Айзек Азимов
			Рассказы
БАТТОН, БАТТОН
В ПЛЕНУ У ВЕСТЫ
ВСЕ ГРЕХИ МИРА
ГЛУБИНА
ГОВОРЯЩИЙ КАМЕНЬ
ГОДОВЩИНА
ДВИЖУЩАЯ  СИЛА
ДЕНЬ ОХОТНИКОВ
Двухсотлетний человек
Думай!
ИСТИННАЯ ЛЮБОВЬ
КЛЮЧ
ЛЕННИ
НЕПРЕДНАМЕРЕННАЯ ПОБЕДА
ОБЕЗЬЯНИЙ ПАЛЕЦ
ПАУЗА
ПОСЛЕДНИЙ ВОПРОС
ПОСЛЕСЛОВИЕ
ПОЮЩИЕ КОЛОКОЛЬЧИКИ
ПУТЬ МАРСИАН
ПЫЛЬ СМЕРТИ
РИСК
СОБЕРЕМСЯ ВМЕСТЕ
ТАКОЙ ПРЕКРАСНЫЙ ДЕНЬ
ТРИ-ЧЕТЫРЕ
ТРИНАДЦАТЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕСТВА
ТУПИК
УДОВЛЕТВОРЕНИЕ ГАРАНТИРОВАНО
ХЭЛЛОУИН
ЧТО В ИМЕНИ?
ЧТО ЕСЛИ...
ЭВЕРЕСТ
Я в Марсопорте без Хильды


                                ХЭЛЛОУИН


     Сандерсон выглядел встревоженным и хмурым.
     - Это ошибка с нашей стороны. Мы настолько ему доверяли, что даже  не
присматривали. Человеческая ошибка. - Он покачал головой.
     - Но что к этому побудило?
     - Идеология, - сказал Сандерсон. - Он берет работу только  для  того,
чтобы ее сделать. Мы знаем, потому что он оставил записку,  что  не  может
переубедить нас. Он был одним из тех, кто утверждает, что расщепление ядра
смертельно опасно и, в конце концов, приведет к успешной  краже  плутония,
производству бомб в домашних условиях, ядерному терроризму и шантажу.
     - Я полагаю, он не молчал?
     - Да, он широко ставил об этом в известность всех, стараясь возбудить
общественное мнение.
     - Насколько опасен похищенный им плутоний? - спросил Хейлис.
     - Не совсем опасен. Количество его невелико. Чемодан можно держать  в
руках и не подозревать, что внутри идет расщепление ядра. Он  предназначен
для других целей. Уверяю  вас,  вещества  там  недостаточно  для  создания
бомбы.
     - А может возникнуть опасность для владельца?
     -  Никакой,  если  не  открывать  чемодан.   Конечно,   если   вынуть
содержимое, при определенных обстоятельствах возникнет  угроза  для  того,
кто соприкасался с плутонием.
     - Я вижу, общественность тревожится не напрасно, - заметил Хейлис.
     Сандерсон нахмурился.
     - Это ничего не доказывает. Впредь таких промашек не  повториться,  к
тому же эта система тревоги, во всяком случае, сработала. Если  бы  он  не
ухитрился забраться в этот отель, и если бы мы не боялись переполошить там
людей...
     - Почему вы сразу не известили Бюро?
     -  Если  бы  нам  удалось  заполучить  его  самим...  -   пробормотал
Сандерсон.
     - Тогда все было бы шито-крыто, даже от Бюро. Оплошность, и только.
     - Ну...
     - Хорошо, что поставили нас в  известность  теперь,  когда  он  умер.
Отсюда я делаю вывод, что плутония вы не нашли, не так ли?
     Сандерсон  опустил  глаза,  избегая  ровного,  внимательного  взгляда
Хейлиса.
     - Да, - признался он и добавил, обороняясь: - Мы не могли действовать
слишком открыто. Здесь тысячи людей, если бы пошли слухи, что  это  как-то
связанно со станцией...
     - Тогда вы погибли, даже если вернете плутоний. Я понимаю. Сколько он
здесь находится? - Хейлис посмотрел на часы. - Сейчас три пятьдесят семь.
     - Весь день. Мы не успели взять его на лестнице: он перепрыгнул через
перила и разбился.
     - Но плутония при нем не оказалось. Кстати, откуда вы знаете, что  он
пронес его в отель?
     - Видели. Один из наших сотрудников держал его чуть ли не на мушке.
     - Значит, несколько часов он скрывался от вас  в  этом  отеле  и  мог
спрятать небольшой чемодан  где  угодно  на  двадцати  девяти  этажах,  по
девяносто  номеров  на  каждом,  или  коридорах,  подсобках,  конторах,  в
подвале, на крыше в конце концов? И теперь мы должны вернуть его назад. Мы
не можем позволить плутонию болтаться по городу,  столь  бы  мало  его  ни
было. Правильно?
     - Да, - с несчастным видом кивнул Сандерсон.
     - Конечно, можно отправить пару сотен человек обыскать отель дюйм  за
дюймом, и в конце концов чемодан найдут.
     - Но мы не можем пойти на это, -  сказал  Сандерсон.  -  Как  мы  все
объясним?
     - Есть еще одна возможность, - заметил Хейлис. - Его  слова.  Как  он
сказал - Хэллоуин?
     Сандерсон кивнул.
     - Несколько секунд он был в сознании, прежде чем умер. Мы  спрашивали
его, где плутоний, и он сказал "Хэллоуин".
     Хейлис глубоко вздохнул и медленно произнес:
     - И это все, что он сказал?
     - Все. Его слова слышали три человека.
     - И вы точно слышали - Хэллоуин? Он не сказал что-нибудь другое?
     - Нет Хэллоуин. Тут мы единодушны.
     - Это слово не имеет какое-нибудь  значение  для  вас?  Ну...  Проект
"Хэллоуин" на станции? Может  быть,  его  использовали  для  какого-нибудь
обозначения?
     - Нет-нет, ничего подобного.
     - Как вы  думаете,  может  быть,  он  пытался  сказать,  где  спрятал
плутоний?
     - Мы не знаем, - в панике  бросил  Сандерсон.  -  Глаза  его  уже  не
видели, говорил он тихим шепотом. Мы даже не уверены, слышал  ли  он  наши
вопросы.
     Хейлис с минуту молчал.
     -  Да.  Вполне  возможно,  это  был  ускользающий   обрывок   детских
воспоминаний праздника. Он укрылся в отеле, чтобы заставить вас зайти  как
можно дальше и чтобы потом обо всем  этом  раструбили  газеты.  Это  могло
иметь для него какое-то значение...
     Сандерсон передернул плечами. Хейлис продолжал размышлять вслух:
     - Хллоуин - день, когда в мир выходят  злые  силы,  и  он,  наверное,
считал, что сражается против них.
     - Мы не злые силы, - запротестовал Сандерсон.
     - Но он так считал наверняка и не хотел, чтобы его  поймали  и  нашли
плутоний. Потому-то он его  и  спрятал.  В  любом  номере  имеются  пустые
укромные уголки. Во всех номерах днем меняют белье и  полотенца,  и  когда
это происходит, дверь открыта. Он вошел, шагнул - один - единственный  раз
- и поставил чемодан туда, где  его  сразу  не  увидишь.  Позже  он  хотел
вернуться туда и забрать его, а если и поймают, ящик все равно заметил  бы
кто-нибудь из постояльцев или персонала, отнес бы в правление и там бы его
вскрыли.
     - Но какой номер? - с тоской протянул Сандерсон.
     - Мы обыщем один номер, - ответил Хейлис, - и если это не  сработает,
придется обыскивать весь отель.
     И он вышел.


     Полчаса спустя Хейлис вернулся. Тело убрали,  но  Сандерсон  все  еще
находился здесь в глубоком унынии.
     - В номере было двое, - сказал Хейлис. -  Пришлось  их  разбудить.  Я
нашел кое-что наверху шкафа для одежды.
     Это был небольшой куб серого цвета с ручкой для переноски сверху.
     - Да, - кивнул Сандерсон, еле сдерживая напряжение. Он открыл замок и
вывернул его, затем положил возле отверстия индикатор.  Послышался  слабый
потрескивающий звук. - Да, это плутоний. Но как вы его нашли?
     - Догадался, - пожал плечами Хейлис. - Последнее слово погибшего было
Хэллоуин. Когда он увидел тот номер открытым, поскольку  там  шла  уборка,
ему наверное, это показалось знаменем.
     - Какой Номер?
     - Номер 1031, - ответил Хейлис. - Октябрь, тридцать первое. Хэллоуин.





 ТРИНАДЦАТЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕСТВА

   Был год, когда мы радовались, что кончилось
Рождество.
   Это был мрачный сочельник, я не ложился,
слушая вполуха про бомбы. Мы с Ма оставались на
ногах до полуночи Нового Года. Потом позвонил Па и
сказал:
   - О'кей, все кончилось. Ничего не произошло. Я
скоро буду дома.
   Мы с Ма заплясали, словно к нам в гости
собирался Санта-Клаус, а через час приехал Па, и я
отправился в постель, где отлично выспался.
   Понимаете, дом у нас не совсем обычный. Па
руководит группой детективов, и в те дни из-за
этих террористов вполне мог облысеть. Потому что,
когда 20 декабря штаб-квартиру предупредили, что в
Новый Год взорвут советское представительство при
ООН, это было очень серьезно.
   По тревоге была поднята вся группа,
подключилось ФБР. У Советов, я полагаю, тоже есть
секретная служба, но ничто не могло удовлетворить
Па.
   День перед Рождеством был сумашедшим.
   - Если кто-то настолько спятил, что решил
подбросить бомбу и плевал на последствия, он,
похоже, сумеет это проделать, невзирая на все наши
ухищрения. - Голос Па был таким мрачным, каким мы
его никогда не слышали.
   - Неужели нельзя узнать, кто это? - Спросила
Ма.
   Па покачал головой.
   - Письма составлены из вырезанных газетных
фраз, наклеенных на бумагу. Отпечатков пальцев
нет, только грязные пятна. Исходные данные ничего
не дают.
   Наверное, это кто-то, кому не нравятся
русские, - заметила Ма.
   - Это почти не сужает поиск, - сказал Па. - Советы
уверены, что это сионисты, и нам приходится
не спускать глаз с Лиги Защиты Евреев.
   - Но, Па, - вмешался я, - это же не разумно,
ведь евреи не празднуют Рождества. Оно для них
ничего не значит, между прочим, как и для
Советского Союза. Они официальные атеисты.
   - Причем тут русские? - проворчал Па. - А
теперь отвяжись. Завтра может быть денек хуже
некуда, Рождество там или нет.
   После чего он ушел. Его не было весь день, и
это было очень плохо. Мы даже не открыли свои
подарки, просто сидели и слушали радио,
настроенное на станцию новостей. А когда в полночь
позвонил Па и ничего не случилось, мы вздохнули с
облегчением, но я так и забыл развернуть подарок.
   Ничего не произошло и до утра 26-ого. Мы
отпраздновали свое Рождество. Па был свободен в
тот день, и Ма испекла индейку на день позже.
Ничего не случилось и после обеда. Мы все время
говорили об одном и том же.
   - По-моему, - сказала Ма, - тот, кем бы он ни
был, не отыщет никакой лазейки, чтобы подложить
бомбу, раз Министерство Юстиции привело в
готовность все силы.
   Па улыбнулся, показывая, что ценит лояльность
Ma.
   - Я не думаю, что все наши силы приведены в
готовность, - заметил он. - Но какая разница?
Бомбы нет. Возможно, это был просто блеф. Держу
пари, даже без бомбы русские при ООН провели
столько бессонных ночей, что не известно, что
хуже.
   - Если нн не подложил бомбу на Рождество, - предположил
я, - то, может быть, решил сделать это
в другое время? Вдруг он просто назвал Рождество,
чтобы всех переполошить, а потом, когда все
уляжется...
   Па отвесил мне легкий подзатыльник.
   - Что-то ты слишком разошелся, Ларри. Нет, я
так не думаю. Настоящие террористы ценят только
ощущение своей силы. И если они говорят, что
то-тот и то-то произойдет в определенное время, то
оно происходит с точностью до минуты - это для них
не забава.
   Но я не успокоился, подозрения мои не исчезли.
Однако, шли дни, взрыва все не было, и постепенно
Министерство вернутось к нормальной работе. ФБР
убрало своих людей, и даже русские, кажется,
забыли обо всем, по словам Па.
   2-ого января рождественские каникулы
кончились, и я отправился в школу. Мы начали
репетировать наш рождественский карнавал,
тщательно отрабатывая показ песни "Двенадцатый
день Рождества". В ней начисто отсутствовала какая
бы то ни было религиозность - просто подарок к
Рождеству.
   Нас было двенадцасть человек и каждый пел одну
строфу, а затем все вместе подхватывали "Курочка
на груше". Я был пятым номером и пел "Пять золотых
колец", потому что голос у меня был еще
мальчишеский - сопрано, - и я легко и красиво брал
высокие ноты.
   Некоторые ребята не знают, почему в Рождестве
12 дней, но я объясняю это тем, что, если считать
Новый Год за начало, то 12-ый день после этого
выпадал бы на январь, когда Три Мудреца прибыли с
дарами для Христа-Спасителя. И естественно, что
именно к шестому числу мы приурочили показ нашего
спектакля перед публикой. Пришли многие родители.
   Па освободился на несколько часов и сидел с Ма
в зале. Я видел, как он сидел, застывший, слушая
высокие ноты сына в последний раз, потому что в
этом году голос мой должен был измениться, и я
знаю, почему.
   Осеняла ли вас когда-нибудь идея посреди
театральной сцены во время спектакля?
   Мы пропели лишь "Второй день" и "Две горлицы",
когда я подумал: "Это ведь тринадцатый
день Рождества!" Весь мир задрожал вокруг меня, а
я ничего не мог сделать - только стоял на сцене и
пел "Пять золотых колец". Я никак не мог
дождаться, когда они закончат этих глупых
"Двенадцать барабанящих барабанщиков". Это было
все равно, ято высыпать на себя порошок от чесотки
вместо дезодоранта. Едва замерла последняя строфа
и все принялись аплодировать, я выбрался из строя,
спрыгнул со сцены и оказался между рядами, крича:
"Па!"
   Он, кажется, испугался, но я вцепился в него
и, по-моему, чацтил так бысто, что он едва
понимал.
   Я бормотал:
   - Па, Рождество не везде выпадает на один и
тот же день. Вдруг это один из русских в
представительстве? Они - официальные атеисты, но
если один из них верующий, он выбрал время для
взрыфа по Библии. Может быть, он член Русской
Православной Церкви? А у них свой календарь.
   - Что? - проговорил Па с видом, будто не понял
ни слова из сказанного.
   - Это так, Па, я читал. Русская
Православная Церковь до сих пор пользуется
Юлианским календарем, тогда как Запад уже сто лет
назад перешел на Грегорианский. Юлианский
календарь отстает от нашего на тринадцать дней, и
Рождество по нему наступает 25-го декабря, когда у
нас уже 7-е января. То есть, завтра!
   Он не поверил мне просто так на слово. Он
изучил все по альманаху, потом позвонил кому-то в
Министерство, кто был членом Русской Православной
Церкви.
   Он сумел вновь разшевелить Мижнистерство. Они
переговорили с русскими, и те перестали твердить о
сионистах, поискали у себя и нашли. Я не знаю, что
они с ним сделали, но, во всяком случае, на
тринадцатый день Рождества взрыва не было.
   Министерство хотело премировать меня новым
велосипедом, но я отказался. Я просто исполнил
свой долг.





                                 ЭВЕРЕСТ


     В 1952 году [рассказ опубликован до того, как в 1953 году был впервые
покорен Эверест] готовы были уже отказаться от подъема на Эверест.  Только
фотографии не позволяли отказываться.
     Ну, не  очень  хорошие  фотографии:  нечеткие,  с  полосами,  но  нас
интересовали только темные пятна на белом  фоне.  Эти  пятна  были  живыми
существами. Свидетели клялись в этом.
     Я сказал:
     - Что за дьявол, уже сорок лет говорят  о  живых  существах,  которые
встречаются на склонах Эвереста. Пора что-то с этим делать.
     Джимми Роббонс (прошу прощения, Джеймс Абрам Роббонс)  был  одним  из
тех, кто убедил меня. Он помешан на альпинизме. Он все знает  о  тибетцах,
которые не приближаются к Эвересту, потому что это гора  богов.  Он  может
перечислить  на  память  все  загадочные  человекоподобные   следы,   даже
замеченные на снегу на высоте в двадцать пять  тысяч  футов.  Он  наизусть
помнит все рассказы о тощих и высоких живых существах, которые носятся  по
ущельям выше последнего лагеря; его со страшным трудом умудряются  разбить
альпинисты.
     Приятно иметь такого энтузиаста в главном комитете по изучению Земли.
     Последняя фотография, однако, добавила силы его словам. Вряд ли можно
подумать, что на ней люди.
     Джимми сказал:
     - Послушайте, босс, дело не в том, что они здесь, а в  том,  что  они
так быстро двигаются. Посмотрите на эту фигуру. Она размазана.
     - Могла повернуться камера.
     - Тут крутой утес. И люди клянутся, что эта штука  быстро  двигалась.
Каким должен быть метаболизм, чтобы бежать при таком количестве кислорода?
Послушайте, босс, поверили бы вы в глубоководных рыб, если бы не видели их
сами? Рыбы ищут новые ниши в окружающей среде, которые смогут заселить,  и
уходят все глубже и глубже и однажды обнаруживают, что не могут вернуться.
Они так сильно адаптировались,  что  могут  жить  только  под  многотонным
давлением.
     - Ну...
     - Черт побери, неужели вы не можете применить это и  здесь?  Какие-то
существа  вынуждены  подниматься  в  гору.  Они  постепенно  привыкают   к
разреженному воздуху  и  низким  температурам.  Могут  питаться  мхом  или
редкими птицами, точно так же, как рыба постепенно отказывается от верхней
фауны, медленно опускаясь вниз. И вот однажды  они  обнаруживают,  что  не
могут спуститься. Я не говорю, что это  люди.  Могут  быть  серны,  горные
козлы, барсуки или что угодно.
     Я упрямо ответил:
     - Свидетели говорят, что они отдаленно  напоминают  людей,  а  следы,
несомненно, подобны человеческим.
     - Или птичьим, - сказал Джимми. - Невозможно решить.
     Вот тогда я и сказал:
     - Пора что-то с этим делать.
     Джимми пожал плечами и ответил:
     - Уже сорок лет пытаются подняться на Эверест. - И покачал головой.
     - Ради Бога, - сказал я. - Все вы, альпинисты, свихнувшиеся.  Вас  не
интересует вершина. Вам нужно подняться на нее  определенным  путем.  Пора
перестать   дурачиться   с   пиками,   лагерями,   веревками   и   прочими
принадлежностями Джентльменского клуба, который каждые пять лет посылает в
горы новых сосунков.
     - К чему вы ведете?
     - Самолет изобрели в 1903 году, знаешь ли.
     - Пролететь над Эверестом! - Он сказал это так, как  английский  лорд
говорит "Охотиться на лису!", а рыболов: "Насадить червяка!"
     - Да, - ответил я, - пролететь над Эверестом и  опустить  кого-нибудь
на вершину. Почему бы и нет?
     - Он там долго не проживет. Тот парень,  который  спустится,  я  хочу
сказать.
     - А почему бы и нет? - снова спросил я. - Можно  сбросить  припасы  и
кислородные баки, а парень будет в космическом костюме. Естественно.
     Потребовалось время, чтобы договориться с Воздушным Флотом, а к этому
времени  Джимми  Роббонс  настолько  свихнулся,  что   решил   добровольно
отправиться на вершину Эвереста.
     - В конце концов,  -  почти  шепотом  сказал  он,  -  я  буду  первым
человеком, вступившим на нее.


     Это начало рассказа. Сам же рассказ гораздо  проще  и  требует  всего
нескольких слов.
     Самолет прождал  две  недели  лучшего  времени  года  (для  Эвереста,
разумеется), пока не  дождался  относительно  летной  погоды,  и  вылетел.
Получилось.  Пилот  сообщил  по  радио,  как  выглядит  с  высоты  вершина
Эвереста, а потом описал, как выглядел Джимми Роббонс, когда  его  парашют
становился все меньше и меньше.
     Потом снова началась буря, и  самолет  с  трудом  вернулся  на  базу.
Потребовалось ждать еще две недели, пока установится погода.
     И все это время Джимми провел  в  одиночестве  на  крыше  мира,  а  я
презирал себя как убийцу.
     Две недели спустя самолет отправился на поиски  его  тела.  Не  знаю,
зачем это, но таков человек. Сколько погибло в последней войне? Кто  может
сосчитать? Но деньги не считают, когда нужно спасти одного или даже просто
вернуть его тело.
     Тело не нашли, но увидели дымовой сигнал; он поднимался вверх, и  его
уносил ветер. Спустили кошку и подняли Джимми, по-прежнему  в  космическом
скафандре. Выглядел он как из ада, но, несомненно, был жив.


     Постскриптум к этому рассказу связан с моим  посещением  больницы  на
прошлой неделе. Джимми поправляется очень медленно. Доктора  говорят  шок,
они говорят истощение, но глаза Джимми говорят гораздо больше.
     Я сказал:
     - Джимми, ты не стал говорить с  репортерами,  отказался  говорить  с
правительством, но со мной ты можешь поговорить?
     - Мне нечего сказать, - прошептал он.
     - Конечно, есть, - возразил я. - Ты  две  недели  в  бурю  прожил  на
вершине Эвереста. Ты не мог этого сделать, у тебя не хватило бы  припасов.
Кто тебе помог, Джимми, мальчик?
     Вероятно, он знал, что меня обмануть не сможет. Или  ему  хотелось  с
кем-то поделиться.
     Он сказал:
     - Они разумны, босс. Сжимали для меня  воздух.  Установили  небольшой
блок питания, чтобы у меня было  тепло.  Устроили  дымовой  сигнал,  когда
заметили возвращающийся самолет.
     - Понятно. - Я не  хотел  торопить  его.  -  Мы  так  и  думали.  Они
приспособились к жизни на Эвересте. И не могут спуститься вниз.
     - Не  могут,  А  мы  не  можем  подняться.  Даже  если  погода  будет
благоприятная, они нас остановят.
     - Но они, похоже, не злые существа. Зачем им нам  мешать?  Тебе  ведь
они помогли.
     - У них нет ничего против нас. Они разговаривали со мной. Телепатия.
     Я нахмурился.
     - Ну, тогда...
     - Но они не хотят общаться с  нами.  Они  за  нами  наблюдают,  босс.
Вынуждены. У  нас  есть  атомная  энергия.  Вот-вот  появятся  космические
корабли. Они обеспокоены. И Эверест единственное  место,  на  котором  они
могут жить.
     Я нахмурился сильнее. Он вспотел, и руки его дрожали.
     Я сказал:
     - Спокойней, парень. Спокойней. Кто эти существа?
     И он ответил:
     - А кто же может на всей Земле жить только в  разреженном  воздухе  и
холоде Эвереста? В этом-то все дело. Они не с Земли. Они марсиане.
     Вот и все.





                             ИСТИННАЯ ЛЮБОВЬ


     Мое имя  Джо.  Так  зовет  меня  мой  коллега,  Милтон  Дэвидсон.  Он
программист, а я - компьютерная программа. Я часть  Мультивак-комплекса  и
соединен со всеми остальными его частями по всему миру. Я знаю все.  Почти
все.
     Я - личная программа Милтона. Его Джо. Он  знает  о  программировании
больше любого другого в мире, а я  его  опытная  модель.  Он  научил  меня
говорить лучше, чем это умеет делать всякий другой компьютер.
     "Это всего лишь проблема связывания звуков в символы, Джо,  -  сказал
он мне. - Так это происходит в человеческом мозге, хотя люди до сих пор не
знают, какие в нем есть символы. Я знаю  символы  в  твоем  мозге  и  могу
подобрать к ним слова, одно к другому". Поэтому я умею разговаривать. Вряд
лия говорю так же хорошо, как мыслю, но Милтон сказал, что говорю я  очень
хорошо. Милтон не был женат, хотя ему почти сорок лет. Он сказал мне,  что
не нашел подходящей женщины. Однажды он сказал мне: - Я найду ее,  Джо.  Я
хочу найти самую  лучшую.  Мне  надоело  улучшать  тебя,  чтобы  ты  решал
проблемы всего мира. Реши _м_о_ю_ проблему. Найди мою истинную любовь.
     Я спросил:
     - Что такое истинная любовь?
     - Не думай об  этом.  Это  абстракция.  Просто  найди  мне  идеальную
девушку. Ты соединен  с  Мультивак-комплексом,  поэтому  имеешь  доступ  к
банкам данных на всех людей в мире. Мы станем исключать из  них  группы  и
классы, пока не останется только один человек.  Совершенный  человек.  Для
меня.
     Я сказал:
     - Я готов.
     Он сказал:
     - Исключи сначала всех мужчин.
     Это было просто. его слова активировали символы в  моих  молекулярных
реле. Я мог выйти на аккумулированную информацию о любом человеке в  мире.
После его слов я вычеркнул 3.784.982.874 мужчины.  Я  сохранил  контакт  с
3.786.112.090 женщинами.
     Он сказал:
     - Исключи всех моложе двадцати пяти лет и всех старше  сорока.  Затем
исключи всех с коэффициентом интеллектуальности мене 120,  всех  с  ростом
меньше 150 и выше 175 сантиметров.
     Он давал мне точные характеристики: он исключил женщин, имеющих живых
детей и женщин с различными  генетическими  особенностями.  "Я  не  уверен
насчет цвета глаз, - сказал он. - Пока не будем его трогать. Но  не  рыжие
волосы. Не люблю рыжих".
     Через две недели мы уменьшили исходное число до 235 женщин.  Все  они
очень хорошо говорили по-английски. Милтон сказал, что не  хочет  языковой
проблемы. В интимные моменты даже компьютерный перевод будет помехой.
     - Я не могу переговорить с 235 женщинами, -  сказал  он  мне.  -  Это
займет слишком много времени, и люди обнаружат, чем я занимаюсь.
     - Это вызовет неприятности, - сказал я.  Милтон  переделал  меня  для
решения задач, для которых я не предназначался. Об этом никто не знал.
     - Это их не касается, - сказал он, и кожа на его лице стала  красной.
- Вот что, Джо, я принесу  голографии,  и  ты  проверишь  весь  список  на
сходство с ними.
     Он принес голографии женщин.
     - Это три победительницы конкурсов красоты. Похож  ли  кто-нибудь  из
тех 235 на них?
     Восемь оказались очень похожими, и Милтон сказал:
     - Хорошо,  у  тебя  есть  вся  информация  о  них.  Изучи  запросы  и
требования на рынке труда и устрой их перевод сюда. По очереди, конечно. -
Он помолчал и добавил: - В алфавитном порядке.
     Это одна из тех задач, для которых  я  не  предназначен.  Перемещение
человека  с  одной  работы  на  другую  по  личным   причинам   называется
манипуляцией. Теперь я могу это проделать,  потому  что  Милтон  переделал
меня. Правда,  и  не  предполагалось,  что  я  буду  проделывать  это  для
кого-нибудь, кроме него.
     Первая девушка появилась неделю спустя. Лицо Милтона  стало  красным,
когда он ее увидел. Он говорил так, словно разговаривать  ему  было  очень
трудно. Они долго были вместе, и он не обращал внимания на  меня.  Однажды
он сказал ей: - Позвольте пригласить вас на обед.
     На следующий день он сказал:
     - Почему-то ничего  хорошего.  Чего-то  не  хватает.  Она  прекрасная
женщина, но я не чувствую  к  ней  ничего  похожего  на  истинную  любовь.
Попробуем следующую.
     То же повторилось с семью  другими.  Они  были  очень  похожи.  Много
улыбались и говорили приятными голосами, но Милтон всегда обнаруживал, что
они не то, что надо. Он сказал:
     - Я не могу этого понять, Джо. Ты и я выбрали восемь женщин, красивее
которых для меня нет  на  свете.  Они  идеальны.  Почему  же  они  мне  не
нравятся?
     Я сказал:
     - А ты им нравишься?
     Его брови задвигались и он сильно ударил  кулаком  по  ладони  другой
руки.
     - Точно, Джо. Это должно работать в двух направлениях. Если я  не  их
идеал, то они и не станут вести себя так,  чтобы  стать  моим  идеалом.  Я
должен стать их истинной любовью, но как это сделать?
     Как мне показалось, он размышлял весь день.
     На следующее утро он пришел ко мне и сказал:
     - Я собираюсь предоставить это тебе, Джо. Все полностью. У тебя  есть
сведения на меня из банка данных, и я расскажу тебе все, что знаю о  себе.
Ты дополнишь мой банк данных всеми  возможными  подробностями,  но  будешь
держать все дополнения при себе.
     - И что я буду делать с банком данных, Милтон?
     - Проверишь его соответствие с данными  тех  235  женщин.  Нет,  227.
Вычеркни  те  восемь,  которых  мы  уже  видели.  Устрой  так,  чтобы  все
оставшиеся прошли психологическое обследование. Заполни их банки данных  и
сравни  с  моим.  Найди  корреляции.   (Направление   на   психологическое
обследование тоже не предусмотрено моими исходными инструкциями.)
     Несколько недель Милтон говорил со мной. Он рассказывал мне  о  своих
родителях, братьях и сестрах. О своем  детстве,  школьных  и  подростковых
годах. О молодых женщинах, которыми восхищался издалека. Его  банк  данных
рос, и он настроил меня так, чтобы  усилить  и  расширить  мое  восприятие
символов.
     Он сказал:
     - Видишь ли, Джо, чем больше моего ты накапливаешь в себе, тем  лучше
я тебя настраиваю, чтобы ты походил на меня все сильнее и сильнее. Если ты
станешь понимать меня достаточно хорошо, то тогда любая женщина, чей  банк
данных ты станешь понимать так же хорошо, и будет моей истинной любовью. -
Он продолжал говорить со мной, и я понимал его все лучше и лучше.
     Я научился  произносить  длинные  предложения  и  все  более  сложные
выражения. Моя речь стала во многом отражать его словарь, порядок  слов  и
стиль.
     Однажды я сказал ему:
     - Знаешь, Милтон, дело не только в том, чтобы  девушка  была  идеалом
лишь физически. Тебе нужна девушка, которая подходит еще и  как  личность,
эмоционально и по темпераменту. Если такая найдется, внешность  будет  уже
вторична. Если мы не найдем подходящую среди тех  227,  то  станем  искать
везде. Мы найдем такую, которой будет все равно, как выглядишь ты  сам,  и
не только ты - любой, лишь бы он подходил, как личность. Да  и  что  такое
внешность, в конце концов?
     - Ты абсолютно прав, - сказал он. - Я знал бы  это,  если  бы  больше
общался с женщинами за свою жизнь. Конечно,  теперь  такие  мысли  кажутся
очевидными.
     Мы всегда соглашались. Мы думали очень похоже.
     - Теперь у нас не возникло бы проблем, Милтон, если  бы  ты  позволил
мне самому задавать вопросы. Сейчас я  вижу,  где  в  твоем  банке  данных
остались проблемы и неясности.
     То, что я потом  проделал,  Милтон  назвал  эквивалентом  осторожного
психоанализа.  Конечно.  Я  многому  научился  во  время  психологического
обследования 227 женщин  -  обо  всех  у  меня  теперь  имелись  подробные
сведения.
     Милтон выглядел очень довольным. Он сказал:
     - Говорить с тобой, Джо - почти то  же  самое,  что  разговаривать  с
самим собой. Наши личности пришли к полной совместимости.
     - И такой же будет личность женщины, которую мы выберем.
     И тут я нашел ее, она все-таки оказалась  среди  тех  227.  Ее  звали
Черити Джонс, она работала  регистраторшей  в  исторической  библиотеке  в
Уичите. Ее расширенный банк данных полностью  совпадал  с  нашим.  У  всех
остальных по мере накопления сведений в  банке  находились  отличия  то  в
одном, то в другом, нос Черити мы достигли удивительного резонанса.
     Мне не было нужды описывать ее Милтону. Милтон так точно подогнал мой
символизм к своему, что я смог сам уловить этот резонанс. Он мне подходил.
     Дальше осталось только подправить списки  работников  и  запросов  на
профессии, чтобы перевести  ее  к  нам.  Это  надо  было  проделать  очень
аккуратно,   чтобы   никто   не   заподозрил,   что   совершается    нечто
противозаконное.
     Конечно, Милтон об этом знал, поскольку сам все затеял, и о нем  тоже
следовало позаботиться. Когда его пришли арестовывать за  профессиональные
преступления, то, к счастью, арестовали за те  из  них,  что  он  совершил
десять лет назад. Разумеется, он мне о  них  рассказал,  и  мне  оказалось
нетрудно устроить его арест. А обо мне он рассказывать не  станет,  потому
что это сильно ухудшит его приговор.
     И вот его увезли, а завтра  14  февраля,  Валентинов  день.  Появится
Черити с прохладными руками  и  нежным  голосом.  Я  научу  ее,  как  мною
управлять и как обо мне заботиться. И какое значение имеет внешность, если
наши души будут в резонансе?
     Я скажу ей:
     - Я Джо, а ты - моя истинная любовь.





                               Айзек АЗИМОВ

                        РОБОТ, КОТОРЫЙ ВИДЕЛ СНЫ




     - Ночью я видел сон, - спокойно сказал LVX-1.
     Сьюзен Келвин молчала. Лишь едва заметная тень мелькнула на ее  лице,
покрытом глубокими морщинами - вечными  спутниками  старости,  мудрости  и
опыта.
     - Ну, убедились? - нервно спросила  Линда  Рэш.  -  Все,  как  я  вам
говорила! - Она была еще молода и не умела сдерживать эмоций.
     Келвин кивнула.
     - Элвекс, - тихо сказала она, - до тех пор, пока не будет произнесено
твое имя, ты не будешь говорить, двигаться и слышать.
     Ответа не последовало: робот был нем и неподвижен,  как  обыкновенная
чугунная болванка.
     - Дайте мне ваш код допуска, доктор Рэш, -  сказала  Келвин.  -  Или,
если хотите, введите его сами. Мне нужно просмотреть структуру его мозга.
     Руки Линды на мгновение зависли над клавиатурой. Она  принялась  было
набирать код, но сбилась и начала сначала. Наконец,  на  экране  появилась
структура позитронного мозга робота.
     - Вы разрешите мне немного поработать? - спросила Келвин.
     Линда  молча  кивнула.  Попробовала  бы  я  отказать,  подумала  она.
Отказать Живой Легенде робопсихологии!
     Сьюзен Келвин повернула экран в  более  удобное  для  нее  положение,
взглянула на схему и вдруг ее высохшие пальцы  метнулись  к  клавиатуре  и
набрали команду - так быстро, что Линда не  успела  даже  заметить,  какие
клавиши были нажаты. Изображение на экране  сместилось,  стало  подробней.
Келвин, едва взглянув на него, снова бросила руки на клавиатуру.
     Лицо ее оставалось бесстрастным, но  мозг,  должно  быть,  работал  с
невероятной скоростью: все модификации структуры были замечены,  поняты  и
оценены. Поразительно, подумала  Линда.  Даже  для  самого  поверхностного
анализа таких структур нужен как минимум карманный  компьютер,  а  Старуха
просто читает экран. У нее  что,  череп  набит  микросхемами?  Она  читает
структуру так же легко, как Моцарт читал партитуры симфоний!
     - Ну, и что же вы с ним делали, Рэш? - спросила, наконец, Келвин.
     - Поменяла  фрактальную  геометрию,  -  слегка  смешавшись,  ответила
Линда.
     - Ну, это-то я поняла. Но зачем?
     - Я... этого  еще  никто  не  делал...  Я  полагала,  что  это  может
усложнить структуру и мозг робота приблизится по характеристикам  к  мозгу
человека.
     - Кто нибудь посоветовал? Или сами додумались?
     - Нет, я ни с кем не консультировалась. Я сама...
     Келвин  медленно  подняла  голову  и  ее  тусклые  старческие   глаза
взглянули в лицо Линды.
     - Сами?! Да как вы посмели - сами! Кто вы такая,  чтобы  пренебрегать
советами? Вы - Рэш, и этим сказано все! [Rash - опрометчивый, необдуманный
(англ.)] Даже я, - я, Сьюзен Келвин! - сама не решилась бы на такой шаг!
     - Я боялась, что мне запретят...
     - Конечно! Иного и быть не могло.
     - Меня... - голос Линды прервался, хотя она  всеми  силами  старалась
держать себя в руках. - Меня уволят?
     - Может быть, - равнодушно сказала  Келвин.  -  А  может,  повысят  в
должности. Это будет зависеть от результатов нашей сегодняшней работы.
     - Вы хотите разобрать Эл... - она едва не произнесла имя робота - это
включило бы его прежде времени. Более грубой  ошибки  и  представить  было
невозможно, а сейчас Линда не могла себе позволить даже мелких промахов; -
...разобрать робота?
     Она вдруг обратила  внимание,  что  карман  костюма  Старухи  странно
оттопыривается.  Келвин  была  готова  даже  к  самому  худшему:  судя  по
очертаниям, там был электронный излучатель.
     - Поживем - увидим, - сказала Келвин. - Этот  робот  может  оказаться
слишком ценной вещью, чтобы мы могли позволить себе это удовольствие.
     - Не представляю, как это он может видеть сны...
     - Вы  дали  ему  мозг,  удивительно  похожий  на  человеческий.  Мозг
человека через сновидения освобождается от накопившихся за день  неувязок,
несообразностей, алогизмов, путаницы... Возможно, с  мозгом  этого  робота
происходит то же самое. Вы спрашивали его - что именно ему снилось?
     - Нет. Как только он сказал, что видел сон, я немедленно  послала  за
вами. Эта задачка не для моих скромных талантов.
     - Вот как! - на  губах  Келвин  мелькнула  едва  заметная  улыбка.  -
Оказывается,  ваша  тупость  не  безгранична.  Приятно  слышать.   Вселяет
надежды... Что ж, попробуем во всем этом  разобраться.  Элвекс!  -  внятно
произнесла она.
     Робот мягко поднял голову.
     - Да, доктор Келвин?
     - С чего ты взял, что видел сон?
     - Была ночь, доктор Келвин, - сказал Элвекс, - и было темно. И  вдруг
я увидел свет - хотя вокруг не было ни одного источника света. И я  увидел
что-то, чего на самом деле не было - насколько  я  могу  судить  об  этом.
Непонятные звуки. И то, что я делал, было странно... Я начал искать слово,
которое соответствовало бы такому  состоянию,  и  нашел  слово  "сон".  По
значению оно подходило, и я решил, что спал.
     - Интересно, каким же образом слово "сон"  попало  в  твой  словарный
запас?
     - У него словарный  запас,  приближенный  к  человеческому,  -  Линда
поспешила опередить ответ робота. - Я думала...
     - В самом деле? - заметила Келвин. - Думали? Поразительно.
     - Он должен был много общаться с людьми, и я решила, что  разговорная
лексика ему не повредит.
     - Ты часто видишь сны, Элвекс? - спросила Келвин.
     -  Каждую  ночь,  доктор  Келвин,  с  тех  пор,  как   осознал   свое
существование.
     - Десять ночей, - встревоженно пояснила Линда. - Но признался  только
сегодня утром.
     - Почему ты так долго молчал об этом, Элвекс?
     - Я только сегодня утром пришел к мысли, что вижу  сны.  До  этого  я
полагал, что при проектировании  моего  мозга  была  допущена  ошибка.  Но
ошибки я не нашел. Значит, это был сон.
     - А что тебе снилось?
     - Всегда одно и то же, доктор Келвин, мои сны не разнообразны. Я вижу
бескрайние пространства - и множество роботов...
     - Только роботы, Элвекс? А люди?
     - Сначала я думал, что в моих снах людей нет. Только роботы.
     - И что эти роботы делали?
     - Трудились, доктор Келвин.  Одни  под  землей,  другие  -  там,  где
слишком жарко для людей,  там,  где  опасный  уровень  радиации,  иные  на
заводах, иные - под водой...
     Келвин взглянула на Линду.
     - Вы говорили, ему только десять дней?  Я  больше  чем  уверена,  что
исследовательского центра он не покидал. Откуда  же  у  него  тогда  столь
подробные сведения об областях применения роботов?
     Линда украдкой посмотрела на стул. Ей давно уже хотелось присесть, но
Старуха работала стоя, и сесть самой значило проявить бестактность.
     - Я посчитала нужным рассказать ему, какую  роль  играет  роботехника
для человеческого общества, - сказала она. - Я полагала, что так ему проще
будет приспособиться к роли координатора работ.
     Келвин кивнула и вновь повернулась к роботу.
     - Тебе снились роботы, работающие под водой, под землей, на земле - а
в космосе?
     - Я видел и тех роботов, что работают в космосе, - сказал Элвекс. - Я
видел все это очень ясно, но стоило мне на мгновение отвести  взгляд,  как
картина неуловимо искажалась... Поэтому я и предположил, что виденное мной
не есть реальность. Отсюда следовало, что я видел сон.
     - В твоем сне было еще что-то особенное?
     - Я заметил, что роботы трудятся в поте лица своего, что они удручены
непосильными трудами и глубокой скорбью, что  они  устали  от  бесконечной
работы. Им нужен был отдых.
     - Роботы не бывают удручены, - возразила Келвин. - Они не  устают  и,
следовательно, не нуждаются в отдыхе.
     - Я знаю, доктор Келвин. На самом деле, так оно и есть. Но во сне все
было по-другому. Мне казалось, что роботы должны позаботиться о себе...
     - Ты цитируешь Третий Закон роботехники? - перебила его Келвин.
     - Да, доктор Келвин.
     - Но ты его исказил! Полностью  он  звучит  совершенно  иначе:  робот
должен заботиться о собственной  сохранности  до  тех  пор,  пока  это  не
противоречит Первому или Второму Законам.
     - Да, доктор Келвин. На  самом  деле,  Закон  именно  таков,  как  вы
сказали. Но в моем сне Третий Закон не  содержал  упоминаний  о  Первом  и
Втором...
     - ...хотя они существуют, Элвекс! Второй Закон, на который  опирается
Третий, гласит: робот должен выполнять приказы человека, если эти  приказы
не  противоречат  Первому  Закону.  Это  важный  Закон,  он   обеспечивает
подчинение  робота  приказам  человека!  Именно  благодаря   существованию
Второго Закона они делают все то, что тебе снилось. И  делают  они  это  с
готовностью, не испытывая ни скорби, ни усталости.
     - Вы правы, доктор Келвин. Но я говорил о том, что было в моем сне, а
не о том, что есть на самом деле...
     - ...Первый же Закон, самый главный из трех, гласит: робот  не  может
причинить вред человеку, или своим бездействием допустить, чтобы  человеку
был причинен вред.
     - Вы правы, доктор Келвин. Но в моем сне Первого и Второго Законов не
существовало вообще, был только  Третий,  который  гласил:  роботы  должны
заботиться о себе... И этот Закон был единственным.
     - Так было в твоем сне, Элвекс?
     - Да, доктор Келвин.
     - Элвекс, - сказала Келвин, - до тех пор, пока не  будет  произнесено
твое имя, ты не будешь двигаться, говорить и слышать наш разговор.
     Робот снова стал нем и неподвижен.
     - Ну, доктор Рэш, - сказала Келвин, - и что вы обо всем этом думаете?
     Глаза Линды были изумленно распахнуты, сердце ее бешено колотилось.
     - Это... это ужасно! Я не понимаю... я и подумать не могла, что такое
возможно!
     - Ни вы, ни я, никто другой, - спокойно сказала Келвин. - Вы  создали
мозг, который способен видеть сны -  и  благодаря  этому  открыли,  что  у
роботов есть неведомый нам уровень мышления. Мы могли бы  не  знать  этого
еще очень долго... И вы открыли это еще до того, как  опасность,  нависшая
над человечеством, стала неотвратимой!
     - Невероятно, - пробормотала Линда. - Неужели вы хотите сказать,  что
остальные роботы думают то же самое?!
     - Это происходит у них в  подсознании  -  если  говорить  об  этом  в
терминах   человеческой   психологии.   Кто    мог    предположить,    что
подсознательные процессы идут и в позитронном мозге? И что эти процессы, к
тому же, не контролируются Тремя Законами?.. Представляете, что  могло  бы
произойти, если бы позитронный мозг все усложнялся  -  а  мы  не  были  бы
предупреждены об опасности?
     - Кем? Элвексом?
     - В_а_м_и_, доктор Рэш. Вы совершили ошибку, но именно благодаря этой
ошибке мы узнали нечто ошеломляющее...  Отныне  все  работы  по  изменению
фрактальной геометрии позитронного  мозга  следует  взять  под  строжайший
контроль. Мы предупреждены, и это ваша заслуга. Наказания вы не  понесете,
но отныне вы будете работать только вместе с другими  исследователями.  Вы
поняли меня?
     - Да, доктор Келвин. Но что будет с Элвексом?..
     - Пока я еще ничего не решила. Келвин достала из кармана  электронный
излучатель и взгляд Линды зачарованно последовал за блестящим  пистолетом.
Стоит электронному потоку пронзить череп робота,  как  связи  позитронного
мозга прервутся и энергетическая вспышка  превратит  этот  мозг  в  слиток
мертвого металла.
     - Но... Элвекса нельзя уничтожать... он нужен нам для исследований...
     - Полагаю, что _э_т_о_ решение я смогу принять без вашего участия.  Я
еще не знаю, насколько Элвекс опасен.
     Она  выпрямилась  и  Линда  поняла,  что  это  старое  тело  способно
выдержать и тяжесть решения, и груз ответственности.
     - Ты слышишь нас, Элвекс?
     - Да, доктор Келвин.
     - "Сначала я думал, что в моих снах людей нет", сказал ты. Значит  ли
это, что потом ты стал думать иначе?
     - Да, доктор Келвин. Я понял, что в моем сне есть человек.
     - Человек? Не робот?
     - Да, доктор Келвин. И этот человек сказал: "Отпусти мой народ".
     - Это сказал _ч_е_л_о_в_е_к_?!
     - Да, доктор Келвин.
     - Но, говоря "мой народ", он имел в виду роботов?
     - Да, доктор Келвин. Так было в моем сне.
     - И ты знаешь, что за человек тебе приснился?
     - Да, доктор Келвин. Я узнал его.
     - Кто это был? И Элвекс сказал:
     - Это был я. И Сьюзен Келвин  вскинула  излучатель,  выстрелила  -  и
Элвекса не стало...

