  с
Афиной, отшила всех героев. Лишь Аполлон  продолжает  питать  химерические
надежды. Я его не люблю, гордеца, но, честное слово, порой мне  его  жаль.
Кого она ждет, отвергая богов и героев?
     - Может быть, человека?
     - Не смеши! Одного их этих? Да они убегут от одного твоего вида!
     Пан опять не обиделся. У него было слишком доброе сердце.
     За веселыми разговорами они осушили амфору, а летающий  леопард  съел
мясо. Но они не были пьяны, а он не очень  сыт.  Ибо  животное,  черпающее
соки из Космоса, невозможно насытить мясом.
     Наутро они спустились в долину. Оглушив стоящего  на  страже  гоплита
Дионис снял с него доспехи и  передал  их  Пану.  Шлем  с  медной  личиной
спрятал до поры до времени козлоподобное лицо. Когда ощетинившаяся  жалами
копий эллинская фаланга двинулась в атаку на  мидян,  Пан  выскользнул  из
кустов и бросился вперед. Стрелы отскакивали от него.  Добежав  до  мидян,
Пан сорвал с головы шлем и скорчил ужасную рожу. Паника - порождение Пана!
Враги  дрогнули,  в  замешательстве  опустили  луки  и  в  тот  же  миг  в
беспорядочное месиво ярких халатов врезался стройный клин гоплитов. И  Пан
завыл. Да так, что взбесились лошади, сбрасывая золотобраслетных всадников
под копыта.
     Напрасно парсийские воеводы пытались удержать дрогнувших  воинов.  Те
бежали на корабли и рубили  якорные  канаты,  мечтая  лишь  о  том,  чтобы
покинуть землю, где живут ужасноликие воины. Пан в их сознании превратился
в десять тысяч Панов - жутких  видом,  громогласных,  вооруженных  острыми
медными копьями.
     Дионис хохотал.
     - Промочи горло!
     Пан жадно глотал вино, а его товарищ веселился.
     - Ты бы видел физиономию Громовержца!
     - А где он? - спросил Пан, отрываясь от чаши.
     - Он, Аполлон, Арес и еще пара прихлебателей помельче засели  вон  на
той горе. - Палец Диониса уткнулся в одинокую скалу, находившуюся  стадиях
в пяти от того места, где они находились. - Вон  там,  видишь,  белеют  их
хитоны.  -  Пан  прищурился   и   не   без   труда   разглядел   несколько
жестикулирующих фигур. - Афина потешается над ними. Она успела  вовремя  и
не дала Громовержцу обрушить свои молнии  на  эллинов.  А  ты  великолепно
справился с этим делом! Заорал так, что у меня заложило уши.  Даже  сейчас
звенит. А теперь сваливаем отсюда, а не то хозяин попытается выяснить, кто
же до смерти перепугал милых его сердцу мидян.
     Они не рискнули подняться в воздух, опасаясь как бы Зевс  не  заметил
их. Боги шли по горной тропе,  а  крылатая  кошка  ловила  бабочек  за  их
спиною.
     - Куда сейчас? - спросил Дионис. - Назад в пещеру?
     - Нет. Ведь кажется мойры переплели мою судьбу?
     - Да брось ты! Мы сами плетем свою судьбу.
     Пан помолчал, думая, а затем сказал:
     - Пожалуй, пойду поброжу по Фессалии.
     На этом они расстались.
     Но долго разгуливать  Пану  не  пришлось.  Зевс  каким-то  образом  -
наверно Дионис во хмелю проболтался, -  разнюхал,  что  под  Марафоном  не
обошлось без  вмешательства  козлоликого  бога.  В  наказанье  Громовержец
заставил его сторожить священную рощу в Мессении и не пускал ни на  Олимп,
ни в столь милую сердцу Фессалию. Лишь раз в год  богу  лесов  разрешалось
повеселиться на дионисиях. Это были счастливые  дни.  Он  плясал  рядом  с
ошалевшими от вина и веселья эллинами и вместе со  всеми  кричал  здравицы
Дионису и богу лесов Пану. Люди принимали его лицо  за  искусную  маску  и
хохотали. И он смеялся вместе со всеми.
     Все остальное время Пан бродил  меж  деревьями  и  скучал.  А  иногда
грустно улыбался своему отражению. Так было и сейчас, а через мгновенье он
заметил человека.


     - А-о-у!!!
     Дикий вопль, донесшийся из чащи, совершенно не смутил человека. Он не
вытащил свой  меч  и  тогда,  когда  из-за  куста  выскочило  страхолюдное
заросшее густым волосом существо.
     - А-о-о!!! - завывая оно подступало к незваному гостю.  Тот  какое-то
время смотрел на эти кривляния, потом небрежно бросил:
     - Не надоело?
     Вопли тут же прекратились.
     - Что?
     - Хватит, говорю, орать. Ты что меня не узнал?
     Пан почесал волосатой ладонью лоб.
     - Ясон?
     - Точно.
     - Но хозяин сказал, что ты погиб.
     - Мало ли кто что говорит.
     Бог лесов улыбнулся.
     - Я рад тебя видеть, Ясон.
     - Я тоже рад этой встрече, Пан.
     - Что ты здесь ищешь?
     - Мне нужно поговорить с Зевсом.
     Пан скорчил гримасу.
     - Это невозможно.
     - Почему же? Ведь если мне не изменяет память, здесь узел связи.
     - Я не имею права беспокоить Громовержца.
     - Однако ты стал послушен! - усмехнулся Ясон. - Почти ручной.
     - Я действительно ничем не могу тебе помочь, - не обращая внимания на
оскорбление, сказал Пан.
     Однако герой не отступал.
     - Мне нужен узел связи.
     - В святилище нельзя.
     - Мне можно.
     - Ты начинаешь злить меня, - вполне миролюбиво заметил Пан.
     - Я не ищу ссоры с тобой, но мне очень нужен узел связи и, хочешь  ли
ты этого или нет, я добьюсь своего. Обещаю, Зевс не накажет тебя.
     - А он и так не может наказать меня более того, чем уже наказал. Но я
обещал ему, что в рощу не войдет ни один человек.
     Ясон начал терять терпение.
     - Пан, мне надоело твое упрямство.
     - Ты угрожаешь?
     Пан расправил свои могучие, похожие на ветви огромного дуба, плечи.
     - Да.
     Губы бога растянулись в улыбке.
     - Я бы с удовольствием сразился с тобой, но это было  бы  нечестно  с
моей стороны, ведь я бессмертен.
     - Но ведь силы твои не беспредельны?
     - Конечно я не Антей...
     - Тогда в чем же дело?
     Ясон  быстро  сбросил  с  себя  плащ  и  положил  на  траву   меч   и
металлический нагрудник, оставшись лишь в коротком хитоне. Пан обрадовался
развлечению.
     - Сумеешь продержаться  пока  тень  этого  дуба  не  передвинется  на
локоть, считай, что ты в храме.
     - Договорились.
     Они  схватились  наперекрест  и  стали  мять  друг  друга  в  могучих
объятиях. Вскоре Пан обнаружил, что руки гостя  невероятно  сильны  и  что
даже его полузвериная-полубожественная плоть не  может  устоять  перед  их
натиском.  Тогда  он  прибег  к  хитрости  и  что  есть  сил  заорал.   От
неожиданности противник ослабил хватку и Пан сумел повалить его на  землю.
Но Ясон оказался умелым борцом.  Упершись  ногами  в  мохнатый  живот,  он
отшвырнул бога в сторону. Не успел Пан опомниться, а человек уже сидел  на
нем, крепко прижимая к траве. Какое-то время Пан пытался вырваться, но без
малейшего успеха. Ясон осведомился:
     - Будем ждать тень или признаешь свое поражение?
     Пан завыл.
     - Не ори. Не поможет, - спокойно отреагировал победитель.
     Повертевшись еще немного и окончательно убедившись в тщетности  своих
попыток освободиться. Пан задумался. От источника  веяло  сыростью.  А  от
сырости у него ломило кости.
     - Ладно, вставай. Твоя взяла.
     Ясон подал руку, помогая богу лесов Подняться.  Пан  ощупал  играющую
желваками мышц плоть.
     - Здоров. Ты мог бы схватиться с самим Аресом.
     Человек улыбнулся.
     - Будь он смертен, я бы уже запалил его погребальный костер.
     -  Ты  самоуверен,  -  сказал  Пан,  как  и  все   прочие   олимпийцы
недолюбливавший кровожадного Ареса, - но мне это нравится.
     - Тогда идем!
     - Идем.
     Святилище располагалась на высоком холме  посреди  священной  рощи  и
представляло собой храм, окруженный  двумя  рядами  мраморных  колонн.  На
фронтоне храма  была  изображена  битва  богов  с  титанами.  Следящие  за
чистотой и порядком куреты [демонические существа, слуги  младенца  Зевса]
беспрепятственно пропустили Пана и его спутника внутрь храма.
     - Это под алтарем, - сказал Пан.
     - Я знаю.
     Они подошли к украшенному статуей Зевса алтарю.  Пан  нажал  на  край
плиты, и она беззвучно отъехала в сторону. По узкой мраморной лестнице они
спустились вниз и вошли в  небольшое  помещение,  все  убранство  которого
состояло из шести  бронзовых  щитов,  развешанных  по  стенам.  Освещалась
комната солнечными лучами,  которые  проникали  сквозь  узкие  щели  между
фризом и архитравом крыши.
     Пока гость осматривался, Пан снял один из щитов.  Под  ним  оказалась
панель с несколькими кнопками. Пан нажал на одну из них и сказал:
     - Пан вызывает Громовержца.
     Какое-то мгновение было тихо, затем издалека донесся голос.
     - Его сейчас нет в Элладе. В чем дело?
     - Вот так дела! - Пан повернулся  к  герою.  -  Нет  его.  Что  будем
делать?
     - Спроси где он и попроси передать, что его спрашивает Ясон.
     Пан вновь нажал на кнопку.
     - А где он.
     - Я не уполномочена об этом говорить.
     - Кто на связи? - поинтересовался Пан.
     - Афо.
     Что стало с Паном! Он расцвел широченной улыбкой, а голос стал  слаще
меда.
     - Афо, передай Громовержцу, что его спрашивал Ясон. Пусть разыщет его
когда вернется.
     - Ясон? Но ведь он погиб!
     Пан рассмеялся.
     - Я тоже так думал. Но он пришел ко мне.  Жив-живехонек  и  здоровяк,
как и прежде.
     Афродита замолчала. Пан начал волноваться.
     - Афо, ты меня слышишь?
     - Да. Выполни мою просьбу, Козлик. Если Ясон  еще  не  ушел,  задержи
его. Я сейчас буду у вас.
     - Хорошо, - ответил Пан и отключил связь. - Она сейчас будет здесь.
     - Вряд ли ей будет понятна эта встреча, - заметил  Ясон  в  ответ  на
слова лесного бога.
     Афо появилась внезапно, словно проникнув через щель вместе  с  лучами
солнца.
     Ясон и Пан как раз вешали на место щит. Затем они  оба  обернулись  и
Афродита вскрикнула:
     - Диомед!


           Прямо уставив копье, Диомед, воеватель бесстрашный,
           Острую медь устремил и у кисти ранил ей руку
           Нежную: быстро копье сквозь покров благовонный, богине
           Тканный самими Харитами, кожу пронзило на длани
           Возле перстов; заструилась бессмертная кровь Афродиты...
                                          [Гомер "Илиада", 5, 336-340]

     Диомед - то был один  из  самых  великих  героев  Эллады.  Отточенная
бронза, влекомая его безжалостной рукой, поражала не только  людей,  но  и
богов. Афродита нечаянно бросила взгляд на правую руку,  где  от  локтя  и
чуть не доходя до запястья тянулся тонкий, едва заметный шрам - след раны,
залеченной искусным Паеоном.
     Ясон-Диомед с легкой усмешкой рассматривал Афо. Под  его  пристальным
взором богиня зарделась и стала прекрасна  как  никогда.  Пан  восторженно
открыл рот, любуясь столь совершенной красотой.
     Пауза становилась невыносимой, но Диомед не желал приходить на помощь
растерявшейся богине, а  Пан  не  осмеливался  это  сделать.  Наконец  Афо
совладала с собой.
     - Я слышала, ты умер.
     Еще бы! Он должен был умереть семь веков назад!
     Диомед усмехнулся.
     - Я не раз слышал о себе куда более удивительные вещи.
     - Так кто же ты: Ясон или Диомед? - вмешался Пан.
     Афо скривила розовые губки.
     - Какой там еще Ясон! Это негодяй  Диомед,  осмелившийся  поднять  на
меня руку!
     Человек вновь усмехнулся и слегка склонил голову.
     - Прошу великодушно простить меня. Я метил в Энея. -  Если  в  голосе
героя и звучала ирония, то она была едва заметна.
     Смех Афродиты рассыпался серебряными колокольчиками.
     - Он еще смеет просить прощения! - воскликнула красавица  и  капризно
добавила:
     - Мне было больно!
     - Женщинам не  стоит  появляться  на  поле  брани.  Тем  более  таким
женщинам!
     В  голосе  Диомеда  звучало  нечто,  заставившее  Афродиту   стыдливо
потупиться. Давно уже мужской взгляд не смущал пенорожденную.
     - Ты сбрил бороду, а волосы стали светлее, но ты все тот же Диомед. Я
узнала тебя по  голубым  глазам,  что  загораются  ярким  огнем  во  время
схватки.
     Диомед не успел ответить, как вновь встрял Пан.
     - А я признал в нем Ясона!
     Афо внимательно посмотрела на героя.
     - Так кто же ты?
     - Я был Диомедом. А еще раньше я был Ясоном. А перед этим я  был  еще
кем-то. Я и сам не могу точно сказать, кто я есть такой.
     - Это удивительно! - Афродита звонко  рассмеялась.  -  И  забавно.  И
еще...
     Богиня не договорила, но у Пана дрогнуло сердце. Он все понял.
     - Козлик, - нежно произнесла Афо, -  мы  с  Диомедом  прогуляемся  по
роще. Нам надо кое о чем поговорить.
     И Афо улыбнулась. Счастливо и чуть застенчиво. Как улыбается женщина,
встретившая свою любовь.