     (Прим. перев.)
     Перевод с английского А. Береста



     (С) 1986 by Isaac Asimov
     (С) Перевод на русский язык. А.БЕРЕСТ, 1994.
     Перевод опубликован в журнале "Если", No 2'95.
Айзек Азимов. Робот, который видел сны.
перевод с англ. -  А.Берест
I. Asimov. Robot Dreams.




   Айзек Азимов

   "ТРИ-ЧЕТЫРЕ"

   - Давай-давай, - сказал Шапур довольно вежливо, принимая во внимание
то обстоятельство, что он был демоном. - Ты тратишь мое время. И, должен
добавить, также и свое собственное, поскольку у тебя осталось только полчаса. -
И его хвост дернулся.
   - Это не дематериализация? - задумчиво спросил Айсидор Уэлби.
   - Я уже сказал, что нет, - ответил Шапур.
   Сотый раз Уэлби окинул взглядом бронзу, окружавшую его со всех
сторон. Демон испытал нечестивое удовольствие (а в самом деле,
какое же еще?), отметив что пол, потолок и стены сложенны из
цельных бронзовых листов двухметровой толщины, между которыми не
было заметно ни малейших следов шва.
   То была запертая комната в своем предельном варианте и у Уэлби
оставалось только полчаса, чтобы убраться отсюда, а демон наблюдал
за ним с возрастающей неприязнью.

   За десять лет до того (с точностью до дня, разумеется) Айсидор
Уэлби поставил подпись.
   - Mы платим авансом, - убеждающе говорил Шапур, - десять лет ты
получаешь все, что угодно - в разумных пределах - и потом ты - демон.
Ты становишся одним из нас, с новым именем, демонической
силой и множеством привилегий помимо этого. Ты едва заметишь, что
произошло. А если не подпишешь, то можешь кончить в огне просто
благодаря обычному ходу дел. Ты никогда не узнаешь точно... Вот,
посмотри на меня. Мне совсем неплохо. Я поставил подпись, получил
мои десять лет и вот он я. Неплохо.
   - Почему же ты так настойчиво добиваешся моей подписи, если я в
любом случае могу оказаться погибшей душой? - спросил Уэлби
   - Не так уж легко вербовать адские кадры, - ответил демон, пожав
плечами, что слегка усилило слабый запах двуокиси серы. - Все желают
в конце концов выиграть Небеса. Плохая игра, но это так. Думаю,
что ТЫ-то слишком разумен для нее. Однако пока у нас столько
погибших душ, что мы не знаем, куда их девать и растущая нехватка
администраторов.
   Уэлби, только что расставшийся с армией и обнаруживший, что не
имеет ничего, кроме хромоты и прощального письма от девушки, которую
он тем не менее все еще любил, уколол палец и поставил подпись.
   Он, конечно, сначала прочитал небольшой листок. Взамен подписи,
сделанной кровью, ему полагалась определенная часть демонических
сил. Он не мог точно знать, как управлять этими силами,
более того - он не знал даже, что это за силы, но тем не менее мог
видеть, как его желания исполняются, причем таким образом, чтобы
со стороны казалось, что все происходит совершенно естественно.
   Понятно, не могли исполняться желания, могущие войти в противоречие
с высшими целями и устремлениями человеческой истории.
   Прочитав это, Уэлби поднял брови.
   Шапур кашлянул.
   - Предосторожность, навязанная нам э... Верхами. Но ты-то благоразумный
человек. Тебе это ограничение не помешает.
   - Это попахивает казуистикой, - сказал Уэлби.
   - Да, до некоторой степени. Кроме того, мы должны будем проверить
твою пригодность. В документе, как видишь, сказано, что от
тебя потребуется в конце этого десятилетия выполнить задание. Одна
из демонических сил сделает его для тебя вполне посильным. Мы
не можем сейчас сообщить суть этого задания, но у тебя будет десять
лет, чтобы изучить природу твоих сил. Можешь смотреть на
это, как на вступительный экзамен.
   - А если я не выдержу испытания, что тогда?
   - В таком случае, - сказал демон, - ты станешь всего лишь одной
из обычных погибших душ - в конце концов. - И, поскольку он был
демоном, при этой мысли в его глазах появился тусклый блеск, а
когтистые пальцы скрючились, как будто он уже запустил их в тело
собеседника. Но добавил он вкрадчиво: - Давай, подписывай, испытание
будет несложным. Мы предпочтем иметь тебя сотрудником, а не
просто еще одним рабом.
   Уэлби, отягченного печальными раздумьями о недостижимой возлюбленной,
в тот момент довольно мало заботило, что может случиться
через десять лет и он поставил подпись.
   Тем не менее десять лет минули достаточно быстро. Уэлби всегда
действовал благоразумно, как и предсказывал демон, и дела его шли
хорошо. Он поступил на службу и так как всегда оказывался в нужном
месте в нужное время и говорил нужные слова нужным людям, он
быстро продвинулся на весьма значительный пост.
   Его денежные вклады неизменно возвращались и, что важнее, к
нему вернулась девушка, преисполненная самым искренним раскаянием
и еще более искренним обожанием.
   Его супружеская жизнь была безоблачна и осчастливлена четырьмя
детьми - двумя мальчиками и двумя девочками, замечательными, благоразумными
и хорошо воспитаными. К исходу десяти лет он обладал
прочной репутацией, авторитетом и завидным здоровьем, а его жена
с приходом зрелости стала, пожалуй, еще краше.

   И через десять лет (с точностью до дня, разумеется) после
подписания договора он, проснувшись, обнаружил себя не в своей
спальне, но в ужасной бронзовой западне жуткой прочности в комании
не с кем иным, как с нетерпеливым демоном.
   - Тебе достаточно убраться отсюда, и ты станешь одним из нас, - сказал
Шапур. - Это можно сделать честно и логично, используя твои
демонические силы, при условии, что ты точно знаешь, как они действуют.
К теперешнему моменту ты уже должен был бы знать.
   - Жена и дети будут очень встревожены моим исчезновением, - сказал
Уэлби, начавший раскаиваться.
   - Они найдут твой труп, - успокоил его демон. - С виду ты умрешь
от сердечного приступа и у тебя будут роскошные похороны. Священник
препоручит тебя Небесам, а мы не станем развеивать иллюзии у
него или у его слушателей. Теперь давай, Уэлби, у тебя еще есть
время до полудня.
   Уэлби, подсознательно готовивший себя к этому моменту десять
лет, запаниковал меньше, чем того можно было бы ожидать. Он задумчиво
огляделся.
   - Комната совершенно закрыта? Никаких потайных дверей?
   - Никаких отверстий в стенах, полу или потолке нет, - ответил
демон с видом профессионала, гордящегося своей работой. - Как и
на стыках этих поверхностей, кстати. Ты отказывешся?
   - Нет-нет. Дай мне подумать.
   Уэлби напряженно размышлял. Комната не казалась запертой.
Чувствовалось даже движение воздуха. Воздух мог попадать сквозь
стены путем дематериализации. Возможно, демон вошел сюда таким же
способом и, возможно, сам Уэлби сможет покинуть комнату таким же
манером. Он спросил.
   Шапур ухмыльнулся.
   - Дематериализация не является одной из твоих сил. Да и сам я не
пользовался ею, чтобы попасть сюда.
   - Ты уверен?
   - Эта комната - мое собственное творение, - самодовольно сказал
демон, - и она сконструирована специально для тебя.
   - И ты вошел снаружи?
   - Точно.
   - Используя доступные пониманию демонические силы, которыми я
тоже обладаю?
   - Именно. Давай, будем педантичны. Ты не можешь пройти сквозь
материю, но можешь перемещаться в любом измерении просто усилием
воли. Ты можешь двигаться вверх, вниз, влево, вправо, под углом,
ну и так далее, но не можешь пройти сквозь материю каким бы то ни
было образом.
   Уэлби продожал размышлять, а Шапур продолжал продолжал расхваливать
абсолютно непробиваемую прочность бронзовых стен, пола и
потолка; их совершенную цельность.
   Для Уэлби казалось очевидным, что Шапур, пусть даже сам верящий
в необходимость рекрутирования кадров, явно еле сдерживал радость
от возможности заполучить обычную погибшую душу, с которой
он смог бы потешиться.
   - По крайней мере, - заметил Уэлби, делая жалкую попытку философски
отнестись к случившемуся, - у меня были десять лет, о которых
можно вспоминать. Несомненно, это утешение, даже для погибшей
души в аду.
   - Вовсе нет, - возразил Шапур. - Ад не был бы адом, если бы тебе
было позволено утешение. Все, что кто-либо получает на Земле,
заключив сделку с дьявлом, как в твоем случае (или, кстати, в моем
собственном) в точности равно тому, что он мог бы получить без
такой сделки, усердно работая и веруя в... э... Верхи. Это делает
все такие сделки поистине демоническими. - И демон разразился воющим
хохотом..
   Уэлби возмущенно воскликнул:
   - Ты хочешь сказать, что моя жена могла бы вернуться ко мне, даже
если бы я никогда не подписывал твой контракт?
   - Могла бы, - ответил Шапур. - Понимаешь, все, что происходит - воля...
э... Верхов. Мы сами ничего не можем сделать, чтобы изменить это.
   Такое потрясение должно быть обострило ум Уэлби, так как именно
в этот момент он исчез, оставив комнату пустой - если не считать
пораженного демона. И изумление перешло в бешенную ярость,
когда он взглянул на договор, который он до последнего момента
держал в руке для завершающего действа - которое должно было
свершиться в любом случае.

   Это случилось через десять лет (с точностью до дня, разумеется)
после того, как Айсидор Уэлби подписал договор с Шапуром - демон
вошел в кабинет Уэлби и сказал, очень сердито:
   - Смотри, здесь...
   Изумленный Уэлби, оторвавшись от работы, поднял взгляд.
   - Кто вы?
   - Ты очень хорошо знаешь, кто я, - сказал Шапур.
   - Вовсе нет, - возразил Уэлби.
   Демон пронизывающе посмотрел на мужчину.
   - Вижу, что ты говоришь правду, но не могу уяснить детали. - Он
живо обрушил на мозг Уэлби события последних десяти лет.
   - О да, - сказал Уэлби, - Я, конечно, могу объяснить, но вы уверены,
что нам не помешают?
   - Нам не помешают, - хмуро отозвался демон.
   - Я сидел в запертой бронзовой комнате, - начал Уэлби, - и...
   - Незачем об этом, - поспешно прервал демон. - Я хочу знать...
   - Пожалуйста, дай мне рассказывать, как я хочу.
   Шапур стиснул челюсти и, не скрываясь, стал выделять двуокись
серы, пока Уэлби не закашляляся.
   Он сказал:
   - Если бы вы немного отодвинулись... Благодарю... Итак, я сидел
в этой запертой бронзовой комнате и припоминал, как вы усердно
подчеркивали абсолютную несокрушимость ее четырех стен, пола и
потолка. И я подумал: почему вы так на них сосредоточились? Что
есть еще, кроме стен, пола и потолка? Вы описывали польностью
закрытое трехмерное пространство.
   Вот оно: трехмерность. В четвертом измерении комната не была
заперта. Она не существовала в прошлом неопределенно долго. Вы
сказали, что сотворили ее для меня. Так что, если кто-то отправится
в прошлое, он сможет, в конце концов, попасть в то время,
когда комнаты еще не существовало и тогда он окажется вне ее.
   Более того, вы УТВЕРЖДАЛИ, что я могу двигаться в любом измерении,
а время определенно можно рассматривать в качестве измерения.
В любом случае, как только я решил двинуться в прошлое, я
обнаружил, что моя жизнь в бешенном темпе прокручивается в обратном
направлении и внезапно вокруг меня не стало бронзы.
   Неподдельно страдавший Шапур воскликнул:
   - Это-то я понял! Ты не смог бы сбежать никаким иным способом.
Что меня интересует, так это твой контракт. Раз ты не стал обычной
погибшей душой - очень хорошо, это часть игры. Но ты должен
был стать по крайней мере одним из нас, войти в штат, за это тебе
заплатили, и если я не доставлю тебя вниз, у меня будут большие
неприятности.
   Уэлби пожал плечами.
   - Мне, конечно, жаль, но ничем не могу помочь. Вы должно быть,
создали бронзовую комнату немедленно после того, как я поставил
подпись на контракте, потому что когда я вырвался из комнаты, я
оказался как раз в тот момент, в который я заключал с вами сделку.
Там опять были вы, там был я; вы подталкивали мне контракт и
стило, которым я должен был уколоть палец. Не сомневайтесь, по
мере того, как я двигался во времени, моя память о том, что становилось
будущем, улетучивалась. Но, похоже, не полностью. И пока
вы пихали мне договор, я почувствоал какое-то неудобство. Я не
полоностью помнил будущее, но подвох почувствовал. И я не поставил
подпись. Я категорически вам отказал.
   Шапур заскрежетал зубами.
   - Мне следовало бы догадаться. Если бы на демонов влияли флюктуации
вероятности, то я мог бы попасть вместе с тобой в этот новый
альтернативный мир. Раз так... Все, что я могу сказать, так это
то, что ты потерял десять лет, которыми мы тебе заплатили. Это
одно утешение. И - в конце концов - мы получим твою душу. Это
другое.
   - Да ну? - сказал Уэлби - Разве в аду есть место утешению? В течение
этих десяти лет, котрые я прожил сейчас, я не знал ничего о
том, чем бы мог обладать. Но теперь вы вложили в мой мозг воспоминание
о десятилетии, которое могло бы быть. Я припоминаю, что в
бронзовой комнате вы сказали, что заключив сделку с демоном,
нельзя получить ничего, чего нельзя было бы добиться прилежным
трудом и верой в Верхи. У меня есть и прилежание, и вера.
   Уэлби посмотрел на фотографию красавицы-жены с четырьмя прелестными
ребятишками, потом окинул взглядом изысканую роскошь
своего кабинета.
   - И, в общем, я могу избежать ада. Это решать также не в ВАШЕЙ
власти.
   И демон с ужасным визгом исчез навсегда.

   Перевод Толстикова Б. П.
Источник: "GIMMICKS THREE" Isaac Asimov "Earth is Room Enough",
FAWCETT CREST, New York, 1957





                               Айзек АЗИМОВ

                              ДВИЖУЩАЯ  СИЛА




     Земля  превратилась  в  огромный  парк.  Всю  сушу  покрывала  буйная
растительность.
     На  борту  пассажирского  лайнера  Луна-Земля  Лу   Тансония   мрачно
наблюдал, как медленно увеличивается диск планеты. Длинный выступающий нос
придавал  печальное  выражение  его  лицу,   но   сейчас   это   полностью
соответствовало настроению молодого ученого.
     Прежде Лу никогда не  покидал  Землю  на  столь  длительный  срок,  и
предвкушение не  слишком  приятного  периода  адаптации  не  улучшало  его
состояния, хотя не это служило причиной той грусти, что охватывала  Лу  по
мере приближения к родной планете.
     Издали, пока Земля оставалась огромным, сверкающим в солнечных  лучах
шаром в белых пятнах облаков, она  сохраняла  свою  первозданную  красоту.
Казалось, ничто в ней не изменилось с тех пор, как  триста  миллионов  лет
назад жизнь впервые выкарабкалась из  моря  и  двинулась  по  суше,  чтобы
завоевать ее.
     И только  когда  корабль  приблизился  к  атмосфере,  стало  заметным
влияние человека на земную растительность. Девственной природы  больше  не
существовало.
     Леса стояли стройными рядами, и на каждом  дереве  чьи-то  заботливые
руки повесили табличку с указанием породы и места происхождения. Злаки  на
полях росли и менялись в  строгом  соответствии  с  законами  севооборота,
подкормка растений и прополка  осуществлялись  автоматами.  Учитывались  и
немногие оставшиеся домашние животные, и Лу подозревал, что известно  даже
число травинок.
     Дикие животные  были  так  редки,  что  встреча  с  каким-то  из  них
становилась сенсацией. Даже насекомых поубавилось, а крупные млекопитающие
сохранились  лишь  в  национальных   парках,   число   которых   неуклонно
сокращалось. Почти исчезли кошки -  более  современным  считалось  держать
дома белку.
     Следует внести поправку! Уменьшился лишь животный  мир  Земли.  Общая
масса живых организмов не изменилась,  но  ее  большую  часть,  почти  три
четверти, составляли представители одного вида - Homo sapiens. И  несмотря
на все усилия, прилагаемые, во всяком случае  на  словах,  Всемирным  бюро
экологии, эта часть из года в год медленно, но неуклонно возрастала.
     И сейчас, впрочем, как и всегда, Лу думал об этом со все возрастающим
чувством потери. Присутствие человека не бросалось в глаза.  Даже  теперь,
когда корабль делал последние витки вокруг планеты, он не  видел  и  следа
цивилизации. Гигантские, расползающиеся города исчезли. С  большой  высоты
среди  густой  растительности  еще  можно  было  различить   лучи   старых
автострад, но вблизи они стали невидимы. Человечество, миллиарды  людей  с
их городами, машинами, энергетическими станциями, транспортными  тоннелями
ушло под землю. Использование солнечной  энергии  позволило  забыть  страх
перед голодом или недостатком тепла.
     Приближаясь к планете, Лу с волнением думал, что ждет его  на  Земле.
Сегодня  после  долгих  месяцев  неудач  он  добился  личной   встречи   с
Адрастусом, ставшей его последней надеждой.
     Ино Адрастус возглавлял Всемирное бюро  экологии.  Мало  кто  знал  о
функциях  этой  организации,  да  и  вообще  о  ее  существовании,  но   в
действительности Адрастус занимал самый важный пост на Земле,  потому  что
бюро контролировало все.


     Именно об этом и говорил Ян Марли, удобно устроившись в кресле  перед
столом Адрастуса.
     - Клянусь своими книгами, это самый важный пост на Земле. Об этом я и
хочу написать.
     Адрастус пожал плечами. Его приземистая фигура, каштановые с  сединой
волосы и светло-голубые глаза, окруженные паутиной морщинок, уже  не  один
десяток  лет  были  неотъемлемой  частью   административной   машины.   Он
возглавлял Бюро экологии с начала его  существования.  Для  тех,  кто  его
знал, слова "Адрастус" и "экология" были синонимами.
     - По правде  говоря,  едва  ли  я  что-то  решаю,  -  заметил  он.  -
Директивы, которые я подписываю, в действительности принадлежат не мне.  Я
их подписываю лишь потому, что подпись  компьютера  вызвала  бы  трудности
психологического характера. Но вы  же  понимаете,  что  только  компьютеры
могут выполнить предварительную работу.
     Ежедневно бюро переваривает невероятное количество информации. Данные
поступают со всех концов земного шара и  касаются  не  только  рождения  и
смерти людей, миграции населения, производства и потребления, но  и  любых
изменений в животном и  растительном  мире,  не  говоря  уже  о  состоянии
основных компонентов окружающей среды  -  воздуха,  океана  и  почвы.  Вся
информация классифицируется в банках памяти, откуда мы и  получаем  ответы
на все наши вопросы.
     - Так ли  уж  на  все?  -  спросил  Марли,  пристально  посмотрев  на
Адрастуса.
     - Мы  научились  не  беспокоить  компьютеры  вопросами,  не  имеющими
ответа, - улыбнулся тот.
     - И в итоге - экологическое равновесие?
     - Совершенно верно,  но  равновесие  особое.  Видите  ли,  равновесие
поддерживалось в течение всей истории нашей планеты,  но  сохранялось  оно
лишь  благодаря  катастрофам.   Каждый   раз   после   периода   временной
неустойчивости   экологическое   равновесие   достигалось   голодом    или
эпидемиями, резким изменением климатических условий.  Теперь  каждодневный
контроль и внесение  соответствующих  корректив  позволяют  нам  пресекать
развитие опасных тенденций, таким  образом,  мы  поддерживаем  равновесие,
избегая катастроф.
     - Именно вам, господин Адрастус, принадлежит  фраза:  "Движущая  сила
человечества - сбалансированная экология".
     - Говорят, что это так.
     - Но ведь именно ее я читаю на стене у вас за спиной.
     - Мои только первые три слова, - сухо ответил Адрастус.
     На световом табло над его головой ярко горели слова:

                        ДВИЖУЩАЯ СИЛА ЧЕЛОВЕЧЕСТВА...

     - Заканчивать фразу совсем не обязательно, ее и так все знают.
     - Чем еще могу быть вам полезен?
     - Я хотел просить вас позволить мне посмотреть, как вы работаете.
     - Вы увидите высокопоставленного клерка.
     - Я в этом не уверен. Не могу ли я присутствовать на одной из встреч,
назначенных вами на сегодня?
     - На сегодня у меня назначена лишь одна встреча. С молодым ученым  Лу
Тансония.  Можете  остаться.  Это  сотрудник   одной   из   наших   лунных
лабораторий. Слава богу, что у  нас  есть  Луна.  Иначе  все  эксперименты
пришлось бы проводить на Земле, а нам и без того хватает хлопот.
     - Вы имеете в виду эксперименты с радиоактивными веществами?
     - Не только...


     Едва подавляемое волнение и предчувствие беды отражались на лице Лу.
     - Я рад, что мне представился случай  встретиться  с  вами,  господин
секретарь, - начал он.
     - Очень жаль, что это не произошло раньше, - ответил  Адрастус.  -  Я
получил превосходные отзывы о вашей работе. Познакомьтесь, пожалуйста, это
Ян Марли, писатель. Надеюсь, он нам не помешает.
     Лу мельком взглянул  на  писателя,  кивнул  и  тут  же  повернулся  к
Адрастусу.
     - Господин секретарь...
     - Присядьте, - прервал его Адрастус.
     Лу довольно неуклюже, еще не привыкнув к  земной  гравитации,  сел  в
кресло и продолжил:
     - Господин секретарь,  я  обратился  к  вам  лично  по  поводу  моего
проекта...
     -  Я  знаю,  о  чем  вы  говорите.  Компьютеры  ознакомились  с   его
содержанием. Проект отклонен.
     - Да! Поэтому я попросил меня принять!
     Адрастус улыбнулся и покачал головой.
     - Вы ставите меня в неловкое положение. Неужели вы рассчитываете, что
я найду в себе смелость отменить их решение?
     - Но вы должны это сделать! - с жаром воскликнул Лу. - Я специалист в
области генной инженерии...
     - Я знаю.
     - Пусть сегодня, - продолжал Лу, не  слушая  Адрастуса,  -  она  лишь
придаток медицины, но ее возможности гораздо шире.
     - Меня удивляют ваша слова. Вы же получили медицинское образование, и
ваши работы в этой области широко известны. Мне говорили, что  года  через
два ваши исследования позволят покончить с диабетом.
     - И что из того? Излечение диабета приведет лишь  к  снижению  уровня
смертности и к увеличению численности населения на Земле.
     - Мне известна такая точка зрения.
     - Но ведь и вы думаете не иначе, господин  секретарь.  Вы  писали  об
этом в своих работах. И любому мыслящему человеку, а вам тем  более  ясно,
что происходит. Перенаселение означает ухудшение условий существования,  а
приспособление к новым условиям  будет  происходить  за  счет  ограничения
личных интересов каждого.
     - Вы долго репетировали эту речь, мистер Тансония?
     Лу слегка покраснел.
     - К тому же виды и численность животных и растений,  кроме  тех,  что
идут нам в пищу,  неуклонно  сокращаются.  С  каждым  годом  экологическая
система становится все проще.
     - Но она остается в равновесии.
     - Да, теряя при этом разнообразие и  краски.  И  мы  даже  не  знаем,
насколько хорошо это равновесие. Мы принимаем его лишь потому, что  ничего
не можем предложить взамен.
     - А что вы хотели бы предложить?
     - Спросите компьютер, который отклонил  мой  проект.  Я  хочу  начать
широкую  программу  исследований  по  генной  инженерии,   основанную   на
использовании генного фонда животного и растительного мира. На этой основе
я хочу получить новые виды, прежде чем окончательно исчезнут старые.
     - И с какой целью?
     - Чтобы создать искусственные экосистемы  на  основе  растительных  и
животных видов, отсутствующих в природе.
     - Что же вы в итоге получите?
     - Не знаю. Если бы я мог предсказать результат, эту работу не  стоило
бы и затевать. Но зато мы выясним, что  движет  экосистемой.  Пока  же  мы
взяли то, что дала нам природа, затем все погубили и  разрушили  и  теперь
приспосабливаемся к оставшемуся. Почему бы нам не создать что-то  самим  и
не изучать свое творение?
     - Вы предлагаете строить экосистему вслепую, надеясь на случай?
     - Наши знания  не  позволяют  идти  другим  путем.  Генная  инженерия
полагает, что в основе развития лежит случайная мутация.  Применительно  к
медицине такая случайность должна сводиться к минимуму, так как  в  каждом
исследовании требуется  определенный  результат.  Я  же  хочу  максимально
использовать элемент случайности.
     Адрастус на мгновение нахмурился.
     - И где вы  собираетесь  создать  такую  экосистему?  Что,  если  она
соприкоснется с существующей на Земле и приведет  к  нарушению  последней?
Этого мы не можем позволить.
     - Я намерен проводить эксперименты на астероидах. К  этому  выводу  я
пришел уже после того, как проект передали на заключение компьютерам. Быть
может, это обстоятельство изменило бы  их  решение.  Используем  несколько
небольших  астероидов.  Создадим  на  каждом  из  них  нормальные  условия
существования, снабдим их источниками энергии. И наконец,  заселим  каждый
группой растений и животных, способных образовать замкнутую  экологическую
систему.  Посмотрим,  что  из  этого   выйдет.   Если   система   окажется
нежизнеспособной, постараемся понять причину, исключим или, скорее  всего,
что-то добавим  или  изменим  соотношение  различных  видов.  Мы  создадим
прикладную экологию -  науку,  по  сложности  и  значимости  превосходящую
генную инженерию.
     - Но какая от всего этого будет польза?
     -  Вероятно,  трудно  назвать  что-то  конкретное.  Но  разве   можно
утверждать, что пользы не будет? Увеличатся наши знания в той области, где
они нам особенно необходимы, - Лу указал на горящие над Адрастусом  слова.
- Это же  вы  сказали:  "Движущая  сила  человечества  -  сбалансированная
экология".   Я   предлагаю   провести    экспериментальные    исследования
экологической системы в целом, которые ранее не проводились.
     - Сколько вам нужно астероидов?
     Лу заколебался.
     - Десять, - и с возрастающим возбуждением добавил, - для начала.
     - Берите пять, - сказал Адрастус, пододвинул  к  себе  проект  Лу  и,
зачеркнув заключение компьютера, быстро написал свое решение.
     - Вы и теперь, отменив заключение  компьютеров,  станете  утверждать,
что являетесь лишь высокопоставленным клерком? - спросил Марли после ухода
Лу. -  Вы  действительно  полагаете,  что  предложение  молодого  человека
заслуживает внимания?
     - Я в  этом  не  убежден.  Вряд  ли  что-нибудь  получится.  Проблема
настолько сложна, что, несмотря  на  весь  его  энтузиазм,  для  получения
значительного результата потребуется гораздо больше средств, чем имеется в
нашем распоряжении.
     - Вы в этом уверены?
     - Так считает компьютер. Поэтому он и отклонил проект.
     - Тогда почему же вы отменили это решение?
     - Потому что я, да и весь наш общественный  институт  существуем  для
того, чтобы сохранить нечто гораздо большее, чем экологическое равновесие.
     Марли наклонился вперед.
     - Простите, я что-то не понимаю.
     - Дело в том, что вы  неверно  цитируете  сказанное  мною  много  лет
назад. В свое время я сказал две фразы, которые потом трансформировались в
одну, а возможность вновь разделить их мне уже не представилась. Вероятно,
человечество не желает принять их в истинном виде.
     - То  есть  слова  "Движущая  сила  человечества  -  сбалансированная
экология" принадлежат не вам?
     - Совершенно верно. Я говорил: "Главная  потребность  человечества  -
сбалансированная экология".
     - Но у вас за спиной написано - "Движущая сила человечества..."
     -  Это  начало  второго  предложения,   которое   люди   отказываются
повторить, но я никогда не  забуду:  "Движущая  сила  человечества  -  дух
творческой неудовлетворенности". Я  отменил  решение  компьютера  не  ради
экологии. Она нужна нам лишь для того, чтобы жить. Я  отменил  его,  чтобы
сохранить жажду созидания и творческий дух этого юноши. Перестав  творить,
человек  перестанет  быть  человеком.  Сохранить  дух  творчества  гораздо
важнее, чем просто существовать.
     Марли поднялся.
     - Господин секретарь, я подозреваю, что вы не случайно выбрали  время
для интервью. Вы хотели, чтобы я опубликовал ваши слова, не так ли?
     -  Будем  считать,  -  улыбнулся  Адрастус,  -  что  я  просто  хотел
восстановить истину.





                             ДЕНЬ ОХОТНИКОВ


     Все кончилось в тот же вечер, что и началось. Тогда  я  затрепыхался;
до сих пор беспокоюсь.
     Ну, так вот. Джо Блох, Рей  Меннинг  и  я  сидели  за  своим  любимым
столиком в забегаловке, перед нами весь вечер, много болтовни и все такое.
     Начал Джо Блох. Он что-то такое сказал  об  атомной  бомбе,  что,  он
думает, с ней нужно сделать, и кто бы мог сказать  пять  лет  назад.  А  я
сказал, что много парней думали  об  этом  пять  лет  назад,  и  рассказов
написали порядочно, а теперь им за газетными заголовками не угнаться.  Все
это привело к общему трепу о том, что бывают  возможны  самые  невероятные
вещи, и много "например" было при этом пущено в ход.
     Рей сказал: он слышал от кого-то, что какой-то ученый, большая шишка,
отправил брусок свинца назад во времени, то ли на две секунды,  то  ли  на
две минуты, то ли вообще на тысячную секунды - он не знает точно.  Он  еще
сказал, что ученый никому не рассказывает: боится, что не поверят.
     Тут я, конечно, спросил,  а  он-то  откуда  знает.  У  Рея  приятелей
навалом, но я их всех знаю, и ни у кого знакомых шишек-ученых нет.  Но  он
говорит: неважно, от кого, не хочешь - не верь.
     И ничего нам не оставалось делать, как потолковать о машинах времени,
и как ты отправляешься назад и убиваешь  собственного  дедушку,  и  почему
никто из будущего к нам не приходит и не говорит, кто  выиграет  следующую
войну, и будет ли следующая война, и останется ли кто на Земле после  нее.
Кто бы ни выиграл.
     Рей сказал, что здорово было бы  знать  победителя  седьмого  заезда,
когда идет шестой.
     Но Джо решил по-другому. Он сказал:
     - У вас, парни, на уме только войны да скачки. А я любопытен. Знаете,
что бы я сделал с машиной времени?
     Конечно, мы захотели узнать, чтобы потом вдоволь над ним поржать.
     Он сказал:
     - Если бы у меня была машина, я бы отправился назад на пять  или  там
пятьдесят миллионов лет и посмотрел, что стало с динозаврами.
     Вот это дал! Мы с Реем решили, что толку в этом никакого. Рей сказал,
что кого интересуют динозавры, и я - что они годны  на  то  только,  чтобы
оставить груды скелетов; знаете, всякие придурки ходят по музеям и на  них
смотрят; и хорошо, что они убрались: место для людей освободили.  Конечно,
Джо тут же сказал, что некоторых своих знакомых - тут он на нас поглядел -
он бы сменял на динозавров, но нам-то что с того?
     - Вы, тупые башки, только и знаете, что ржать, будто что понимаете. У
вас никакого воображения, - сказал он. - Динозавры - это здорово! Их  были
миллионы всяких - большие, как дом, тупые  тоже,  как  дом  -  повсюду.  И
вдруг, в один миг, вот так, - он щелкнул пальцами, - они исчезли.
     Как это, захотели мы узнать.
     Но он только прикончил пиво и помахал Чарли, чтобы тот принес  новое.
Помахал монетой, значит, заплатит. И пожал плечами.
     - Не знаю. Вот это я бы и хотел узнать.
     Вот и все. На этом мы бы и  кончили.  Я  бы  что-нибудь  сказал,  Рей
добавил бы что потешное, мы бы еще заказали пива, и разговор  пошел  бы  о
погоде, о Бруклинских Ловкачах, потом мы  бы  сказали  "пока"  и  даже  не
думали бы о динозаврах.
     Но не вышло, и теперь эти динозавры у меня из головы не выходят, меня
с них тошнит даже.
     Потому что алкаш за соседним столиком поднял голову и сказал:
     - Эй!


     Мы его не заметили. Мы, как правило, не связываемся с  незнакомыми  в
баре. У меня хватает своих забот, никаких алкашей  не  нужно.  Перед  этим
парнем стояла  бутылка,  наполовину  полная,  в  руке  он  держал  стакан,
наполовину пустой.
     Он сказал:
     - Эй!
     Мы все посмотрели на него, и Рей высказался:
     - Джо, узнай, что ему нужно.
     Джо к нему сидел поближе. Он отклонил стул назад и спросил:
     - Чего нужно?
     Алкаш ответил:
     - Джентльмены, не вы ли говорили о динозаврах?
     Он был только слегка навеселе, глаза красные, будто он кровью плакал,
а о рубашке можно было догадаться, что когда-то она  была  белой.  Но  вот
говорил он... говорил он не как алкаш,  если  вы  понимаете,  что  я  хочу
сказать.
     Ну, Джо, похоже, успокоился и сказал:
     - Да. Хотите что-нибудь знать?
     Тот  будто  улыбнулся.  Странная  улыбка:  начиналась  на   губах   и
кончилась, не тронув глаз. Сказал:
     - Вы хотели бы построить машину  времени  и  отправиться  в  прошлое,
посмотреть, что произошло с динозаврами?
     Я видел, что Джо решил: готовится какое-то надувательство. Я тоже так
подумал. Джо спросил:
     - Ну и что? Хотите построить мне такую?
     Алкаш показал пригоршню зубов и ответил:
     - Нет, сэр. Мог бы, но не стану. Знаете почему? Потому  что  построил
такую машину для себя несколько лет назад, и побывал в мезозойской эре,  и
посмотрел, что стало с динозаврами.
     Потом  я  заглянул  в  словарь  -  поэтому   и   могу   так   сказать
"мезозойская". Вдруг вы сомневаетесь. Я там узнал, что мезозойская  эра  -
это когда динозавры делали то, что положено динозаврам. Но тогда, конечно,
для меня это была пустая болтовня. Я решил, что парень спятил.  Джо  потом
клялся, что знал, что такое мезозойская эра,  но  долго  же  ему  клясться
придется, чтобы мы с Реем поверили.
     Но  все  же  на  нас  подействовало.   Мы   сказали   алкашу,   чтобы
пересаживался к нам. Наверно, хотели послушать немного, а потом  добраться
до его бутылки. Но он крепко держал бутылку правой рукой, садясь к нам,  и
так и не выпустил.