                         ЭПИТОМА ЧЕТВЕРТАЯ. ЯРОСТЬ

                                        А ворота Гомола ожидали
                                        Тидея с шкурой львиной на щите,
                                        И волоса на ней вздымались грозно;
                                        Десница же Тидеева несла
                                        В светильнике губительное пламя,
                                        Как нес его когда-то Прометей.
                                          Еврипид, "Финикиянки", 1119-1124

     Он был небольшого роста и  не  велик  телом.  Его  руки  не  поражали
обилием мышц или силой удара.  Но  пред  натиском  этого  воина  не  могли
устоять самые могучие мужи, статью подобные сыновьям Алоэя [сыновья  Алоэя
- От и Эфиальт; обладавшие огромной  силой,  они  пытались  взобраться  на
небо, взгромоздив на Олимп горы Пелион  и  Оссу].  Все  знали,  что  он  в
одиночку расправился с пятьюдесятью богатырями,  спрятавшимися  в  засаде,
чтобы погубить его. Сорок девять пали, сраженные насмерть, и  лишь  Меонт,
забрызганный с ног до головы кровью собратьев,  вернулся,  безумно  твердя
его имя:
     - Тидей!
     И ведь все эти витязи были сильнее его, многие лучше владели копьем и
мечом, но не один из них не был столь яростен.
     Ярость!
     Безумная ярость рождалась в сердце этолийца Тидея, когда он вступал в
битву.  Ярость  наливала  его   мышцы   сталью   и   уподобляла   движения
стремительной  молнии.  Губительное  пламя  загоралось  в  глазах   героя,
заставляя недругов отпрянуть  назад.  С  оскаленным  в  крике  ртом  Тидей
нападал на своих врагов, вселяя в  их  души  страх.  В  эти  мгновения  он
забывал обо всем: о жизни, о солнце, даже о смерти. Он  помнил  лишь,  что
перед ним враг, которого нужно  повергнуть.  Не  будь  у  него  копья,  он
атаковал бы противника с мечом и щитом, лиши его меднокрепкой  защиты,  он
бросился бы вперед с одним клинком, сломайся меч, он рвал  бы  тело  врага
руками и зубами.
     Если бы фортуна  назначила  ему  родиться  позднее,  его  бы  назвали
берсеркиром  [берсеркир  -  викинг,  сражавшийся  в  состоянии   яростного
исступления]. Эллада же не знала подобного слова. Но она знавала  подобных
воинов,  что  бросались  в  кровавую  схватку  с  непокрытой   головой   и
выступившей на губах пеной.
     Звон бронзы и пение стрел, грохот рушащихся стен и крики умирающих  -
лишь это они считали жизнью; все  остальное  было  жалким  существованием,
недостойным  героя.  Жить  означало  воевать.   Воевать   означало   жить.
Прекратить их вечную битву могла лишь смерть, но не старость, ибо герои не
доживают до старости.
     Они спешили познать яростную любовь битвы, ведь в Тартаре  нет  места
кровавым ристалищам и потому насладиться ими нужно в жизни.
     Они менее всего думали о затаившейся рядом  смерти  и  потому  судьба
бывала нередко благосклонна к ним - они умирали последними.
     Тидей хотел этой войны. Война должна была принести  славу,  добычу  и
наслаждение кровавой сечи. Война могла принести смерть, но истинный воин и
в смерти находит наслаждение. Такова была нехитрая философия Тидея, лишь в
обол [самая мелкая греческая  монета,  равная  1/16  драхмы]  оценивавшего
чужую жизнь и ни во что - собственную. Именно потому любила Тидея  грозная
богиня Афина, столь же неистовая в бранном деле. Незримая под шлемом  Аида
[шлем Аида обладал способностью делать человека невидимым], она опускалась
на сочные беотийские луга и наслаждалась лицезрением яростных поединков, в
которых Тидей проверял храбрость своих врагов. Быть может Афина была  даже
чуточку влюблена в свирепого этолийца. Но лишь чуточку, так как рок  обрек
ее вечно оставаться девой.
     Не в силах скрыть восхищения от яростной одержимости своего  любимца,
Афина  порой  снимала  волшебный  шлем  и  представала  перед  героем.  Ей
нравилось, что Тидей не бледнеет от страха  при  виде  грозной  богини,  а
беседует с нею как равный, не забывая при  том  о  почтительности.  Они  с
увлечением говорили о битвах и на лице Тидея появлялась жестокая  усмешка.
В эти мгновения он становился похож на кровожадного Ареса, в  чьих  глазах
горело то же губительное пламя. Но Афина  старалась  не  обращать  на  это
внимания, убеждая себя, что жестоко  бога  волнует  проливаемая  кровь,  а
Тидея влекут звон оружия и рокот боевых труб.
     Трубы глухо ревели и в тот  день,  когда  семеро  вождей  выстраивали
своих воинов у стен семивратных Фив. Эта  война  нужна  была  бежавшему  в
Аргос Фиванцу Полинику, но затеял ее  Тидей.  Именно  его  пламенные  речи
зажгли сердца вождей, именно он  сумел  убедить  присоединиться  к  войску
могущественного Амфиарая.
     Амфиарай...
     В этом аргосском герое воплотились мужество  и  богоравная  мудрость.
Воины верили ему  как  никому  другому.  Лишь  от  его  согласия  зависело
двинутся ли союзные дружины войной на Фивы.
     Амфиарай долго отказывался участвовать в этом  походе.  Зевс  даровал
ему способность видеть будущее и он знал,  что  смерть  ожидает  безумцев,
которые осмелятся подступить к стенам любимых богами Фив.
     День шел за днем. Герои то по одному, то все вместе убеждали Амфиарая
присоединиться со своей дружиной к их войску,  но  тот  неизменно  отвечал
отказом. У всех опустились руки, но не у Тидея. Ведь  к  нему  благоволила
совоокая Паллада. И она подсказала ему выход.
     Однажды вечером, когда аргосские  герои  веселились  на  пиру,  Тидей
проник в спальню жены  Амфиарая.  Осталось  тайной  о  чем  он  говорил  с
красавицей  Эрифилой,  но  на  следующее  утро  та  вдруг  велела  супругу
собираться на войну против Фив. Побледневший Прорицатель пал пред женой на
колени.
     - Опомнись! - возопил он. - Ведь я говорил тебе, что  рок  предвещает
смерть всем участникам этого похода!
     - Ничего с тобой не  случится,  -  холодно  смотря  на  мужа  сказала
Эрифила. - Милый, порою мне кажется, что ты  просто  стал  трусом.  Вот  и
Тидей говорил мне тоже самое.
     - Тидей? - грозно вопросил Амфиарай.
     - Да. А что тут такого? - Эрифила игриво улыбнулась,  уверенная,  что
супруг не посмеет тронуть ее и пальцем.  Она  уже  привыкла  к  тому,  что
Амфиарай   безропотно   потакает   всем   ее   прихотям.   Будучи   весьма
самоуверенной, Эрифила объясняла это  неотразимостью  своих  чар.  Она  не
ведала, что в глубине души Амфиарай  люто  ненавидит  свою  легкомысленную
жену и лишь, покоряясь  высшей  воле,  исполняет  ее  капризы.  Ведь  боги
порешили, что он умрет вскоре после  того,  как  его  проклянет  обиженная
Эрифила.