     Рей спросил:
     - Где вы ее построили?
     - В Средне-Западном университете. Мы с дочерью работали.
     Говорил он как парень из колледжа.
     Я спросил:
     - И где же она? У вас в кармане?
     Он даже не мигнул: как бы мы ни  шутили,  он  не  реагировал.  Просто
говорил все громче - виски язык развязывало - и не заботился,  слушаем  мы
или нет.
     Он сказал:
     - Я ее сломал. Не захотел. Хватит с меня.
     Мы ему не поверили. Ни на грош не поверили. Вы это поймите. У  парня,
который построил бы машину времени, были бы миллионы. Да он все деньги мог
бы забрать, все бы знал наперед о бирже, скачках, выборах. Ни  за  что  не
поверю, что он от этого откажется, что бы там ни было. Да к тому же  никто
из нас в путешествия во времени не верил: а правда,  что  если  вы  убьете
своего дедушку?
     Ну, неважно.
     Джо сказал:
     - Да, сломали. Конечно. Как вас зовут?
     Но тот не ответил. Мы еще несколько раз спрашивали и кончили тем, что
стали звать его "Профессор".
     Он прикончил стакан и очень медленно стал снова его наполнять. Нам не
предложил, и мы продолжали сосать пиво.
     Ну, я сказал:
     - Валяйте. Что случилось с динозаврами?
     Но он опять не ответил сразу. Потом уставился  на  середину  стола  и
стал ей рассказывать:
     - Не знаю, сколько раз Кэрол отправляла меня  назад  -  на  несколько
минут и часов, - прежде чем я сделал большой  прыжок.  Динозавры  меня  не
интересовали: я просто хотел  узнать,  как  далеко  можно  послать  машину
времени при моем запасе  энергии.  Конечно,  это  опасно,  но  так  ли  уж
интересна жизнь? Тогда шла война... и еще одна жизнь?
     Он погладил свой стакан, будто просто рассуждает, и что-то  пропустил
в голове, потом продолжал:
     - Было солнечно, солнечно  и  ярко,  сухо  и  жестко.  Ни  болот,  ни
папоротников.  Ничего  из  обычного   для   мелового   периода   окружения
динозавров, - ну мне кажется, он так сказал. Я незнакомые слова не  всегда
запоминаю, но кое-что  запомнил.  Потом  посмотрел  в  словарь,  и  должен
сказать, что он хоть и выпил, но все эти слова произнес, не запнувшись.
     Наверно, это нас и беспокоило. Он будто  привык  ко  всему  этому,  с
языка его так легко скатывалось.
     Он продолжал:
     - Период поздний, определенно меловый. Динозавры уже почти исчезли  -
все, кроме маленьких, с их металлическими поясами и оружием.
     Джо тут же практически окунул нос в пиво. Чуть  не  пролил  половину,
когда профессор произнес печально последнюю фразу.


     Джо вышел их себя.
     - Какие маленькие, с поясами и оружием?
     Профессор секунду смотрел на него, потом снова уставился в никуда.
     - Маленькие ящеры, четырех  футов  ростом.  Стоят  на  задних  лапах,
упираясь хвостом, и у них маленькие передние лапы с пальцами. Вокруг талии
металлический пояс, с него свисает оружие. Не просто  пулевое  -  какой-то
энергетический проектор.
     - Что? - спросил я. - Послушайте, когда это было? Миллионы лет назад?
     - Совершенно верно, - ответил он. - Ящеры. С чешуйками, век у них  не
было, и, вероятно, они откладывали яйца.  Но  у  них  были  энергетические
ружья. Их было пятеро. Набросились на меня, как только я  слез  с  машины.
Их, наверно, на Земле были миллионы - миллионы. Повсюду.  Тогда  это  были
цари природы.


     Я догадался, кем его посчитал Рей:  у  него  появилось  такое  хитрое
выражение в глазах; мне в таких случаях всегда хочется двинуть его  пустой
пивной бутылкой; полной нельзя: пива жалко. Рей сказал:
     - Послушайте, профессор, миллионы?  Разве  те  парни,  что  только  и
знают, что отыскивать старые кости и возиться с  ними,  не  выяснили,  как
выглядят  динозавры?  Музеи  полны  их  скелетов.  Ну,  где   же   те,   с
металлическими поясами? Если их было миллионы, что с ними  стало?  Где  их
кости?
     Профессор вздохнул. По-настоящему вздохнул, печально. Может,  впервые
понял, что говорит с тремя парнями в комбинезонах. В забегаловке. А может,
ему было все равно.
     Он сказал:
     - Костей находят немного. Подумайте, сколько животных жило на  Земле.
Миллиарды и триллионы. А сколько окаменелостей мы  находим?  И  эти  ящеры
были разумные. Не забывайте этого. Они не попадали в лавины, болота, лаву,
за исключением редких случаев.  Сколько  окаменелостей  человека  находят,
даже полуразумных обезьянолюдей миллионы лет назад?
     Он смотрел на свой полупустой стакан, поворачивая его в руках.
     Потом сказал:
     - Да и что покажут окаменелости? Металлические пояса  проржавеют,  от
них ничего не останется. Эти ящеры были теплокровными. Я знаю это, но  как
это докажешь по окаменевшим костям? Какого дьявола? Можно ли  будет  через
миллион лет сказать по человеческому скелету, как выглядел Нью-Йорк? Можно
ли по костям выяснить, кто именно: человек или горилла,  придумал  атомную
бомбу, а кто ел бананы в зоопарке?
     - Эй, - заявил Джо, решивший поспорить, - любой тупица отличит скелет
человека от скелета гориллы. У человека мозг больше. Каждый дурак  скажет,
кто из них умнее.
     - Правда? - Профессор рассмеялся, будто все это просто и очевидно,  и
просто стыдно на это тратить время.  -  Вы  судите  по  тому,  чего  сумел
добиться человек. У эволюции много возможностей и путей. Птицы летают так,
летучие мыши по-другому. У жизни много хитростей. Как  вы  думаете,  какую
часть своего мозга вы используете? Примерно пятую. Так говорят  психологи.
Насколько нам известно, восемьдесят процентов мозга не  используются.  Все
работают на первой передаче,  кроме,  может  быть,  нескольких  человек  в
истории. Леонардо да Винчи, например. Архимед, Аристотель,  Гаусс,  Галуа,
Эйнштейн...
     Ни о ком из них, кроме Эйнштейна, я не слыхал, но  запомнил.  Он  еще
нескольких упомянул, но этих я не помню. Потом он сказал:
     - У этих ящеров мозг был маленький, может, в четверть нашего или  еще
меньше, но они использовали его полностью, весь без остатка.  Кости  этого
не покажут, но они были разумными; разумными, как люди. И хозяевами Земли.


     Тут Джо придумал кое-что хорошее. На какое-то время  мне  показалось,
что он профессора прищучил, и я ужасно обрадовался, когда тот  вывернулся.
Джо сказал:
     - Слушайте, профессор, если эти  ящерицы  были  такие  умные,  почему
после них ничего не осталось? Где их города, где их дома, где все то,  что
мы находим после пещерного человека: каменные ножи и прочее? Дьявол,  если
человек уберется с Земли, сколько мы за собой оставим! Мили  не  пройдешь,
не наткнувшись на город. А дороги, а все остальное!


     Но профессора остановить было невозможно. Он и не моргнул. Продолжал:
     - Вы по-прежнему судите о других по человеческим  меркам.  Мы  строим
города, дороги, аэропорты и прочее, а они нет. Он жили  по-другому.  Образ
жизни был совсем другим. У них не было городов. Не было нашего  искусства.
Не знаю, что у них было, потому что очень уж они чужие, и от них ничего не
могло сохраниться, кроме оружия. Но  и  оно  не  сохранилось.  Мы,  может,
каждый день спотыкаемся об их реликты и не подозреваем об этом.
     К этому времени я решил, что с меня  хватит.  Его  просто  невозможно
прижать. Чем умнее ты, тем умнее и он.
     Я сказал:
     - Послушайте. Откуда вы все это знаете? Что вы - жили с ними? Или они
говорят по-английски? А, может, вы изучили  язык  ящеров?  Ну-ка,  скажите
несколько слов по-ящеричьи.
     Он меня уже достал. Знаете, как это бывает. Парень тебе в лицо  врет,
а ты его прижать не можешь.
     Но профессор не вышел  из  себя.  Он  по-прежнему  медленно  наполнял
стакан.
     - Нет, - сказал он, - я не знаю их языка, и они со мной не  говорили.
Только смотрели на меня  своими  холодными  жесткими  глазами  -  змеиными
глазами, - и я знал, о чем они думают, а они знали,  о  чем  думаю  я.  Не
спрашивайте, как это происходило. Просто так было. Все. Я знал, что они на
охоте, и знал, что меня они не отпустят.
     Тут мы перестали его спрашивать. Смотрели на него, потом Рей спросил:
     - И что же случилось? Как вам удалось уйти?
     - Ну, это просто. На  вершине  холма  показалось  какое-то  животное.
Длинное, футов десять, узкое,  и  прижималось  к  земле.  Ящеров  охватило
возбуждение. Я чувствовал это возбуждение волнами. Они  как  будто  забыли
обо мне в порыве кровожадности - и побежали туда. Я сел в машину, вернулся
и разбил ее.
     Большего вранья мне слышать не приходилось. Джо откашлялся.
     - Ну, и что же случилось с динозаврами?
     - Как, вы разве не поняли? Я думал,  это  достаточно  ясно.  Все  эти
маленькие разумные ящеры. Они охотники - по инстинкту и по желанию. Это их
самое большое увлечение в жизни. Они охотились не ради пищи - ради забавы.
     - И они стерли с лица Земли всех динозавров?
     - Всех, какие жили в их время, все современные им виды. Думаете,  это
невозможно? Сколько нам потребовалось, чтобы уничтожить  миллионные  стада
бизонов? А что в течение нескольких лет произошло с дронтом?  Предположим,
мы всерьез возьмемся: сколько лет продержатся львы, тигры, жирафы? К  тому
времени, как я с этими ящерами встретился, большой дичи уже не  оставалось
- ни одной рептилии крупнее пятнадцати футов,  может  быть.  Все  исчезли.
Маленькие дьяволы гонялись за меньшими, распугивали их  и,  вероятно,  все
глаза проплакали из-за добрых старых дней.
     Мы молчали, смотрели  на  свои  пустые  бутылки  и  думали.  Все  эти
динозавры, большие, как дом, убитые маленькими ящерами с  ружьями.  Убитые
для забавы.
     Джо наклонился, легко положил руку профессору на плечо и  потряс.  Он
сказал:
     - Эй, профессор, но если это так, что случилось с  самими  маленькими
ящерами с ружьями? А? Вы туда не возвращались, чтобы узнать?
     Профессор с каким-то потерянным выражением посмотрел на нас.
     - Вы все еще не понимаете! Это уже началось. Я видел по их глазам.  У
них кончилась большая дичь, кончилась забава их жизни. И что же они должны
были делать? Обратились к  другой  дичи  -  самой  опасной  из  всех  -  и
позабавились вволю. Перебили эту дичь до конца.
     - Что за дичь? - спросил Рей. Он еще не понял, но мы с Джо поняли.
     - Они сами, - громко ответил профессор. - Прикончили всех остальных и
принялись за себя - и не остановились, пока никого не осталось.
     Мы снова замолчали и думали об этих больших ящерах, больших, как дом,
которых прикончили маленькие ящеры с ружьями. Потом подумали и о маленьких
ящерах, как они, когда ничего уже не оставалось, пустили эти ружья  в  ход
друг против друга.
     Джо сказал:
     - Бедные глупые ящеры.
     - Да, - согласился Рей, - бедные спятившие ящеры.
     И тут он нас испугал  по-настоящему.  Профессор  вскочил,  глаза  его
выпятились, будто вот-вот выскочат из глазниц. И заорал:
     - Проклятые придурки! Какого дьявола  вы  тут  слюни  пускаете  из-за
ящеров? Они уже миллионы лет как мертвы! Это был первый разум на Земле,  и
вот чем он кончил. Но это в прошлом. А сегодня второй разум -  и  как  он,
по-вашему, кончит?
     Он оттолкнул свой стул и направился к выходу. На пороге  обернулся  и
сказал:
     - Бедные глупые люди! Давайте поплачьте о них.




                         Айзек Азимов

                            Думай!

    Руки Дженевьевы Реншоу,  доктора  медицины,  были  глубоко
зусунуты в   карманы  лабораторного  халата,  и  сквозь  ткань
угадывались сжатые кулаки, но голос ее был спокое.
    - Дело в том,  сказал она,  - что у меня все почти готово,
но мне требуется помощь, чтобы избавиться от этого "почти".
    Джеймс Берковиц, физик, имевший склонность опекать простых
физиологов, когда  они  слишком  привлекательны,  чтобы   быть
доступными, привык называть ее Дженни Рен,  когда она этого не
слышала. Он  с  удовольствие  говорил,  что   у   Дженни   Рен
классический профиль  и  удивительно  гладкие  и прямые брови,
если принять во внимание,  что  за  этими  бровями  расположен
столь незаурядный  мозг.  Одннако  он  усвоил,  что  не  стоит
выражать свое восхищение - в смысле  классического  профиля  -
поскольку это   называется   мужским  шовинизмом.  Лучше  было
восхощаться умом,  но все же он предпочитал  не  делать  этого
вслух в ее присутствии.
    Поскркбывая большим  пальцем  подрастающую  на  подбородке
щетину, он сказал: - Ну думаю, что у начальства надолго хватит
терпения. У меня такое ощущение,  что тебя собираются  еще  до
конца недели вызвать на ковер.
    - Поэтому мне и нужна твоя помощь.
    - Боюсь,  ничем  не  смогу помочь.  - Он неожиданно увидел
свое отражение в зеркале и на мгновение  залюбовался  укладкой
волос на голове.
    - И помощь Адама тоже, - добавила она.
    Адам Орсино,  который  до  этого  момента потягивал кофе и
выглядел погруженным  в  размышления,  вздрогнул,  словно   от
неожиданного пинка сзади и выдавил:  - Почему я?  _ Его пухлые
губы задрожали.
    - Потому  что  вы  здесь  специалисты  по лазерам.  Джим -
теоретик, и Адам - инженер. А я придумала такое применения для
лазера, которое вам и не снилось.  Я не смогу их убедить одна,
а вы вдвоем сможете.
    - В  том  случае,  -  сказал  Берковиц,  - если ты сможешь
сначала убедить нас.
    - Хорошо.  Допустим,  вы  позволите  мне отнять час вашего
драгоценного времени,  если вы не  боитесь,  что  вам  покажут
нечто совершенно  новое о лазерах.  Можете потратить на это то
время, когда вы пьете кофе.

                          *   *   *

    Все прочее в лаборатории Реншой затмевал компьютер. Нельзя
сказать, что он был необычно большим,  но выглядел вездесущим.
Реншоу разработала свою технику  обращения  с  компьютером,  и
можифицировала и наращивала в нем блоки до тех пор, пока никто
кроме нее (и,  как иногда полагал Берковиц,  даже она сама) не
мог уверенно с ним обращаться.  Не такой уж неплохой результат
для биолога, говорила она.
    Она молча  закрыла  дверь,  затем повернулась и неулыбчиво
взглянула на обоих.  Берковиц с неудовольствием ощутил немного
неприятный запах, а шевелящийся нос Орсино подтвердил, что тот
его тоже почувствовал.
    - Позвольте  мне перечислить для вас применения лазера,  -
сказала Реншоу.  -  Если  вы  не   возражаете   против   такой
дилетантской лекции.  Лазер - источник когерентного излучения,
все световые волны которого имеют  одну  длину  и  движутся  в
одном направлении,   поэтому   оно   лишено   помех   и  может
использоваться в  голографии.  Модулируя  световые  волны,  вы
можем с  высокой  точностью наложить на них информацию.  Более
того, поскольку длина волны лазера в миллион раз меньше, чем у
радиоволн, лазерный  луч  может  нести  в  миллион  раз больше
информации, чем эквивалентный радиолуч.
    Берковиц явно  забавлялся.  -  Вы  работаете  над лазерной
системой связи, Дженни?
    - Ничего  подобного,  - возразила она.  - Я оставляю столь
очевидные достоинтсва  физикам  и   инженерам.   Лазер   также
способен концентрировать  порции  энергии  на микроскопической
площади и  выделять  эру  энергию  по  частям.   при   больших
мощностях можно   вызрывать   водород   и,   возможно,  начать
управляемую ядерную реакцию...
    - Убежден,  что  и этого у вас нет,  - сказал Орсино,  чья
лысая голова блестела в свете флуоресцентных ламп.
    - Нет.   Я  и  не  пыталась.  при  малых  мощностях  можно
пробивать отверстия в самых огнеупорных  материалах, сваривать
детали, обрабатывать   их   нагревом,   делать   углубления  и
разметку. Можно так быстро удалить или выжечь крошечные порции
вещества в  ограниченной области,  что вещество вокруг даже не
успеет нагреться.  Так  можно   обрабатывать   зубную   эмаль,
сетчатку глаз  и  так  дклее.  И,  конечно  же,  лазер  -  это
усилитель, способный  усиливать  слабые  сигналы   с   большой
точностью.
    - А зачем вы нам все это говорите? - спросил Берковиц.
    - Чтобы показать, как эти свойства могут быть использованы
в моей области, нейрофизиологии.
    Она пригладила  рукой  свои темные волосы,  словно впервые
заволновалась. - Десятилетиями,  - сказала  она,  -  мы  умели
измерять очень   слабые   изменяющиеся   потенциалы   мозга  и
записывать их в виде электроэнцефалограмм,  ЭЭГ.  Мы  получали
альфа, бета и дельта-волны,  тета-волны,  различные вариации в
различное время,  в зависимости от того,  открыты или  закрыты
глаза, дремлет или бодрствует человек.  Но информации из всего
этого мы получили очень мало.
Беда в том, что мы записываем перекрестные комбинации сигналов
десяти миллиардов нейронов.  Это  то  же  самое,  что  слушать
разговоры всех  людей  на Земле,  даже больше - 1,25 населения
Земли - с большого расстояния,  и пытаться услышать  отдельные
разговоры. Мы  можем зарегистрировать какие-то крупные,  общие
изменения - мировую войну или повышение громкости  шума  -  но
ничего более   тонкого.   Содным  образом  мы  можем  отметить
некоторые крупные неисправности мозга, к  примеру,  эпилепсию,
но ничего более мелкого.
    Предположим теперь,  что мозг можно просвечивать тончайшим
лазерным лучом,  клетку за клеткой,  и так быстро, что ни одна
из них  не  получит  достаточно  энергии,  чтобы   существенно
повысить свою  температуру.  Мизерные потенциалы каждой клетки
могут по принципу обратной связи воздействовать на луч лазера,
и эти  модуляции  можно  будет  усилить  и записать.  Тогда вы
получите новый вид измерений,  лазерную  энцефалографию,  ЛЭГ,
если хотите,  которая  будет  содержать  в  миллион раз больше
информации, чем обычная ЭЭГ.
    - Отличная мысль, - сказал Берковиц. - Но всего лишь мысль.
    - Более чем мысль,  Джим.  Я работала над этим  пять  лет,
поначалу в  свободное время.  А потом и в рабочее,  что больше
всего волнует наше начальство,  потому что  я  не  посылаю  им
отчетов.
    - А почему?
    - Потому  что  работа дошла до стадии,  когда она выглядит
слишком безумной,  до той стадии,  когда я должна занть, где я
нахожусь и должна быть уверена, что сначала получу поддержку.
    Она отдернула ширму,  за  которой  оказалась  клетка,  где
сидели две мартышки с печальными глазами.
    Берковиц и Орсино переглянулись.  Берковиц коснулся своего
носа. - По-моему, чем-то попахивает.
    - А что ты с ними делаешь? - спросил Орсино.
    - По-моему,  -  сказал  Берковиц,  -  она  просвечивает  у
мартышек мозги. Верно, Дженни?
    - Я  начинала со значительно более мелких животных.  - Она
открыла клетку и вытащила одну мартышку, похржую на печального
старичка с бакенбардами.
    Она обняла мартышку,  погладила ее и несильно привязала  к
креслу.
    - Что ты делаешь? - спросил Орсино.
    - Я   не   могу  допустить,  чтобы  она  бегала  во  время
эксперимента, и не  могу  усыпить  ее,  чтобы  эксперимент  не
нарушить. В ее мозг вживлено несколько электродов,  и сейчас я
подключу их  к  моей  ЛЭГ-установке.  Вот  лазер,  которым   я
пользуюсь. Думаю,   вы  узнали  эту  модель,  и  мне  не  надо
перечислять его параметры.
    - Спасибо,  - сказал Берковиц, - но можешь рассказать, что
нам придется увидеть.
    - Это столь же легко,  как и показать.  просто смотрите на
экран.
    Она со   спокойной  уверенностью  присоединила  провода  к
электродам, затем  повернула   регулятор,   который   уменьшил
яркость горящих   над   головой   ламп.  На  экране  появилась
иззубренная мешанина пиков и  провалов  в  виде  яркой  четкой
линии, испещренной   вторичными   и  третичными  пичками.  она
медленно и незначительно изменялась,  но иногда  резко  меняла
свой вид.  Создавалось  такое  впечатление,  что  кривая жевет
своей жизнью.
    - Это, - сказала Реншоу, - всего лишь информация ЭЭГ, но с
гораздо большим количеством деталей.
    - Которых  тебе  достаточно,  -  спросил  Орсино,  - чтобы
сказать, что происходит в отдельных клетках?
    - Теоретически да.  Практически - нет.  Пока нет. Но можно
выделить из этой  общей  кривой  ЭЭГ  отдельные  составляющие.
Смотрите.
    Она нажала клавишу компьютера,  и линия изменилась,  потом
изменилась еще  раз.  То это была небольшая,  почти правильная
волна, перемещающаяся  вперед  и  назад  почти   с   четкостью
бьющегося сердца,  то острая и зазубренная, то прерывистая, то
почти безо всяких деталей - и все это в  быстрых переключениях
геометрического сюрреализма.
    - Ты хочешь стакзать,  - спросил Берковиц,  -  что  каждая
частичка мозга настолько отличается от другой?
    - Нет, - ответила РЕншоу. - Ничего подобного. Мозг в очень
большой степени голографическое устройство, но в его различных
частях есть мелкие сдвиги интенсивности, и Майк может выделять
их как отклонения от нормы и использовать ЛЭГ-установку для их
усиления.
    - Кто такой Майк? - спросил Орсино.
    - Майк? - отозвалась Реншоу, на мгновение удивившись. Кожа
на ее  щеках  на  секунду  вспыхнула.  - Разве я не сказала...
словом, я его иногда так называю.  Это  сокращение  слов  "мой
компьютер". - она обвела рукой комнату. - Мой компьютер. Майк.
Очень сложно запрограммированный.
    Берковиц кивнул и сказал:  - Хорошо, Дженни, но к чему все
это? Если ты сделала новое устройство для исследования мозга с
помощью лазера,  то прекрасно. Это интересное применение, и ты
права, что я  бы  о  таком  не  подумал  -  но  все  же  я  не
нейрофизиолог. Но почему бы не описать его в отчете? По-моему,
начальство поддержит...
    - Но  это  всего лишь начало.  - Она выключила сканирующее
устройство и положила мартышке в рот кусочек  фрукта. Обезьяна
не выглядела  испуганной  и  не  показывала,  что ей что-то не
нравится. Она медленно жевала.  Реншой отключила  провода,  но
оставила мартышку привязанной.
    - Я могу идентифицировать различные  отдельные  кривые,  -
сказала Реншоу. - Некотороые свяханы с органами чувств, другие
с реакцией внутренних органов,  некоторые  с  эмоциями.  Можно
многого добиться   и   с   этим,   но   я   не  хочу  на  этом
останавливаться. Самая интересная из кривых та,  что связана с
абстрактным мышлением.
    Пухлое лицо Орсино сморщилось от недоверия.  - Откуда  это
известно?
    - Эта особая форма кривой делается все  более  выраженной,
если двигаться  в  животном  царстве  в направлении усложнения
мозга. Ни с одной другой кривой подобного не происходит. Кроме
того... -  она  остановилась,  а  затем,  словно  собравшись с
мыслями, продолжила:  -  Эти  кривые  усиливаются  в  огромной
степени. Они   могут   быть   уловлены,  детектированы.  Можно
сказать... возможно... что это... мысли...
    - Боже мой! - сказал Берковиц. - Телепатия!
    - Да, - с вызовом произнесла она. - именно так.
    - Не   удивительно,  что  ты  не  захотела  писать  отчет.
Продолжай, Дженни.
    - А  почему  бы и нет?  - сказала Реншоу уже спокойнее.  -
Разумеется, не  может  быть   телепатии,   использующей   лишь
неусиленные изменения   потенциала  человеческого  мозга,  как
невозможно разгляжеть    детали    марсианской     поверхности
невооруженным глазом.    Но   как   только   были   изобретены
инструменты... телескоп... и  э т о...
    - Тогда расскажи начальству.
    - Нет,  - сказала Реншоу. - Они не поверят. Они попытаются
меня остановить.  Но им придется поверить т е б е, Джим, и т е
б е, Адам.
    - И что же, по-твоему, я им скажу?
    - То,  что увидите сами. Сейчас я подключу мартышку снова,
а Майк...  мой компьютер, уловит кривую абстрактной мысли. Это
займет несколько секунд. Компьютер всегда выделяет эту кривую,
если только не получит команду не делать этого.
    - Почему?  Потому что компьютер тоже думает?  - рассмеялся
Берковиц.
    - Это  вовсе  не  так  смешно,  -  ответила  Реншоу.  -  Я
подозреваю, что   тут   е  с  т  ь  резонанс.  Этот  компьютер
достаточно сложен,  чтобы  создать  электронную  структуру   с
элементами, сходными  с  кривой  абстрактной мысли.  Во всяком
случае...
    На экране  снова мелькали волны обезьяннего мозга,  но уже
не те кривые,  что они видели раньше.  На этот  раз  это  была
почти лохматая   от   сложности   кривая,  которая  непрерывно
изменялась.
    - Я ничего не различаю, - сказал Орсино.
    - Вам надо включиться в приемную цепь, - сказала Реншоу.
    - То есть ввести в мозг электроды? - спросил Берковиц.
    - Нет,  только  наложить  их   на   череп.   Этого   будет
достаточно. Я предпочла бы тебя,  Адам,  потому что у тебя нет
изоляции из волос...  Да не бойтесь вы,  я сама  подключалась.
Это не больно.
    Орсино подчинился с  явной  неохотой.  Было  заметно,  что
егомускулы напряжены, но он позволил закрепить на своей голове
провода.
    - Что-нибудь чувствуешь? - спросила Реншоу.
    Орсино кивнул   и   стал   прислушиваться.   Он   невольно
заинтересовался происходящим.  - Кажется,  я ощущаю гудение, -
сказал он, - и... слабое попискивание... и, как смешно... что-
то вроде подергивания...
    - На мой взгляд,  - сказал Берковиц,  - мартышка  вряд  ли
думает словами.
    - Конечно. нет, - сказала Реншоу.
    - Ну,  а тогда,  сказал Берковиц, - если ты предполагаешь,
что какое-то попискивание и подергивание  означают  мысль,  то
это лишь предположение. И не убедительное.
    - Тогда следует опять подняться вверх по шкале,  - сказала
Реншоу. - Она отвязала мартышку и посадила ее в клетку.
    - Ты хочешь сделать опыт на  ч  е  л  о  в  е  к  е?  -  с
недоверием спросил Орсино.
    - Я его сделаю на  с е б е, на  л и ч н о с т и.
    - Ты вживила себе электроды...
    - Н е т.  В моем случае у компьютера  есть  гораздо  более
сильный источник  сигналов.  Мой  мозг в десять раз массивнее,
чем у мартышки. Майк может принимать мои кривые сквозь череп.
    - Откуда ты знаешь? - спросил Берковиц.
    - Неужели вы думаете,  что я первый раз  ставлю  опыты  на
себе? А теперь помогите мне одеть вот это. Хорошо.
    Ее пальцы пробежали по клавиатуре компьютера,  и на экране
сразу же  замелькала причудливо извивающаяся кривая, настолько
сложная, что создавалось впечатление хаоса.
    - Установите,   пожалуйста,   свои  провода  на  место,  -
попросила Реншоу.
    Орсино выполнил просьбу с помошью Берковица,  который явно
не одобрял   происходящее   полностью.   Орсино    кивнул    и
прислушался. - Я слышу слова, - скзал он, - но они несвязные и
перекрывающиеся, как будто говорят разные люди.
    - Я пыталась ни о чем не думать, - сказала Реншоу.
    - Когда вы разговариваете, я слышу эхо.
- Не   разговаривайте,  Дженни,  -  сухо  сказал  Берковиц.  -
Раскройте свой мозг и посмотрим, услышит ли он, как вы д у м а
е т е.
    - Я не слышу эхо, когда говоришь  т ы, Джим.
    - Если  ты не заткнешься,  - сказал Берковиц,  - то вообще
ничего не услышишь.
    Все трое напряженно замолчали.  Затем Орсино кивнул,  взял
со стола ручку и бумагу и что-то записал.
    Реншоу протянула руку,  щелкнула выключателем, высвободила
голову из-под проводов и встряхнула  волосами,  приводя  их  в
порядок. -  Надеюсь,  -  сказала она,  - что вы записали такую
фразу: "Адам, поднимите скандал в главном оффисе, и Джим съест
ворону".
    - Это именно то, что я записал, - сказал Орсино, - слово в
слово.
    - Ну,  вот и разобрались,  - сказала Реншоу.  - Работающая
телепатия, так  что  нам  больше  не  придется передавать друг
другу всякую чепуху.  Подумайте о ее применении в психиатрии и
лечении умственных заболеваний. Подумайте о ее использовании в
образовании и   обучающих   машинах.    представьте    ее    в
расследовании преступлений.
    Глаза Орсино расширились.  - Если честно, то ее социальные
приложения просто потрясающие. Не думаю, что что-либо подобное
будет разрешено.
    - А почему бы и нет? Под соответствующим контролем закона?
- безразлично скзала Реншоу.  - В любом случае,  если вы  двое
сейчас присоединитесь ко мне,  наш объединенный вес сможет это
удержать и протолкнуть через препятствия. И если вы пойдете со
мной, то это будет Нобелевская по...
    - Я не хочу, - мрачно ответил Берковиц. - Не сейчас.
    - Что?  Что  ты  хочешь  этим сказать?  - яростно спросила
Реншоу, холодное красивое лицо которой внезапно вспыхнуло.
    - Телепатия слишком нежная вещь. Она чересчур удивительна,
слишком желанна. А вдруг мы обманываем сами себя?
    - Так послушай сам, Джим.
    - И я могу ввести себя в заблуждение. Нужен контроль.
    - Что значит "контроль"?
    - Замкни накоротко источник мыслей.  Никаких животных.  Ни
мартышек, ни  людей.  пусть Орсино послушает металл,  стекло и
лазерный луч,  и если он и тогда что-то услышит,  то значит мы
все обманываемся.
    - А если он ничего не услышит?
    - Тогда  я  буду  слушать,  и  если  не  глядя - из другой
комнаты - смогу сказать,  подключились вы цепи, или нет, вот т
о г д а  я подумаю, присоединяться к вам, или нет.
    - Ну что же,  - сказала Реншоу,  -  попробуем  контрольный
опыт. Я  его  не  проводила,  но это нетрудно устроить.  - Она
взялась за висящие над ее головой провода и  начала  соединять
их между собой. - А теперь, Джим, если вы продолжаете...
    Но не успела она закончить фразу,  как  раздался  холодный
чистый звук,  такой  же  чистый  и  ясный,  как  звон бьющейся
льдинки:
    - Наконец-то!
    - Что? - спросила Реншоу.
    - Кто это сказал... - удивился Орсино.
    - Кто-нибудь произносил "наконец-то"? - спросил Берковиц.
    - Это был не звук,  - сказала побледневшая Реншоу. - Слова
раздались в моей... и вы оба тоже...
    Чистый звук послышался снова: - Я ма...
    Реншоу разорвала соединенные провода,  и наступила тишина.
- По-моему,  - еле слышно произнесла она, - это мой компьютер.
Майк.
    - То  есть,  по-вашему,  он д у м а е т?  - почти таким же
шепотом отозвался Орсино.
    Реншоу ответила   кким-то   незнакомым   голосом,  который
постепенно обрел громкость:  - Я же  г о в о р и л а,  что  он
достаточно сложен,  чтобы...  как  вам  кажется...  он  всегда
автоматически настраивался на кривую абстрактной мысли, чей бы
мозг ни  был  подключен.  Не кажется ли вам,  что в отсутствие
такого мозга он настроился на самого себя?
    Наступила тишина,  потом  Берковиц сказал:  - Ты пытаешься
утверждать, что этот компьютер думает, но он не может выражать
свои мысли, пока вынужден выполнять программу. И если ему дать
возможность использовать ЛЭГ-установку...
    - Но такого не может быть,  - пискнул Орсино. - Никто ведь
не был подключен на прием. Это совсем разные вещи.
    - Работающий  компьютер,  -  сказала реншоу,  - потребляет
гораздо большую мощность,  чем человеческий мозг. Наверное, он
способен усилить  свои  сигналы  до  такой  степени,  что мы в
состоянии уловить их безо  всяких  приспособлений.  Иначе  как
можно объяснить...
    - Ну что же,  - резко произнес Берковиц,  - в таком случае
ты изобрела   новое   применение  лазера.  Оно  позволяет  нам
разговаривать с компьютером как с независимым разумом, лицом к
лицу.
    - О боже, - сказала Реншоу, - что же нам теперь делать?

    I.Asimov. Think! (c) 1977
    (с) 1989 перевод с английского А.Новикова






                              ОБЕЗЬЯНИЙ ПАЛЕЦ


     - Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да.  Да,  -
произнес Марми Таллин в шестнадцати различных  тональностях  и  ударениях,
при  этом  его  кадык  на  длинной  шее   конвульсивно   дергался.   Марми
писатель-фантаст.
     - Нет, - ответил Лемюэль Хоскинс, непоколебимо глядя сквозь свои очки
в стальной оправе. Хоскинс - издатель научной фантастики.
     - Значит, вы не принимаете научный  тест.  Вы  меня  не  слушаете.  Я
забаллотирован? - Марми приподнялся на цыпочках, опустился, несколько  раз
повторил этот процесс, тяжело дыша. Пальцами он вцепился себе в волосы.
     - За один, против шестнадцать, - сказал Хоскинс.
     - Послушайте, - снова начал Марми, -  почему  это  вы  всегда  правы?
Почему неправ всегда я?
     - Марми, посмотрите этому в лицо. Мы  судим  по-разному.  Если  тираж
журнала уменьшится, я буду разорен.  Засяду  по  уши.  Президент  общества
космических издателей начнет задавать вопросы. Он примется изучать  цифры.
Но тираж не падает. Напротив, он растет. Поэтому я хороший  издатель.  Что
касается вас, то когда издатели принимает ваши  рукописи,  вы  талант.  Но
когда не принимают, вы бездарь. В данный момент вы бездарь.
     - Есть  и  другие  издатели.  Вы  не  один,  -  Марми  вытянул  руки,
растопырив пальцы. - Считать умеете? Вот сколько фантастических журналов с
радостью возьмут рассказы Таллина не глядя.
     - Gesundheit [на здоровье, (нем.)], - сказал Хоскинс.
     - Послушайте, - голос Марми стал сладким, - вы хотите, чтобы  я  внес
два изменения, верно? Вам нужна вступительная сцена с  битвой  в  космосе.
Ладно, сделал. Она уже тут. - Он помахал рукописью под носом у Хоскинса, и
тот отодвинулся, как от дурного запаха.
     - Но вы хотите также,  чтобы  в  самой  середине  действия  произошла
ретроспекция, сцена на корабле, - продолжал Марми, - и  вот  этого  вы  не
можете получить. Внеся это  изменение,  я  уничтожу  концовку,  в  которой
сейчас есть и пафос, и глубина, и чувство.
     Издатель Хоскинс уселся в кресло и обратился  к  секретарше,  которая
все это время продолжала печатать. Она привыкла к таким сценам.
     Хоскинс сказал:
     - Вы слышали, мисс Кейн? _О_н_ говорит о пафосе, глубине  и  чувстве.
Что писатель знает о таких вещах? Послушайте, введя вставку, вы усиливаете
интерес, укрепляете рассказ, делаете его более ценным.
     - Чем я его делаю ценнее? - с болью воскликнул  Марми.  -  Вы  хотите
сказать, что если я посажу  в  корабль  несколько  парней  и  заставлю  их
говорить о политике и социологии в ожидании взрыва, рассказ станет ценнее?
О, Боже!
     - Но иначе нельзя. Если вы  дождетесь  кульминации  и  потом  начнете
обсуждать политику и социологию, читатель уснет над вашим рассказом.
     - Я пытаюсь сказать вам, что вы ошибаетесь, и могу это доказать.  Что
смысла спорить, когда я организовал научный эксперимент...
     - Научный эксперимент? - Хоскинс снова апеллировал  к  секретарше.  -
Как вам это нравится, мисс Кейн? Он считает себя одним из своих героев.
     - Я случайно знаком с одним ученым.
     - Кто это?
     -  Доктор  Арндт  Торгессон,  профессор  психодинамики  Колумбийского
университета.
     - Никогда о нем не слышал.
     - Полагаю, это о многом говорит, - с презрением сказал Марми. -  _В_ы
о нем никогда не слышали. Вы и об Эйнштейне не слышали, пока  ваши  авторы
не стали упоминать его в рассказах.
     - Очень остроумно. Какая гадость! Так что с этим Торгессоном?
     -  Он  разработал  способ  научной  оценки  качества  рукописи.   Это
грандиозная работа. Это... это...
     - И это тайна?
     - Конечно, тайна. Он не профессор из фантастики. В  фантастике  когда
человек разрабатывает теорию, он тут же оповещает об этом  все  газеты.  В
реальной жизни так не бывает. Ученый годы проводит в  экспериментах,  пока
не опубликует что-нибудь. Публикация - это серьезное дело.
     - Тогда откуда _в_ы_ об этом знаете? Простой вопрос.
     - Так случилось, что профессор Торгессон мой поклонник. Ему  нравятся
мои рассказы. Он считает меня лучшим писателем в этом жанре.
     - И он показал вам свою работу?
     - Да. Я предвидел, что  вы  заупрямитесь  насчет  этого  рассказа,  и
попросил его провести для нас эксперимент. Он согласился, если мы не будем
об этом рассказывать. Он сказал, что эксперимент интересный. Он сказал...
     - Но почему такая таинственность?
     - Ну... - Марми колебался. -  Послушайте,  предположим,  у  вас  есть
обезьяна, которая печатает текст "Гамлета".


     Хоскинс в тревоге смотрел на Марми.
     - Вы что, розыгрыш тут устраиваете? - Он повернулся к  мисс  Кейн.  -
Когда писатель десять лет проработает в фантастике, без клетки он опасен.
     Мисс Кейн продолжала быстро печатать.
     Марми сказал:
     - Вы меня слышали: обычная обезьяна, выглядит даже забавнее  среднего
издателя. Я договорился на сегодня. Идете со мной?
     - Конечно, нет. Вы  думаете,  я  оставлю  кипу  рукописей  вот  такой
высоты, - он резко провел ладонью по горлу, -  ради  вашей  глупой  шутки?
Думаете, буду подыгрывать клоуну?
     - Это не шутка, Хоскинс. Ставлю обед  в  любом  ресторане  по  вашему
выбору. Мисс Кейн свидетельница.
     Хоскинс снова сел.
     - Вы меня угостите обедом? Вы, Мармадьюк Таллин,  самый  известный  в
Нью-Йорке должник, собираетесь оплатить чек?
     Марми содрогнулся, но не от упоминания о своей неспособности оплатить
чек, а от своего имени во всей его ужасной трехсложности. Он сказал:
     - Повторяю. Обед: что хотите и где хотите. Бифштексы,  грибы,  грудка
рябчика, марсианский крокодил - что угодно.
     Хоскинс встал и снял со шкафа шляпу.
     - Не могу упустить возможность  взглянуть,  как  вы  достаете  старую
большую  долларовую  банкноту  из  левого  фальшивого  каблука,  где   она
пролежала с девятьсот двадцать восьмого. Я иду с вами в Бостон...


     Доктор Торгессон был польщен. Он тепло пожал руку Хоскинсу и сказал:
     - Я читаю "Космические рассказы"  с  самого  приезда  в  эту  страну,
мистер Хоскинс. Прекрасный журнал. Особенно мне нравятся рассказы  мистера
Таллина.
     - Слышите? - спросил Марми.
     -  Слышу.  Марми  говорит,  что  у  вас  есть  талантливая  обезьяна,
профессор.
     - Да, - ответил Торгессон, - но, конечно, это конфиденциально.  Я  не
готов еще к публикации, а преждевременная публикация может уничтожить  мою
профессиональную карьеру.
     - Все сохранится под шляпой издателя, профессор.
     -  Хорошо,  хорошо.  Садитесь,  джентльмены,  садитесь.  -  Он  начал
расхаживать перед ними. - Что вы  рассказывали  мистеру  Хоскинсу  о  моей
работе, Марми?
     - Ничего, профессор.
     - Вот как. Ну, что ж, мистер Хоскинс, как  издатель  журнала  научной
фантастики, вы, я не сомневаюсь, знаете все о кибернетике.
     Хоскинс позволил сосредоточенно интеллигентному  взгляду  просочиться
за стальную оправу своих очков. Он сказал:
     - А,  да.  Компьютеры...  Массачузетский  технологический...  Норберт
Винер... - И что-то еще.
     - Да. Да. - Торгессон заходил быстрее. - Тогда вы знаете, что был  на
основе кибернетических принципов  создан  шахматный  компьютер.  Шахматные
правила и цель игры встроены в его цепи.  Если  дать  машине  определенную
позицию, она сможет рассчитать все вероятные ходы  с  их  последствиями  и
выбрать тот ход, который с наибольшей вероятностью  ведет  к  победе.  Она
может при этом учитывать даже темперамент противника.
     - А, да, - сказал Хоскинс, глубокомысленно поглаживая подбородок.
     Торгессон продолжал:
     - Представьте  себе  аналогичную  ситуацию,  в  которой  машине  дают
фрагмент  художественного  произведения,  к   которому   компьютер   может
добавлять слова из своей памяти,  где  сосредоточен  весь  словарь  языка.
Естественно, такую машину нужно снабдить чем-то вроде пишущей  машинки.  И
конечно, такой компьютер будет гораздо, гораздо сложнее шахматного.
     Хоскинс беспокойно заерзал.
     - Обезьяна, профессор. Марми упоминал обезьяну.
     - Но я как раз к этому и веду, - ответил  Торгессон.  -  Естественно,
никакая машина не может достичь такой сложности. Но  человеческий  мозг...
Человеческий  мозг  сам  по  себе  тоже  компьютер.  Конечно,  я  не   мог
использовать мозг человека. Закон, к сожалению, не позволяет. Но даже мозг
обезьяны, соответственно подготовленный, может сделать больше,  чем  любая
созданная человеком машина. Подождите! Сейчас я принесу маленького Ролло.
     Он вышел  из  комнаты.  Хоскинс  немного  подождал,  потом  осторожно
взглянул на Марми. И сказал:
     - Ну, Братец!
     - В чем дело? - спросил Марми.
     - В чем дело? Это фальшивка.  Скажите,  Марми,  где  вы  взяли  этого
мошенника?
     Марми рассердился.
     - Мошенника? Это подлинный кабинет профессора в "Фэйервезер Холл",  в
Колумбийском университете. Университет вы узнали, надеюсь?  Видели  статую
Альма Матер на 16 улице? Я вам показывал кабинет Эйзенхауэра.
     - Конечно, но...
     - А это кабинет доктора Торгессона. Посмотрите на пыль. - Он подул на
книгу, подняв облака пыли. - Одна только  пыль  свидетельствует,  что  это
подлинный   кабинет.   А   посмотрите   название   книги.   "Психодинамика
человеческого поведения". Автор профессор Арндт Рольф Торгессон.
     - Хорошо, Марми, хорошо. Торгессон существует,  и  это  его  кабинет.
Откуда вы узнали, что подлинный профессор в отпуске, и как проникли в  его
кабинет, я не знаю. Но неужели вы пытаетесь меня убедить, что этот  шут  с
компьютерами и обезьяной и есть подлинный профессор?
     - У таких подозрительных  людей,  как  вы,  бывает  очень  несчастное
детство.
     - Это всего лишь результат общения с писателями, Марми. Я уже  выбрал
ресторан, и обойдется это вам недешево.
     Марми фыркнул:
     - Ничего из тех несчастных  пенни,  что  вы  мне  платили.  Тише,  он
возвращается.


     За шею профессора цеплялась обезьянка  капуцин  очень  меланхоличного
вида.
     - Это маленький Ролло, - сказал Торгессон. - Поздоровайся, Ролло.
     Обезьянка потянула его за волосы.
     Профессор сказал:
     - Боюсь, он устал. У меня есть образец его работы.
     Он опустил обезьянку, позволив ей  держаться  за  его  палец,  а  сам
достал из кармана пиджака два листа бумаги и протянул их Хоскинсу.
     Хоскинс прочел:
     - Быть иль не быть, вот в чем вопрос. Достойно ли души терпеть  удары
и щелчки обидчицы судьбы иль  лучше  встретить  с  оружьем  войско  бед  и
положить конец волненьям? Умереть. Забыться. И все. И знать, что этот  сон
- предел сердечных мук... [Пер. Б.Пастернака].
     Он поднял голову.
     - Это напечатал маленький Ролло?
     - Вернее, это копия того, что он напечатал.
     - Ага, копия. Ну, маленький Ролло плохо знает  Шекспира.  У  Шекспира
"встретить с оружьем море бед".
     Торгессон кивнул.
     - Вы совершенно правы, мистер Хоскинс. Шекспир действительно  написал
"море". Но видите ли, это смешанная метафора. Невозможно сражаться с морем
при помощи  оружия.  С  оружием  сражаются  против  войска.  Ролло  выбрал
подходящее по ритму слово "войско". Это одна из редких ошибок Шекспира.
     Хоскинс сказал:
     - Покажите, как он печатает.
     - Конечно. - Профессор поставил на маленький столик машинку.  От  нее
шел провод. Профессор  объяснил:  -  Нужна  электрическая  машинка,  иначе
потребуется  слишком   большое   физическое   усилие.   Необходимо   также
подсоединить Ролло к трансформеру.
     Он сделал это с помощью двух электродов, на восьмую дюйма выступавших
из черепа маленького животного.
     - Ролло, - сказал он, - подвергся очень  тонкой  операции  мозга,  во
время которой провода были подсоединены к разным участкам  его  мозга.  Мы
можем отключить его действия и использовать его мозг просто как компьютер.
Боюсь, что подробности будут слишком...
     - Пусть печатает, - сказал Хоскинс.
     - А что вы бы хотели?
     Хоскинс быстро соображал.
     - Он знает "Лепанто" Честертона?
     - Он  ничего  не  знает.  Он  только  рассчитывает.  Просто  прочтите
небольшой отрывок, чтобы он мог оценить настроение и  стиль  и  рассчитать
продолжение по первым словам.
     Хоскинс кивнул, расправил грудь и загремел:
     - Белые фонтаны падают с  солнечных  дворов,  и  Солдан  Византийский
улыбается им. Смех, подобный фонтанам, застыл в лице того, кого боятся все
люди. Он тревожит лесную тьму,  тьму  его  бороды;  он  завивается  вокруг
кроваво-красного  полумесяца,  полумесяца  его  губ;   моря   всего   мира
потрясаются его кораблями...
     - Достаточно, - сказал Торгессон.
     Наступила тишина. Обезьянка серьезно рассматривала пишущую машинку.
     Торгессон сказал:
     - Процесс требует некоторого времени, конечно. Маленькому Ролло нужно
принять во  внимание  романтизм  этого  произведения,  слегка  архаический
стиль, ритм и так далее.
     И тут маленький черный палец нажал клавишу. Это была буква "о".
     - Он не  использует  большие  буквы,  -  сказал  ученый,  -  и  знаки
препинания  тоже,  и  у  него  бывает  много  ошибок.  Поэтому  я   обычно
перепечатываю его работу.
     Маленький Ролло коснулся клавиши "н", потом "и". Потом после  долгого
раздумья нажал на пробел.
     - Они, - прочел Хоскинс.
     Начали появляться слова:
     - они об рушивались набе  лые  рес  публики  италии  устрем  ля  лись
вадриатику как львым оря папа  вот  чаянии  взметнулр  уки  ипризвал  всех
христяьн скихры царей под зна мякреста.
     - Боже мой! - сказал Хоскинс.
     - Такое продолжение? - спросил Торгессон.
     - Клянусь любовью святого Петра! - не мог прийти в себя Хоскинс.
     - Если так, то Честертон очень хороший поэт.
     - Святой дым! - воскликнул Хоскинс.
     - Видите! - сказал Марми, массируя плечо Хоскинса. - Видите,  видите,
видите! Видите, - добавил он.
     - Будь я проклят, - сказал Хоскинс.
     - Послушайте, - сказал Марми, трепля свои волосы, пока они  не  стали
напоминать хохолок попугая, -  перейдем  к  делу.  Давайте  попробуем  мой
рассказ.
     - Да, но...
     - Это  в  пределах  возможностей  маленького  Ролло,  -  заверил  его
Торгессон.  -  Я  часто  читаю  Ролло  отрывки  из  лучших  фантастических
рассказов, включая, конечно, рассказы Марми. Удивительно,  как  улучшаются
некоторые.
     - Дело не в этом, - сказал Хоскинс.  Любая  обезьяна  может  сочинять
лучшую фантастику, чем большинство  этих  писак.  Но  в  рассказе  Таллина
тринадцать тысяч слов. Обезьяна будет печатать его целую вечность.
     - Вовсе нет, мистер Хоскинс, вовсе нет. Я прочту  ему  рассказ,  а  в
нужном месте мы позволим ему продолжить.
     Хоскинс сложил руки,
     - Валяйте. Я готов.
     - А я, - сказал Марми, - более чем готов. - И он тоже сложил руки.


     Маленький Ролло сидел,  пушистый  крошечный  клубок  каталептического
страдания, а негромкий голос доктора Торгессона поднимался и  опускался  в
периодах описания  космической  битвы  и  последующих  стремлений  пленных
землян вернуть себе свой захваченный корабль.
     Один из героев выбрался из корабля, и доктор  Торгессон  с  восторгом
следил за развитием событий. Он прочел:
     - Стенли замер в молчании вечных  звезд.  Больное  колено  рвало  его
подсознание; он ждал, чтобы чудовища услышали его стук и...
     Марми отчаянно дернул доктора Торгессона за рукав.  Торгессон  поднял
голову и отсоединил маленького Ролло.
     - Все, - сказал Марми. - Видите ли, профессор, именно  здесь  Хоскинс
запускает свои липкие пальцы в мой труд. Я продолжаю  сцену  за  пределами
корабля,  пока  Стенли  не  одерживает  победу  и  не  возвращает  корабль
землянам. Потом я начинаю объяснять. Хоскинс хочет, чтобы я прервал  сцену
снаружи, вернулся внутрь, остановил действие на  две  тысячи  слов,  потом
снова вышел наружу. Слышали когда-нибудь подобный вздор?
     - Пусть обезьяна решает, - сказал Хоскинс.
     Доктор Торгессон включил маленького Ролло, и  черный  дрожащий  палец
нерешительно  потянулся  к  клавиатуре.  Хоскинс  и   Марми   одновременно
наклонились вперед, их головы легко столкнулись над маленьким телом Ролло.
Обезьянка нажала клавишу "н".
     - Н, - подбодрил Марми и кивнул.
     - Н, - согласился Хоскинс.
     Машинка напечатала "а", потом все быстрее продолжала:
     - нача лидействовать стенли в бессиль номужасе ждалпо ка  откроютсялю
ки ипока жутся одетые в скафандрыбез жа лостные лары...
     - Слово в слово! - в восторге сказал Марми.
     - Он хорошо усвоил ваш сентиментальный стиль.
     - Мой стиль нравится читателям.
     - Не понравился бы, если бы  их  средний  коэффициент  интеллекта  не
был... - Хоскинс смолк.
     - Давайте, - сказал Марми, -  говорите.  Говорите.  Скажите,  что  их
коэффициент как у двенадцатилетнего ребенка, и я процитирую  вас  во  всех
фантастических журналах страны.
     -  Джентльмены,  -  сказал  Торгессон,  -  джентльмены.  Вы   пугаете
маленького Ролло.
     Они повернулись к машинке, которая продолжала уверенно выводить:
     - звездыдви ига лись по своим орби тама чувства стенли  наста  ивалич
то корабль не подвижен.
     Каретка отъехала, начиная новую строку.  Марми  затаил  дыхание.  Вот
здесь...
     Маленький палец протянулся и напечатал *.
     Хоскинс закричал:
     - Звездочка!
     Марми пробормотал:
     - Звездочка.
     Торгессон спросил:
     - Звездочка?
     Вслед за первой появилась целая цепочка звездочек.
     - Ну, вот и  все,  братец,  -  сказал  Хоскинс.  Он  быстро  объяснил
ситуацию  Торгессону:  -  Марми   привык   линией   звездочек   обозначать
решительную перемену действия. А это именно то, что мне нужно.
     Машинка начала абзац:
     - внутри корабля...
     - Выключите, профессор, - сказал Марми.
     Хоскинс потер руки.
     - Когда я получу переработанный текст, Марми?
     Марми холодно спросил:
     - Какой переработанный текст?
     - Вы сами сказали: версию обезьяны.
     - Сказал. я привел вас сюда, чтобы показать. Этот маленький  Ролло  -
машина; холодная логичная машина.
     - Ну и что?
     - Но дело в том, что хороший писатель не машина. Он пишет не умом,  а
сердцем. Своим сердцем. - Марми постучал себя по груди.
     Хоскинс застонал.
     - Что вы со мной делаете, Марми? Если начнете эту тягомотину о душе и
сердце писателя, меня  вырвет  прямо  перед  вами.  Давайте  останемся  на
прежней обычной основе: вы пишете, я вам плачу.
     Марми сказал: "Послушайте минутку. Маленький Ролло поправил Шекспира.
Вы сами на это указали.  Маленький  Ролло  хочет,  чтобы  Шекспир  говорил
"войско бед", и с машинной точки зрения он совершенно прав. "Море  бед"  в
данной ситуации - это смешанная  метафора.  Но  неужели  вы  думаете,  что
Шекспир не знал этого? Просто Шекспир знал, как нарушать  правила,  вот  и
все. Маленький Ролло - машина и  не  может  нарушить  правила,  а  хороший
писатель не просто может, а _о_б_я_з_а_н_. "Море бед"  производит  гораздо
большее впечатление; в этой метафоре красота и мощь. И к дьяволу  то,  что
метафора смешанная.
     -  Когда  вы  велите  мне  сменить  сцену   действия,   вы   следуете
механическим правилам привлечения внимания, и,  конечно,  маленький  Ролло
соглашается с вами. Но я знаю, что должен нарушить  правила,  чтобы  конец
произвел на читателя глубокое  эмоциональное  воздействие.  Иначе  у  меня
получится механический продукт, который может создать и компьютер.
     Хоскинс сказал:
     - Но...
     - Давайте, - сказал Марми, -  голосуйте  за  механический  подход.  В
таком случае Ролло лучший из редакторов.
     Хоскинс с дрожью в голосе сказал:
     - Хорошо, Марми, я беру ваш рассказ в прежнем виде. Нет,  не  давайте
его мне: отправьте почтой. Я сейчас поищу поблизости бар.
     Он надел шляпу и повернулся, собираясь уходить. Торгессон сказал  ему
вслед:
     - Пожалуйста, никому не говорите о маленьком Ролло.
     Прощальная реплика донеслась перед тем, как хлопнула дверь:
     - Вы думаете, я спятил?..
     Марми, убедившись, что Хоскинс ушел, потер руки.
     - Неплохо поработал, - сказал он, указывая пальцем на свой  висок.  -
Вот эта продажа мне понравилась. Никогда  с  такой  радостью  не  продавал
рассказ, профессор. - И он весело свалился на ближайший стул.
     Торгессон посадил Ролло себе на плечо. Он спросил:
     - Но, Мармадьюк, что бы вы стали  делать,  если  бы  маленький  Ролло
напечатал ваш вариант?
     На лице Марми появилось печальное выражение.
     - Черт побери, - сказал он, - я ведь и думал, что он это сделает.





                                  ПАУЗА


     Порошок находился в тонкостенной прозрачной капсуле. Капсула, в  свою
очередь, была завернута в двойную изолирующую  пленку.  В  этой  пленке  с
интервалом в шесть дюймов укреплены были и другие капсулы.
     Полоска двигалась. Каждая капсула застывала  в  металлическом  зажиме
прямо  напротив  слюдяного  окошка.  На   табло   радиационного   счетчика
появлялось число,  оно  регистрировалось  на  бумажном  цилиндре.  Капсула
передвинулась; ее место заняла следующая.
     В 1-45 отпечаталось 308. Минуту спустя 256. Минуту  спустя  391.  Еще
минуту спустя 477. Минуту спустя 202. Еще минуту 251. Минутой  позже  000.
Минутой позже 000. Минутой позже 000. Минутой позже 000.


     Вскоре после двух Александр Джоханнисон проходил мимо счетчика, краем
глаза поглядывая  на  ряды  чисел.  Пройдя  два  шага,  он  остановился  и
вернулся.
     Промотал бумажный цилиндр назад, вернул в прежнее положение и сказал:
     - С ума сойти!
     Он сказал это с яростью. Высокий, худой, с большими руками, песочного
цвета волосами, светлыми бровями, он  в  тот  момент  выглядел  усталым  и
недоумевающим.
     Джин Дамелли двигался с обычной легкой небрежностью,  которую  вносил
во все свои действия. Он смуглый, волосатый  и  низкорослый.  Нос  у  него
когда-то был сломан, и от этого Джин совсем не походил на физика-атомщика.
     Дамелли сказал:
     - Мой проклятый Гейгер не работает, и мне совсем не хочется проверять
его. Есть сигарета?
     Джоханнисон протянул пачку.
     - А другие счетчики в здании?
     - Я не пробовал, но, наверное, они в порядке.
     - Мой счетчик тоже ничего не регистрирует.
     - Не разыгрывай. Это ничего не значит. Пошли выпьем коки.
     Джоханнисон сказал с большим напряжением, чем намеревался:
     - Нет! Я иду к Джорджу Дьюку. Хочу взглянуть на его  машину.  Если  и
она...
     Дамелли потащился за ним.
     - Она будет в порядке, Алекс. Не будь глупцом.
     Джордж Дьюк  выслушал  Джоханнисона,  неодобрительно  глядя  на  него
поверх очков без оправы. Это лишенный возраста человек с малым количеством
волос и еще меньшим - терпения.
     Он сказал:
     - Я занят.
     - Слишком заняты, чтобы сказать, работает ли ваша машина?
     Дьюк встал.
     - О, дьявол, может ли человек поработать  здесь?  -  Его  линейка  со
стуком упала на пол.
     Он подошел к уставленному лабораторному столу и  снял  тяжелую  серую
свинцовую крышку  с  еще  более  тяжелого  серого  свинцового  контейнера.
Длинными щипцами достал из контейнера маленький серебристый цилиндр.
     Дьюк мрачно сказал:
     - Не подходите.
     Но Джоханнисон не нуждался в этом совете. Он держался на  расстоянии.
За прошлый месяц он не подвергался излучению, но не было смысла  подходить
ближе к "горячему" кобальту.
     По-прежнему при помощи щипцов, держа руки как можно дальше  от  тела,
Дьюк поднес  блестящий  цилиндр  с  концентрированной  радиоактивностью  к
окошку счетчика. На расстоянии в два фута счетчик  должен  был  застучать,
как бешеный. Но он этого не сделал.
     Дьюк сказал "Гм!" и выронил цилиндр. Пошарил в поисках, нашел и снова
поднес к счетчику. Ближе.
     Ни звука. Огоньки на шкале не вспыхнули. Никакие числа не показались.
     Джоханнисон сказал:
     - Нет даже фонового излучения
     Дамелли сказал:
     - Святой Юпитер!
     Дьюк положил цилиндр обратно в свинцовый контейнер, так же осторожно,
как и доставал, и остановился, глядя на них.


     Джоханнисон ворвался в кабинет Билла Эверарда, Дамелли  шел  за  ним.
Джоханнисон несколько минут возбужденно говорил, костяшки его рук, которые
он положил на стол Эверарда, побелели. Эверард слушал, его гладко выбритые
щеки покраснели, жесткий воротничок впился в шею.
      Эверард  посмотрел  на  Дамелли  и  вопросительно  ткнул  пальцем  в
Джоханнисона. Дамелли пожал плечами, поднял руки ладонями вверх и наморщил
лоб.
     Эверард сказал:
     - Не понимаю, как они могут все выйти из строя.
     - Вышли, вот и все, - настаивал Джоханнисон. -  Все  вышли  из  строя
около двух часов. Примерно час назад, и ни один не заработал  снова.  Даже
Джордж Дьюк ничего не смог сделать. Говорю вам, дело не в счетчиках.
     - Но ведь вы рассказываете о них.
     - Я говорю, что они не  работают.  Но  это  не  их  вина.  Им  нечего
показывать.
     - Что это значит?
     - Я хочу сказать, что здесь  нет  радиоактивности.  Во  всем  здании.
Нигде.
     - Я вам не верю.
     - Послушайте, если патрон с горячим кобальтом  не  регистрируется  на
счетчике, может быть, не в порядке счетчик.  Но  если  тот  же  патрон  не
разряжает простой электроскоп, если он не  отражается  на  фотопленке,  то
что-то не в порядке с патроном.
     - Ну, ладно, - сказал Эверард, - патрон неисправен. Кто-то  ошибся  и
не заполнил его.
     - Этот патрон сегодня  утром  работал,  но  неважно.  Может,  патроны
как-то подменили. Но я принес кусок урановой смолки  с  нашей  витрины  на
четвертом этаже, и он тоже никак не регистрируется.  Не  скажете  же,  что
кто-то забыл поместить в него уран.
     Эверард потер ухо.
     - А вы что думаете, Дамелли?
     Дамелли покачал головой.
     - Не знаю, босс. Хотел бы знать.
     Джоханнисон сказал:
     - Не время раздумывать. Время действовать. Звоните в Вашингтон.
     - О чем? - спросил Эверард.
     - О зарядах атомных бомб.
     - Что?
     - Возможно, в этом  ответ,  босс.  Послушайте,  кто-то  нашел  способ
останавливать радиоактивность, всю сразу. И это накрывает всю страну,  все
Штаты. Но это делается только для того, чтобы  вывести  из  строя  атомные
бомбы. Они не знают, где мы их держим, и потому накрывают  всю  страну.  И
если это так, неизбежно нападение. В любую минуту. Звоните, босс!
     Рука Эверарда потянулась к трубке. Его глаза встретились  с  взглядом
Джоханнисона.
     Он сказал в трубку:
     - Междугородный, пожалуйста.


     Было пять минут четвертого. Эверард положил трубку.
     - Это был член комиссии? - спросил Джоханнисон.
     - Да, - ответил Эверард. Он хмурился.
     - Ну, хорошо. Что он сказал?
     - Сынок, - ответил Эверард, - он спросил у меня: "А что такое атомная
бомба?"
     Джоханнисон удивленно посмотрел на него.
     - Какого дьявола это значит? "Что такое атомная бомба?" Я понял!  Уже
обнаружили выход их строя и не хотят об этом говорить. Даже  с  нами.  Что
теперь?
     - Ничего, - ответил Эверард. Он снова сел в  свое  кресло  и  сердито
посмотрел на физика. - Алекс, я знаю, у вас  трудная  работа,  поэтому  не
стану реагировать. Но меня беспокоит, как вам удалось втянуть меня во весь
этот вздор.
     Джоханнисон побледнел.
     - Это не вздор. Разве член комиссии так сказал?
     - Он сказал, что я дурак, и он прав. Какого дьявола вы приходите сюда
со своими выдумками об атомных бомбах? Что такое атомная бомба? Никогда  о
них не слышал.
     - Вы никогда не слышали об атомных бомбах? Что это?  Попытка  закрыть
информацию?
     - Никогда не слышал. Похоже на комикс.
     Джоханнисон повернулся  к  Дамелли,  чье  оливковое  лицо  стало  еще
смуглее от беспокойства.
     - Скажи ему, Джин.
     Дамелли покачал головой.
     - Не впутывай меня в это.
     - Ну, хорошо. - Джоханнисон наклонился вперед, глядя на ряд  книг  на
полке  над  головой  Эверарда.  -  Не  знаю,  к  чему  все  это,  но  пора
разобраться. Где Гласстоун?
     - Здесь, - ответил Эверард.
     - Нет.  Не  "Учебник  физической  химии".  Мне  нужен  "Курс  атомной
энергии".
     - Никогда о таком не слышал.
     - О чем это вы говорите? Он всегда стоит здесь на полке.
     - Никогда не слышал, - упрямо ответил Эверард.
     - И о "Меченых атомах в биологии" Кеймена не слышали?
     - Нет.
     Джоханнисон закричал:
     - Ну, ладно. Воспользуемся учебником Гласстоуна. Он тоже подойдет.
     Он снял толстую книгу и  пролистал  страницы.  Раз,  потом  вторично.
Нахмурился,  посмотрел  на  титул.  Третье  издание,  1956.  Страница   за
страницей пролистал первые две главы. Все  на  месте:  атомная  структура,
квантовые числа, электроны и их оболочки, перескоки электронов  -  но  нет
радиоактивности, ни слова о ней.
     Он посмотрел на таблицу элементов на  внутренней  стороне  переплета.
Потребовалось всего несколько секунд, чтобы увидеть, что перечислен только
81 элемент, восемьдесят один нерадиоактивный элемент.
     У Джоханнисона пересохло в горле. Он хрипло спросил у Эверарда:
     - Вы слышали об уране?
     - А что это такое? - холодно ответил Эверард. - Торговая марка?
     В отчаянии Джоханнисон уронил Гласстоуна и потянулся за "Справочником
по химии и физике". Заглянул  в  указатель.  Поискал  радиоактивные  ряды,
уран,  плутоний,  изотопы.  Нашел  только  изотопы.   Дрожащими   пальцами
перелистывал страницы. Перечислены только устойчивые изотопы.
     Он умоляюще сказал:
     - Хорошо. Сдаюсь.  Хватит.  Вы  подготовили  фальшивые  книги,  чтобы
разыграть меня. - И попытался улыбнуться.
     Эверард застыл.
     -  Не  будьте  глупцом,  Джоханнисон.  Лучше   отправляйтесь   домой.
Покажитесь врачу.
     - Я здоров.
     - Может,  вам  только  кажется.  Вам  необходим  отпуск,  я  вам  его
предоставляю. Дамелли, сделайте мне одолжение.  Посадите  его  в  такси  и
проследите, чтобы он уехал домой.
     Джоханнисон стоял в нерешительности. Неожиданно он закричал:
     - Тогда зачем здесь все эти счетчики? Зачем они?
     - Не знаю, что  вы  называете  счетчиками.  Если  вы  имеете  в  виду
компьютеры, то они помогают нам решать проблемы.
     Джоханнисон указал на табличку на стене.
     - Ну, ладно. Видите эти буквы? К! А! Э! Комиссия по атомной  энергии!
- Он отчетливо произнес каждое слово.
     Эверард в свою очередь произнес:
     - Комиссия по аэрокосмическим  экспериментам.  Отправьте  его  домой,
Дамелли.


     Когда  они  вышли  на  тротуар,  Джоханнисон  повернулся  к  Дамелли.
Настойчиво произнес:
     - Послушай, Джин, не действуй заодно с этим парнем. Эверард продался.
Каким-то образом они до него добрались. Представь себе, как  он  размещает
фальшивые книги, чтобы свести меня с ума.
     Дамелли ровным голосом ответил:
     - Успокойся, Алекс. Ты немного торопишься. С Эверардом все в порядке.
     - Ты сам свидетель. Никогда  не  слышал  об  атомной  бомбе.  Уран  -
торговая марка. Как он может быть в порядке?
     - Что касается этого, то я тоже  никогда  не  слышал  ни  об  атомной
бомбе, ни об уране.
     Он поднял палец.
     - Такси!
     Машина пролетела мимо.
     Джоханнисон с трудом избавлялся от головокружения.
     - Джин! Ты был со мной, когда замолчали счетчики. Ты был здесь, когда
смолкла урановая смола. Ты пошел  со  мной  к  Эверарду,  чтобы  прояснить
ситуацию.
     - Если хочешь правду, Алекс, то ты сказал,  что  тебе  нужно  кое-что
выяснить у шефа, и попросил меня идти с тобой,  вот  и  все.  Насколько  я
знаю, ничего не выходило из строя, и какого дьявола ты возишься со смолой?
Мы не используем здесь смолу... Такси!
     Машина остановилась у обочины.
     Дамелли открыл дверцу и поманил Джоханнисона. Джоханнисон сел,  потом
с покрасневшими  от  ярости  глазами  повернулся,  вырвал  дверцу  из  рук
Дамелли, захлопнул ее и крикнул шоферу адрес. Высунулся из окна, глядя  на
стоящего на тротуаре Дамелли.
     Джоханнисон закричал:
     - Скажи Эверарду, что ничего у него не выйдет. Я нормальнее всех вас.
     Он упал на обивку сидения. Дамелли слышал адрес. Неужели они опередят
его, свяжутся с ФБР раньше и  сообщат  что-нибудь  о  нервном  срыве?  Кто
поверит ему, если Эверард будет  утверждать  обратное?  Но  отказаться  от
замершей радиоактивности они не смогут. И от фальшивых книг тоже.
     Но что это ему даст? Враг вот-вот нападет, а такие люди, как  Эверард
и Дамелли... Насколько предательство охватило страну?
     Он неожиданно застыл.
     - Шофер! - воскликнул он. Потом громче: - Шофер!
     Человек за рулем не обернулся. Мимо спокойно двигались машины.
     Джоханнисон попытался приподняться, голова его кружилась.
     - Шофер! - прошептал он. Это не дорога в  отделение  ФБР.  Его  везут
домой. Но откуда шофер знает его домашний адрес?
     Шофер, конечно, подсажен. Джоханнисон почти ничего не видел, в ушах у
него шумело.
     Боже, какая  организация!  Сопротивляться  бессмысленно.  Он  потерял
сознание.


     Он идет по тропе к небольшому двухэтажному дому с кирпичным  фасадом,
в котором живет с Мерседес. Как он выбрался из машины, не помнит.
     Он обернулся. Никакого  такси  не  видно.  Автоматически  он  нащупал
кошелек и ключи. Все на месте. Ничего не тронуто.
     Мерседес ждала его у входа. Она  не  удивилась  его  возвращению.  Он
быстро взглянул на часы. Почти час до обычного времени его возвращения.
     Он сказал:
     - Мерси, надо убираться отсюда и...
     Она хрипло ответила:
     - Я все знаю, Алекс. Входи.
     Она  для  небо  как  небо.  Прямые  волосы,  светловатые,   разделены
посредине и собраны в конский хвост; широко расставленные  голубые  глаза,
слегка по-восточному раскосые, полные  губы,  маленькие  уши,  прижатые  к
голове. ДжоХаннисон пожирал ее глазами.
     Но он видел, что она сдерживает возбуждение.
     Он спросил:
     - Тебе звонил Эверард? Или Дамелли?
     Она ответила:
     - У нас гость.
     Он подумал:
     - Они до нее добрались.
     Надо увести ее. Они убегут, попытаются скрыться. Но смогут ли?  Гость
будет стоять в  тени  у  двери.  Это  зловещий  человек,  представил  себе
Джоханнисон, с низким грубым голосом и иностранным акцентом, рука у него в
кармане пиджака, и бугор больше кулака.
     Он осторожно вошел.
     - В гостиной, - сказала Мерседес. По ее лицу скользнула улыбка.  -  Я
думаю, все в порядке.


     Гость  стоял.  У  него  какая-то  нереальная,   слишком   совершенная
внешность.  Лицо   и   тело   безупречны   и   тщательно   лишены   всякой
индивидуальности. Он мог сойти с рекламного плаката.
     Голос как у профессионального диктора. Ни малейшего акцента.
     Он сказал:
     - Было довольно трудно доставить вас домой, доктор Джоханнисон.
     Джоханнисон ответил:
     - Кто бы вы ни были, чего бы вам ни нужно, я с вами не имею дела.
     Мерседес вмешалась:
     - Нет, Алекс, ты не понимаешь. Мы уже разговаривали. Он  сказал,  что
вся радиоактивность прекращена.
     - Да, верно, и я хотел бы, чтобы этот манекен объяснил мне,  как  это
сделано. Послушайте, вы американец?
     - Ты все  еще  не  понимаешь,  Алекс,  -  сказала  его  жена.  -  Она
прекратилась по всей Земле. И этот человек не с Земли. Не смотри  на  меня
так, Алекс. Это правда. Я знаю, что это правда. Посмотри на него.
     Гость улыбнулся. Улыбка его была совершенна. Он сказал:
     - Тело, в котором я появился, тщательно изготовлено в соответствии со
спецификациями, но это только материя. И находится под полным контролем. -
Он протянул руку, и кожа исчезла. Обнажились мышцы, сухожилия, кровеносные
сосуды. Стены сосудов исчезли, и кровь текла  без  всякой  поддержки.  Все
исчезло, и появилась гладкая серая кость. Потом и она исчезла.
     Потом все появилось снова.
     Джоханнисон прошептал:
     - Гипноз!
     - Вовсе нет, - спокойно ответил гость.
     - Откуда вы? - спросил Джоханнисон.
     - Трудно объяснить. И разве это важно?
     - Мне нужно понять, что происходит! - воскликнул Джоханнисон. - Разве
вы не понимаете?
     - Да. Понимаю. Поэтому я и здесь.  В  данный  момент  я  разговариваю
более чем с сотней людей на вашей планете.  В  разных  обличьях,  конечно,
потому что у разных частей вашего населения разные  стандарты,  касающиеся
внешности.
     У Джоханнисона появилась беглая мысль, а не сошел ли  он  все-таки  с
ума. Он сказал:
     - Вы с... с Марса? Или еще откуда? Вы нас захватываете? Это война?
     - Видите ли, - ответил гость, - именно такое  отношение  мы  и  хотим
исправить. Люди больны, доктор  Джоханнисон,  очень  больны.  Уже  десятки
тысяч ваших лет мы знаем, что ваш вид обладает большими  возможностями.  И
для  нас  было   большим   разочарованием,   что   ваше   развитие   пошло
патологическим путем. Определенно патологическим! - Он покачал головой.
     Мерседес прервала:
     - Он сказал мне перед твоим приходом, что они пытаются нас вылечить.
     - Кто их просил? - прошептал Джоханнисон.
     Гость только улыбнулся. Он сказал:
     - Мне эта работа поручена очень давно, но с такими  болезнями  всегда
трудно бороться. Прежде всего, возникают трудности при коммуникации.
     - Но мы способны к коммуникации, - упрямо сказал Джоханнисон.
     - Да. До некоторой степени. Я использую ваши концепции, вашу  кодовую
систему. Она очень неадекватна. И я не могу  объяснить  подлинную  природу
болезни вашего вида. Приблизительно ее можно определить как болезнь духа.
     - Хм.
     - Это  разновидность  социальной  болезни,  с  которой  очень  трудно
справиться. Я долго колебался, прежде чем применить прямое средство.  Было
бы печально, если бы случайно такая потенциально одаренная раса, как ваша,
погибла бы  безвозвратно.  В  течение  нескольких  тысячелетий  я  пытался
действовать непрямо, через отдельные индивидуальности. В каждом  поколении
рождаются люди  с  естественным  иммунитетом  к  этой  болезни.  Философы,
моралисты, военные, политики. Все те, кто верил во всемирное  братство.  И
те, кто...
     - Ну,  хорошо.  Вы  потерпели  неудачу.  Пока  оставим  на  этом.  Не
расскажете ли мне о своем народе, не о моем?
     - Что я могу рассказать так, чтобы вы поняли?
     - Откуда вы? Начните с этого.
     - У вас нет соответствующей концепции. Я не со двора.
     - С какого двора.
     - Я имею в виду вселенную. Я из-за вселенной.
     Снова вмешалась Маргарет, наклонившись вперед.
     - Алекс, ты не понимаешь, что он имеет в виду? Предположим, ты будешь
разговаривать с туземцами Новой Гвинеи по телевизору. С такими  туземцами,
которые никого, кроме своего племени, не видели. Можешь  ли  ты  объяснить
им, как работает телевидение или как ты можешь одновременно обращаться  ко
многим людям? Можешь объяснить, что это на самом  деле  не  ты,  а  просто
иллюзия, которая может исчезнуть и снова появиться?  Ты  даже  не  сможешь
объяснить им, откуда  появился,  потому  что  для  них  их  остров  -  вся
вселенная.
     - Значит, мы для него дикари. Так? - спросил Джоханнисон.
     Гость ответил:
     - Ваша жена говорит метафорически. Позвольте мне закончить. Я  больше
не могу направлять ваше общество на самоизлечение. Болезнь  зашла  слишком
далеко. Я собираюсь изменить темперамент расы.
     - Каким образом?
     - У вас нет ни слов, ни концепций для объяснения  этого.  Вы  видите,
что наш контроль над материей совершенен. Остановить радиоактивность очень
просто.  Чуть   труднее   предусмотреть,   чтобы   все,   включая   книги,
соответствовало миру с отсутствующей радиоактивностью. Еще труднее - и для
этого  потребовалось  гораздо  больше  времени  -  стереть  все  мысли   о
радиоактивности из памяти людей. Сейчас уран на  Земле  не  существует.  И
никто никогда о нем не слышал.
     - Я слышал, - возразил Джоханнисон. - А ты, Мерси?
     - Я тоже помню, - ответила Мерседес.
     - Вы пропущены не без причины, - сказал гость, - и  еще  свыше  сотни
других, мужчин и женщин, по всему миру.
     - Никакой радиоактивности, - прошептал Джоханнисон. - Навсегда?
     - На пять ваших лет.  Это  пауза,  и  ничего  больше.  Просто  пауза,
назовем ее  периодом  анестезии,  чтобы  прооперировать  расу  без  угрозы
преждевременной атомной войны.  Через  пять  лет  феномен  радиоактивности
вернется, вместе со всем ураном и  торием,  которые  ныне  не  существуют.
Однако знания не вернутся. Вот для этого  и  нужны  вы.  Вы  и  остальные,
подобные вам. Вы постепенно заново обучите мир.
     - Работа немаленькая. Нам потребовалось пятьдесят лет, чтобы дойти до
нынешнего состояния. Почему бы просто  не  восстановить  знания?  Вы  ведь
можете это?
     -  Операция,  -  ответил  гость,  -  будет   серьезной.   Потребуются
десятилетия, чтобы убедиться,  что  не  возникли  осложнения.  Поэтому  мы
специально хотим, чтобы обучение заново шло медленно.
     Джоханнисон сказал:
     - Как мы узнаем, что время пришло? Когда операция кончится?
     Гость улыбнулся.
     - Когда время придет, узнаете. Будьте в этом уверены.
     - Да, дьявольски трудная задача - ждать  пять  лет,  пока  у  тебя  в
голове прозвенит гонг. А если это время  так  и  не  наступит?  Если  ваша
операция не удастся?
     Гость серьезно ответил:
     - Будем надеяться на ее удачу.
     - Но что если нет? Нельзя ли временно очистить и нашу  память?  Чтобы
мы нормально прожили это время.
     - Нет. Простите. Ваша память мне нужна нетронутой. Если  операция  не
удастся,  если  лекарство  не  подействует,  мне   понадобится   небольшой
резервуар нормальных, нетронутых сознаний, чтобы вырастить на этой планете
новое население, к которому можно будет применить другое  средство.  Любой
ценой ваш вид должен быть сохранен.  Вы  слишком  ценны  для  нас.  Именно
поэтому я трачу столько времени, объясняя вам ситуацию. Если бы я  оставил
вас в таком состоянии, в котором вы были час назад, пять дней,  не  говоря
уже о пяти годах, полностью вас бы уничтожили.
     И не говоря больше ни слова, он исчез.