     Раздраженная равнодушным молчанием мужа, пропустившего мимо  ушей  ее
колкий выпад, аргивянка извлекла из ларца драгоценное ожерелье. Украсив им
шею, она вызывающе  посмотрела  на  супруга.  Амфиарай  встал  с  колен  и
коснулся рукою грозди крупных зеленоватых  камней,  переплетенных  золотою
цепью.
     - Так это же ожерелье Гармонии! [Гармония - супруга мифического  царя
Кадма  из  Фив;  в  качестве  свадебного  подарка  получила  изготовленное
Гефестом ожерелье, приносившее несчастье всем его обладателям.] Откуда оно
у тебя?
     Губы Эрифилы распустились победной улыбкой.
     - Подарок Полиника. Мне передал его Тидей.
     - И велел, чтобы ты уговорила меня?
     - Да, - жеманясь ответила красавица.
     - Тварь! - Коротко размахнувшись, Амфиарай ударил  жену.  Быть  может
потому, что она предала его, из корысти обрекая  на  верную  смерть;  быть
может потому, что, склонясь над ее шеей, он вдруг заметил  красные  пятна,
четко проступавшие на нежной коже. Такие следы  остаются  после  страстных
мужских поцелуев.
     - Тварь! - еще раз крикнул он, взбираясь на колесницу. Он отправлялся
на войну, которая готовила ему погибель. Он отправлялся на войну,  которой
вовсе не желал.
     Этой войны хотел Тидей.
     Семьдесят сотен  воинов  выстроились  стройными  рядами  против  семи
ворот. Солнце играло на  окованных  медью  щитах,  ветер  волновал  гребни
шлемов. К жертвенному костру привели семерых молодых фиванцев, захваченных
в  быстротечной  стычке  накануне.  Острые  мечи  вождей  взрезали  глотки
дрожащим пленникам.  Хлынула  кровь,  обильно  омочившая  алтари  Ареса  и
Таната. Тидей вознес горячую молитву воительнице Афине.
     И штурм начался. Запели стрелы, звонко ударили  о  щиты  пущенные  из
пращи камни. Неся потери, атакующие  достигли  стен  и  приставили  к  ним
лестницы. Оставив при себе лишь мечи,  воины  начали  карабкаться  наверх.
Фиванцы поражали их из луков, бросали  вниз  огромные  глыбы.  Первым  пал
самый юный из семи - Партенопей. Острогранный камень вбил его в землю.
     Но натиск меднолатных рыцарей был страшен и второй из семи -  Капаней
- взобрался на стену. Телом герой  был  похож  на  титана,  а  в  гордости
сравнялся с богом. Он поклялся, что даже Зевс не устоит перед его напором.
Ни меч, ни  копье  не  могли  сразить  его.  Богатыря  поверг  вниз  перун
Громовержца. Так, по крайней мере, утверждали позднее фиванцы.
     Потеряв множество воинов,  нападавшие  откатились  от  стен  и  тогда
защитники города вышли из ворот, чтобы решить исход битвы в честном бою  в
поле. Началась жестокая сеча. Боги в тот  день  заняли  сторону  фиванцев.
Кровожадный Арес повергал  наземь  одного  аргосского  витязя  за  другим.
Артемида сразила стрелою отважного Гиппомедонта.
     Сошлись в смертельной схватке мятежный Полиник и брат  его  Этеокл  и
оба рухнули, пронзив друг друга мечами.
     Тидей бился  словно  лев.  Направляемый  рукою  Паллады,  меч  сразил
множество фиванских витязей. Ярость героя заставляла врагов  бежать  прочь
от этого места, где воинственно развевались три  гребня,  украшавшие  шлем
Тидея, и искать себе менее свирепых противников.
     И вот он остался один средь поверженных врагов. Вокруг кипела  битва,
с треском ломались копья, взлетали  и  опускались  мечи,  но  ни  один  из
фиванцев не решался подступиться к Тидею.
     Тогда герой начал издеваться над  врагами,  величая  их  трусами.  Он
трижды выкрикивал свои оскорбления, прежде чем  из  рядов  фиванцев  вышел
убеленный сединами Меланипп. Был этот витязь на две головы  выше  Тидея  и
держал в могучей руке копье, вырезанное из ствола гигантского ясеня. Не  в
силах снести обиды Меланипп размахнулся и метнул  остроконечное  оружие  в
дерзкого этолийца. Герой прервал его смертоносный  полет  щитом.  Но  сила
удара была столь велика, что копье  пробило  насквозь  бронзовое  навершие
щита и три слоя буйволиной кожи и  вонзилось  в  бедро  Тидея.  Вскрикнув,
герой упал на колено. В тот же миг Меланипп атаковал его с мечом  в  руке.
Он спешил добить раненого врага, совершенно забыв о том, что Тидей еще  не
повержен. Вырвав из раны копье, герой изо всех сил бросил его  в  фиванца.
Бронзовоострый наконечник пронзил Меланиппа насквозь.  Великан  рухнул  на
землю и мгновенно умер.
     Опершись на щит, Тидей ждал новой атаки, но  враги,  устрашенные  его
непобедимостью, повернули вспять. Тогда Тидей ослаб и лег на землю.  Кровь
обильно текла из глубокой раны. Вместе с кровью уходила  жизнь.  Но  Тидей
был счастлив, ибо умирал  под  звон  мечей  и  хриплые  стоны  поверженных
врагов.
     В этот миг пред ним явилась Паллада. Она мельком взглянула на  своего
любимца и тут же поспешила на Олимп, чтобы  припасть  к  коленям  Зевса  и
умолять его даровать герою бессмертие.
     Тидей лежал, переживая множество неведомых прежде чувств.  Он  ощущал
как могильный холод проникает в  его  немеющие  ноги  и  ползет  медленной
волной от стоп к сжимающемуся спазмами животу. И вместе с тем в  душе  его
рождалась несказанная легкость. Ему казалось, что  он  медленно  воспаряет
над полем битвы. Все выше и  выше  и  вот  уже  под  ним  колышутся  волны
гребнястых шлемов фиванцев. Враги задирают головы вверх и выражение  ужаса
появляется на их лицах. В сотнях распухших зрачков отражается  непобедимый
Тидей, коршуном бросающийся вниз с окровавленным мечом в руке.
     И в тот же миг врывается топот сотен бегущих ног. Это Амфиарай собрал
последних воинов и атакует  дрогнувших  фиванцев.  Вот  аргосская  дружина
врезается в нестройные ряды противника, повергая его в смятение. Победа...
     Чья-то рука коснулась плеча Тидея. Он открыл глаза и увидел, что  над
ним склонился Амфиарай. Его дружина и впрямь атаковала вражью  фалангу,  а
сам  прорицатель  задержался  у  тела  умирающего  героя.   Копье   нервно
подрагивало в могучей руке Амфиарая, словно желая пронзить грудь Тидея.
     Кривя рот нехорошей улыбкой, прорицатель спросил:
     - Как же тебе удалось ее уговорить?
     - Я отдал ей... - слова  давались  холодеющим  губам  с  трудом...  -
ожерелье, полученное от...
     - И все?
     Пытаясь улыбнуться Тидей прошептал:
     - А что, этого мало?
     Амфиарай не ответил. Тидей прекрасно понимал о чем прорицатель в  это
мгновение думает.