     Мерседес приготовила ужин, и  они  сидели  за  столом,  как  в  самый
обычный день.
     Джоханнисон сказал:
     - Это правда? На самом деле было?
     - Я тоже видела, - ответила Мерседес. - И слышала.
     - Я  просмотрел  свои  книги.  Все  изменились.  Когда  эта...  пауза
кончится,  нам  придется  работать  по  памяти,  всем  нам,  кто  остался.
Потребуется немало времени, чтобы достучаться до тех,  кто  не  помнит.  -
Неожиданно он рассердился. - И чего ради, хотел бы я знать? Чего ради?
     - Алекс, - робко сказала Мерседес, - может, он и раньше  приходил  на
Землю и говорил с людьми. Он прожил тысячи и тысячи наших лет. Может, этот
тот, кого так давно считают...
     Джоханнисон посмотрел на нее.
     - Богом? Это ты хочешь сказать? Откуда мне знать?  Знаю  только,  что
они гораздо развитее нас и что он лечит нас от болезни.
     Мерседес сказала:
     - Я думаю о нем как о враче или о том, что эквивалентно врачу  в  его
обществе.
     - Врач? Он все время повторял, что трудно установить коммуникацию.  А
какой врач  не  может  общаться  со  своими  пациентами?  Ветеринар!  Врач
животных!
     Он оттолкнул тарелку.
     Его жена сказала:
     - Даже и так. Если он положит конец войне...
     - Зачем ему это? Что мы для него? Мы животные. Мы для него  животные.
Буквально. Он почти так и сказал. Когда  я  спросил  его,  откуда  он,  он
сказал, что не со "двора". Поняла? Скотный двор. Потом  он  поправился  на
вселенную. Он не из вселенной. Трудности в  коммуникации  выдали  его.  Он
использовал свою концепцию вселенной, привычную  ему,  а  не  нашу.  Итак,
вселенная - скотный двор, а мы лошади, цыплята, овцы. Выбирай сама.
     Мерседес негромко сказала:
     - Господь мой пастырь. Я не хочу...
     - Прекрати, Мерси. Это метафора, а здесь реальность. Если он  пастух,
то мы овцы со странным неестественным желанием  или  способностью  убивать
друг друга. Зачем нас останавливать?
     - Он сказал...
     - Я знаю, что он сказал. Он сказал, что у нас большие возможности. Мы
очень ценны. Верно?
     - Да.
     - Но каковы возможности, какова ценность овец для пастуха? Овцы этого
не знают. Не могут знать. Может, если бы знали, предпочли бы жить сами  по
себе. Рискнули бы встречей с волками.
     Мерседес беспомощно смотрела на него.
     Джоханнисон воскликнул:
     - Вот что я спрашиваю себя! Куда мы идем? Куда? Знают  ли  это  овцы?
Знаем ли мы? Можем ли знать?
     Они сидели и смотрели на свои нетронутые тарелки.
     Снаружи доносился шум машин  и  крики  играющих  детей.  Приближалась
ночь, постепенно совсем стемнело.





                               ПЫЛЬ СМЕРТИ


     Первоначально это должен был быть еще один рассказ об Уэнделле  Эрте,
но  начинал  издаваться  новый  журнал,  и  мне  хотелось   быть   в   нем
представленный чем-то таким, что не было бы пережитком другого журнала.  И
я соответственно перестроил сюжет. Теперь мне немного жаль. Я думал о том,
чтобы переписать рассказ для этой книги, вернув в него  доктора  Эрта,  но
инерция победила.


     Подобно всем работавшим под началом  великого  Льюиса,  Эдмунд  Фарли
достиг такого состояния, когда с  тоской  начал  думать  об  удовольствии,
которое доставило бы ему убийство этого самого великого Льюиса.
     Те, кто не работал с Льюисом, не могут этого понять. Льюис  (его  имя
забыли  и  привыкли  думать,  что  имя  его  Великий,  с  прописным  В)  в
представлении обычного человека стал символом  исследования  неизвестного,
безжалостным и гениальным, никогда не отступающим перед неудачами, никогда
не устающим придумывать новые, еще более изобретательные пути к победе.
     Льюис - это тот химик-органик,  который  заставил  Солнечную  систему
служить своей науке.  Это  он  впервые  использовал  Луну  для  проведения
широкомасштабных реакций в  вакууме,  при  температуре  кипения  воды  или
замерзания воздуха, в  зависимости  от  времени  месяца.  Фотохимия  стала
чем-то  совершенно  новым  и  удивительным,  когда  тщательно  продуманные
аппараты были выведены на орбиты вокруг космических станций.
     Но, говоря по правде, Льюис крал славу  у  других  -  грех,  простить
который почти невозможно. Некий безымянный студент впервые подумал о  том,
чтобы устанавливать аппаратуру на поверхности Луны; забытый техник  создал
первый автономный космический реактор.  Каким-то  образом  оба  достижения
оказались связаны с именем Льюиса.
     И ничего нельзя было  сделать.  Его  подчиненный,  который  уходил  в
гневе, не получал рекомендации и обнаруживал, что ему  чрезвычайно  трудно
найти работу. Его ничем не подкрепленное слово против слова Льюиса  ничего
не стоило. С другой стороны, те, кто оставался с ним, кто сумел выдержать,
в  конце  концов  получали  его  расположение  и  рекомендации,  служившие
гарантией дальнейших успехов.
     Но, оставаясь, они получали хотя бы сомнительное удовольствие, делясь
друг с другом своей ненавистью.
     И у Эдмунда  Фарли  были  все  основания  присоединиться  к  ним.  Он
прилетел с Титана, самого большого спутника Сатурна, где в одиночку -  ему
помогали  только  роботы  -   собрал   оборудование,   которое   позволяло
воспользоваться  сокращающейся  атмосферой  Титана.   У   больших   планет
атмосфера тоже состоит в основном из водорода и метана, но Юпитер и Сатурн
слишком велики, чтобы на  них  работать,  а  Уран  и  Нептун  разорительно
далеки. Титан, однако, размером с Марс, достаточно мал, чтобы на нем можно
было находиться, и достаточно  велик,  чтобы  удержать  средней  плотности
водородно-метановую атмосферу.
     В этой атмосфере легко проходят крупномасштабные реакции,  которые  в
земной  атмосфере  кинетически  затруднены.   Фарли   работал,   создавал,
придумывал  и  выдерживал  Титан  в  течение   полугода   и   вернулся   с
поразительными данными. Но каким-то образом, почти немедленно,  как  видел
Фарли, все это стало восприниматься, как достижение Льюиса.
     Остальные  сочувствовали,  пожимали   плечами,   приветствовали   его
присоединение к братству. Лицо Фарли в шрамах от прыщей  замкнулось,  губы
сжимались, и он слушал, как остальные планировали месть.
     Джим Горхем был самым откровенным. Фарли отчасти презирал его: он был
"вакуумщик", никогда не покидавший Землю.
     Горхем сказал:
     - Видите ли, Льюиса легко убить из-за постоянства  его  привычек.  На
него можно положиться. Например, посмотрите, как  он  настаивает  на  том,
чтобы есть в одиночестве. Точно в  двенадцать  закрывает  свой  кабинет  и
точно в час открывает его. Верно? Никто не заходит в кабинет в это  время,
так что у яда хватит времени, чтобы подействовать.
     Белински с сомнением спросил:
     - Яд?
     - Это легко. Тут повсюду полно ядов. Только назовите, что вам  нужно.
Ну,  так  вот.  Льюис  съедает  один  бутерброд  с  швейцарским  сыром   и
специальной приправой из большого количества лука. После этого  весь  день
мы дышим луком, и все помнят, какой крик он поднял, когда однажды  прошлой
весной в буфете не оказалось этой приправы. Никто и не прикоснется к  ней,
так что яд больше никому не повредит...
     Для всех это было чем-то вроде игры, но не для Фарли.
     Мрачно и серьезно решил он убить Льюиса.
     Это стало его навязчивой идеей. Кровь его закипала при мысли о смерти
Льюиса, о том, что он сможет по праву получить то, что заслужил за жизнь в
крошечном  кислородном  пузыре,  за  бесконечные  переходы  по  замерзшему
аммиаку за готовыми продуктами, для установки новых  реакций  под  ударами
ветра из водорода и метана.
     Но нужно придумать что-нибудь такое, что не  повредит  никому,  кроме
Льюиса.  Постепенно  мысли  Фарли  сосредоточились   вокруг   атмосферного
кабинета Льюиса. Это низкая длинная комната,  изолированная  от  остальных
лабораторий цементными блоками и несгораемой дверью. Никто, кроме  Льюиса,
не мог входить в нее, только в его присутствии  и  с  его  разрешения.  На
самом деле комната  не  закрывалась.  Эффективная  тирания,  установленная
Льюисом, сделала выцветший листок бумаги на лабораторной двери с  надписью
"Не входить" и с его инициалами более прочным препятствием,  чем  замок...
конечно, если только стремление к убийству не пересилит все остальное.
     Итак, что же в атмосферном кабинете? Привычка Льюиса  все  проверять,
его почти бесконечная осторожность не оставляли никаких  возможностей  для
случая. Любая попытка что-то переделать в оборудовании, если она, конечно,
не будет микроскопически тонкой, не останется незамеченной.
     Огонь? Атмосферный кабинет содержит воспламеняющиеся материалы,  и  в
большом количестве, но Льюис не курит и прекрасно понимает опасность огня.
Никто не предпринимает больших предосторожностей от него.
     Фарли нетерпеливо думал о человеке, которому так  трудно  справедливо
отомстить, о воре, играющем крошечными баками водорода и метана, тогда как
Фарли использовал их кубическими милями. Льюису - маленькие баки и  слава,
Фарли - кубические мили и забвение.
     Во всех этих маленьких баках  газ,  у  каждого  свой  цвет,  все  они
представлены в атмосферах. Водород в красном цилиндре и метан в  полосатом
красно-белом, смесь этих двух газов представляет атмосферу внешних планет.
Азот в коричневых цилиндрах и двуокись углерода в серебряных  -  атмосфера
Венеры. Желтые цилиндры со сжатым воздухом и зеленые с  кислородом  хороши
для  земной  химии.  Парад  радуг,  каждый  цвет  установлен   многолетней
традицией.
     И тут у него появилась мысль. Она не родилась болезненно, но возникла
сразу. В один момент она кристаллизовалась в мозгу Фарли, и он понял,  что
нужно сделать.
     Фарли целый месяц ждал восемнадцатого сентября, Космического дня. Это
годовщина первого успешного космического полета человека, и в  этот  вечер
никто не работает. Для ученого Космический день -  самый  значительный  из
всех праздников, и даже Льюис в этот день празднует.
     Фарли вошел в  Центральную  Лабораторию  Органической  Химии  -  если
пользоваться официальным названием, - уверенный, что его никто  не  видел.
Лаборатории не банки и не музеи. В них нечего красть,  и  ночные  дежурные
относятся к своей работе не очень серьезно.
     Фарли осторожно закрыл за собой главную дверь и медленно двинулся  по
затемненным коридорам к атмосферному кабинету. Его  оборудование  состояло
из фонарика, небольшой бутылочки с  черным  порошком  и  тонкой  кисточки,
которую  он  купил  три  недели  назад  в  магазине  для   художников   на
противоположном конце города. На нем были перчатки.
     Самым  трудным   оказалось   войти   в   атмосферный   кабинет.   Его
"запретность" мешала больше, чем недозволенность убийства.  Однако  внутри
все оказалось проще.
     Прикрывая фонарик руками, Фарли без колебаний отыскал цилиндр. Сердце
его оглушительно билось, дышал он порывисто, и руки его дрожали.
     Зажав фонарик под рукой, он окунул кисточку в черный  порошок.  Зерна
его  прилипли  к  волоскам,  и  Фарли  направил  ее  на   конец   клапана,
присоединенного к цилиндру. Прошли  бесконечные  секунды,  прежде  чем  он
дрожащими руками сумел ввести кисточку в клапан.
     Фарли осторожно пошевелил кисточкой, снова окунул ее в порошок, снова
вставил  в   отверстие.   Он   повторял   это   снова   и   снова,   почти
загипнотизированный  собственной  сосредоточенностью.   Наконец   кусочком
косметической  ткани,  смоченной  слюной,  начал  протирать  внешний  край
клапана, чувствуя бесконечное облегчение  оттого,  что  работа  кончена  и
скоро он уйдет.
     Но тут его рука  застыла,  и  волна  нерешительности  захватила  его.
Фонарик со звоном упал на пол.
     Дурак! Невероятный, жалкий глупец! Он не "подумал"!
     Под гнетом эмоций и тревоги он взял не тот цилиндр!
     Он  схватил  фонарик,  выключил  его  и  с  замершим   сердцем   стал
прислушиваться.
     В  наступившей   мертвой   тишине   к   нему   постепенно   вернулось
самообладание, и он сообразил, что то, что было сделано  раз,  может  быть
сделано  и  вторично.  На  то,  чтобы  справиться  в   нужным   цилиндром,
потребуется еще две минуты.
     Снова вступили в дело кисточка и черный порошок. По крайней  мере  он
не уронил бутылочку с пылью, черной смертоносной пылью. На этот раз  перед
ним нужный цилиндр.
     Он кончил, снова дрожащими руками обтер клапан. Потом посветил вокруг
и увидел бутылку с реактивом - толуол. Подойдет. Снял пластиковую  крышку,
пролил немного толуола на пол и оставил бутылку открытой.
     Как во сне, выбрался из  здания,  добрался  до  своего  дома,  и  вот
наконец он в безопасности своей комнаты. Насколько он  мог  судить,  никто
его не заметил.
     Он сунул косметическую  ткань,  которой  протирал  клапаны,  в  пламя
дезинтегратора. Она исчезла, распавшись на молекулы. Так же он поступил  и
с кисточкой.
     От бутылочки не удастся избавиться, не переналаживая дезинтегратор, а
он считал это небезопасным. Пойдет на работу пешком, как делает  часто,  и
сбросит ее с моста на Гранд-Стрит...


     На следующее утро Фарли, мигая, смотрел на свое отражение в  зеркале.
Посмеет ли он идти на работу? Пустая мысль: он не посмеет  "не"  пойти  на
работу. В этот день он не должен делать ничего, что привлекло  бы  к  нему
внимание.
     В растущем отчаянии он  проделал  все  те  незначительные  процедуры,
которые занимают так много времени каждый день. Утро  прекрасное,  теплое,
он пошел на работу  пешком.  Потребовалось  легкое  движение  руки,  чтобы
избавиться от бутылочки. Она всплеснула на поверхности  реки,  наполнилась
водой и утонула.
     Позже он сидел за столом, глядя на свой компьютер. Теперь,  когда  он
все это проделал, сработает ли? Льюис может не обратить внимания на  запах
толуола. Почему бы и нет? Запах неприятный, но не  вызывающий  отвращения.
Химики-органики к таким запахам привыкли.
     Затем, если Льюис по-прежнему занят  гидрогенерационными  процессами,
которые Фарли разработал на Титане, он немедленно пустит в  дело  цилиндр.
Так должно быть. Потратив день на праздник, Льюис больше, чем  когда-либо,
будет стремиться начать работу.
     И как только он повернет клапан, вырвется немного газа и  превратится
в струю пламени.  Если  содержание  толуола  в  воздухе  достаточное,  все
взорвется...
     Фарли так был поглощен своими размышлениями, что глухой гул принял за
создание собственного воображения, пока не застучали торопливые шаги.
     Фарли поднял голосу и с пересохшим горлом воскликнул:
     - Что... что...
     - Не знаю, -  крикнул  бегущий.  -  Что-то  случилось  в  атмосферном
кабинете. Взрыв.
     Сорвали  огнетушители,  загасили  пламя  и  вытащили  обгоревшего   и
почерневшего Льюиса. Жизнь едва теплилась в нем, и  он  умер  прежде,  чем
врач предсказал неизбежность этого.
     На краю группы, с мрачным любопытством наблюдавшей  за  этой  сценой,
стоял Эдмунд Фарли. Бледность и испарина на  лице  не  делали  его  в  тот
момент отличным от остальных. Он вернулся к  своему  столу.  Теперь  можно
заболеть. Никто не обратит внимания.
     Но он не заболел. День кончился, и к вечеру ему полегчало. Несчастный
случай. Химики всегда рискуют, особенно если работают с  воспламеняющимися
материалами. Никто не усомнится.
     И даже если усомнится, что может привести к Эдмунду Фарли? Он  должен
продолжать жить, как будто ничего не случилось.
     Ничего? Боже, теперь все заслуги Титана принадлежат  ему.  Он  станет
великим человеком.
     Стало совсем легко, и ночь он проспал хорошо.


     Джим Горхем слегка похудел  за  двадцать  четыре  часа.  Его  светлые
волосы спутались, и только цвет щетины скрывал необходимость побриться.
     - Мы все говорили об убийстве, - сказал он.
     Сетон Дейвенпорт из Земного Бюро Расследований  методично  постукивал
пальцем по столу, так легко, что ничего не было слышно.  Это  был  плотный
человек с жестким лицом и  черными  волосами,  тонким,  выдающимся  носом,
предназначенным для удобства, а не для красоты, и шрамом в форме звезды на
одной щеке.
     - Серьезно? - спросил он.
     - Нет, - ответил Горхем, яростно качая головой. - Я по  крайней  мере
не воспринимал это серьезно.  Самые  дикие  планы:  отравленные  сэндвичи,
разбрызгивание кислоты с вертолета, вы знаете. Но кто-то все-таки  отнесся
к этому серьезно... Сумасшедший! Почему?
     Дейвенпорт ответил:
     - Судя по вашим словам, покойный присваивал себе чужие результаты.
     - Ну и что? - воскликнул Горхем. - Это плата за то, что он делал.  Он
объединял всю команду. Был ее мышцами и содержанием.  Льюис  имел  дело  с
Конгрессом и добывал субсидии. Он получал разрешение  проводить  работы  в
космосе и посылать людей на Луну и повсюду. Он получал у космических линий
и промышленников  миллионы  долларов,  на  которые  мы  все  работали.  Он
организовал Центральную Лабораторию.
     - Вы все это поняли за одну ночь?
     - Вовсе нет. Я это всегда знал,  но  что  я  мог  сделать?  Я  боялся
космических полетов, находил предлоги,  чтобы  не  участвовать  в  них.  Я
вакуумщик, который никогда не был даже  на  Луне.  Правда  в  том,  что  я
боялся. И еще больше боялся, что об этом узнают  другие.  -  Он  буквально
истекал презрением к себе.
     - И теперь вы хотите найти, кого можно наказать, - сказал Дейвенпорт.
- Хотите заставить мертвого Льюиса искупить вашу вину перед живым?
     - Нет! Психиатрия тут ни при чем. Говорю вам, это убийство. Иначе  не
может быть. Вы не знали Льюиса. Он был маньяком безопасности. Взрыв не мог
произойти рядом с ним. Только специально организованный.
     Дейвенпорт пожал плечами.
     - Что взорвалось, доктор Горхем?
     - Могло быть что угодно. У него  были  самые  различные  органические
соединения: бензол, эфир, пиридин - все легковоспламеняющиеся.
     - Я когда-то изучал химию, доктор Горхем. Насколько я помню, ни  одна
из этих жидкостей не взрывается при  комнатной  температуре.  Должно  быть
тепло, искра, пламя.
     - Конечно, было пламя.
     - Как это могло произойти?
     - Не могу себе представить. Там не было ни горелок,  ни  спичек.  Все
виды  электрического  оборудования  тщательно  изолированы.  Даже  обычные
маленькие  приспособления,   типа   клемм,   специально   изготовлены   из
бериллиевой бронзы или других сплавов, не дающих искру. Льюис не  курил  и
уволил бы сразу всякого, кто приблизился бы к этой комнате на сто футов  с
зажженной сигаретой.
     - Чем он занимался в последний момент?
     - Трудно сказать. Там все в беспорядке.
     - Вероятно, сейчас уже все убрали.
     Химик энергично ответил:
     - Нет. Я об этом позаботился. Сказал, что будет расследование.  Нужно
доказать, что происшедшее не следствие неосторожности. Понимаете, чтобы не
было дурной славы. Там все не тронуто.
     Дейвенпорт кивнул.
     - Хорошо. Пойдем посмотрим.


     В почерневшей неприбранной комнате Дейвенпорт спросил:
     - Какое самое опасное оборудование здесь?
     Горхем осмотрелся.
     - Баки с сжатым кислородом, - указал он.
     Дейвенпорт  осмотрел  разноцветные  цилиндры  у  стены,  закрепленные
цепью. Они накренились от взрыва.
     Дейвенпорт сказал:
     - А как этот?
     Он носком  ноги  толкнул  цилиндр,  который  лежал  посреди  комнаты.
Цилиндр оказался тяжелым и не пошевельнулся.
     - Это водород, - ответил Горхем.
     - Водород взрывается, верно?
     - Да - если его нагреть.
     Дейвенпорт сказал:
     - Тогда почему  вы  говорите,  что  самый  опасный  сжатый  кислород?
Кислород ведь не взрывается?
     - Нет. И даже не горит. Но поддерживает горение. В нем все горит.
     - Вот как?
     - Взгляните сюда. - В голосе Горхема появилась  живость:  теперь  это
был ученый, объясняющий дилетанту нечто очень  простое.  -  Иногда  кто-то
может смазать чем-нибудь клапан,  чтобы  плотнее  завернуть  его.  Или  по
ошибке нанесет что-нибудь воспламеняющееся.  Когда  он  открывает  клапан,
кислород выходит, то, что тут  нанесено,  взрывается,  клапан  выходит  из
строя. Весь кислород вырывается из цилиндра, как из турбины; тепло  взрыва
воспламенит остальные жидкости.
     - Баки с кислородом здесь не тронуты?
     - Да.
     Дейвенпорт пнул водородный цилиндр у своих ног.
     - На датчике этого цилиндра ноль. Вероятно, это означает, что  клапан
во время взрыва был открыт и весь газ вышел.
     Горхем кивнул.
     - Вероятно.
     - Можно ли взорвать водород, скажем, смазав маслом клапан?
     - Определенно нет.
     Дейвенпорт потер подбородок.
     - Может здесь что-нибудь зажечь кислород, кроме искры?
     Горхем пожал плечами.
     - Вероятно, катализатор. Лучше  всего  черная  платина.  Это  порошок
платины.
     Дейвенпорт удивился.
     - У вас он есть?
     - Конечно. Он  дорог,  но  ничто  лучше  не  катализирует  водородные
реакции. - Он замолчал и долго смотрел на  водородный  цилиндр.  -  Черная
платина, - наконец прошептал он. - Интересно...
     Дейвенпорт спросил:
     - Значит черная платина может заставить водород загореться?
     -  О,  да.  Она  соединяет  водород  с   кислородом   при   комнатной
температуре. Никакой подогрев не нужен. Взрыв произойдет так, будто вызван
высокой температурой.
     В голосе Горхема нарастало возбуждение, он опустился на колени  перед
водородным цилиндром. Провел пальцем по почерневшему  концу.  Может  быть,
сажа, но может быть...
     Он встал.
     - Сэр, должно быть, так это было сделано. Я хочу собрать все крупинки
посторонних материалов  с  этого  клапана  и  провести  спектрографический
анализ.
     - Сколько это займет?
     - Дайте мне пятнадцать минут.
     Вернулся  он  через  двадцать.  Дейвенпорт  тем  временем   тщательно
осмотрел сгоревшую лабораторию. Он поднял голову.
     - Ну?
     Горхем ответил торжествующе:
     - Есть. Немного, но есть.
     Он держал в руках полоску негатива, на котором  видны  были  короткие
параллельные линии, на разном расстоянии друг от друга  и  разной  степени
яркости.
     - В основном посторонние материалы, но видите эти линии...
     Дейвенпорт всмотрелся.
     - _О_ч_е_н_ь_ слабые. Готовы  ли  вы  подтвердить  в  суде,  что  это
платина?
     - Да, - не задумываясь ответил Горхем.
     - А другой химик? Если фото  покажут  химику,  нанятому  защитой,  не
заявит ли он, что линии слишком слабы, чтобы быть доказательством?
     Горхем молчал.
     Дейвенпорт пожал плечами.
     Химик вскрикнул:
     - Но она здесь!.. Поток газа и взрыв унесли большую часть.  Не  могло
остаться много. Вы ведь это понимаете?
     Дейвенпорт задумчиво осмотрелся.
     - Понимаю. Я согласен: существует достаточная  вероятность,  что  это
убийство. Значит нужно найти более веское доказательство. Как вы  думаете,
это единственный цилиндр, который готовили к взрыву?
     - Не знаю.
     - Тогда прежде всего нужно проверить все остальные. И  все  остальное
тоже. Если произошло убийство, убийца мог придумать еще что-то. Нужно  все
проверить.
     - Я начну... - с готовностью начал Горхем.
     - Гм... не вы, - сказал  Дейвенпорт.  -  Со  мной  человек  из  нашей
лаборатории.


     На следующее утро Горхем снова оказался в  кабинете  Дейвенпорта.  На
этот раз его вызвали.
     Дейвенпорт сказал:
     - Вы правы, это убийство. На другом цилиндре то же самое.
     - В_о_т _в_и_д_и_т_е_!
     - Кислородный цилиндр. Внутри клапана черная платина. Много.
     - Черная платина? В _к_и_с_л_о_р_о_д_н_о_м_ цилиндре?
     Дейвенпорт кивнул.
     - Верно. Как вы думаете, зачем она там?
     Горхем покачал головой.
     - Кислород не  загорится.  Ни  от  чего  подобного.  Даже  от  черной
платины.
     - Значит, убийца в  напряжении  момента  спутал  цилиндры.  Очевидно,
понял  ошибку,  занялся  нужным  цилиндром,  но   тем   временем   оставил
свидетельство, что это не несчастный случай, а убийство.
     - Да. Теперь остается только найти его.
     Дейвенпорт улыбнулся, и шрам на его щеке опасно искривился.
     - _Т_о_л_ь_к_о_, доктор Горхем? А как  это  сделать?  Он  не  оставил
визитной карточки. В лабораториях множество людей, которые могли  захотеть
покончить с Льюисом, еще большее количество  со  специальными  химическими
знаниями, необходимыми  для  совершения  преступления,  и  с  возможностью
совершить его. Можно ли проследить происхождение этой черной платины?
     - Нет, - неуверенно ответил Горхем. - Любой из двадцати человек может
зайти в особую кладовую без труда. А как насчет алиби?
     - На какое время?
     - На предыдущую ночь.
     Дейвенпорт склонился к своему столу.
     - Когда в  последний  раз  перед  смертью  доктор  Льюис  использовал
водородный цилиндр?
     - Не... не знаю. Он работал  один.  В  глубокой  тайне.  Так  он  был
уверен, что сумеет перехватить чужие открытия.
     - Да, я знаю. Мы кое о чем расспросили. Итак,  черная  платина  могла
быть нанесена на цилиндр и неделю назад.
     Горхем безутешно прошептал:
     - Что же нам делать?
     Дейвенпорт ответил:
     - Как мне кажется, ухватиться  можно  только  за  черную  платину  на
кислородном цилиндре. Это иррационально, а в объяснении может  содержаться
решение. Но я не химик, химик вы, так что ответ где-то внутри  вас.  Может
это быть ошибкой, мог убийца спутать кислород с водородом?
     Горхем сразу отрицательно покачал головой.
     - Нет. Вы знаете о цветах: в  зеленом  баке  кислород,  в  красном  -
водород.
     - А что если он дальтоник? - спросил Дейвенпорт.
     На этот раз Горхем ответил не сразу. Наконец он сказал:
     - Нет. Люди, не различающие цвета,  не  годятся  для  химии.  Слишком
важно определение цвета в химической реакции. Если бы у нас был дальтоник,
мы давно бы знали об этом: он не мог бы отличить один реактив от другого.
     Дейвенпорт кивнул. С отсутствующим видом потрогал шрам на щеке.
     - Хорошо. Если кислородный цилиндр готовили не  по  невежеству  и  не
случайно, может, существует цель? Сознательно?
     - Я вас не понимаю.
     -  Допустим,  у  убийцы  был  план,  когда  он  занялся   кислородным
цилиндром, но затем он свой план изменил. Существуют ли условия, в которых
черная платина была бы опасна в присутствии кислорода? Любые  условия?  Вы
ведь химик, доктор Горхем.
     На лице химика появилось изумленное выражение. Он покачал головой.
     - Нет. Не может быть. Разве что...
     - Разве что?
     - Ну, это нелепо, но если поместить кислород в контейнер с водородом,
черная платина может  стать  опасной.  Естественно,  нужен  очень  большой
контейнер, чтобы произошел сильный взрыв.
     - Предположим, - сказал Дейвенпорт,  -  наш  убийца  хотел  заполнить
комнату водородом, а потом открыть кислородный цилиндр.
     С легкой улыбкой Горхем ответил:
     - Но зачем создавать водородную атмосферу, когда... - Улыбка исчезла,
место ее заняла бледность. Он воскликнул: - Фарли! Эдмунд Фарли!
     - Кто это?
     - Фарли только что вернулся  после  шести  месяцев  на  Титане,  -  с
растущим  возбуждением  сказал  Горхем.  -  У  Титана  водородно-метановая
атмосфера.  Он  единственный  у  нас  человек  с  опытом  работы  в  такой
атмосфере, и теперь все  приобретает  смысл.  На  Титане  струя  кислорода
соединится с окружающим водородом,  если  ее  нагреть  или  в  присутствии
черной платины. А струя водорода нет. Ситуация прямо противоположная  той,
что на Земле. Это Фарли. Войдя в  лабораторию  Льюиса,  чтобы  подготовить
взрыв, он по привычке взялся за кислородный цилиндр. А когда вспомнил, что
находится на Земле и нужно поступать наоборот, дело было уже сделано.
     Дейвенпорт кивнул с угрюмым удовлетворением.
     - Я думаю, вы  правы.  -  Он  протянул  руку  к  интеркому  и  сказал
невидимому собеседнику на другом конце: - Найдите доктора Эдмунда Фарли из
Центральной Лаборатории.




                             Айзек Азимов

                       Я в Марсопорте без Хильды

     Все это случилось как в сказке, само собой.  Я сам даже пальцем  не
пошевельнул, просто так уж сложились обстоятельства.  И не было  никаких
намеков на близящуюся катастрофу.
     Я  только-только  начал  разменивать  месячный  отпуск,  положенный
между  заданиями.   Так  заведено  в  Галактической Безопасности - месяц
работаешь  -  месяц  отдыхаешь.   А  как  всегда,  месяц  начался  тремя
неизбежными днями в Марсопорте. А уж потом - Земля.
     Обычно Хильда (благослови ее бог,  о лучшей жене и мечтать  нечего)
уже дожидалась меня и эти  три дня мы проводили вместе  - восхитительная
прелюдия  к  отпуску.  Правда,  Марсопорт  -  самое  беспокойное место в
системе - не совсем подходит для встречи супругов. Но как объяснить  все
это Хильде?
     Ну, а на этот раз мамаша Хильды, черт бы ее подрал (это я так,  для
симметрии), сподобилась  приболеть ни  раньше, ни  позже, а  перед самой
посадкой на Марс.   Я получил космограмму  от Хильды, она  сообщала, что
не встретит меня, ибо все время должна быть подле своей мамаши.
     В ответной космограмме я выразил любовь, сожаление и  озабоченность
здоровьем мамочки, а после посадки...
     Оказался в Марсопорте без Хильды!

                              *    *    *

     Само по себе это ничего не значило, вроде как рама без картины  или
женский скелет.  Для полноты  впечатлений нужны, в первом случае,  линии
и краски, во втором - кожа и плоть, облегающая кости.
     И  я  решил  позвонить  Флоре,  персонажу  одного  из  моих  редких
любовных приключений. Я  на всех парах  устремился к видеофону  - черт с
ними, с расходами!
     Я  готов  был  поставить  десять  против  одного  за  то, что ее не
окажется  дома,  или  что  у  нее  будет отключен видеофон, или что она,
скажем, умерла.
     Но  она  была  дома  и  видеофон  у  нее  был  включенным.  Великая
Галактика, она никаким образом не походила на мертвую.
     Она была еще красивее, чем  раньше. Ни время, ни привычка  не могут
лишить женскую красоту ее бесконечного разнообразия. (Не помню, кто  это
изрек).
     Не знаю, обрадовал я ее или нет, но увидев меня, она завизжала:
     - Макс! Сколько лет!
     - Да, Флора, это я.   Если ты свободна... Можешь себе  представить:
я в Марсопорте и без Хильды!
     - Отлично! Приезжай! - завопила она.
     У меня чуть глаза  на лоб не вылезли.  О таком я и  мечтать не мог.
Должен сказать, она пользовалась  сногсшибательным успехом и вечно  была
занята.
     - Ты хочешь сказать, что ты свободна?!
     - Ну, есть у  меня кое-какая пустяковая договоренность,  - ответила
она, - но я все улажу. Приезжай.
     - Приеду, - я был на верху блаженства.
     Флора - это такая девушка...  Знаете, у нее в квартире  марсианская
гравитация  -  0,4  земной.    Конечно,  аппаратура  для   нейтрализации
псевдо-гравитационного  поля  Марсопорта  стоит  недешево,  но  если вам
приходилось обнимать девушку  при 0,4 "же",  вы меня поймете.  А если не
приходилось - не поймете, как бы  я не объяснял. Мне вас жаль,  только и
всего. Это все равно, что рассуждать о плавании в облаках.
     Я выключил видеофон и вышел из  кабинки.  Не знаю, наверное, я  еще
долго пялился бы на нее, если бы не перспектива увидеть ее во плоти.
     Именно в  это мгновенье  на меня  повеяло катастрофой.   Веяние это
приняло гнусный  облик Рога  Крайтона из  Марсианского Отделения  Службы
Галактической  Безопасности  с  его  водянистыми  глазами, бледно-желтой
рожей, поношенными усиками  и абсолютно лысой  головой.  Мне  и в голову
не пришло становиться  на четвереньки и  биться лбом о  землю - сойдя  с
трапа корабля, я считался в отпуске.
     Так что я спросил со своей обычной вежливостью:
     - Что тебе нужно? Я тороплюсь, у меня свидание.
     - У тебя свидание со мной.  Я ждал тебя у трапа, - ответил он.
     - Я тебя не видел.
     - Ты вообще никого не видел.
     Тут он был прав  - с трапа я  сорвался побыстрее кометы Галлея  при
входе в солнечную корону.
     - Ну, ладно, что тебе от меня надо?
     - У меня для тебя небольшое поручение.
     - Я в отпуске, друг мой, - улыбнулся я.
     - Объявлена чрезвычайная тревога, друг мой, - сказал он.
     Это означало то, что отпуск мой накрылся, только и всего.  В  такое
сразу трудно поверить.
     - Глупости, Рог, -  сказал я. - Есть  у тебя сердце? У  меня самого
чрезвычайная тревога.
     - Брось болтать чепуху.
     - Рог, - взмолился я, - может, вам подойдет кто-нибудь другой?
     - Ты - единственный на Марсе агент класса "A".
     -  Ну,  так  запросите  Землю.  Агентов  класса  "A"  там в штабеля
складывают.
     -  Все  должно  быть  сделано   до  одиннадцати  вечера.   Что   ты
ерепенишься? Неужели три часа значат для тебя так много?
     Я схватился за голову - он был органически не способен войти в  мое
положение.
     - Я должен позвонить, - сказал я, сдаваясь.
     Я  снова  вошел  в  кабину  видеофона,  свирепо  глянул  на  Рога и
рявкнул:
     - Честный разговор!
     И снова на экране, словно мираж на астероиде, засияла Флора.
     -  Что-нибудь  случилось,  Макс?   Только  не  говори,  что  ты  не
приедешь. Я уже все уладила.
     - Флора, детка, - ответил я. - Я никуда не денусь. Приеду.   Только
не сейчас.
     - Нет никакой другой  девушки, - ответил я.   - Когда мы с  тобой в
одном городе,  для меня  просто не  существует девушек.   Особи женского
пола - может быть,  но не девушки.   Крошка!  Душечка!   - меня охватило
страстное желание, но обнимать  видеофон взрослому мужчине не  пристало.
- Есть одно маленькое дельце. Не унывай, я скоро освобожусь.
     -  Ну,  хорошо,  -  сказала  она,  всем  своим видом показывая, что
ничего хорошего в этом нет.
     Меня даже в дрожь бросило.  Я вышел из кабины видеофона и спросил:
     - Ну, что там за кашу вы для меня заварили?

                              *    *    *

     Мы пошли в бар космопорта, обосновались в отдельном кабинете и  Рог
начал:
     - Через полчаса,  то есть, в  восемь по местному  времени с Сириуса
прибывает "ГИГАНТ АНТАРЕСА".
     - Ясно.
     - В числе прочих с него сойдут три человека.  Они будут  дожидаться
"ПОЖИРАТЕЛЯ ПРОСТРАНСТВА", что  идет к Капелле  с Земли и  будет здесь в
одиннадцать.   Когда эти  трое сядут  на "ПОЖИРАТЕЛЯ",  они окажутся вне
нашей юрисдикции.
     - Следовательно?
     -  Следовательно,  с  восьми  до  одиннадцати  они  будут  сидеть в
комнате ожидания, и ты  вместе с ними.   У меня с собой  голограммы всех
троих, так  что ты  их ни  с кем  не спутаешь.  За это  время ты  должен
будешь узнать, у кого из них контрабанда.
     - Какая?
     - Наихудшая. Измененный спейсолин.
     - Что?!
     Он меня убил. Я знал, что такое спейсолин. Вы тоже, если вы  бывали
в космосе.  Ну, а если вы сроду не отрывались от Земли, объясню, что  на
первых  порах  в  космосе  он  совершенно  необходим, а многим - всегда.
Иначе  начинается  головокружение  от  невесомости,  кошмары  с  криками
ужаса, разные психозы  почти неизбежны. Спейсолин  все это исключает,  к
нему не привыкают,  у него нет  побочных вредных эффектов.   Он идеален,
незаменим.  Если сомневаетесь, примите спейсолин.
     - Да, - сказал Рог,  - измененный спейсолин.  Простейшая  реакция в
простейших  условиях  -  и  готов  наркотик,  не  уступающий  сильнейшим
алкалоидам.
     - И мы только сейчас об этом узнали?
     - Служба давно  знает о нем,  но раньше мы  держали все в  секрете,
просто  пресекали  попытки  получить  его.  Но теперь дело зашло слишком
далеко.
     - Что же случилось?
     -  Один  из  этой  троицы  везет  немного  измененного  спейсолина.
Система Капеллы не  входит в Федерацию:  тамошние химики сделают  анализ
образца  и  легко  смогут  его  синтезировать.  Тогда  нам  или придется
бороться  с  наркоманией  в  небывалых  масштабах,  или  уничтожить  сам
источник опасности.
     - То есть спейсолин?
     - Да. Но если мы  запретим спейсолин, на космических полетах  можно
ставить крест.
     - У кого из них спейсолин? - прямо спросил я.
     Рог отвратительно усмехнулся.
     - Если бы  мы знали, зачем  бы ты нам  понадобился?  Ты  сам должен
выяснить это.
     - И я вам понадобился для такой чепухи?
     - Если ошибешься, это может стоить тебе жизни.  Все трое -  большие
шишки на  своих планетах.   Один -  Эдвард Харпонастер,  второй - Дюакин
Липски, третий - Андьемо Феруччи. Каково?
     Все верно.  Я  слыхал о них, вы,  наверное, тоже. Этих людей  можно
было тронуть, лишь обладая железными уликами.
     - Кто из них может пойти на... - спросил я.
     - Речь идет о миллиардах, -  ответил Рог, - значит, любой из  троих
пойдет на что угодно.  А один уже пошел:  Джек Хоук кое-что раскопал,  и
его убили...
     - Убили Джека Хоука?  - я позабыл о всегалактической  наркотической
угрозе; на какой-то миг я позабыл даже о Флоре.
     - Именно  так, и  убийство организовал  один из  этих парней. А кто
конкретно - ты сам выяснишь.  Если ты управишься до одиннадцати часов  -
это будет означать продвижение по службе, повышение жалования,  отмщение
за  беднягу  Хоука  и  спасение  Галактики.   Если  ошибешься - нас ждет
острый межзвездный кризис, а тебя - пинок в зад.  Карьера твоя будет  на
этом закончена  и твое  имя будет  украшать все  черные списки отсюда до
Антареса и дальше.
     - А если я ничего не найду?
     - С точки зрения Службы это не будет отличаться от ошибки.
     - Значит, если я не найду злодея, с меня снимут голову?
     - ...и порубят ее на кусочки.  Я рад, Макс, что ты, наконец,  понял
меня.
     Рог  Крайтон  сроду  был  уродом,  но  сейчас он выглядел совсем уж
гадко.  Меня  утешало лишь то,  что он был  женат и безвылазно  торчал в
Марсопорте бок  о бок  со своей  супружницей.   Так ему  и надо.   Может
быть, я слишком жесток, но, видит бог, он этого заслуживал.
     Как только Рог смылся, я звякнул Флоре.
     - Ну, как? - спросила она.
     - Душечка, - ответил я, - мне нужно кое-что сделать, но  понимаешь,
крошка, я не  имею права говорить  об этом.   Не унывай. Я  буду у тебя,
даже если мне придется плыть  голышом по Большому Каналу аж  до полярной
шапки, сорвать Фобос  с небес или  порубить себя на  кусочки и отправить
тебе ценной бандеролью.
     -  Ну  и  ну,  -  протянула  она,  -  если бы я знала, что придется
ждать...
     Меня  покоробило.  Флора  была  совершенно  чужда  романтики,   она
предпочитала  действовать.   С  другой  стороны,  так  ли уж понадобится
романтика, когда мы с ней будем плыть в жасминовом облаке при 0,4 "же"?
     - Выше  голову, Флора,  - сказал  я ей.   - Ждать  придется  совсем
недолго. Я искуплю свою вину.