     "Сказать ему правду? - мелькнуло в голове у героя. - Но он ведь и так
знает ее. Как и то, что через мгновение нам обоим предстоит умереть. Стоит
ли омрачать жестокими признаниями последние мгновения? Нужно  ли,  умирая,
исторгать отравленные стрелы? Жить надо красиво, а умереть по  возможности
достойно".
     Сухой спазм, поднявшийся из глубин тела, схватил обручем горло Тидея.
     - Воды! - хрипло попросил он.
     - Воды? - Амфиарай жестоко усмехнулся. - А не желаешь ли крови?
     От этих слов красная пелена ярости поглотила мозг Тидея.
     - Желаю! - крикнул он, привставая на локте. - Дай мне  ее!  Дай!  Так
что же ты стоишь?!
     Амфиарай одним ударом отсек голову сраженного Меланиппа и  бросил  ее
Тидею. Разбив череп о острую грань меча, герой впился зубами в мозг.
     - Ты погубил себя, Тидей, -  удовлетворенно  заметил  прорицатель.  -
Теперь ты умрешь.
     - Я и так мертв! - закричал Тидей, но Амфиарай уже не слушал его.  Он
бежал прочь с поля битвы к ожидающей в лощине колеснице.  Он  вспрыгнет  в
нее, но не успеет проскакать и сотни шагов как разверзшаяся по воле  Зевса
земля поглотит аргосского героя.
     Тидею было не суждено  увидеть  этого.  Как  раз  в  тот  миг,  когда
Амфиарай  с  криком  падал  в  бездонную  пропасть  Тартара,  пред  героем
предстала Афина. Увидев, как ее любимец жадно насыщает  себя  человеческим
мозгом, божественная дева ужаснулась.
     - Ты чудовище! - вскричала она.
     Тидей нехотя оторвался от ужасной трапезы. Мозг человека был жирен  и
имел сладкий привкус крови.
     - Не более, чем другие.
     -  Так  знай,  я  ненавижу  тебя!  Такому  как  ты  нельзя   даровать
бессмертие!
     - А я и не прошу о нем! - дерзко усмехнулся кровавыми губами Тидей. -
Я человек и не хочу стать богом. Ведь боги вечны, а сердце не  может  быть
вечно яростным. Оно рано или поздно устанет и ярость  его  погаснет.  А  я
люблю лишь яростное сердце и потому я хочу остаться человеком. Пусть  даже
меня  осталось  всего  на  несколько  мгновений.  Уйди  и  не  мешай   мне
насладиться прощальной тризной.
     Скрывая тайное отвращение, Тидей вновь  впился  в  сочащийся  жирными
каплями мозг, а сердце его билось все медленнее и медленнее...
     Ярость!
     Это чувство  знакомо  дикому  зверю.  Но  оно  посещает  его  лишь  в
мгновенья отчаянья.
     Ярость!
     Это чувство знакомо и человеку, ибо сердцем он более дик,  чем  самый
злобный тигр. Ярость  человека  ужасней,  ведь  она  порождается  слиянием
отчаянного  мужества  и  рвущегося  из  тайных  глубин  сознания   чувства
вседозволенности. И страха.
     Ярость - ты ужасна, но лучше, когда сердце  наполнено  тобою,  нежели
страхом.
     Ярость - порою ты заменяешь мужество и это прекрасно.  Ведь  мужества
иногда не хватает. И я молю судьбу,  чтобы  в  этот  миг  рядом  оказалась
ярость.
     Ярость!
     Сердце остановилось...
     Мерцали звезды. Мерно плескали волны. На  палубе  крепкодонной  ладьи
сидел Диомед, неистовый сын Тидея. Он  услаждал  свой  слух  пением  моря.
Незримая под покровом  волшебного  шлема,  Афина  опустилась  на  мачту  и
задумчиво смотрела на Диомеда. Он не был похож  на  отца,  этот  герой  не
начавшейся еще войны. Он был огромен и могуч, а голову его  венчала  шапка
светлых волос.
     Тем временем ветер крепчал.  Ныряя  в  морскую  бездну,  он  порождал
огромные волны и вскоре разразилась страшная  буря.  Тогда  могучий  Тидид
вскочил на ноги и громко закричал, силой голоса заглушая  грохот  волн.  И
ярость, губительное пламя ярости вспыхнуло в его светлых глазах.



                             4. ФИВЫ. БЕОТИЯ

     Беотия сильна знатью.
     Не рядящимися в белые хитоны  нуворишами,  богатства  которых  нажиты
торговлей и морскими грабежами, а знатью родовитой, крепкой,  выросшей  на
земле.
     Беотийцы мало торговали и почти не занимались ремеслом. Хлеб насущный
им давала земля,  давала  столь  обильно,  что  они  даже  делились  им  с
соседями, не без выгоды, естественно, для себя. Афины и  Фокида  кормились
мором, Фивы кормились землею. Земля же принадлежала потомкам  тех  вождей,
что полили ее своей кровью, отстаивая от многочисленных врагов, что полили
ее потом, бросая семена в первую борозду. Земля принадлежала  лучшим  или,
как их именовали в Элладе, аристократам.
     Здесь не пользовались почетом купец  или  ремесленник,  ведь  не  они
создавали  славу  и  богатство  семивратных  Фив.  И  потому  были   слабы
притязания черни, оттеснившей от  власти  достойных  в  других  городах  и
установившей порядок, именуемый властью народа и  представлявший  на  деле
власть крикливой толпы. Охлос! Беотийские аристократы ненавидели само  это
слово. Величие Фив - в древних родах, уходящих корнями во времена Кадма, а
сила - в земле, плодотворящей и неистощимой, черной, словно мокрая сажа.
     На улицах Фив был в почете белый цвет [одежду белого цвета в  5  веке
носили по преимуществу аристократы].  Горожане  поспешно  уступали  дорогу
всаднику, облаченному в белый хитон, поверх которого был накинут белый же,
с золотой каймой по подолу, фарос. Конь под всадником был также белый.  Не
пепельный  в  яблоках,  что  изредка  попадают  в  Элладу  с  Востока,   а
снежно-белый с  бешеными  кровавыми  глазами.  Должно  быть,  его  дальним
предком был один из жеребцов, погубивших Фаэтона [Фаэтон  -  сын  Гелиоса;
управляя колесницей солнца не смог удержать  огнедышащих  лошадей,  вызвав
страшный пожар на земле,  за  что  Зевс  поразил  его  молнией].  Подобная
цветовая изысканность привлекала к  себе  всеобщее  внимание,  но  всадник
похоже привык  к  любопытству  окружающих.  Его  гордое  лицо,  украшенное
небольшой аккуратной бородкой, оставалось бесстрастным. Слегка подстегивая
плетью норовистого жеребца, он подъехал к высокой  ограде,  скрывавшей  от
посторонних глаз богатый дом. Всадник стукнул плетью в  выкрашенные  синей
краской ворота, они немедленно отворились, впуская его внутрь.
     Раб-охранник отвесил низкий поклон.
     - Гости уже приехали?
     - Да, господин.
     Всадник  ловко  спрыгнул  на  землю  и  бросил  поводья  подбежавшему
конюшему.
     - Дай остыть и хорошенько протри.
     - Слушаюсь, господин.
     Господин...  В  этом  доме  сто  сорок  два  человека  величали   его
господином. То были рабы, прислуживавшие  ему  лично  и  следящие  за  его
хозяйством. Еще полторы тысячи рабов трудились на полях  и  в  мастерских.
Недаром он считался первым богачом Беотии  и  одним  из  самых  богатейших
людей Эллады. Шестая часть беотийских полей и  пастбищ  принадлежала  ему,
спарту Леонтиаду, отпрыску одного из пяти знатнейших родов, что  произошли
от кадмовых спартов [спарт - мифический воин,  рожденный  из  посеянных  в
земле  зубов  дракона,  сраженного  Кадмом;  Кадм  и  пять  спартов   были
основателями Фив]. Его предки копили богатства из поколения  в  поколение,
приобретая вместе с тем и  власть.  Считаясь  самым  богатым  человеком  в
Фивах, Леонтиад был и самым влиятельным. Именно ему прочие спарты доверили
должность беотарха [беотарх - высшее должностное лицо в Фивах],  именно  в
его доме останавливались иноземные послы и именитые гости.
     Вот и сегодня у него были послы, но послы тайные, прибывшие под видом
купцов: Он был  заранее  извещен  о  их  предстоящем  приезде  и  дабы  не
возбуждать подозрений -  когда  это  было  видано,  чтобы  спарт  Леонтиад
принимал у себя в доме безродных торгашей!  -  отправился  объезжать  свои
пастбища. Теперь, если тайна вдруг раскроется, он сможет представить  дело
так, будто бы гостям предоставили кров без его  ведома.  Так  поступил  бы
любой Леонтиад, их род славился своей хитростью и предусмотрительностью.
     Сшибая плетью пышные бутоны роз, которыми была обсажена  дорожка,  он
неторопливо двинулся к дому, по размерам  своим  и  роскошной  отделке  не
уступавшему  царскому  дворцу.  Этот  дом  был  построен  еще  прапрадедом
беотарха Леонтиада, тоже беотархом и  тоже  Леонтиадом.  Три  с  половиной
этажа из гранита и крепчайшего известняка, покрытые розовой  черепицей,  с
фасадом из мраморных колонн. У входа сидел  каменный  сфинкс,  поверженный
некогда  мудрым  Эдипом.  Вокруг   дворца   располагались   многочисленные
хозяйственные постройки, дома рабов,  а  также  сотни  плодовых  деревьев,
дающих лучшие во всей Элладе яблоки и груши.
     Леонтиад прежде  принял  ванну,  а  уж  затем  приказал  накрывать  в
мегароне [мегарон - помещение для пира] стол для пира. Трапезничали в этот
раз лишь вчетвером: Леонтиад, его доверенный помощник Трибил и два гостя -
Елмен и Кадустат. Первый назвался ионийцем из Галикарнасса, а  второй  был
мидянином из Суз. Они именовали себя купцами, но на деле  были  посланцами
повелителя мидийской державы Ксеркса.
     Трапеза проходила при свете  тридцати  дюжин  свечей,  вставленных  в
разлапистые серебряные шандалы. Пирующие  отдавали  должное  множественным
блюдам из мяса и рыбы, фруктам и  сладостям,  пили  великолепное  хиосское
вино. Особый восторг вызвала целиком зажаренная  на  вертеле  лань  -  это
животное нечасто встречалось в  Беотии.  Дождавшись,  когда  гости  утолят
голод, Леонтиад отослал слуг прочь и перешел к делу.
     - Я готов выслушать вас, досточтимые господа.
     Говорил Елмен, так как его товарищ плохо знал язык эллинов.
     - Полагаю, нам не стоит представляться и почтенный хозяин понимает от
чьего имени мы говорим.
     - Отчего же? - Леонтиад хотел вести игру по всем правилам.
     Галикарнассец не стал спорить.
     - В таком случае  я  официально  объявляю  о  том,  что  мы  являемся
посланцами великого царя Парсы и всего Востока Ксеркса.
     - Чего же хочет от меня великий царь? - спросил Леонтиад.
     - Великий царь, которому известны мудрость беотарха  Леонтиада  и  та
благожелательность, с какой он относится  к  Парсийской  державе  и  лично
великому царю, прислал  нас  со  следующим  предложением.  Владыка  Беотии
Леонтиад делает так, чтобы  беотийские  полисы  признали  власть  великого
царя, а за эту услугу царь назначает Леонтиада своим эвергетом и сатрапом.
     "Заманчивое предложение", - подумал фиванец, следя за тем, чтобы  его
лицо оставалось бесстрастным. Выждав несколько мгновений, будто размышляя,
он покачал головой.
     - Очень сожалею, но вы ошиблись. Я не владею Беотией.
     - Но мы знаем, что беотарх пользуется значительным влиянием в Фивах.
     - Фивы далеко не вся Беотия. Кроме  них  есть  еще  Орхомен,  Феспии,
Коронея, Танагра,  Херонея,  Копы.  Вы  правы,  я  пользуюсь  определенным
влиянием в этом городе, но это не  означает,  что  фиванцы,  а  тем  более
беотийцы единодушно  поддержат  меня.  Аристократы  не  желают  воевать  с
Парсой, так как эта война не принесет им ничего кроме убытков. Аристократы
не прочь признать власть умного и сильного  правителя,  который  обеспечит
спокойствие и сбыт беотийского  ячменя  и  мяса.  Но  охлос,  одурманенный
патриотическими  поветриями,  долетающими  с   Аттики,   настроен   весьма
воинственно.  Чернь   кричит   о   свободе,   гражданском   равенстве,   о
сопротивлении иноземным поработителям.
     Елмен удивленно приподнял брови.
     - О каких поработителях идет речь? Неужели  кто-то  думает,  что  мы,
ионийцы, чувствуем себя  рабами?  Напротив,  с  тех  пор  как  наша  земля
находится под властью  парсийских  владык,  мы  зажили  спокойной  жизнью.
Мидийская мощь отпугивает, от наших городов как морских разбойников, так и
грабителей, увенчанных коронами. Царские налоги необременительны, а взамен
мы получили великолепные дороги,  полновесную  монету,  охрану  для  наших
торговых караванов.
     - Не надо расточать передо мной  свое  красноречие.  Лично  я  и  мои
друзья заинтересованы в том, чтобы Эллада попала под власть великого царя.
Но еще раз повторюсь: у нас много противников. Наибольшее  противодействие
нам оказывает так называемая партия гоплитов,  костяк  которой  составляют
зажиточные крестьяне. Гоплиты занимают проафинскую  позицию  и  пользуются
влиянием в городе. Если мы поддержим мидийского царя, то гоплиты  выступят
против нас. Кроме того, в этом случае мы  подвергнемся  нападению  Спарты,
отразить которое Фивы не в состоянии.
     Иониец терпеливо выслушал беотарха и продолжал гнуть свою линию.
     - Царь и  не  рассчитывает  на  то,  что  вы  немедленно  объявите  о
признании его власти. Вполне достаточно  вашего  обещания,  что  фиванских
воинов не  будет  в  рядах  эллинского  войска,  которое  вполне  возможно
попытается занять горные проходы.
     - Ну, об этом я могу позаботиться, - протянул Леонтиад. -  Беотийское
всадничество пойдет за мной, а это помимо всего прочего означает, что если
царю покорятся и фессалийцы, то антимидийская  коалиция  останется  вообще
без конницы.