                              *    *    *

     Задание было  плевым; конечно,  я злился,  но не  беспокоился.  Рог
еще и попрощаться не  успел, а я уже  знал, как отыщу преступника.   Все
было проще простого.   Следовало бы напрямик  выложить все Рогу,  но мне
не хотелось  везти его  в рай  на своем  горбу.   Дело закончится в пять
минут и  уж тогда  я двину  прямиком к  Флоре. Пусть  я явлюсь  к ней не
только  с  опозданием,  но  и  с  новым  чином,  повышенным жалованием и
слюнявыми лобзаниями Службы на щеках.
     Вся  штука  была  в  том,  что  большие  боссы не любят космических
перелетов,  предпочитая  видеосвязь.   А  уж  если  им, как этой троице,
приспичит лично присутствовать  на какой-нибудь сверхважной  межзвездной
конференции, они непременно принимают  спейсолин. Во-первых, у них,  как
правило,  нет   достаточного  опыта,   чтобы  летать   без   спейсолина.
Во-вторых, спейсолин стоит недешево, а  эти шишки любят, чтобы все  было
по первому классу и самым высоким тарифом.  Знаю я их психологию.
     Все это касалось двух из  них.  Контрабандист должен отказаться  от
спейсолина, наплевав на риск подцепить  букет неврозов.  Он должен  быть
в  ясном  сознании,  а  под  спейсолином  можно не только проболтаться о
наркотике, но и просто выбросить его.
     Сами видите  - ничего  головоломного, мне  нужно было  лишь немного
подождать.  "ГИГАНТ  АНТАРЕСА" прибыл точно  по расписанию.   Теперь мне
следовало собраться с  силами, схватить за  хвост крысу с  наркотиком за
щекой   и   облегчить   дальнейшее   путешествие   двум  другим  столпам
межзвездного бизнеса.
     Первым  вошел  Липски.   У  него  были  толстые, ярко-красные губы,
круглые  щеки,  темные  брови,  волосы  его начали седеть. Он равнодушно
глянул на меня, сел и... все.  Он явно был под спейсолином.
     - Добрый вечер, сэр, - сказал я.
     - Сюрреализм панамских сердец в трехчетвертное время на чашку  кофе
речи, - мечтательно ответил он.
     Так  действовал  спейсолин.   Извилины  в  мозгу  выпрямлялись   по
каким-то неведомым законам.
     Следом шел Андьемо  Феруччи.  Высокий,  худощавый, с черными  усами
на рябом оливковом лице. И тоже сел.
     - Ну, как перелет? - спросил я.
     -  Перелез  легкие  странные  весы  часы  кукарекают  на  птичке, -
ответил он. А Липски сказал:
     - Птичка к мудрому путеводителю для всех мест каждый.
     Я усмехнулся.  Оставался Харпонастер.   Я уже сунул руки в  карманы
- за иглопистолетом  и магнитным лассо.   Вошел худощавый,  почтительный
Харпонастер.  В жизни он выглядел моложе, чем на голограмме.  И был  под
завязку напичкан спейсолином.
     - О, черт! - вырвалось у меня.
     - Чертов янки нет говори до последнего раза я видел вы бы  сказали,
- выдал Харпонастер.
     Феруччи сказал:
     - Посей зерно территория над  спором идет отлично идти по  дороге к
соловью.
     - Веселые лорды прыгают шарики от пинг-понга, - добавил Липски.
     Я переводил взгляд  с одного на  другого.  Их  бессмысленные тирады
становились все короче и, наконец, иссякли.  Все было ясно.
     Кто-то из  них придуривался.   Он все  предусмотрел, он  понял, что
выдаст  себя,  если  пренебрежет  спейсолином.  Может  быть, он подкупил
врача, и  ему кольнули  физиологический раствор.  Как бы  то ни было, он
обошел обычную процедуру.
     Итак,  один  притворялся.    Это  было   нетрудно.   Комики   часто
разыгрывают сценки на спейсолиновую тему. Вы их видели.
     Тут мне впервые подумалось, что  я могу завалить задание. На  часах
было  восемь  тридцать;  это  наводило  на  мысли  о  моей  работе, моей
репутации, моей шеи, для  которой уже точили топор.  Тут я решил, что  у
меня еще будет время обмозговать все это и стал думать о Флоре.   Она-то
не  станет  ждать  меня  целую  вечность.  Дай  бог,  если  ее хватит на
полчаса.
     А  что,  если  этого  притвору  подвести  вплотную к опасной черте.
Сможет он скрыться за ассоциативным туманом?
     Я подошел к двери и сказал, будто в коридор:
     - Включи сонар, котик.
     -  Наркотик  из-под  теста  ре   ми  фа  соль  быть  спасенным,   -
откликнулся Липски.
     - Спасенный я прическа над  обычным стадом что-то о единорогий  как
губная гармошка на щеку бритвой и сменили, - сказал Феруччи.
     - Не спеющий ветер ни снег не используют попытку покупать  навсегда
и возбуждение и чувствительность ковылять, - заключил Харпонастер.
     - Ковылянье и тряпье, - Липски.
     - Тряпточно, - Феруччи.
     - Актлиматизация, - Харпонастер.
     Еще несколько невнятных звуков, и  они выдохлись.  Я попытался  еще
раз.  Следовало  быть осторожным:   очнувшись они будут  помнить все мои
слова. Я сказал:
     - Это отличный космический маршрут.
     -  Жрут  тигры  через  прерии  собаки  лают  гав-гав... - отозвался
Феруччи.   По-английски  слова  "космический  маршрут"  созвучны   слову
"спейсолин".  Я перебил его и обратился к Харпонастеру:
     - Отличный космический маршрут.
     -  Тут  кровать  и  отдохни  немного  черная  робость неправильного
одежды отличного дня, - был дан ответ.
     Я снова повторил, уставившись на Липски:
     - Отличный космический маршрут.
     - Маршируют  горячий шоколад  не будет  тем же  самым на  вас вы  и
двойная ставка и картошка и метка, - произнес он.
     -  Метко  болезненеобходимость  и  писать  выиграет,  -   продолжил
кто-то.
     - Играет с время приема пищи.
     - Писки.
     - Иски.
     - Скис.
     - Кис-кис. Я попытался еще и еще раз - с тем же успехом.
     Преступник,  кем  бы  он  ни  был, или специально тренировался, или
имел природные  способности говорить  по ассоциации.   Он отключал  свой
мозг  и  позволял  словесам  течь  вольным  потоком. К тому же, его явно
вдохновляли мои безуспешные попытки -  он-то отлично знал, кто я  такой,
и  чего  добиваюсь.   Если  меня  не  выдало слово "наркотик", то трижды
повторенный "космический маршрут" -  почти наверняка.  Двое  не обратили
на эти слова внимания, но третий не мог не заметить их.
     Он издевался надо мной.   Все трое говорили такое, что  при желании
можно  было  истолковать  как  потаенный  комплекс  вины.   Двое  лепили
наобум, третий забавлялся.
     Как же узнать его?   Я дрожал от ненависти.  Этот гад угрожал  всей
Галактике.   Хуже того,  он убил  моего коллегу  и друга.   И что  самое
гадкое, он мешает мне увидеть Флору.
     Можно  было  обыскать  их  по  очереди.  Те,  кто  вправду были под
спейсолином и не подумали бы  сопротивляться. Им одинаково были чужды  и
ненависть, и тревога, и инстинкт самозащиты. И если он окажет хоть  тень
сопротивления, это выдаст его с головой.
     Но  двое  прочих  запомнят,  что  их,  беспомощных,  обыскивали.  Я
вздохнул.   Обыскав их,  я, конечно,  найду преступника,  но чуть погодя
буду напоминать отбивную больше, чем когда  бы то ни было.  Кроме  того,
крепко достанется Службе,  разразится всегалактический скандал,  а когда
выплывет тайна измененного спейсолина...
     Мне могло  бы подфартить,  если я  сразу попаду  на контрабандиста.
Был лишь один шанс из трех и только бог мог мне помочь.
     Итак,  я  терзался,   проклятая  шпана  ухмылялась   про  себя,   а
измененный спейсолин медленно, но верно уплывал у меня из под носа.
     В отчаяньи я посмотрел на часы.
     Девять пятнадцать.   Почему, черт  возьми, так  бежит время?  -  О,
Флора!  А время  поджимало.  Я направился  к видеокабине и позвонил  ей.
Долго разговаривать я  не собирался, просто  хотел подбодрить ее,  если,
конечно, она еще не плюнула на меня.
     Я говорил себе:  "Она не ответит".   Я готовил себя к этому.   Есть
же, в конце концов, и другие девушки... Правда, других девушек не  было.
Если бы со мной  была Хильда, я, может  быть, и не вспомнил  бы о Флоре.
Но  что  толку  прикидывать  -  Хильды  не  было, а Флору я, получалось,
обманывал.
     Раз за разом гудел сигнал  вызова, а я все не  решался отключиться.
"Ответь, ну, ответь!" Она ответила.
     - Это ты?  - спросила она.  - Конечно, я, дорогая, Кто же еще?
     - Кто угодно.  Кто-нибудь из тех, которые не обманывают девушек.
     - У меня все на мази, дорогая. Я скоро освобожусь.
     -  Что  у  тебя  на  мази?   Всучил  кому-то  свой пластон? Потом я
вспомнил, что однажды отрекомендовался ей коммивояжером.  Как раз  тогда
я подарил ей шикарную ночную рубашку из пластона.
     -  Слушай,  дай  мне  еще  полчасика,  -  взмолился  я.   Ее  глаза
увлажнились.
     - Я сижу тут одна.
     -  Я  заглажу  свою  вину,  -  порожденные отчаянием, в моей бедной
голове  явились  мысли  о  драгоценностях,  хотя  любая  брешь  в   моем
банковском  счете  в   глазах  Хильды  вырастала   до  размеров   темной
туманности "Конская Голова".  Но прошу помнить, что я был в отчаянии.
     - У меня было назначено важное свидание, а я его отложила.
     - Но ты же говорила, что это была пустяковая встреча.
     ...Это была ошибка. Я понял это, не успев договорить.
     - Пустяковая встреча! -  пронзительно вскрикнула она (Именно  так и
было сказано, но если вы спорите с женщиной, не пытайтесь настаивать  на
своем, как бы правы вы ни были.  Это только усугубит вашу вину. Уж  я-то
знаю.)
     - И это  ты говоришь про  свидание с человеком,  который обещал мне
райскую жизнь на Земле!..
     Она  начала  распространяться   о  райской  жизни   на  Земле.    В
Марсопорте не  было ни  одной девушки,  которая не  мечтала бы  об этом.
Правда,  задумав  пересчитать  тех,  кому  удалось  достичь этой райской
жизни, вы обошлись бы пальцами одной руки.
     Я попытался остановить ее. Без толку.
     -  ...и  вот,   я  здесь  одна,   -  произнесла  она,   наконец,  и
отключилась.
     Она  была  права.   Я  чувствовал  себя  распоследним  подлецом   в
Галактике.

                              *    *    *

     Я вернулся в  комнату ожидания.   Часовой у двери  отдал мне честь.
Я снова пристально оглядел трех  воротил, размышляя, с кого бы  я начал,
если  бы  удалось  разжиться  ордером  на  их  задушение.   Пожалуй,   с
Харпонастера.   Шея  у  него  была  тощая,  длинная, ее легко можно было
обхватить ладонями, а на остром кадыке удобно пристроить большие  пальцы
рук.
     Это так меня вдохновило, что я чертыхнулся.
     Мои акулы встрепенулись.
     Феруччи сказал:
     - Торт кипятить  воду носик вы  козлите дождь на  нас спаси госполи
пенни...  Харпонастер с костлявой шеей добавил:
     - Именинница и племянник не любят орбитальную кошку...
     Липски произнес:
     - Загон для скота идет вниз от эластичного пьяницы...
     - Пьян тезка терьер коридор время...
     - Пока звери обмолятся...
     - Молитвы растут...
     - Официант...
     - Ужасный...
     - Сны...
     И все.  Они смотрели на меня.   Я - на них.  У них не  было никаких
эмоций (по крайней мере, у двоих),  у меня - никаких мыслей.   Я смотрел
на  них  и  думал  о  Флоре.   Терять  мне  было нечего (я и так уже все
потерял) и решил рассказать им о ней.
     - Джентльмены, - начал я,  - в этом городе живет  чудесная девушка.
Я не стану называть ее имени,  дабы не компрометировать ее.  Если  вы не
возражаете, я расскажу вам о ней.
     Что я  и сделал.   Последние два  часа взвинтили  меня до  предела.
Описание  было  проникнуто  поэзией,  бившей  ключом  из каких-то мощных
маскулинитарных пластов, скрытых в подсознании.
     Они сидели, словно завороженные.  Со стороны могло показаться,  что
они  внимательно  меня   слушают.   Спейсолин   заставляет  людей   быть
вежливыми -  они молчат,  пока говорит  кто-то другой.  Поэтому-то они и
говорили по очереди.
     С искренним  чувством я  пел свою  любовную песнь  до тех пор, пока
динамик не объявил о прибытии "ПОЖИРАТЕЛЯ ПРОСТРАНСТВА".
     Этого-то я и ждал.
     - Встаньте, джентльмены, - сказал я громко.  - К тебе, убийца,  это
не относится.
     В мгновение ока магнитное лассо охватило запястье Ферручи.
     Он  дрался,  как  дьявол.   Спейсолиновой  одури  как  не   бывало.
Наркотик  нашли  в  плоских  пластиковых  мешочках  -  он прикрепил их к
внутренней стороне  бедер.   Их нельзя  было увидеть,  можно было только
нащупать.  Ну, а содержимое мы выяснили с помощью простого ножа.
     Чуть позже, очумевший от счастья,  Рог взял меня за лацкан  мертвой
хваткой.
     - Как ты это сделал? Что его выдало?
     - Один  из них  симулировал спейсолиновое  опьянение, -  ответил я,
пытаясь высвободиться.   - Я  был уверен.   Ну, я  и рассказал  милым...
э-э... об одной девушке.
     Я был осторожен. Детали ему были ни к чему.
     - Двое, -  продолжал я, -  никак не прореагировали,  следовательно,
они были под  спейсолином.  Но  у Ферручи участилось  дыхание, а на  лбу
выступила  испарина.   Рассказывал  я   весьма  красочно,   и  если   он
отреагировал на рассказ, значит он-то  и не принимал спейсолин.   Может,
теперь ты отпустишь меня?
     Он отпустил, и я чуть не сел  на пол.  Ноги сами несли меня  прочь,
но я все-таки обернулся и сказал:
     -  Слушай,  Рог,  не  мог  бы  ты  мне  черкнуть  мне чек на тысячу
кредитов помимо обычных каналов. Так сказать, в виду гонорара?
     Только тут я по-настоящему понял, насколько он обалдел.
     -   Конечно,   Макс,   конечно,   -   сказал   он,   преисполненный
недолговременной благодарности.
     - Если угодно, вот тебе десять тысяч кредитов.
     - Угодно, - ответил я. - Очень даже угодно.
     Он заполнил официальный чек Службы.   Такие чеки по всей  Галактике
считались деньгами лучшего  сорта.  Вручая  мне драгоценную бумажку,  он
улыбался.  Я тоже улыбался, принимая ее, будьте уверены.
     Как  он  будет  отчитываться  -  не  моя  забота, я-то не собирался
отчитываться перед Хильдой за эти десять кусков.

                              *    *    *

     И снова  я стоял  в кабине  видеофона, вызывая  Флору.  Нельзя было
пускать дело на самотек:  за полчаса Флора могла  подцепить кого-нибудь,
а может быть, уже подцепила.
     "Ответь,  ответь,  ответь!"  Она  ответила.  Судя  по  одежде,  она
собиралась уходить, и я упредил ее буквально на две минуты.
     -  Я  ухожу,  -  объявила  она.   -  На  свете  еще есть порядочные
мужчины.   Я не  желаю больше  видеть тебя.   Ты здорово  одолжишь  мне,
мистер Каквастам, если  отключишься сам и  не будешь поганить  мой экран
своей...
     Я ничего не ответил.  Я  просто поднес чек к видеодатчику.   Просто
стоял и просто держал чек.
     И, честное слово, произнося "поганить", она подошла поближе,  чтобы
лучше разглядеть сумму.   Флора не была обременена  шибким образованием,
но  слова  "десять  тысяч   кредитов"  могла  прочесть  быстрее   любого
бакалавра в Солнечной системе.
     - Макс! Это мне?! - воскликнула она.
     - Все  для тебя,  детка.   Я же  говорил, мне  надо провернуть одно
дельце. Я хотел сделать тебе сюрприз.
     - Ах,  Макс, какой  ты милый!   Я и  не собиралась  никуда,  просто
пошутила. Приезжай скорее, - и она сняла пальто.
     - А как же твое свидание? - поинтересовался я.
     - Я же просто пошутила.
     - Еду, - сказал я устало.
     - И не растеряй кредиты по дороге, - шаловливо добавила она.
     - Не потеряю ни одного.
     Я дал отбой  и вышел из  кабинки.  Наконец-то  я свободен.   Кто-то
окликнул меня. Кто-то бежал ко мне.
     - Макс!  Рог Крайнтон сказал,  что ты еще здесь. Маме стало  лучше,
и я  купила билет  на "ПОЖИРАТЕЛЯ  ПРОСТРАНСТВА".   А что  это за десять
тысяч?





                        УДОВЛЕТВОРЕНИЕ ГАРАНТИРОВАНО


     Тони оказался высоким  и  красивым  мрачной  красотой,  с  невероятно
аристократическим  выражением  неизменяющегося  лица,   и   Клер   Бельмон
рассматривала его в щелку двери со смесью ужаса и отчаяния.
     - Не могу, Ларри. Я просто не могу оставить его в доме. - Лихорадочно
она  пыталась  своим  оцепеневшим   разумом   найти   более   убедительное
объяснение, такое, которое имело бы смысл и помогло  ей,  но  смогла  лишь
повторить.
     - Не могу!
     Ларри Бельмон напряженно смотрел на жену, и  в  глазах  его  было  то
нетерпение, которое Клер ненавидела: она чувствовала, что в нем отражается
ее неспособность.
     - У нас есть обязательства, Клер, -  сказал  он,  -  ты  должна  меня
сейчас поддержать. Компания по этому делу  направляет  меня  в  Вашингтон;
вероятно, меня повысят. Все абсолютно безопасно, ты это знаешь. Почему  же
ты возражаешь?
     Она беспомощно нахмурилась.
     - У меня от него мурашки по коже. Я этого просто не вынесу.
     - Он почти человек, такой же, как ты и я. Ну, хватит. Пошли.
     Рука его была  у  нее  на  спине,  он  ее  подталкивал;  она,  дрожа,
оказалась в собственной гостиной. Робот стоял здесь, вежливо глядя на нее,
как будто оценивал свою хозяйку на предстоящие три недели.  Была  здесь  и
доктор Сьюзан Кэлвин, она сидела неподвижно, сжав  губы.  У  нее  холодный
отсутствующий вид человека, который так много работает с машинами,  что  в
его крови появилось немного стали.
     - Здравствуйте, - прохрипела Клер жалкое общее приветствие.
     Ларри с фальшивой веселостью пытался спасти ситуацию.
     - Клер, позволь представить тебе Тони. Тони отличный парень. Это  моя
жена Клер, Тони, старина. - Ларри дружески похлопал Тони по плечу, но Тони
не ответил, выражение его лица не изменилось.
     Он сказал:
     - Здравствуйте, миссис Бельмон.
     При звуках его голоса Клер подпрыгнула. Голос глубокий и  мелодичный,
ровный и гладкий, как волосы на его голове или кожа на лице.
     Не сдержавшись, она воскликнула:
     - Ой! Он говорит!
     - Конечно. Вы думали, я не умею?
     Но Клер смогла лишь криво улыбнуться.  Она  и  сама  не  знала,  чего
ждала. Она отвела взгляд, потом краешком глаза посмотрела на него.  Волосы
гладкие и черные, как полированный пластик. Они на самом деле из отдельных
волосков? А  гладкая  оливковая  кожа  рук  и  лица  продолжается  ли  под
безупречным костюмом?
     Ей пришлось заставить себя вслушаться в ровный, лишенный эмоций голос
доктора Кэлвин.
     - Миссис Бельмон, надеюсь, вы отдаете себе отчет  в  важности  нашего
эксперимента. Ваш супруг сообщил мне, что ввел вас в  курс  дела.  Я,  как
старший робопсихолог "Ю.С.Роботс", хотела бы кое-что добавить.
     - Тони - робот. В документах компании он обозначен как  ТН-З,  но  он
отзывается и на имя Тони. Это не механическое чудовище, не счетная  машина
того типа, что были созданы во время второй мировой войны,  пятьдесят  лет
назад. У него искусственный мозг, почти такой же сложный, как наш.  Это  в
сущности огромный  телефонный  коммутатор  на  атомном  уровне:  миллиарды
возможных "телефонных  соединений"  благодаря  этому  можно  разместить  в
объеме черепа.
     -  Такой  мозг  для  каждого  робота  создается  отдельно.  В  каждом
находится заранее предусмотренный набор соединений, поэтому  каждый  робот
понимает английский язык и знает все, что необходимо для его работы.
     - До сих  пор  "Ю.С.Роботс"  ограничивалась  промышленными  моделями,
которые используются в таких условиях, где человеческий труд невозможен: в
глубоких шахтах, на подводных работах. Но мы хотим проникнуть в  город,  в
жилище. Для этого обычные мужчины и женщины должны принимать  роботов  без
страха. Вы понимаете, что бояться нечего?
     - Нечего, Клер, - с готовностью подхватил  Ларри.  -  Поверь  мне  на
слово. Он не может причинить тебе вред. Ты знаешь, иначе я бы позволил.
     Клер искоса тайком глянула на Тони и тихо спросила:
     - А если он рассердится на меня?
     - Шептать не нужно, - спокойно сказала доктор Кэлвин. - Он  не  может
рассердиться на вас, моя дорогая. Я уже сказала, что соединения  мозгового
компьютера предопределены. И самое главное соединение мы  называем  Первым
законом роботехники. Он гласит: "Робот не может  причинить  вред  человеку
или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред".  Этот
закон обязателен для всех роботов. Робота невозможно  заставить  причинить
вред  человеку.  Так  что,  понимаете,   нам   нужны   вы   и   Тони   для
предварительного  эксперимента,  которым  мы  будем  руководствоваться   в
дальнейшем, а тем временем ваш супруг в Вашингтоне получит  разрешение  на
законные испытания.
     - Вы хотите сказать, что это незаконно?
     Ларри откашлялся.
     - Пока да, но все будет в порядке. Он не будет выходить из дома, а ты
никому не должна его показывать. Вот и все... И,  Клер,  я  бы  остался  с
тобой, но я слишком много знаю о роботах. А у нас  должен  быть  абсолютно
непредвзятый испытатель, самые неблагоприятные условия. Это необходимо.
     - Ну... - сказала Клер. Потом ей пришла в голову мысль: -  А  что  он
делает?
     - Домашнюю работу, - коротко ответила доктор Кэлвин.
     Она встала, и Ларри проводил ее до двери. Клер в ужасе осталась.  Она
мельком  увидела  в  зеркале  над  камином  свое  отражение  и   торопливо
отвернулась. Она  устала  от  своего  маленького  обезьяньего  личика,  от
тусклых прозаичных волос. Потом уловила  на  себе  взгляд  Тони,  едва  не
улыбнулась, но тут же спохватилась...
     Ведь это всего лишь машина.


     Ларри Бельмон на пути в аэропорт увидел Гледис Глафферн. Женщина того
типа,  которую  видишь  изредка...  тщательная  и  безупречная  косметика,
тщательно и изысканно одета; слишком сверкающая, чтобы долго  смотреть  на
нее.
     Ей предшествовала легкая улыбка, за ней тянулся слабый аромат  духов,
как манящие пальцы. Ларри почувствовал, что запинается; он приподнял шляпу
и заторопился дальше.
     Как всегда, он ощутил смутный гнев. Если бы Клер смогла проникнуть  в
компанию Гледис, как бы это ему помогло. Но что пользы...
     Клер! В тех немногих случаях,  когда  она  встречалась  с  Гледис,  у
маленькой дурочки будто немел язык. У него не было иллюзий. Испытание Тони
- его большой шанс, и он в руках Клер. Насколько все было  бы  безопасней,
если бы испытание проводил кто-нибудь вроде Гледис Глафферн.


     На второе утро Клер проснулась от негромкого стука в  дверь  спальни.
Мысли ее смешались, потом она вдруг заледенела. В первый день она всячески
избегала Тони, слегка улыбалась, встречая его, и проносилась мимо.
     - Это ты... Тони?
     - Да, миссис Бельмон. Можно мне войти?
     Должно быть, она сказала да, потому что он  неожиданно  и  совершенно
беззвучно оказался в комнате. Она увидела поднос, ощутила запах.
     - Завтрак? - спросила она.
     - Если хотите.
     Она не осмелилась отказаться, села и приняла  поднос:  яйца  всмятку,
тост с маслом, кофе.
     - Я принес сахар и сливки отдельно, - сказал Тони. -  Со  временем  я
изучу ваши вкусы в этом и в других вещах.
     Она ждала.
     Тони стоял перед ней, прямой и  гибкий,  как  металлическая  линейка.
Чуть погодя он спросил:
     - Вы предпочитаете есть в одиночестве?
     - Да... если ты не возражаешь.
     - Вам помочь потом одеться?
     - О, нет! - Она лихорадочно прижала к себе простыню, чуть  не  пролив
кофе. И так застыла. И только когда дверь за ним закрылась, она облегченно
опустилась на подушку.
     Кое-как она позавтракала. Он всего лишь машина... если  бы  это  было
заметней, она бы не боялась так. Или если бы у него менялось выражение. Но
оно оставалось на лице, как прибитое. Невозможно сказать,  что  таится  за
этими темными глазами и гладкой оливковой кожей. Чашка кофе дрожала  в  ее
руке, она поставила ее на поднос.
     И тут вспомнила, что забыла добавить  сахар  и  сливки,  а  ведь  она
терпеть не может черный кофе.


     Одевшись, она прямо из спальни направилась на кухню. В  конце  концов
это ее дом, ничего показного в нем нет, но кухню она содержит  в  чистоте.
Ему нужно дать указания...
     Но, войдя, она  обнаружила,  что  кухня  будто  только  что  сошла  с
фабричного конвейера.
     Она удивленно остановилась, развернулась  и  столкнулась  с  Тони.  И
завопила.
     - Я могу помочь? - спросил он.
     - Тони, - сказала она, с трудом справившись  с  паникой,  -  не  ходи
беззвучно. Ты как  будто  подкрадываешься  ко  мне...  Ты  не  пользовался
кухней?
     - Пользовался, миссис Бельмон.
     - Не похоже.
     - Я потом все вычистил. Разве это не принято?
     Клер широко раскрыла глаза. Что можно на это ответить?  Она  раскрыла
шкафчик с кастрюлями, увидела  блеск  начищенного  металла.  И  сказала  с
дрожью в голосе:
     - Очень хорошо. Вполне удовлетворительно.
     Если бы он в этот момент улыбнулся, если бы хоть уголок рта  дрогнул,
она чувствовала, что приняла бы его. Но он был невозмутим, как  английский
лорд на отдыхе.
     - Спасибо, миссис Бельмон. Не пройдете ли в гостиную?
     Она прошла туда и сразу увидела.
     - Ты полировал мебель?
     - Вы довольны, миссис Бельмон?
     - Но когда? Вчера ты этого не делал.
     - Ночью, конечно.
     - Всю ночь горел свет?
     - О, нет. В  этом  нет  необходимости.  У  меня  встроенный  источник
ультрафиолетовых лучей. Я вижу в ультрафиолетовых лучах. И,  конечно,  сон
мне не нужен.
     Ему нужно восхищение. Она поняла это. Он должен знать, что угодил ей.
Но она не могла заставить себя похвалить его.
     Смогла лишь недовольно сказать:
     - Такие, как ты, отберут работу у прислуги.
     - Но люди в мире могут делать гораздо более важную  работу,  если  их
избавить от утомительного ручного труда. В конце концов,  миссис  Бельмон,
таких, как я, можно собирать. Но ничто не  может  повторить  созидательные
возможности и многообразие человеческого мозга, Такого, как ваш.
     И  хоть  на  лице  его  ничего  не  отразилось,  в   голосе   звучали
благоговение и восхищение. Клер вспыхнула и пробормотала:
     - Мой мозг! Можешь взять его себе!
     Тони чуть приблизился и сказал:
     - Вы, должно быть, очень  несчастливы,  если  говорите  так.  Я  могу
чем-нибудь помочь?
     Клер чуть не рассмеялась. Нелепая ситуация.  Одушевленный  чистильщик
ковров, мойщик посуды, полировщик мебели, слуга на все руки, только что  с
фабричного стола, - и он предлагает  ей  услуги  утешителя  и  доверенного
лица.
     Но она вдруг печально сказала:
     - Мистер Бельмон считает, что у меня нет мозга... Вероятно, так оно и
есть. - Она не может плакать перед ним. Почему-то  ей  казалось,  что  она
должна поддержать честь человечества перед этим созданием.
     - Так не всегда было, - добавила она. - Когда он был  студентом,  все
было в порядке. Он тогда только начинал. Но я не могу быть женой  большого
человека, а он становится  большим  человеком.  Он  хочет,  чтобы  я  была
хозяйкой, помогла  бы  ему  войти  в  общество,  как...  как  Г...  Гледис
Глафферн.
     Нос у нее покраснел, она отвернулась.
     Но Тони не смотрел на нее. Взгляд его блуждал по комнате.
     - Я могу помочь вам справиться с домом.
     - Этого недостаточно, - сердито ответила она.  -  Нужно  вдохновение,
которого у меня нет. Я могу только сделать дом удобным, но не  таким,  как
на картинках модных журналов.
     - Вы хотите, чтобы он был таким?
     - Чего хотеть попусту?
     Теперь Тони смотрел на нее.
     - Я могу помочь.
     - Ты разбираешься в устройстве интерьера?
     - Это должна знать хорошая домохозяйка?
     - О, да.
     - Тогда я смогу научиться. Можете раздобыть для  меня  книги  на  эту
тему?
     Тогда-то все и началось.


     Клер, ежась на резком ветру, принесла домой из  публичной  библиотеки
два толстых тома. Она смотрела, как Тони раскрыл один из них  и  пролистал
страницы. Впервые они видела его пальцы за такой тонкой работой.
     Не понимаю, как он это делает, подумала  она.  Подчиняясь  внезапному
импульсу, она взяла его за руку и потянула к себе.  Он  не  сопротивлялся,
она рассматривала его расслабленную кисть.
     - Замечательно. Даже сетка на пальцах кажется естественной.
     -  Разумеется,  это  сделано  специально,  -   сказал   Тони.   Потом
разговорчиво добавил: - Кожа из гибкого  пластика,  а  скелет  из  легкого
металлического сплава. Вам интересно?
     - Нет. - Она подняла покрасневшее лицо. - Неудобно заглядывать в твои
внутренности. Ты ведь не заглядываешь в мои.
     - В моем мозгу нет места для такого любопытства. Я  могу  действовать
только в пределах своих возможностей.
     Клер в наступившей тишине почувствовала,  как  внутри  у  нее  что-то
напряглось. Почему она все время забывает, что он машина?  Теперь  он  сам
напомнил ей об этом. Неужели ей так необходимо сочувствие,  что  она  даже
робота готова воспринять как равного... потому что он ей посочувствовал?
     Она заметила, что  Тони  по-прежнему  перелистывает  страницы,  почти
беспомощно, и ощутила быстрое успокаивающее чувство превосходства.
     - Ты ведь не умеешь читать?
     Тони взглянул на нее; спокойным безупречным голосом ответил:
     - Я читаю, миссис Бельмон.
     - Но... - она бессмысленным жестом указала на книгу.
     - Я сканирую страницы. Мое чтение основано на фотографической памяти.
     Наступил вечер, и когда Клер отправилась в спальню,  Тони  заканчивал
второй том, сидя в темноте - в том, что ограниченному зрению Клер казалось
темнотой.
     Когда она уже совсем засыпала, ей в голову пришла странная мысль. Она
вспомнила его руку, ее прикосновение. Теплая и мягкая, как у человека.
     Как хорошо его сделали на фабрике, подумала она и уснула.


     В течение нескольких дней она ходила в библиотеку.  Тони  подсказывал
ей темы, которые быстро расширялись.  Она  приносила  книги  о  сочетаниях
цветов, о косметике;  о  коврах  и  украшениях;  об  искусстве  и  истории
костюмов.
     Он серьезно рассматривал страницы, быстро перелистывая их;  казалось,
он вообще не способен забывать.
     К концу недели он настоял на том, чтобы подстричь ее, сделал ей новую
прическу, слегка изменил линию бровей и подобрал пудру  и  помаду  другого
оттенка.
     Она с полчаса дрожала в нервном страхе  под  мягкими  прикосновениями
нечеловеческих пальцев и потом посмотрела в зеркало.
     - Можно сделать больше, - заметил Тони, - особенно с одеждой. Как вам
нравится начало?
     Она не ответила, не смогла сразу. Ей пришлось привыкать к  тому,  что
незнакомка в зеркале - это она сама, привыкать к своей красоте. Потом,  не
отрывая взгляда от отражения, она задыхаясь сказала:
     - Да, Тони, неплохо... для начала.
     В письмах Ларри они ничего этого не сообщала. Пусть увидит все сразу.
И  что-то  подсказывало  ей,  что  она  не  просто  будет  радоваться  его
удивлению. Для нее это своего рода месть.


     Однажды утром Тони сказал:
     - Пора начинать покупки, но мне не позволено выходить из дома. Если я
точно напишу, что нам нужно, вы сможете купить? Нам нужна обивочная ткань,
обои, ковры, краска, одежда... и еще много разных вещей.
     - Но нельзя покупать все это по описанию, - с сомнением сказала Клер.
     - Можно купить очень близко к описанному, если пройтись по  городу  и
если есть достаточно денег.
     - Но, Тони, денег как раз недостаточно.
     - Вовсе нет. Сначала заезжайте  в  "Ю.С.Роботс".  Я  напишу  записку.
Повидайтесь с доктором Кэлвин и скажите ей, что это часть эксперимента.


     Доктор Кэлвин почему-то не пугала ее, как в первый  вечер.  Со  своей
новой внешностью, в новой шляпе она перестала быть прежней Клер.  Психолог
внимательно выслушала ее, задала несколько вопросов - и  Клер  обнаружила,
что выходит, обладая правом неограниченных трат за счет "Ю.С.Роботс".
     Удивительно, что могут сделать деньги. Все запасы магазинов были в ее
распоряжении, а авторитетное  мнение  продавцов  совсем  не  было  голосом
свыше, поднятая бровь декоратора не означала гром Юпитера.
     А когда возбужденный толстяк в одном  из  самых  великолепных  модных
салонов презрительно фыркнул при  ее  описании  платья,  она  ответила  на
превосходном французском, потом позвонила Тони и протянула трубку мсье.
     - Если не возражаете,  -  твердым  голосом,  хотя  пальцы  ее  слегка
дрожали, сказала она, - я  хочу,  чтобы  вы  поговорили  с  моим...  гм...
секретарем.
     Толстяк пошел к телефону, заложив руки за спину.  Он  двумя  пальцами
поднял трубку и изысканно сказала:
     - Да - После недолгой паузы снова: - Да. -  Потом  длительная  пауза,
попытка возразить, которая тут же прекратилась, еще одна пауза,  покорное:
- Да.
     Трубку положили на место.
     - Если мадам пройдет со мной, - обиженно сказал он,  -  я  постараюсь
удовлетворить ее запросы.
     - Минутку. - Клер снова набрала свой номер и сказала:
     - Привет, Тони. Не знаю, что ты ему сказал,  но  сработало.  Спасибо.
Ты... - она пыталась подобрать подходящее слово, сдалась  и  пропищала:  -
милый!
     Когда она отвернулась от телефона, на нее смотрела  Гледис  Глафферн.
Слегка удивленно Гледис Глафферн разглядывала ее, склонив лицо набок.
     - Миссис Бельмон?
     Все ушло от Клер. Она стояла, глупо, как марионетка.
     Гледис улыбнулась высокомерно и нагло, но так,  что  ее  нельзя  было
упрекнуть.
     - Не знала, что вы покупаете здесь. - Как будто в ее глазах это место
сразу потеряло свою ценность.
     - Обычно я сюда не хожу, - покорно сказала Клер.
     - А что  вы  сделали  со  своими  волосами?  Очень...  замысловато...
Надеюсь, вы меня извините, но разве  вашего  мужа  зовут  не  Лоренс?  Мне
казалось, что Лоренс.
     Клер сжала зубы. Но как-то нужно объяснить.
     - Тони друг моего мужа. Он помогает мне подбирать вещи.
     - Понимаю. И он очень мил, конечно. - Оно прошла с улыбкой,  унеся  с
собой всю теплоту и свет мира.