     - Фессалийцы покорятся.  Их  вожди  уже  тайно  принесли  присягу  на
верность великому царю. Нас более всего интересует  позиция  беотян.  Если
покорится Беотия, то начнут колебаться аркадцы и ахейцы.  В  конце  концов
высокомерные  Афины  и  гордая  Спарта  окажутся   в   одиночестве   перед
неисчислимым войском царя.
     -  Я  слышал  оно  уже  подходит  к  Геллеспонту?  -  поинтересовался
Леонтиад.
     - Оно уже переправляется через пролив. Это займет не  один  день.  Не
так-то легко собрать, а еще  труднее  привести  на  место  такую  огромную
армию. Еще ни разу  в  истории  человечества  ни  один  государь  не  имел
подобной силы. Одних мидян и парсов насчитывается более двухсот полков.  А
кроме них идут еще сорок народов!
     Иониец торжествующе посмотрел на Леонтиада. Тот промолчал, а про себя
подумал, что если Ксерксу удалось собрать хотя бы  десятую  часть  сил,  о
которых столь восторженно говорит посланник, то Эллада обречена независимо
от того на чьей стороне выступят  беотяне.  Но  даже  и  в  этих  условиях
Леонтиад не хотел брать груз ответственности за принятое решение  лишь  на
себя.
     - Мне надо посоветоваться с другими спартами.
     - Сколько времени это займет?
     - Несколько дней.
     - Это слишком долго. Царь рассчитывает получить твой ответ через пять
дней.
     - Тебе хватит пяти дней, чтобы добраться до Суз?
     Елмен усмехнулся.
     - Ты верно забыл, что царь находится у Геллеспонта.
     - Ах да, верно. - Леонтиад вернул ионийцу улыбку и взглянул на своего
помощника. - А что думаешь об этом ты?
     Трибил был тоже себе на уме, недаром он жил в этом доме  уже  девятый
год, неизменно пребывая в милости. Он начал уклончиво.
     -  Конечно  поддержать  планы  великого  царя  нам  выгодно,  но  как
отреагирует на это чернь?
     - Ясное дело как! - Леонтиад взялся за края  перепелиной  косточки  и
переломил ее пополам. - Вот что с нами будет!
     И в этот миг в разговор вмешался второй гость. Выяснилось, что он  не
так уж плохо говорит по-эллински.
     - Мне странно слышать подобные речи. Ты царь  или  не  царь  в  своем
городе?
     - Понимаешь... - пустился было в объяснения Леонтиад, но  мидянин  не
слушал его.
     - Если ты царь, то должен заставить  своих  слуг  повиноваться,  если
нет, то зачем мы вообще ведем этот разговор?!
     - Не горячись, Кадустат! -  иониец  пытался  урезонить  разошедшегося
товарища, но тот не умолкал.
     - Я считаю, что Елмен делает большую глупость, обещая тебе власть над
Беотией, в то время как ты не  в  состоянии  привести  в  покорность  один
город. Я так и скажу царю, что по моему мнению  ты  не  сможешь  оправдать
возлагаемых на тебя надежд.
     Елмен схватился за голову, услышав подобную бестактность.
     - Замолчи! - Он начал быстро лопотать по-парсийски, объясняя, видимо,
своему напарнику к каким последствиям может  привести  это  оскорбительное
для беотарха заявление. Мидянин постепенно успокоился  и  кивнул  головой.
Елмен повернулся к Леонтиаду.
     - Высокородный беотарх,  мой  товарищ  просит  у  тебя  извинения  за
произнесенные им слова. Он плохо знаком с вашими обычаями и  полагал,  что
твоя власть... - Иониец запутался и поспешил завершить речь. - В общем, он
погорячился.
     Леонтиаду было  наплевать  на  то,  что  наговорил  ему  высокомерный
мидянин. Ему случалось выслушивать куда более неприятные вещи. И при  этом
с лица его не сходила улыбка. Принимая решение, он слушался не  эмоций,  а
холодного расчетливого ума. Конечно же слова мидянина задели  его,  однако
он бы не придал им никакого значения, если бы не  одно  но.  Вернувшись  к
себе, мидянин повторит эти  слова  царю  и  тогда  Леонтиаду  не  придется
рассчитывать на милость Ксеркса после покорения  им  Эллады.  Кроме  того,
мидяне  невольно  скомпрометировали  его   своим   приездом.   Кто   может
поручиться, что проафински настроенные  гоплиты  не  пронюхали  о  приезде
странных купцов и не попытаются схватить послов на выезде из города. Лично
Леонтиад  не  был  уверен,  что  этого  не  случится.  А  если  вдруг  это
произойдет, то он обречен. Фиванцы не простят своему  беотарху  закулисных
переговоров с посланниками Ксеркса. Быть может ему  и  удастся  бежать  из
города, но его имущество подвергнется разорению, а сам он станет безродным
изгнанником, подобно афинскому тирану Гиппию и многим другим, осмелившимся
противопоставить себя воле граждан.  Быстро  прикинув  все  за  и  против,
Леонтиад решил не принимать  извинений.  Он  сделал  оскорбленное  лицо  и
процедил:
     - Как вы понимаете, господа, после подобного оскорбления, нанесенного
мне, я не могу больше вести с вами переговоры. Более  того,  я  не  желаю,
чтобы вы оставались в моем доме. Вы должны немедленно  покинуть  его.  Мой
помощник проводит вас до Аулиды.
     - Но послушайте, - начал Елмен.
     - Нет! - отрезал Леонтиад. - Я не желаю вас более слушать и  не  хочу
иметь никаких дел с мидийским  царем  и  его  слугами.  Фивы  выступят  на
стороне эллинского союза. Я больше не задерживаю вас, господа. Желательно,
чтобы вы покинули город еще затемно, иначе мне придется сообщить  о  вашем
визите городскому совету, а мне не  хотелось  бы  выдавать  тех,  кто  мне
доверился.
     Огорошенные  столь  внезапным  поворотом  событий,  послы  более   не
пытались возражать. Лишь Кадустат злобно процедил:
     - Это тебе еще припомнится!
     Быстро собравшись, мидяне покинули Фивы. Трибил сопровождал их.
     Путь от Фив до порта Аулиды равен  ста  пятидесяти  стадиям.  И  была
глубокая ночь.
     Трибил вернулся на рассвете.


     Аристократ должен  заботиться  о  продолжении  рода.  Поэтому  вполне
естественно, что Леонтиад был женат. Тебесилла стала его  супругой,  когда
ей было всего четырнадцать. Молодость обычно привлекает хотя бы  уже  тем,
что невинна. Но это  очарование  проходит  в  считанные  дни,  как  только
женщина  теряет  непосредственность  и  стыдливость,  столь  красившие  ее
прежде. А тем более, когда она рожает ребенка и начинает  посматривать  на
мужа взглядом извозчика на раз и  навсегда  приобретенную  лошадь.  Взгляд
этот бывает у каждой жены; на первых порах это приятно, но затем  начинает
раздражать. И тогда мужчине хочется убежать из дома  и  упасть  в  объятия
женщины, которая может быть и робкой, и пылкой, и  нежной,  и  грубой,  но
естественной, а главное - не смеет предъявлять на него никаких прав.