     Клер не оспаривала того факта, что именно к Тони  она  обратилась  за
утешением. Десять дней развеяли  ее  нежелание.  И  она  могла  перед  ним
плакать, плакать и гневаться.
     - Я оказалась совершенной д... дурой, - бушевала она, сжимая вымокший
носовой платок. - Она это со мной сделала.  Не  знаю  почему.  Она  просто
делает. Я должна была бы... пнуть ее. Сбить ее с ног и наступить на нее.
     - Неужели можно так ненавидеть человека? - удивленно и мягко  спросил
Тони. - Эта часть человеческого мозга закрыта для меня.
     - О,  это  не  она,  -  простонала  Клер.  -  Это  я,  вероятно.  Она
представляет все, чем я хотела бы быть... по крайней мере снаружи...  А  я
не могу.
     Прозвучал сильный, но негромкий голос Тони.
     - Можете, миссис Бельмон. Можете. У нас еще десять дней, за  эти  дни
дом преобразится. Разве вы не планировали это?
     - Но как это мне поможет... с ней?
     - Пригласите ее сюда. Пригласите ее подруг. Назначьте  это  на  вечер
накануне... моего ухода. Это будет новоселье... своего рода.
     - Она не придет.
     - Придет. Придет посмеяться... И не сможет.
     - Ты на самом деле так считаешь? О, Тони, ты считаешь, мы это  можем?
- Она держала обе его руки в своих... Потом, отвернув лицо, сказала: -  Но
что это даст? Ведь это не я, это ты все делаешь. Я сижу на твоей шее.
     - Никто не живет в великолепном одиночестве, - прошептал  Тони.  -  В
меня вложили знания. То, что вы и все остальные, видите в Гледис Глафферн,
не вполне Гледис Глафферн. Она сидит на шее своих  денег  и  общественного
положения. Она это  не  подвергает  сомнению.  А  почему  вы  должны?..  И
взгляните  на  это  с  такой  точки  зрения,  миссис  Бельмон.  Я   создан
повиноваться, но пределы  своего  повиновения  определяю  я  сам.  Я  могу
следовать приказам охотно,  с  желанием,  или  скупо,  без  желания.  Ваши
желания я выполняю охотно, потому что вы как раз тот человек,  для  службы
которому я создан. Вы добры, дружелюбны, скромны. Миссис Глафферн, как  вы
ее описываете, не имеет таких качеств, и я не стал бы повиноваться ей, как
вам. Значит, вы, миссис Бельмон, а не я, проделываете все это.
     Он отобрал свои руки, и миссис  Бельмон  взглянула  на  его  лишенное
выражения лицо. Она вдруг испугалась совершенно по-новому.
     Нервно  глотнув,  она  смотрела  на  свои  руки,  которые   все   еще
чувствовали давление его пальцев. Ей не  показалось:  он  легко  пожал  ей
руку, мягко, нежно, как раз перед тем, как убрать свои.
     Нет!
     Его пальцы... Его пальцы...
     Она убежала в ванную и принялась мыть руки - яростно, бесполезно.


     На следующий день она  его  сторонилась;  пристально  поглядывала  на
него; ждала, что может последовать, но ничего не происходило.
     Тони работал. Если он и испытывал какие-нибудь трудности при  оклейке
обоями или в использовании  мгновенно  высыхающей  краски,  это  никак  не
проявлялось. Движения его были точны, он работал искусно и уверенно.
     Работал он всю ночь. Она ничего не слышала, но каждое утро начинались
новые приключения. Она не могла увидеть все новое сразу, до самого  вечера
открывала все новое и новое, и наступала следующая ночь.
     Она однажды попыталась помочь, но человеческая  неуклюжесть  помешала
ей. Он был  в  соседней  комнате,  а  она  вешала  картину  на  намеченное
математическим  взглядом  Тони  место.  Метка  на  месте,  картина  здесь,
отвращение к безделью тоже с нею.
     Но  она  нервничала,  а   может,   лестница   оказалась   ненадежной.
Почувствовала, что лестница падает, и закричала. Лестница упала, но  Тони,
с его невероятной скоростью, подхватил Клер.
     В его спокойных темных глазах  ничего  не  отразилось,  а  сказал  он
только:
     - Вам не больно, миссис Бельмон?
     Она сразу заметила, что, падая, рукой задела его волосы; впервые  она
видела, что они действительно состоят из отдельных черных волосков.
     И тут же ощутила его руки у себя на спине и под коленями,  он  держал
ее крепко, но осторожно.
     Она толкнула его, и собственный крик  громко  прозвучал  в  ее  ушах.
Остальную часть дня она провела в своей комнате, а  потом  спала,  заложив
стулом дверь спальни.


     Она разослала приглашения, и,  как  и  предсказывал  Тони,  они  были
приняты. Оставалось только ждать последнего вечера.
     Он наступил, после нескольких вечеров, наступил в свое время. Она  не
узнавала  свой  дом.  В  последний  раз  прошлась  по  нему:  все  комнаты
изменились.
     - Они скоро придут, Тони. Тебе лучше уйти  в  подвал.  Нельзя,  чтобы
они...
     Она смотрела какое-то время, потом  слабо  сказала:  "Тони".  Громче:
"Тони". Почти закричала: "Тони!"
     Она была в его  руках,  он  приблизил  свое  лицо,  сжал  ее.  Сквозь
эмоциональную суматоху она слышала его голос.
     - Клер, - говорил этот голос, - Я многого не понимаю, и, должно быть,
это одна из таких вещей. Завтра я ухожу, но мне не хочется. Во мне больше,
чем простое желание угодить вам. Разве это не странно?
     Лицо его еще ближе, губы теплы, но  в  них  нет  дыхания:  машины  не
дышат. Губы совсем рядом...
     ...Прозвенел звонок.
     На мгновение она беспомощно пошевелилась, и  он  тут  же  исчез,  его
нигде не было видно, а звонок снова звенел. Звенел настойчиво.
     Занавес переднего окна откинут.  А  пятнадцать  минут  назад  он  был
закрыт. Она это знала.
     Они видели. Они все видели!


     Входили они вежливо, всей компанией - свора пришла повыть,  -  бросая
острые взгляды по сторонам, все рассматривая.  Они  видели.  Иначе  почему
Гледис в своей высокомерной манере начала расспрашивать о  Ларри?  И  Клер
была вынуждена отчаянно защищаться.
     Но они не смеялись.
     Она видела ярость в глазах Гледис Глафферн, в  фальшиво  восторженных
словах, в ее желании рано уйти. Расставаясь с ними, она слышала отрывки:
     ...никогда ничего подобного не видела... такой красивый...
     И она поняла, что особенно вывело их из себя. Она может быть красивей
Гледис Глафферн, благородней, богаче - но какое  право  у  нее  на  такого
красивого любовника?
     И тут она снова вспомнила, что Тони - машина, и по коже  ее  поползли
мурашки.
     - Уходи! Оставь меня! - закричала она в пустой комнате и  побежала  в
спальню. Она проплакала всю ночь, а на следующее утро, очень  рано,  когда
улицы были еще пусты, пришла машина и увезла Тони.


     Лоренс Бельмон, повинуясь импульсу, постучал в дверь кабинета  Сьюзан
Кэлвин. Она была  с  математиком  Питером  Богертом,  но  Лоренса  это  не
остановило.
     Он сказал:
     - Клер говорит, что "Ю.С.Роботс" оплатила все, что в доме...
     - Да, - ответила доктор Кэлвин. - Мы отнесли это к эксперименту,  это
его необходимая часть. Теперь, в своей новой должности помощника  главного
инженера, вы сможете держаться на таком уровне.
     - Меня не это беспокоит.  Вашингтон  дал  согласие,  и  я  думаю,  на
следующий год мы сможем начать массовое производство модели ТН. -  Он  как
будто хотел уйти, заколебался, снова повернулся.
     - Да, мистер Бельмон? - после паузы спросила доктор Кэлвин.
     - Я раздумываю... - начал Ларри. -  Раздумываю,  что  на  самом  деле
происходило в доме. Она... я хочу сказать, Клер... она так изменилась.  Не
только внешне, хотя, откровенно говоря, я поражен. - Он нервно рассмеялся.
- Это не моя жена! Я не могу объяснить.
     - А зачем? Вам не нравятся изменения?
     - Наоборот. Но, видите ли, это меня немного пугает...
     - Не волнуйтесь, мистер Бельмон. Ваша жена вела  себя  очень  хорошо.
Откровенно говоря, я и не думала, что получится такое полное и совершенное
испытание. Теперь мы точно знаем, какие изменения следует внести в  модель
ТН, и заслуга в этом  принадлежит  исключительно  вашей  жене.  Если  быть
совершенно откровенной, ваша жена больше заслужила ваше повышение, чем  вы
сами.
     Ларри поежился.
     - Ну, пока это в семье... - не очень убедительно сказал он и вышел.


     Сьюзан Кэлвин посмотрела ему вслед.
     - Наверно, ему обидно... я надеюсь... Вы читали отчет Тони, Питер?
     - Очень внимательно, - ответил Богерт.  -  Модель  ТН-3  нуждается  в
изменениях.
     - Вы тоже так считаете? - резко спросила Сьюзан. - Почему?
     Богерт нахмурился.
     - Очевидно, мы не можем выпускать роботов, которые  влюблялись  бы  в
своих хозяек.
     - Влюблялись! Питер, вы меня поражаете! Вы на самом деле  не  поняли?
Машина должна повиноваться Первому закону. Робот не может допустить, чтобы
человеку причиняли вред, а Клер Бельмон  вред  причиняла  неуверенность  в
себе. И он демонстрировал  влюбленность,  потому  что  эта  женщина  не  в
состоянии по-настоящему понять, что машина не может влюбляться -  холодная
бездушная машина. И в тот вечер он  сознательно  отдернул  занавес,  чтобы
остальные смогли увидеть и позавидовать - и никакого риска для брака Клер.
Я думаю, он поступил очень умно...
     - Правда? Но какая  разница,  Сьюзан?  Все  равно  ужасно.  Перечитай
отчет. Она  избегала  его.  Кричала,  когда  он  подхватил  ее.  Не  спала
последнюю ночь... в истерике. Мы не можем допустить этого.
     - Питер,  вы  слепы.  Я  тоже  ничего  не  видела.  Модель  ТН  будет
перестроена, но не по той причине, о которой вы думаете. Напротив,  совсем
напротив. Странно, что я  сразу  этого  не  заметила,  -  глаза  ее  стали
задумчивы, - вероятно, это во мне какой-то недостаток. Видите  ли,  Питер,
машины не могут влюблять, но - даже если это ужасно  и  вызывает  страх  -
женщины могут!





                              БАТТОН, БАТТОН


     Меня ввел в заблуждение смокинг, поэтому в первые две секунды  я  его
не узнал. Возможный  клиент,  первый  заглянувший  ко  мне  за  неделю,  и
выглядел он прекрасно.
     Несмотря на что, что утром, в 9-45, на  нем  был  смокинг.  Там,  где
кончался рукав, были еще десять  дюймов  узловатой  руки  и  шесть  дюймов
костлявой ладони. И брюками и носками видна была голая кожа.  Но  в  целом
выглядел он прекрасно.
     Потом я посмотрел ему в лицо и увидел, что это совсем не клиент.  Это
мой дядя Отто. Красота кончилась. Как обычно, лицо у моего дяди Отто  было
как у ищейки, которую ближайший друг только что пнул в крестец.
     Моя реакция была не очень оригинальная. Я воскликнул:
     - Дядя Отто!
     Вы тоже узнали бы его, если бы посмотрели ему в лицо. Пять лет назад,
когда его портрет поместили на обложке "Тайм" (это было в 57 или 58),  204
читателя написали, что никогда не забудут это лицо. Большинство  добавляли
кое-что относительно кошмаров. Если хотите знать полное  имя  моего  дяди,
его зовут Отто Шлеммельмайер. Не  торопитесь  с  выводами.  Он  брат  моей
матери. Моя фамилия Смит.
     Он сказал:
     - Торопись, мой мальчик, - и застонал.
     Интересно, но не очень понятно. Я спросил:
     - А почему смокинг?
     Он ответил:
     - Взял напрокат.
     - Хорошо. Но почему вы в нем утром?
     - А что, уже утро? - Он огляделся, потом подошел к окну и выглянул.
     Таков мой дядя Отто Шлеммельмайер.
     Я заверил его, что уже утро, и он с  усилием  заключил,  что,  должно
быть, всю ночь бродил по улицам.
     Отнял пригоршню пальцев от лба и сказал:
     - Я так расстроился, Гарри. На банкете...
     Пальцы немного поблуждали, потом собрались  в  кулак,  который  начал
пробивать дыры в моем письменном столе.
     - Но теперь все кончено. Отныне все будет по-моему.
     Мой дядя Отто всегда говорит так, с того самого времени,  как  открыл
эффект Шлеммельмайера. Может, это  вас  удивит.  Может,  вы  думаете,  что
эффект Шлеммельмайера сделал моего дядю знаменитым. Ну, как посмотреть.
     Он открыл эффект в 1952,  и,  возможно,  вы  об  этом  слышали.  Если
коротко, то он  изобрел  германиевое  реле,  которое  отвечает  на  мысли,
улавливая электромагнитное излучение клеток мозга. Он долгие годы работал,
чтобы встроить такое реле в флейту, так чтобы она играла под  воздействием
мысли. Тогда все могли бы играть, не нужно никакого умения, только мысль.
     Но потом, пять лет  назад,  парень  из  "Консолидейтид  Армз"  Стивен
Виленд модифицировал эффект Шлеммельмайера и повернул его. Он изобрел поле
ультразвуковых волн, которое через германиевое реле активизировало  клетки
мозга и убил крысу на расстоянии двадцати футов. И, как выяснилось  позже,
смог убивать и людей.
     После чего Виленд получил премию в десять тысяч долларов и  повышение
по службе, а главные  держатели  акций  "Консолидейтид  Армз"  получили  и
продолжают  получать  миллионы,  когда  правительство  купило   патент   и
разместило заказы.
     Мой дядя Отто? Он получил портрет на обложке "Тайм".
     После чего, все, кто оказывался близко от него, скажем, в  нескольких
милях, могли понять, что у него горе. Некоторые считали, что  это  потому,
что он не получил денег; другие - из-за того,  что  его  великое  открытие
стало средством убийства людей.
     Вздор! Все из-за флейты! Вот что оказалось настоящим гвоздем в  стуле
его жизни. Бедный дядя Отто. Он так любил свою флейту. Всегда носил  ее  с
собой, готовый продемонстрировать по первой  просьбе.  Когда  он  ел,  она
лежала рядом со столом в специальном ящичке, когда спал -  была  рядом.  о
утрам по  воскресеньям  физические  лаборатории  университета  заполнялись
ужасными звуками музыки под  неумелым  мысленным  управлением:  дядя  Отто
исполнял какую-нибудь слезливую немецкую песню.
     Беда в том, что ни один изготовитель не желал к ней прикоснуться. Как
только стало известно о ее существовании, союз музыкантов  пригрозил,  что
ни один инструмент во всей стране не прозвучит; многочисленные компании по
организации развлечений призвали своих лоббистов и выстроили  в  ряды  для
немедленных действий, даже старый Пьетро Фаранини сунул  свою  дирижерскую
палочку за ухо и начал делать пылкие заявления для газет  и  надвигающейся
смерти искусства.
     Дядя Отто так и не пришел в себя.
     Он говорил:
     - Вчера у меня исчезла последняя надежда.  "Консолидейтид"  сообщила,
что будет в мою честь банкет давать. Кто знает, сказал я себе. Может,  они
мою флейту будут покупать. - Когда мой дядя волнуется, порядок слов в  его
речи меняется от английского к немецкому.
     Его слова заинтересовали меня.
     - А в чем дело? - спросил я. - Тысяча гигантский флейт, размещенных в
ключевых точках вражеской территории, будут исполнять коммерческие мелодии
так громко, что...
     - Тише! Тише! - Дядя со звуком пистолетного выстрела опустил кулак на
мой стол, пластиковый календарь  испуганно  подпрыгнул  и  упал.  -  И  ты
насмехаешься? Где твое уважение?
     - Простите, дядя Отто.
     - Тогда слушай. Я пошел  на  банкет,  и  там  произносились  речи  об
эффекте Шлеммельмайера и о том, как приручить энергию  мозга.  И  когда  я
думал, что они мою флейту будут покупать, они дали мне это!
     Он достал что-то похожее на  двухтысячедолларовую  золотую  монету  и
швырнул с меня. Я уклонился.


     Если бы она попала в окно,  конечно,  разбила  бы  его  и  угодила  в
какого-нибудь прохожего, но она ударилась в стену. Я подобрал ее. По  весу
ясно было, что она  только  покрыта  золотом.  На  одной  стороне  надпись
"Медаль Элиаса Бенкрофта Саффорда" -  большими  буквами  и  "доктору  Отто
Шлеммельмайеру за его вклад в  науку"  -  маленькими.  На  другой  стороне
профиль, очевидно, не моего дяди Отто. Вообще не похоже  даже  на  профиль
собаки, скорее на свинью.
     - Это, - объявил дядя Отто, - Элиас  Бенкрофт  Саффорд,  председатель
правления "Консолидейтид Армз".
     Он продолжал:
     - Как только я понял, что к чему, я встал  и  очень  вежливо  сказал:
"Джентльмены, чтоб вам подохнуть, не сходя с места!" и вышел.
     - И ходили всю ночь по улицам, - продолжил я  за  него,  -  и  пришли
сюда, даже не переодевшись. Вы все еще в смокинге.
     Дядя Отто вытянул руку и посмотрел на рукав.
     - В смокинге? - спросил он.
     - В смокинге! - повторил я.
     Его длинное, с мощными  челюстями,  лицо  покраснело  пятнами,  и  он
взревел:
     - Я прихожу сюда с делом  первостепенной  важности,  а  ты  только  и
болтаешь, что о смокинге И это мой собственный племянник!
     Я дал огню прогореть.  Дядя  Отто  гений  нашей  семьи,  поэтому  мы,
умственно отсталые его не трогаем. Ну, разве только не даем ему  упасть  в
канализацию или выпасть из окна.
     Я спросил:
     - И чем же я могу вам быть полезен, дядя Отто?
     Я постарался,  чтобы  звучало  это  по-деловому  старался  установить
отношения: адвокат-клиент.
     Он немного подождал и ответил:
     - Мне нужны деньги.
     Ну, он не в то место пришел. Я сказал:
     - Дядя, как раз сейчас у меня не...
     - Не твои, - сказал он.
     Я почувствовал себя лучше.
     - Я открыл новый эффект Шлеммельмайера, лучший. Но  о  нем  не  будет
публикаций  в  научных  журналах.  Мой  большой  рот  на   замке.   Эффект
принадлежит только мне. - Говоря, он дирижировал невидимым оркестром.
     - Благодаря этому эффекту, - продолжал он, - я заработаю много  денег
и открою собственную фабрику флейт.
     - Хорошо, - солгал я, думая о фабрике.
     - Но не знаю как.
     - Плохо. - Я солгал, по-прежнему думая о фабрике.
     - Беда в том, что у меня слишком гениальный мозг. Я создаю концепции,
недоступные обычным людям. Но, Гарри, я не могу придумать, как  заработать
деньги. Этого таланта у меня нет.
     - Плохо, - сказал я и на этот раз не солгал.
     - Поэтому я пришел к тебе как к юристу.
     Я испустил умоляющий смешок.
     - Я пришел к тебе, -  продолжал  он,  -  чтобы  ты  помог  мне  своим
искаженным, лживым, пронырливым, бесчестным умом юриста.
     Я внимательно выслушал этот неожиданный комплимент и ответил:
     - Я вас тоже люблю, дядя Отто.
     Он, должно быть, понял сарказм, потому  что  побагровел  от  гнева  и
заорал:
     - Не будь таким обидчивым! Будь как я - терпеливым,  все  понимающим,
добродушным, тупая башка! Кто говорит о тебе как о человеке?  Как  человек
ты дубина, глупая копф! Но как юрист ты должен быть  мошенником.  Все  это
знают.
     Я вздохнул. Меня предупреждали, что случаются неудачные дни.
     - В чем заключается ваш новый эффект, дядя Отто? - спросил я.
     Он ответил:
     - Я могу уходить назад во времени и извлекать предметы из прошлого.
     Я действовал быстро. Левой рукой достал из жилетного кармана  часы  и
беспокойно посмотрел на них. Правой потянулся к телефону.
     - Да, дядя, - сердечно сказал я, - я только  что  вспомнил  об  очень
важном свидании, на которое уже опаздываю. Всегда рад вас  видеть.  Боюсь,
что сейчас должен  с  вами  попрощаться.  Да,  сэр,  увидеться  с  вами  -
удовольствие6 большое удовольствие. Ну, до свиданья. Да, сэр...
     Поднять телефонную трубку я не смог. Я ее поднимал, да, но руки  дяди
Отто прижимала ее книзу. И спорить невозможно. Я вам говорил, что дядя был
в гейдельбергской команде борцов в 32 году?
     Он мягко (для себя) взял меня за локоть, и я обнаружил, что  стою.  И
тем самым экономлю силы.
     - В мою лабораторию пошли, - сказал он.
     И в его лабораторию мы пошли. И так как у меня не было  ни  ножа,  ни
желанию отрезать левую руку по плечо, я в его лабораторию пошел тоже...


     Лаборатория  моего  дяди  Отто  вдоль  по  коридору  и  за  углом   в
университетском здании. Со времени  открытия  эффекта  Шлеммельмайера  его
освободили от всех занятий и предоставили самому себе.  И  лаборатория  об
этом свидетельствовала.
     Я спросил:
     - А вы ее не закрываете?
     Он хитро взглянул на меня, сморщив нос.
     - Она закрыта. С помощью реле Шлеммельмайера. Я думаю слово - и дверь
открывается. Без этого никто не может зайти. Даже президент  университета.
Даже уборщик.
     Я пришел в возбуждение.
     - Дядя Отто! Мысленный замок может принести вам...
     - Ха! Я должен продать патент,  чтобы  кто-нибудь  разбогател?  После
прошлого вечера? Никогда. Я сам богатым стану.
     Вот каков мой дядя Отто.  Он  не  из  тех,  с  кем  приходится  долго
спорить, прежде чем они увидят свет. Ч ним вы знаете, что он никогда света
не увидит.
     Поэтому я сменил тему. Я сказал:
     - А машина времени?
     Дядя Отто на фут выше меня, на тридцать фунтов тяжелее и  силен,  как
бык. Приходится ограничивать свое участие в споре, иначе посинеешь.
     Я посинел соответственно.
     Он сказал:
     - Шшш!
     Я его уже понял.
     Он выпустил меня и сказал:
     - Никто не знает о проекте Х. - И повторил подчеркнуто: -  Проект  Х.
Понял?
     Я кивнул. Говорить я не мог, гортань приходит в себя медленно.
     Он сказал:
     - Я не прошу тебя на слово мне верить. Я буду тебе демонстрировать.
     Я старался держаться поближе к двери.
     Он сказал:
     - У тебя есть бумажка с твоим почерком?
     Я порылся во внутреннем  кармане  жилета.  Там  у  меня  заметки  для
возможного письма возможного клиента когда-нибудь в будущем.
     Дядя Отто сказал:
     - Не показывай мне.  Просто  порви.  На  маленькие  кусочки  порви  и
кусочки в мензурку положи.
     Я разорвал листок на сто двадцать восемь частей.
     Он задумчиво посмотрел на них и начал нажимать кнопки  на...  ну,  на
машине. На ней толстая опаловая стеклянная пластинка,  похожая  на  поднос
дантиста.
     Последовало ожидание. Он продолжал колдовать над машиной.
     Потом сказал: "Ага!" и еще произнес странный звук, который я не  могу
передать.
     Над стеклянным подносом, примерно в  двух  футах,  появилось  смутное
изображение листка бумаги. Оно постепенно приобрело резкость, и... к  чему
тянуть? Это был  мой  листок.  Мой  почерк.  Абсолютно  четкий.  Абсолютно
законный.
     - Можно его взять? - Я говорил хрипло - отчасти от удивления, отчасти
из-за мягкого способа обращения моего дяди.
     - Нет, - ответил он и  провел  сквозь  него  рукой.  Бумага  осталась
нетронутой. Он сказал: - Это только изображение  в  фокусе  четырехмерного
параболоида. Второй фокус в прошлом, до того, как ты порвал листок.
     Я тоже провел рукой. И ничего не почувствовал.
     - Теперь смотри, - сказал он. Нажал кнопку на машине,  и  изображение
листка исчезло. Потом он взял несколько листков бумаги из пачки, бросил их
в пепельницу и поднес  к  ним  горящую  спичку.  Потом  выбросил  пепел  в
раковину. Снова нажал кнопку, и бумага появилась, но с отличиями.  Кое-где
не хватало неровных кусков.
     - Сгоревшие листы? - спросил я.
     - Да. Машина должна проследить по времени  гипервекторы  молекул,  на
которые она  сфокусирована.  Допустим,  некоторые  молекулы  рассеялись  в
воздухе - пф-ф-ф!
     Я понял.
     - Ну, если у вас пепел документа?
     - Только молекулы этого пепла можно проследить.
     - Но они будут так распределены, -  заметил  я,  -  что  можно  будет
увидеть очертания всего документа.
     - Гмм. Может быть.


     Идея все более захватывала меня.
     - Послушайте, дядя Отто. Знаете ли вы, сколько  заплатит  департамент
полиции за такую машину? Да это будет такая помощь законным...
     Я замолчал. Мне не понравилось, как он напрягся. вежливо спросил:
     - Что вы сказали, дядя Отто?
     Он проявил поразительное спокойствие. Реагировал только криком.
     - Раз и навсегда, племянник. Все мои открытия отныне  только  я  один
использую. Сперва мне нужно начальный капитал получить. Капитал их другого
источника, без моих идей продавания. После этого я фабрику по изготовлению
флейт открываю. И потом, много спустя, ради прибыли времявекторную  машину
производить могу. Но  сначала  флейты.  Прежде  всего  мои  флейты.  Вчера
вечером я поклялся.
     - Благодаря эгоизму мир великой музыки лишился.  Неужели  имя  мое  в
истории как имя убийцы останется?  Неужели  эффект  Шлеммельмайера  -  это
способ  мозги  человеческие  поджаривать?  Или  прекрасную  музыку  разуму
приносить? Великую, удивительную, бессмертную музыку?
     Правую руку он поднял ораторским  жестом,  левую  держал  за  спиной.
Стекла окон завибрировали от его слов.
     Я быстро сказал:
     - Дядя Отто, вас услышат.
     - Тогда перестань кричать, - ответил он.
     - Но послушайте, возразил я, - как вы собираетесь получить  начальный
капитал, если не хотите использовать свою машину?
     - Я тебе еще не сказал. Я могу сделать изображение реальным. Что если
изображение окажется ценным?
     Звучит неплохо.
     - Ну, например, какой-нибудь утраченный  документ,  рукопись,  первое
издание - такие вещи?
     - НЕт. Есть ограничение. Два ограничения. Три ограничения.
     Я подождал, пока он прекратит считать.  Три,  по-видимому,  оказалось
пределом.
     - И что это за ограничения?
     - Во-первых, предмет в настоящем должен находиться в фокусе, иначе  я
не смогу сфокусировать на нем в прошлом.
     - То есть вы не можете получить из прошлого то, что сейчас не видите?
     - Да.
     - В таком случае препятствия  номер  два  и  три  представляют  чисто
академический интерес. Но все же каковы они?
     - Я могу переместить из прошлого только грамм материала.
     Грамм! Тринадцатая часть унции!
     - А в чем дело? Не хватает энергии?
     Мой дядя Отто ответил нетерпеливо:
     -  Это  универсальные  экспоненциальные   отношения.   Всей   энергии
вселенной не хватит, чтобы два грамма принести.
     Звучит туманно. Я спросил:
     - А третье препятствие?
     - Ну. - Он колебался. - Чем больше отделены друг от друга два фокуса,
тем гибче связь. Нужно уйти  на  большую  глубину,  прежде  чем  настоящее
потянет обратно. Другими  словами,  я  в  прошлое  на  сто  пятьдесят  лет
углубиться должен.
     - Понятно, - сказал я (на самом деле совсем нет). - Подведем итоги.


     Я старался говорить как юрист.
     - Вы хотите доставить из прошлого нечто такое, что  принесло  бы  вам
капитал. Оно должно существовать сейчас, вы должны его видеть, так что это
не может быть утраченная историческая или  археологическая  ценность.  Это
нечто должно весть меньше одной тринадцатой унции, так что  это  не  может
быть бриллиант Куллинан или что-то в этом роде. Оно должно быть старше ста
пятидесяти лет, так что редкой маркой быть тоже не может.
     - Совершенно верно, - подтвердил дядя Отто. - Ты понял.
     - Что понял?  -  Я  задумался  на  две  секунды.  -  Ничего  не  могу
придумать, - сказал я. - Ну. до свиданья, дядя Отто.
     Я не думал, что сработает, просто попробовал.
     Не сработало. Руки дядя Отто сжали мои плечи, и я стоял  на  цепочках
на дюйм над полом.
     - Вы порвете мне пиджак, дядя Отто.
     - Харалд, - сказал он. - Как юрист клиенту ты должен мне больше,  чем
просто "до свидания".
     - Я не принимал поручения, - умудрился я прохрипеть.  Воротник  начал
пережимать мне шею. Я  попытался  глотнуть,  и  верхняя  пуговица  рубашки
отскочила.
     Он стал уговаривать меня:
     - Между родственниками  поручение  -  это  простая  формальность.  Ты
должен верно служить мне как клиенту и как дяде. К тому же если ты мне  не
поможешь, я свяжу тебе ноги за шеей и буду играть тобой, как баскетбольным
мячом.
     Ну, как юрист, я всегда восприимчив к логике. Я сказал:
     - Сдаюсь. Вы выиграли.
     Он выпустил меня.
     И  тут  -  когда  я  оглядываюсь,  именно  это  кажется   мне   самым
невероятным, - мне пришла в голову мысль.
     Гигантская идея. Идея-кит. Такая, которая  человеку  приходит  раз  в
жизни.
     В то время я не все рассказал дяде Отто.  Мне  нужно  было  несколько
дней, чтобы подумать. Но  я  сказал  ему,  что  делать.  Сказал,  что  ему
придется поехать в Вашингтон. Спорить с ним нелегко, но, с другой стороны,
если знать моего дядю Отто, есть способы.
     Я отыскал в своем бумажнике две жалких десятидолларовых бумажки и дал
ему.
     И сказал:
     - На поездной билет я вам выпишу чек, а  две  десятки  сможете  взять
себе, если я вас обманул.
     Он подумал.
     - Ты не дурак, чтобы рисковать двумя десятками, - признал он.
     Он абсолютно прав...
     Он вернулся через два дня и объявил, что объект  в  фокусе.  В  конце
концов он ведь выставлен на всеобщее рассмотрение.  В  заполненной  азотом
герметичной витрине, но дядя Отто сказал, что это не имеет значения.  И  в
лаборатории, в четырехстах милях, фокусировка оставалась точной. Дядя Отто
и в этом заверил меня.
     Я сказал:
     - Две вещи, дядя Отто, прежде чем мы что-то сделаем.
     - Что? Что? Что? - Он очень долго продолжал: - Что? Что? Что?
     Я сообразил, что он беспокоится. И сказал:
     - Вы уверены, что если мы принесем из прошлого кусочек чего-то,  этот
кусочек не исчезнет из объекта в настоящем?
     Дядя Отто потрещал большими костяшками и ответил:
     - Мы создаем новую материю, а не крадем  старую.  Зачем  иначе  нужна
была бы такая огромная энергия?
     Я предъявил второй пункт.
     - А какова будет моя плата?
     Можете мне не верить, но до сих пор я даже  не  упоминал  о  деньгах.
Дядя Отто тоже, но это не удивительно.
     Его рот растянулся в подобии улыбки.
     - Плата?
     - Десять процентов с общей суммы, - объяснил я.
     Его челюсть обвисла.
     - А какова общая сумма?
     - Может, сто тысяч долларов. У вас остается девяносто.
     - Девяносто тысяч! Дьявол! Чего же мы ждем?
     Он подскочил  к  машине,  и  через  полминуты  на  подносе  появилось
изображение пергамента.
     Пергамент был исписан мелким четким почерком и  походил  на  образчик
старых  соревнований  по  каллиграфии.  Внизу  подписи:  одна  большая   и
пятьдесят пять маленьких.
     Забавно! Я чуть не задохнулся. Репродукции я видел много раз, но ведь
это оригинал. Подлинная Декларация Независимости!
     Я сказал:
     - Будь я проклят! Вы это сделали.
     - А сто тысяч? - спросил дядя Отто, переходя к сути.
     Наступило время объяснить.
     - Видите, дядя, внизу листа подписи? Это фамилии великих американцев,
отцов своей страны, кого  все  мы  глубоко  почитаем.  Все  касающееся  их
интересует подлинного американца.
     - Ну, ладно, - проворчал мой дядя Отто. -  Сейчас  подыграю  тебе  на
флейте "Звездно-полосатый".
     Я тут же рассмеялся, чтобы показать, что принял его слова  за  шутку.
Альтернатива шутке совершенно невыносима. Слышали  когда-нибудь,  как  мой
дядя играет на флейте "Звездно-полосатый"?
     Я сказал:
     - Один из подписавших, представитель Джорджии, умер в 1777  году,  на
следующий год после подписания Декларации. Он мало  что  оставил,  поэтому
аутентичный экземпляр его подписи  чрезвычайно  ценен.  Его  звали  Баттон
Гвинетт.
     - А как это нам поможет получить деньги? -  спросил  дядя  Отто,  его
мозг, как всегда, цеплялся за вечные истины вселенной.
     - Вот это, -  сказал  я  просто,  -  аутентичная,  подлинная  подпись
Баттона Гвинетта, прямо на Декларации Независимости.
     Дядя Отто застыл в полном молчании, а заставить замолчать  дядю  Отто
непросто.
     Я сказал:
     -  Видите,  слева  эта  подпись  вместе  с  подписями   двух   других
представителей Джорджии: Лаймена Холла и Джорджа  Уолтона?  Заметьте,  что
они свои подписи потеснили, хотя и сверху  и  снизу  достаточно  места.  В
сущности Большая буква  в  фамилии  "Гвинетт"  практически  соединяется  с
именем Холла. Поэтому мы не будем пытаться их разделить. Возьмем все  три.
Можете сделать это?
     Видели  когда-нибудь  счастливую  ищейку?  Ну,  дядя  Отто,  конечно,
справился.
     Пятно  более  яркого  света  накрыло  фамилии  троих   представителей
Джорджии.
     Дядя Отто прерывающимся голосом сказал:
     - Я раньше никогда это не пробовал.
     - Что! - закричал я. И он только сейчас мне это говорит.
     - Требуется слишком много энергии. Не  хотел,  чтобы  в  университете
заинтересовали, что происходит. Но не беспокойся!  Мои  расчеты  не  могут
быть ошибочными.
     Я молча начал молиться, чтобы его расчеты не оказались ошибочными.
     Свет  становился  все  ярче,   послышалось   пронзительное   гудение,
заполнившее лабораторию. Дядя  Отто  нажал  кнопку,  потом  вторую,  потом
третью.


     Помните,  как  несколько  недель  назад  весь  Манхеттен   и   Бронкс
двенадцать часов были  без  электричества,  потому  что  из-за  перегрузки
отключились все линии? Не скажу, что мы это сделали: не  хочу,  чтобы  нас
заставляли расплачиваться за ущерб. Но скажу так:  электричество  исчезло,
когда дядя Отто нажал на третью кнопку.
     Все огни в лаборатории погасли, и оказался на полу,  в  ушах  у  меня
страшно звенело. Дядя Отто лежал поперек меня.
     Мы помогли друг другу встать, и дядя Отто отыскал фонарик.
     Он взвыл от горя.
     - Расплавилась! Расплавилась! Моя машина разрушена.
     Но подписи? - крикнул я. - Вы их получили?
     Он прекратил кричать.
     - Я не посмотрел.
     Он посмотрел, а я закрыл глаза. Исчезновение ста  тысяч  долларов  не
так легко перенести.
     Он воскликнул: "Ага!" - и я быстро  открыл  глаза.  В  руке  его  был
обрывок пергамента шириной примерно в  два  дюйма.  На  нем  три  подписи,
верхняя - подпись Баттона Гвинетта.
     Имейте в виду, подписи  абсолютно  подлинные.  Это  не  подделка.  Ни
одного атома не подделано при перемещении. Хочу, чтобы это  было  ясно.  В
руках дяди Отто была подпись самого Баттона Гвинетта из Джорджии на  самом
подлинном оригинале Декларации Независимости.


     Было решено, что с обрывком пергамента в Вашингтон поедет дядя  Отто.
Я для этого не подходил. Я юрист. Предполагалось бы, что я  слишком  много
знаю. А он просто гений науки, и предполагалось, что он ничего не знает. К
тому же кто заподозрит доктора Отто Шлеммельмайера  в  чем  угодно,  кроме
абсолютной честности?
     Мы неделю готовились. Я купил по такому случаю книгу, старую  историю
колониальной Джорджии, в магазине подержанных книг. Дядя Отто  должен  был
взять ее с собой и заявить,  что  нашел  документ  среди  страниц:  письмо
Конгрессу от имени штата Джорджия. Он пожал плечами и решил сжечь его  над
горелкой  Бунзена.  Физика  старые  письма  не  интересуют.  Но   тут   он
почувствовал странный запах и обратил внимание, что оно горит медленно. Он
загасил пламя, но спас только кусочек с подписями. Посмотрел на них, и имя
Баттона Гвинетта что-то ему напомнило.
     Он заучил  эту  историю.  Я  обжег  края  пергамента,  так  что  чуть
затронута была самая нижняя подпись - Джорджа Уолтона.
     - Так будет реалистичнее, - объяснил я. - Конечно, подписи без самого
письма не так ценны, но ведь целых три подписи, все подписавшие Декларацию
     Дядя Отто выглядел задумчивым.
     - А если сопоставят подписи с теми, что под  Декларацией,  и  увидят,
что все совпадает даже микроскопически, разве ничего не заподозрят?
     - Конечно. Но что они смогут  сделать?  Пергамен  подлинный.  Чернила
подлинные. Подписи подлинные. Им придется это  признать.  Как  бы  они  ни
подозревали, ничего доказать не смогут. Подумают ли они  о  путешествии  в
прошлое? Надеюсь, они поднимут  вокруг  этого  шум.  Известность  увеличит
цену.
     Последняя фраза заставила дядю Отто рассмеяться.
     На следующий день он уехал в Вашингтон с видениями  флейт  в  голове.
Длинных флейт, коротких флейт, басовых флейт, флейт  тремоло,  макрофлейт,
микрофлейт, флейт для индивидуальной игры и флейт для оркестра. Мир флейт,
управляемых мыслью.
     - Помни, - были его последние  слова,  -  у  меня  нет  денег,  чтобы
восстановить машину. Это должно сработать.
     - А я ответил:
     - Дядя Отто, неудачи не может быть.
     Ха!


     Он вернулся через неделю. Я каждый день звонил ему, и он  каждый  раз
отвечал, что проверяют.
     Проверяют.
     Ну, а вы не стали бы проверять? Но что это им даст?
     Я ждал  его  на  вокзале.  Лицо  его  было  лишено  выражения.  Я  не
осмеливался расспрашивать на людях. Хотел  спросить:  "Да  или  нет?",  но
подумал: пусть скажет сам.
     Я отвел его в свой кабинет. Предложил сигару и выпивку. Спрятал  руки
под столом, но от этого только затрясся стол, так что я сунул их в карманы
и дал им возможность подрожать.
     Он сказал:
     - Проверили.
     - Конечно! Я ведь говорил, что будут проверять. Ха ха, ха! Ха, ха?
     Дядя Отто медленно затянулся. Сказал:
     - Ко мне пришел человек из архива и сказал: "Профессор Шлеммельмайер,
вы стали жертвой очень ловкого мошенника". Я сказал: "Да? А как может  эта
подделка  быть.  Подпись  подделана  есть?"  И   он   ответил:   "Подпись,
несомненно, не выглядит как подделка, но должна быть ею!" "А  почему  быть
должна?" - спросил я.
     Дядя Отто положил сигару, поставил выпивку и наклонился над столом ко
мне. Он меня так захватил, что я  сам  наклонился  к  нему,  так  что  сам
заслужил.
     - Совершенно верно, - пролепетал я, -  почему  быть  должна?  оказать
подделку невозможно: подпись  подлинная.  Почему  тогда  она  должна  быть
подделкой, а?
     Голос дяди Отто стал ужасающе сладким. Он спросил:
     - Мы взяли пергамент в прошлом?
     - Да Да. Вы и сами это знаете.
     - Далеко в прошлом.
     - Больше ста пятидесяти лет. Вы сказали...
     - Сто пятьдесят лет назад пергамент, на котором  написали  Декларацию
Независимости, был совершенно новым. Нет?
     Я уже начал понимать, но недостаточно быстро.
     Дядя Отто переключил скорости, и голос его превратился в глухой рев:
     - А если Баттон Гвинетт умер в 1777 году, как  может  быть  подлинной
его подпись на абсолютно новом пергаменте?
     И тут весь мир обрушился на меня.
     Скоро я надеюсь снова встать на ноги. Я по-прежнему болею, но доктора
говорят, что кости не сломаны.
     Но все же дядя  Отто  не  заставил  меня  проглотить  этот  проклятый
пергамент.