     Леонтиад начал регулярно покидать супружеское ложе через  три  месяца
после рождения сына. Влиятельному и богатому беотарху было нетрудно  найти
женщину.  Конечно,  фиванские  гетеры  не  шли  ни  в  какое  сравнение  с
афинянками или эвбиянками, но их общество было куда  приятнее,  чем  ночь,
проведенная с Тебесиллой. А кроме того в его распоряжении  были  не  менее
сотни молодых рабынь, любую из которых он мог сделать своей наложницей.
     А затем он нашел ту, которая заменила  ему  и  жену,  и  наложниц,  и
гетер.  Она  досталась  беотарху  совершенно  случайно.  Как  и   подобает
истинному аристократу Леонтиад не покупал рабов на рынке. Предпочтительнее
иметь  дело  с  рабами,  рожденными  в  твоем  доме,  рабами  в  четвертом
поколении, которые не помышляют  ни  о  сопротивлении,  ни  о  бегстве,  и
счастливы, когда хозяин  удостоит  их  благосклонного  взгляда.  Эти  рабы
никогда не знали свободы, а значит не тоскуют по ней. Поэтому у  Леонтиада
работали лишь потомки тех, кто были рабами еще у прадеда беотарха.
     Он попал на аукцион рабов  из-за  оплошности  Трибила.  Купленный  им
хозяину  хитон  оказался  сшит  из  недостаточно  тонкой  ткани.   Изругав
помощника, Леонтиад лично отправился на  рынок,  решив  заодно  посмотреть
оружие и благовония. Он уже купил все что хотел и собирался  возвращаться,
как вдруг его внимание привлек визгливый голос аукциониста, выкрикивавшего
необычно высокие цены.
     - Четыреста драхм! Четыреста двадцать! Четыреста пятьдесят! [драхма -
серебряная монета в Древней Греции; вес 4,36 грамма]
     Четыреста пятьдесят драхм? Столько мог стоить  только  очень  хороший
работник. Леонтиад решил, что  следует  взглянуть  на  раба,  за  которого
предлагают такую цену. Уж не сам ли Эзоп вернулся из  Тартара,  чтоб  быть
проданным на невольничьем рынке в Фивах?
     Любопытствуя, Леонтиад подошел к  помосту,  на  котором  выставлялись
рабы. Продавалась женщина. Аристократ поморщился и хотел было уйти,  но  в
этот момент цена подскочила до восьмисот  драхм.  Беотарх  заинтересовался
всерьез. Он протолкался поближе и принялся рассматривать рабыню.
     Она  не  была  похожа  ни  на  одну  женщину,   когда-либо   виденную
Леонтиадом.  Иноземка  родом,  она   привлекала   своеобразной   диковатой
красотой. Чуть широкие скулы, зеленоватые  глаза,  мягко  очерченный  рот.
Идеальные пропорции фигуры были столь очевидны,  что  аукционист  даже  не
стал срывать с нее ветхую, порванную во многих местах тунику.
     Видно Леонтиад слишком пристально рассматривал  девушку,  потому  что
она вдруг остановила свой  взгляд  на  нем.  В  ее  глазах  были  страх  и
беззащитность и еще столь редкая у женщин гордость.  Леонтиад  понял,  что
она легко покраснеет  от  нескромного  взгляда,  но  найдет  в  себе  силы
умереть, если  назначенная  судьба  покажется  ей  ненавистной.  Это  было
восхитительно!
     - Тысяча драхм! - заорал у него над ухом смазливый  жирный  малый  из
рода Архиев, про которого беотарх точно знал, что он увлекался мальчиками.
     - Тысяча сто!
     -  Тысяча  двести!  -  вновь  заорал  Архий.  Он  явно  не  собирался
сдаваться.
     Цена была слишком высокой. За такие деньги можно было купить пять или
шесть великолепных, обученных ремеслу рабов. Любители  женских  прелестей,
заворчав, сдались.
     - Кто даст больше? - выкрикнул аукционист, обводя  глазами  притихшую
толпу. - Желающих нет? Тогда...
     - Талант! [талант - денежная единица, равная 6000 драхм]  -  негромко
сказал Леонтиад.
     Покупатели ахнули. Подобная  цена  была  немыслимой  даже  для  самых
состоятельных купцов. Но даже и рискни они перебить ее, им все равно  было
не под силу тягаться с первым богачом Беотии, который ради  удовлетворения
своей прихоти  мог  назвать  и  вдесятеро  большую  цифру.  Толстяк  Архий
отступился, как и прочие.
     Один из слуг беотарха немедленно побежал к казначею  за  деньгами,  а
Леонтиад тем временем рассматривал свою покупку. Вблизи  девушка  казалась
еще более привлекательной и беотарх подумал, что она не  наскучит  ему  по
крайней мере месяц. Он ошибся. Он не мог насытиться ею уже третий год.
     Елена - так ее звали - была поначалу столь пуглива, что в первую ночь
он даже не решился взять ее. Девушка дрожала всем телом и  Леонтиад  вдруг
пожалел ее и сам себе удивляясь ушел из опочивальни.  Наутро  он  приказал
Елене собираться. Они поехали в горы и остановились  в  домике,  где  жили
рабы, пасшие овец. Очутившись на приволье, Елена осмелела,  а  ее  красота
расцвела еще пуще.
     Она едва понимала язык эллинов и Леонтиад с большим  трудом  выяснил,
что ее дом прежде был на севере - там, где начинаются земли гипербореев.
     - Надо же! - засмеялся фиванец. - Нашел себе дикарку!
     В ту ночь она впервые пришла в его  объятия.  Хотя  позднее  подобные
ночи повторялись многократной приносили не меньше наслажденья,  но  первую
он помнил  всегда.  Это  было  какое-то  любовное  безумство,  наполненное
нежностью и страстью. Такого, верно, не испытывали и боги.
     С тех пор Елена жила в его доме и он постоянно ловил себя  на  мысли,
что случись ему вновь совершать подобную покупку, он не задумываясь  отдал
бы за нее половину своего состояния.
     Эту ночь он не собирался проводить в ее объятиях, полагая, что  будет
занят переговорами с царскими посланниками. Но теперь,  когда  мидяне  уже
скакали к своему кораблю, он решил отправиться в покои возлюбленной. Ссора
с гостями завела его, а выпитое вино ударило в голову и беотарх с холодным
любопытством прислушивался как в нем вскипает поднимающаяся из глубин души
злоба.
     Дверь в опочивальню он  открыл  ударом  ноги.  Елена,  услышав  стук,
проснулась. Чуть припухлое от сна лицо  поднялось  над  подушкой.  Тусклый
свет одиноко стоявшей у изголовья свечи положил крохотные шрамы теней  под
скулы.
     - Что с тобой, милый?
     Не говоря  ни  слова,  Леонтиад  сорвал  с  нее  легкое  покрывало  и
навалился сверху. Сегодня он не был  склонен  предаваться  нежностям.  Ему
хотелось убивать и насиловать. И он убивал и насиловал.  Должно  быть  она
почувствовала его настроение и не сопротивлялась, но когда он оставил  ее,
в уголках зеленых  глаз  застыли  слезы.  Увидев  их,  Леонтиад  мгновенно
пожалел о том, что сделал. Но какая-то часть его  кричала:  мужчи