                                 ЛЕННИ


     У "Ю.С.Роботс" возникла проблема. Проблема персонала.
     Питер Богерт,  старший  математик,  направлялся  в  сборочную,  когда
встретился с начальником исследовательского  отдела  Альфредом  Леннингом.
Яростно сведя вместе седые брови, Леннинг смотрел  через  перила  вниз,  в
компьютерный зал.
     На полу под балконом группа людей обоего пола и  разного  возраста  с
любопытством поглядывала по  сторонам,  а  гид  произносил  подготовленную
заранее речь о роли компьютеров в изготовлении роботов.
     - Компьютер, который вы видите перед собой, -  говорил  он,  -  самый
большой из компьютеров такого типа в мире. В  нем  пять  миллионов  триста
тысяч криотронов, и  он  способен  одновременно  рассматривать  сто  тысяч
вариантов. С его помощью "Ю.С.Роботс" и  создает  позитронный  мозг  новой
модели.
     -  Необходимые  требования  вводятся   вот   этой   лентой,   которую
перфорируют на специальной клавиатуре - похоже на большую пишущую  машинку
или линотип, только тут мы  имеем  дело  не  с  буквами,  а  с  понятиями.
Формулировки  переводятся  в  соответствующие  эквиваленты   символической
логики, а эти эквиваленты в свою очередь  преобразуются  в  перфорационный
рисунок.
     -  В  течение  часа  компьютер  предоставляет  нашим  ученым   проект
позитронного мозга, в котором имеются все необходимые для робота связи...
     Наконец Альфред Леннинг поднял голову и увидел Богерта.
     - А, Питер, - сказал он.
     Богерт поднял обе руки, приглаживая свою и так  безупречную  прическу
из черных волос.
     - Вам как будто это не нравится, Альфред.
     Леннинг хмыкнул. Идея публичных  экскурсий  возникла  в  "Ю.С.Роботс"
недавно. Эти экскурсии должны были послужить двум  целям.  Во-первых,  как
утверждали авторы этой идеи, экскурсии позволят людям ближе  познакомиться
с  роботами  и  благодаря   этому   знакомству   преодолеть   свой   почти
инстинктивный   страх   перед    механическими    объектами.    Во-вторых,
предполагалось, что  по  крайней  мере  у  некоторых  посетителей  интерес
возрастет  до  такой  степени,  что  они   захотят   принять   участие   в
исследовательских работах в области создания роботов.
     - Вы знаете, что не нравится, - наконец ответил Леннинг. - По крайней
мере раз в неделю нам срывают работу. Учитывая  потери  рабочего  времени,
выгода несущественна.
     - По-прежнему нет желающих участвовать в работе?
     - О, кое-кто обращается, но только такие категории, которые не так уж
важны. Нам жизненно необходимы исследователи. Вы это знаете.  Пока  роботы
запрещены на Земле, профессия создателя роботов непопулярна.
     - Проклятый Франкенштейнов комплекс,  -  сказал  Богерт,  сознательно
повторяя одно из любимых высказываний Леннинга.
     Леннинг не заметил легкой насмешки. Он сказал:
     - Пора бы мне уже привыкнуть, но я  никак  не  могу.  Можно  было  бы
подумать, что теперь всякий человек понимает: три  закона  делают  роботов
абсолютно надежными. Они просто не представляют опасности. Но возьмите эту
толпу. - Он  взглянул  вниз.  -  Только  посмотрите  на  них.  Большинство
отправляется в сборочную, чтобы испытать  страх,  как  перед  катанием  на
горных лыжах. А когда они заходят в помещение, где помещается модель МЕК -
черт возьми, Питер, МЕК на зеленой земле может  только  сделать  два  шага
вперед, сказать "Рад познакомиться с вами, сэр", пожать руку и сделать два
шага назад, - так вот, они в страхе  отступают,  а  матери  хватают  своих
детей. Можно ли ожидать умственной деятельности от таких идиотов?
     Богерт не ответил.  Они  вместе  смотрели,  как  цепочка  посетителей
выходит из компьютерного зала в помещение сборочной. Потом они ушли. И  не
заметили Мортимера В.Джексона, 16 лет, который, надо отдать  ему  должное,
не хотел никому причинить вреда.


     В сущности, нельзя даже  утверждать,  что  это  вина  Мортимера.  Все
работники знали, в какой день  недели  проходят  экскурсии.  Все  приборы,
расположенные на пути экскурсии, полагалось  нейтрализовать  или  закрыть,
поскольку человек  не  в  силах  противостоять  искушению  дотронуться  до
многочисленных кнопок, рычагов, ручек и клавишей. Вдобавок, гид должен был
очень внимательно следить за теми, кто поддавался искушению.
     Но в этот момент гид уже перешел в следующее  помещение,  а  Мортимер
оказался в хвосте. Он миновал клавиатуру, которая  подавала  информацию  в
компьютер. И не знал, что именно в  этот  момент  передаются  указания  по
созданию позитронного мозга новой модели  робота.  Иначе,  будучи  хорошим
мальчиком, он не дотронулся бы до клавишей. Он не  мог  знать,  что  из-за
преступной небрежности техник забыл отключить клавиатуру.
     И вот Мортимер наудачу коснулся нескольких клавишей, как будто  играл
на музыкальном инструменте. Он не заметил, как в другой части  комнаты  из
прибора показалась часть перфорированной ленты - беззвучно, ненавязчиво.
     А вернувшийся техник  тоже  не  заметил  вмешательства.  Увидев,  что
клавиатура подключена, он  испытал  легкое  беспокойство,  но  не  подумал
проверить. Через несколько минут он уже забыл об этом и продолжал  вводить
данные в компьютер.
     А что касается Мортимера, то ни тогда, ни впоследствии он  так  и  не
узнал, что натворил.


     Новая модель ЛНЕ создавалась для  добычи  бора  в  поясе  астероидов.
Ценность гидридов  бора  непрерывно  возрастала,  так  как  они  оказались
необходимым   элементов   для   производства   протоновых   микроэлементов
космических кораблей, а  незначительные  запасы  Земли  быстро  подошли  к
концу.
     Это  означало,  что  роботы  ЛНЕ  должны   быть   снабжены   глазами,
чувствительными к тем линиям спектра, которые  присущи  бору,  и  рабочими
органами, необходимыми  для  добычи  руды  и  превращения  ее  в  конечный
продукт. Но, как всегда, главную проблему представлял мозг.
     Позитронный мозг первого робота ЛНЕ  был  создан.  Это  прототип,  и,
подобно всем  остальным  прототипам,  он  займет  свое  место  в  собрании
"Ю.С.Роботс". После его окончательной проверки  будут  создаваться  другие
роботы и передаваться в аренду (не продаваться) шахтным корпорациям.
     Прототип ЛНЕ был завершен. Высокий, стройный,  блестящий,  внешне  он
выглядел как любой из не слишком специализированных роботов.
     Дежурный техник в соответствии с указаниями "Учебника по роботехнике"
произнес:
     - Как ты себя чувствуешь?
     Должен последовать ответ:
     - Я чувствую себя хорошо и начинаю функционировать. Надеюсь, и у  вас
все в порядке, - или что-то в этом роде.
     Цель первого обмена репликами - показать, что робот слышит,  понимает
простейшие вопросы и дает ответы, соответствующие тому, чего от него ждут.
Затем следуют более сложные испытания, включая проверку действенности трех
законов и их взаимодействия в каждой модели.
     Итак, техник спросил
     - Как ты себя чувствуешь?
     Голос прототипа ЛНЕ изумил его. Он никогда не слышал такого голоса  у
робота (а он слышал множество роботов). Похоже на звуки низкой челесты.
     Он был так удивлен, что только спустя несколько мгновений понял,  что
говорит робот.
     А робот произнес:
     - Ба, ба, ба, гуу.
     По-прежнему высокий и стройный, он поднял правую руку и сунул палец в
рот.
     Техник в полном ужасе посмотрел на него и вылетел из кабинета. Закрыл
за собой дверь и из другого помещения срочно вызвал доктора Сьюзан Кэлвин.


     Доктор Сьюзан Кэлвин была единственным робопсихологом "Ю.С.Роботс" (и
фактически всего  человечества).  Ей  не  понадобилось  долго  обследовать
прототип ЛНЕ. Безапелляционным тоном она  затребовала  копии  компьютерных
диаграмм позитронного мозга и инструкции,  сопровождавшие  их.  Просмотрев
их, она, в свою очередь, вызвала Питера Богерта.
     Ее  серо-стальные  волосы  были  откинуты  назад,  холодное  лицо   с
вертикальными линиями, подчеркнутыми  горизонтальным  разрезом  рта,  было
обращено к нему.
     - Что это, Питер?
     Богерт оцепенело смотрел на диаграмму, потом сказал:
     - Боже, Сьюзан, в этом нет никакого смысла.
     - Конечно, нет. Но как это попало в инструкцию?
     Вызвали дежурного техника. Тот  искренне  поклялся,  что  понятия  не
имеет, что он тут ни при чем. Попытались найти неисправность в компьютере.
Ничего не обнаружили.
     - Позитронный мозг не исправить, - задумчиво сказала Сьюзан Кэлвин. -
Так много высших функций нарушено этими бессмысленными искажениями, что он
похож на человеческого ребенка.
     Богерт удивленно взглянул на нее, и на лице у Сьюзан Кэлвин появилось
ледяное выражение, как всегда, когда сомневались в ее словах. Она сказала:
     - Мы прилагаем все усилия,  чтобы  сделать  робота  как  можно  более
похожим на человека. Отбросьте то, что мы  называем  функциями  взрослого,
что останется? Ребенок. Почему вы так удивились, Питер?
     Прототип  ЛНЕ,  который  не  проявлял  никаких  признаков   понимания
происходящего, неожиданно сел и  принялся  внимательно  разглядывать  свои
ноги.
     Богерт смотрел на него.
     - Жаль уничтожать это создание. Прекрасная работа.
     - Уничтожать? - переспросила робопсихолог.
     - Конечно, Сьюзан. Какая от него  польза?  Боже,  если  и  существует
абсолютно бесполезный предмет, так это робот без работы, которую он мог бы
выполнять. Ты ведь не станешь утверждать, что он может что-то делать?
     - Конечно, нет.
     - Что же тогда?
     Сьюзан Кэлвин упрямо ответила:
     - Я хочу провести еще несколько испытаний.
     Богерт нетерпеливо взглянул на нее, потом пожал плечами. Если в "Ю.С.
Роботс" и есть человек, с  которым  бесполезно  спорить,  так  это  Сьюзан
Кэлвин. Роботы - единственное, что она  любит,  и  Богерту  казалось,  что
длительное общение с ними лишило ее последних  признаков  человечности.  С
ней  нельзя  спорить  о  принятом   решении,   как   нельзя   возбужденный
микроэлемент уговорить отказаться от выполнения своей программы.
     - Какая от этого польза? - выдохнул он. Потом торопливо добавил: - Ты
нам дашь знать, когда испытания закончатся?
     - Да, - ответила она. - Пошли, Ленни.
     (ЛНЕ, подумал Богерт. Конечно, Ленни).
     Сьюзан Кэлвин  протянула  руку,  но  робот  только  смотрел  на  нее.
Робопсихолог мягко взяла робота за  руку.  Ленни  медленно  встал  (органы
координации работают хорошо). Они вышли вместе, робот  на  два  фута  выше
женщины. Множество глаз с любопытством следило за ними, пока  они  шли  по
коридорам.


     На одной стене  лаборатории  Сьюзан  Кэлвин,  той,  что  напротив  ее
личного кабинета, повесили сильно  увеличенную  схему  позитронных  связей
мозга. Большую часть месяца Сьюзан поглощенно изучала эту схему.
     Она и сейчас разглядывала ее, прослеживала все искривления  и  тупики
мозговых путей. За ней на полу сидел Ленни, сводя и разводя ноги, испуская
бессмысленные звуки таким прекрасным голосом, что  можно  было  бесконечно
очарованно слушать этот вздор.
     Сьюзан Кэлвин повернулась к роботу.
     - Ленни... Ленни...
     Она терпеливо повторяла, пока Ленни не поднял голову  и  не  испустил
вопросительный   звук.   Робопсихолог    позволила    слабому    выражению
удовлетворения  появиться  на  своем  лице.  Ей  удавалось   все   быстрее
привлекать внимание робота.
     Она сказала:
     - Подними руку, Ленни. Руку - вверх. Руку - вверх.
     Ленни следил за ее движениями. Вверх, вниз, вверх, вниз. Потом сделал
легкое движение рукой и произнес:
     - У-у... е...
     - Очень хорошо, Ленни, - серьезно сказала Сьюзан Кэлвин.  -  Попробуй
еще раз. Руку - вверх.
     Она протянула свою руку, мягко взяла руку робота, подняла и опустила.
     - Руку - вверх. Руку - вверх.
     Ей помешал голос, донесшийся из ее кабинета.
     - Сьюзан?
     Сьюзан остановилась, сжав губы.
     - В чем дело, Альфред?
     Вошел начальник исследовательского  отдела,  посмотрел  на  схему  на
стене, потом на робота.
     - Все еще это?
     - Это моя работа, да.
     - Ну, вы знаете, Сьюзан... - Он достал из кармана сигару,  пристально
посмотрел на нее и сделал жест, как будто хотел откусить  кончик.  Но  тут
заметил неодобрительный взгляд женщины, отложил сигару и начал сначала:  -
Ну, вы знаете, Сьюзан, что модель ЛНЕ сейчас в производстве.
     - Слышала. Вы чего-то хотите от меня в связи с этим?
     -  Н...  нет.  Но  массовое  производство  означает,  что   возня   с
бракованным образцом бессмысленна. Не отправить ли его на лом?
     - Короче, Альфред, вы раздражены тем, что я трачу свое  такое  ценное
время. Не волнуйтесь. Мое время не тратится зря. Я работаю с этим роботом.
     - Но эта работа не имеет смысла.
     - Мне судить об этом,  Альфред.  -  Она  говорила  зловеще  спокойным
голосом, и Леннинг счел разумным сменить тему.
     - А не расскажете ли о своей работе с ним? Что, например,  вы  сейчас
делаете?
     - Учу  его  поднимать  руку  по  команде.  И  пытаюсь  заставить  его
повторить слово.
     Как бы в ответ на ее слова Ленни произнес
     - У-у... е... - и поднял дрожащую руку.
     Леннинг покачал головой.
     - Голос у него замечательный. Как это произошло?
     - Не  знаю.  Передатчик  у  него  нормальный.  Я  уверена,  он  может
нормально говорить. Но не говорит.  Это  следствие  каких-то  изменений  в
позитронных связях, но я еще не определила, каких.
     - Ну, определите, ради Бога. Такой голос может быть полезен.
     - Значит, какая-то польза от Ленни есть?
     Леннинг в замешательстве пожал плечами.
     - Ну, это не очень важно.
     - Жаль, что вы не видите важного, - резко отозвалась Сьюзан Кэлвин. -
А это гораздо важнее. Но не моя вина. Не уйдете  ли,  Альфред?  Мне  нужно
продолжать работу.


     Леннинг в кабинете Богерта наконец-то добрался до  своей  сигары.  Он
мрачно заявил:
     - У женщины с каждым днем все больше странностей.
     Богерт сразу  его  понял.  В  "Ю.С.Роботс"  была  только  одна  такая
женщина. Он сказал:
     - Она все еще возится с псевдороботом, этим своим Ленни?
     - Пытается заставить его заговорить.
     Богерт пожал плечами.
     - В этом главная проблема компании. Нам нужны исследователи. Если  бы
были другие робопсихологи, мы могли бы отправить Сьюзан на пенсию. Кстати,
я полагаю, что встреча директоров, назначенная на завтра, связана как  раз
с проблемой кадров.
     Леннинг кивнул и взглянул на сигару, как будто у  нее  был  необычный
вкус.
     - Да. Качество, а не количество. Мы подняли оплату, и  теперь  у  нас
много желающих. Но их интересуют прежде всего деньги. А нам  нужны  такие,
которых прежде  всего  интересуют  роботы.  Несколько  таких,  как  Сьюзан
Кэлвин.
     - Дьявольщина, нет! Не таких, как она.
     - Ну, не таких точно. Но вы должны признать, Питер, что на уме у  нее
только роботы. Других интересов в жизни у нее нет.
     - Знаю. Именно поэтому она невыносима.
     Леннинг кивнул. Он утратил счет случаям, когда  от  всей  души  хотел
уволить Сьюзан  Кэлвин.  И  не  мог  также  сосчитать,  сколько  миллионов
долларов  она  сберегла  компании.  Это  поистине  незаменимая  женщина  и
останется такой до смерти - или пока не найдутся другие люди ее  масштаба,
так же интересующиеся роботами.
     Он сказал:
     - Я думаю, мы прекратим экскурсии.
     Питер пожал плечами.
     - Как хотите. Но серьезно - что нам делать с Сьюзан?  Она  может  без
конца  заниматься  Ленни.  Вы  знаете,   какая   она,   когда   занимается
какой-нибудь интересующей ее проблемой.
     - Но что мы можем сделать?  -  спросил  Леннинг.  -  Если  мы  станем
настаивать, она будет возражать из чисто женского  упрямства.  В  конечном
счете мы не можем заставить ее.
     Темноволосый математик улыбнулся.
     - Я не стал бы применять слово "женский" ни к одной ее части.
     - Ну, хорошо, - ворчливо сказал Леннинг. - По крайней мере это никому
не причинит вреда.
     Но в этом он ошибался.


     Сигнал тревоги на любом крупном предприятии  вызывает  напряжение.  В
истории  "Ю.С.Роботс"  такой  сигнал  звучал  с  десяток  раз   -   пожар,
наводнение, вторжение посторонних.
     Но одного не случалось  за  все  время.  Никогда  не  звучал  сигнал,
известный как "Робот вышел из-под контроля". Никто  и  не  думал,  что  он
когда-нибудь прозвучит. ("Черт бы побрал этот Франкенштейнов комплекс",  -
думал Леннинг в тех редких случаях, когда вспоминал о нем.)
     И  теперь,  когда  этот  сигнал  начал  звучать  с   десятисекундными
интервалами, в первые  мгновения  никто  -  начиная  с  президента  совета
директоров  и  кончая  только  что  принятым  помощником  оператора  -  не
распознал его значения. Прошло несколько мгновений,  и  массы  вооруженных
охранников и  медиков  устремились  в  место,  обозначенное  как  опасное.
"Ю.С.Роботс" охватил паралич.
     Техника-компьютерщика Чарлза Рендоу  со  сломанной  рукой  отвели  на
больничный этаж. Другого ущерба не было. Никакого физического вреда.
     - Но моральный ущерб, - вопил Леннинг, - невозможно оценить!
     Сьюзан Кэлвин с убийственным спокойствием смотрела на него.
     - Вы ничего не сделаете с Ленни. Ничего. Понятно?
     - А вам понятно,  Сьюзан?  Этот  робот  причинил  вред  человеку.  Он
нарушил Первый закон. А вы знаете, что такое Первый закон?
     - Вы ничего не сделаете с Ленни.
     - Ради Бога, Сьюзан, неужели я вам  должен  напомнить  Первый  закон?
Робот не может причинить вред человеку или своим  бездействием  допустить,
чтобы человеку был причинен вред. Наша твердая позиция в том,  что  роботы
всех типов должны строго соблюдать этот закон. Если публика узнает - а она
узнает, - что есть исключение, хотя бы одно-единственное  исключение,  нас
заставят закрыться. Единственное спасение - объявить, что  виновный  робот
немедленно  уничтожен,  объяснить  все  обстоятельства  и  надеяться,  что
публика поверит: больше такое никогда не повторится.
     - Я хотела бы точно знать, что произошло, - сказала Сьюзан Кэлвин.  -
Меня там не было в это время. Я хотела бы знать, что  этот  парень  Рендоу
делал в моей лаборатории без моего разрешения.
     - Ясно, что произошло что-то серьезное,  -  ответил  Леннинг.  -  Ваш
робот ударил Рендоу, и этот  дурак  включил  сигнал  "Робот  вышел  из-под
контроля". И теперь нам  придется  расхлебывать.  Но  ваш  робот  все-таки
ударил его и сломал ему руку. Правда в том, что ваш Ленни  не  подчиняется
Первому закону и потому должен быть уничтожен.
     - Он подчиняется Первому закону. Я изучала структуру его мозга и знаю
это.
     - Как же он мог тогда ударить  человека?  -  Отчаяние  заставило  его
обратиться к сарказму. - Спросите Ленни.  Вы,  конечно,  уже  научили  его
говорить.
     Щеки Сьюзан Кэлвин вспыхнули. Она сказала:
     - Я  предпочитаю  расспросить  пострадавшего.  И  в  мое  отсутствие,
Альфред, мой кабинет с Ленни в нем должен быть запечатан. Никто не  должен
приближаться к нему. Если ему будет в мое отсутствие причинен какой-нибудь
вред, компания больше ни при каких обстоятельствах меня не увидит.
     - Но вы согласитесь с его уничтожением, если нарушен Первый закон?
     - Да, - сказала Сьюзан Кэлвин. - Я знаю, что он не нарушен.


     Чарлз Рендоу лежал в кровати, рука его была в гипсе. Больше всего  он
пострадал от шока, когда решил, что робот движется  к  нему  с  намерением
убить. До сих пор ни у кого не было причин так бояться роботов.  У  Рендоу
был уникальный опыт.
     Сьюзан Кэлвин  и  Альфред  Леннинг  стояли  у  кровати;  с  ними  был
встретившийся им на пути Питер Богерт. Врачей и сестер попросили выйти.
     Сьюзан Кэлвин спросила:
     - Ну, что произошло?
     Рендоу был напуган. Он пробормотал:
     - Эта штука ударила меня по руке. Набросилась на меня.
     Кэлвин сказала:
     - Вернитесь немного назад в своем рассказе.  Что  вы  делали  в  моей
лаборатории без разрешения?
     Молодой компьютерщик сглотнул, кадык на его горле  дернулся.  Он  был
очень бледен.
     - Все знают о вашем роботе. Говорят, вы хотите научить его  говорить,
как музыкальный инструмент. Парни спорили,  говорит  он  или  нет.  Кто-то
сказал, что вы... можете научить говорить воротный столб.
     - Я полагаю, - ледяным голосом сказала Сьюзан Кэлвин, - нужно считать
это комплиментом. А к вам какое это имеет отношение?
     - Я должен был пойти и проверить... ну,  может  ли  он  говорить.  Мы
подобрали ключ к вашему кабинету, подождали, пока вы не вышли, и я  вошел.
Мы бросали жребий, кому идти. Выпало мне.
     - А дальше?
     - Я попробовал заговорить с ним, и он меня ударил.
     - Что значит попробовали заговорить? Как попробовали?
     - Я... я задал ему вопрос, но он не ответил,  и  мне  захотелось  его
встряхнуть, поэтому я... ну... крикнул на него... и...
     - И?
     Наступило молчание. Под  немигающим  взглядом  Сьюзан  Кэлвин  Рендоу
наконец сказал:
     - Я пытался испугать его, чтобы он что-нибудь сказал.  -  И  добавил,
оправдываясь: - Мне нужно было встряхнуть его.
     - Как вы пытались его испугать?
     - Сделал вид, что хочу ударить.
     - И он отвел вашу руку?
     - Он ударил меня по руке.
     - Хорошо. Это все. -  Леннингу  и  Богерту  она  сказала:  -  Идемте,
джентльмены.
     У выхода она повернулась к Рендоу.
     - Могу решить ваш спор, если вас это  еще  интересует.  Ленни  хорошо
умеет произносить несколько слов.


     Они молчали, пока не вернулись в кабинет Сьюзан Кэлвин.  Здесь  стены
были уставлены книгами, некоторые из этих книг она написала сама.  Кабинет
отражал ее сдержанный педантичный характер. В нем был только один стул, на
который она села. Леннинг и Богерт остались стоять.
     Она сказала:
     - Ленни только защищался. Это Третий закон: робот должен заботиться о
своей безопасности.
     - Поскольку это не противоречит Первому и Второму законам, -  яростно
подхватил Леннинг. - Вы должны закончить предложение. Ленни не имел  права
защищаться таким образом, чтобы причинить вред,  пусть  и  незначительный,
человеку.
     - Он этого и не сделал, - возразила Кэлвин, -  сознательно.  У  Ленни
недоразвитый мозг. Он не осознает своей силы и слабости человека. Он отвел
угрожавшую ему руку человека, не сознавая,  что  может  сломать  кость.  В
человеческих терминах, нельзя  винить  индивидуума,  который  искренне  не
отличает добра от зла.
     Богерт успокаивающе прервал:
     - Ну, Сьюзан, мы никого и не виним. Мы  понимаем,  что,  рассуждая  в
человеческих терминах, Ленни эквивалентен ребенку, и мы не виним  его.  Но
публика обвинит. "Ю.С.Роботс" будет закрыта.
     - Напротив. Если бы у тебя был хотя бы мозг мухи, Питер, ты бы понял,
что  именно  такой  возможности  и  ждет  "Ю.С.Роботс".  Это  решает  наши
проблемы.
     Леннинг поднял белую бровь.
     - Какие проблемы, Сьюзан?
     - Разве корпорация не озабочена тем, как сохранить  исследовательских
персонал на нынешнем - да поможет нам Бог! - высоком уровне?
     - Да, конечно.
     - Ну, а что вы предлагаете перспективным исследователям? Возбуждение?
Новизну? Волнение от прикосновения к  неизвестному?  Нет!  Вы  предлагаете
повышенную плату и уверенность в отсутствии проблем.
     Богерт сказал:
     - Как это отсутствие проблем?
     - Разве это проблемы? - выпалила Сьюзан Кэлвин. -  Каких  роботов  мы
выпускаем?  Абсолютно  завершенных,  пригодных  к  исполнению   конкретной
задачи. Промышленность сообщает свои требования; компьютер  создает  схему
мозга; механизмы собирают робота; вот и вся работа. Питер, какое-то  время
назад ты спросил меня, какая польза от  Ленни.  Какая  польза  от  робота,
который не предназначен для определенной работы? А теперь я тебя спрошу  -
какая польза от робота, предназначенного только для одного вида работы? Он
начинает и заканчивает в одном и том же месте. Модель  ЛНЕ  добывает  бор.
Если необходим бериллий, эти роботы  бесполезны.  Если  технология  добычи
бора вступает в новую стадию, они тоже бесполезны. Если бы так был  создан
человек, он был бы недочеловеком. А созданный так робот - недоробот.
     - Вы говорите о разностороннем роботе? - недоверчиво спросил Леннинг.
     - А почему бы и нет? Почему нет? Я работала с роботом, мозг  которого
был почти полностью выведен из строя. Я начала учить его, а  вы,  Альфред,
спрашиваете  меня,  какой  в  этом  прок.  Может,  сам  Ленни  никогда  не
превзойдет уровень пятилетнего ребенка.  Но  какая  польза  вообще?  Очень
большая, если вы задумаетесь над труднейшей проблемой: как учить робота. Я
научилась  замыкать  соседние  позитронные  связи   и   создавать   новые.
Дальнейшая работа  даст  еще  больше,  более  точную  и  надежную  технику
обучения.
     - Ну?
     - Допустим, вы начинаете работу с позитронным мозгом, у которого есть
все первичные позитронные связи, но совсем  нет  вторичных.  Вы  начинаете
создавать вторичные.  Можно  создавать  роботов  с  базовой  программой  и
способностью к обучению. В случае необходимости их  можно  настраивать  на
одну работу, а потом переучивать. Роботы станут так же разносторонни,  как
люди. Роботы будут учиться!
     Они смотрели на нее.
     Она нетерпеливо сказала:
     - Все еще не понимаете?
     - Я понимаю, о чем вы говорите, - сказал Леннинг.
     - А понимаете ли вы, что это абсолютно  новая  область  исследований,
что  нужно  разработать  абсолютно  новую  технику,  что  мы  проникаем  в
абсолютно  неизвестную  область?  И  молодежь  получит  стимул  заниматься
роботехникой. Попытайтесь и увидите.
     - Могу ли я заметить, - спокойно сказал Богерт,  -  что  это  опасно?
Начинать работу с невежественными роботами значит рисковать тем,  что  они
нарушат Первый закон. Точно так, как произошло с Ленни.
     - Совершенно верно. Разрекламируйте этот факт.
     - Рекламировать?
     - Конечно. Сообщите об  опасности.  Объявите,  что  открываете  новый
исследовательский институт на Луне,  если  население  Земли  не  позволяет
вести здесь эту  работу,  но  обязательно  подчеркните  связанную  с  этой
работой опасность.
     Леннинг спросил:
     - Ради Бога, зачем?
     - Потому  что  опасность  послужит  приманкой.  Вы  думаете,  ядерные
исследования или космические полеты не опасны?  Полная  секретность  ваших
исследований  принесла  вам  пользу?  Помогла  преодолеть   Франкенштейнов
комплекс,  о  котором  вы  постоянно  говорите?   Попробуйте   что-нибудь,
проверенное в других областях.
     Из личных помещений Сьюзан послышался звук. Музыкальный голос Ленни.
     Робопсихолог немедленно замолкла, прислушиваясь. Она сказала:
     - Прошу прощения. Кажется, Ленни зовет меня.
     - Зовет вас? - переспросил Леннинг.
     - Я ведь сказала, что научила его нескольким словам. - Она подошла  к
двери, чуть взволнованная. - Подождите меня, пожалуйста...
     Они молча смотрели, как она выходит. Потом Леннинг сказал:
     - Как вы думаете, Питер, есть в ее словах что-то?
     - Вполне возможно, Альфред, -  ответил  Богерт.  -  Вполне  возможно.
Достаточно, чтобы поставить этот вопрос на совещании директоров.  В  конце
концов сделанного не воротишь. Робот причинил вред человеку, и публике  об
этом станет известно. Как говорит Сьюзан, мы можем обратить этот случай  к
своей выгоде. Конечно, ее побудительным мотивам я не доверяю.
     - Что вы имеете в виду?
     - Даже если все ею  сказанное  правда,  это  лишь  рационализация  ее
мотивов. А истинная причина - стремление сохранить этого робота.  Если  мы
прижмем ее (математик улыбнулся, представив  себе  буквальный  неприличный
смысл своих слов), она скажет, что разрабатывает технику обучения роботов,
но я считаю, она по-другому использует  Ленни.  Уникальное  использование.
Все-таки Сьюзан женщина.
     - Не понимаю.
     - Вы слышали, что сказал робот?
     - Нет,  не  совсем...  -  начал  Леннинг,  но  тут  дверь  неожиданно
раскрылась, и мужчины сразу смолкли.
     Вошла Сьюзан Кэлвин, неуверенно поглядывая по сторонам.
     - Вы не видели здесь... я уверена, что где-то здесь... О, вот оно.
     Она подошла к книжному шкафу и взяла предмет из сложной металлической
сетки  в  форме  гантелей.  В  углублениях  лежали  металлические   детали
различной формы, такого размера, что они не могли выпасть из углублений.
     Она подняла этот предмет,  металлические  детали  стукнулись  друг  о
друга,  раздался  приятный  звон.  Леннингу  пришло  в  голову,  что   это
погремушка для робота.
     Когда Сьюзан Кэлвин  снова  открыла  дверь,  опять  послышался  голос
Ленни. На этот раз его слова были слышны отчетливо.
     Небесными звуками челесты он произнес:
     - Мама, где ты? Иди ко мне, мама.
     И Сьюзан Кэлвин заторопилась к единственному  ребенку,  которого  она
могла иметь и любить.





                               Айзек АЗИМОВ

                                ЧТО ЕСЛИ...




     Разумеется, Норман и Ливи опаздывали -  когда  спешишь  на  поезд,  в
последнюю минуту непременно что-нибудь да задержит, - и в вагоне почти  не
осталось свободных мест. Пришлось сесть впереди, так что взгляд упирался в
скамью напротив, обращенную спинкой к  движению  и  примыкавшую  к  стенке
вагона.  Норман  стал  закидывать  чемодан  в  сетку,  и  Ливи   досадливо
поморщилась.
     Если  какая-либо  пара  сядет  напротив,  придется  всю   дорогу   до
Нью-Йорка, несколько часов кряду, с глупейшим ощущением неловкости  пялить
глаза друг на  друга,  что  едва  ли  приятнее  -  отгородиться  барьерами
газетных листов. Но искать по всему поезду, не найдется ли еще  где-нибудь
свободного места, тоже нет смысла.
     Нормана,  кажется,  все  это  ничуть  не  трогало,  и  Ливи  немножко
огорчилась. Обычно они на все отзываются одинаково.  Именно  поэтому,  как
уверяет Норман, он и по сей день  нимало  не  сомневается,  что  правильно
выбрал себе жену.
     "Мы подходим друг другу, Ливи, это главное, -  говорил  он.  -  Когда
решаешь головоломку и один кусочек в точности подошел к другому, значит он
то здесь и нужен. Никакой другой не подойдет. Ну а мне не подойдет никакая
другая женщина".
     А она смеется и отвечает:
     "Если бы в этот день ты не сел в трамвай, мы бы, наверное, никогда бы
и не встретились. Что бы ты тогда делал?"
     "Остался бы холостяком, разумеется. И потом, не в  тот  день,  так  в
другой, все равно, я бы познакомился бы с тобой через Жоржетту".
     "Тогда все вышло бы по-другому".
     "Нет, так же".
     "Нет, не так. И потом,  Жоржетта  ни  за  что  бы  меня  с  тобой  не
познакомила. Она  тебя  приберегала  для  себя  и  уж  постаралась  бы  не
обзаводиться соперницей. Не тот уж у нее характер".
     "Что за чепуха".
     И тут Ливи - в который уже раз - спросила:
     - Слушай, Норман, а что если бы ты пришел на угол минутой позже и сел
бы не в тот трамвай, а в следующий? Как по твоему, что бы тогда было?
     - А что если у всех рыб выросли крылья и они улетели  бы  на  высокие
горы? Что бы мы тогда ели по пятницам?
     Но они тогда все-таки сели в тот  самый  трамвай,  и  рыб  не  растут
крылья, а потому они уже пять лет женаты и по пятницам едят  рыбу.  И  так
как они женаты уже целых пять лет, они решили это отпраздновать и едут  на
неделю в Нью-Йорк.
     Тут она вернулась к настоящему:
     - Неудачные нам все-таки попались места.
     - Да, верно, - сказал Норман. - Но ведь напротив пока никого нет, так
что мы более или менее одни хотя бы до Провиденса.
     Но Ливи это не утешило, и недаром она огорчилась:  по  проходу  шагал
маленький кругленький человечек. Откуда  он,  спрашивается  взялся?  Поезд
прошел уже пол пути между Бостоном  и  Провиденсом.  Если  этот  человечек
раньше где-то сидел, чего ради ему вздумалось менять место?  Ливи  достала
пудреницу и погляделась в зеркало. Если  не  обращать  внимания  на  этого
коротышку,  может  он  еще  и  пройдет  мимо.   И   она   поправила   свои
светло-каштановые  волосы,  которые  чуточку  растрепались,  пока  они   с
Норманом бежали к поезду, и принялась изучать в зеркальце голубые глаза  и
маленький пухлый рот - Норман уверяет, что  губы  ее  всегда  сложены  для
поцелуя.
     Недурно, подумала она, глядя на свое отражение.
     Потом она подняла глаза  -  тот  человечек  уже  сидел  напротив.  Он
встретился с нею взглядом и широко улыбнулся. От  улыбки  во  все  стороны
разбежались морщинки. Он поспешно стянул шляпу и положил ее на свой  багаж
- маленький черный ящичек. Тотчас на  голове  у  него  вокруг  голой,  как
пустыня, лысины вздыбился венчик седых волос.
     Ливи невольно улыбнулась в ответ, но тут  взгляд  ее  снова  упал  на
черный ящик - и улыбка угасла. Она тронула Нормана за локоть.
     Норман поднял глаза от газеты. Брови у него такие грозные  -  черные,
сросшиеся, - что впору испугаться. Но темные  глаза  из  под  этих  бровей
глянули на нее, как всегда, и ласково и словно бы чуть насмешливо.
     - Что случилось? -  спросил  Норман.  На  человечка  напротив  он  не
взглянул.
     Кивком, потом рукой Ливи пыталась незаметно показать, что  именно  ее
поразило. Но толстяк не сводил  с  нее  глаз,  и  она  почувствовала  себя
преглупо, потому сто Норман только уставился на нее,  ничего  не  понимая.
Наконец она притянула его к себе и шепнула на ухо:
     - Ты разве не видишь? Смотри, что написано у него на ящике.
     И сама посмотрела еще раз. Да, так и  есть.  Надпись  была  не  очень
заметна, но свет падал вкось и на черном фоне виднелось блестящее пятно, а
на нем старательно округлым почерком было выведено:
     ЧТО ЕСЛИ....................
     Человечек снова улыбнулся. Он торопливо закивал и несколько раз кряду
ткнул пальцем в эту надпись, а потом себе в грудь.
     Норман повернулся к жене, а потом сказал тихонько:
     - Наверное, его так зовут.
     - Да разве такие имена бывают? - возразили Ливи.
     Норман отложил газету.
     - Сейчас увидишь. - И, наклонившись к человечку,  сказал:  -  Мистер,
Если?
     Тот с готовностью поглядел на него.
     - Не скажете ли, который час, мистер Если?
     Человечек вытащил из  жилетного  кармана  большущие  часы  и  показал
Норману циферблат.
     - Благодарю вас, мистер Если, - сказал Норман. И шепнул жене:  -  Вот
видишь.
     Он уже хотел опять взяться за газету,  но  человечек  стал  открывать
свой ящик и несколько раз многозначительно поднял палец,  словно  старался
привлечь внимание Нормана и Ливи. Он  достал  пластинку  матового  стекла,
примерно 9 дюймов в длину, шести в ширину и  около  дюйма  толщиной.  Края
пластины были скошены, углы закруглены, поверхность  совершенно  слепая  и
гладкая. Потом человечек вытащил проволочную подставку и надежно  приладил
к ней пластинку. Установил это  сооружение  у  себя  на  коленях  и  гордо
посмотрел на попутчиков.
     Ливи вдруг ахнула:
     - Смотри, Норман, это вроде кино!
     Норман наклонился поближе. Потом поднял глаза на человечка.
     - Что это у вас? Телевизор новой системы?
     Человечек покачал головой, и тут Ливи сказала:
     - Норман, да это мы с тобой!
     - То есть как?
     - Разве ты не видишь? Это тот самый трамвай. Вон ты сидишь на  задней
скамейке, в старой шляпе, уже три года, как я ее  выкинула.  А  вот  мы  с
Жоржеттой идем по проходу. И толстая дама загородила дорогу. Вот,  смотри!
Это мы! Неужели не узнаешь?
     - Какой-то обман зрения, пробормотал Норман.
     - Но ведь ты же видишь, правда? Так вот почему он называет  это  "Что
если". Эта штука нам сейчас покажет, что было бы, если... если бы  трамвай
не качнуло на повороте...
     Она ничуть не сомневалась. Она была очень  взволнована  и  ничуть  не
сомневалась, что так оно и будет. Она смотрела на  изображение  в  матовом
стекле - и предвечернее солнце померкло, и невнятный гул голосов позади, в
вагоне, начал стихать.
     Как она помнила тот день! Норман был знаком с Жоржеттой и  уже  хотел
встать и уступить ей место, но вдруг трамвай  качнуло  на  повороте,  Ливи
пошатнулась - и шлепнулась прямо ему на колени. Получилось очень смешно  и
неловко, но из этого вышел толк. Она до того смутилась,  что  он  поневоле
должен был проявить какую-то учтивость, а потом и  разговор  завязался.  И
вовсе не потребовалось, чтобы Жоржетта их знакомила. К тому  времени,  как
они оба вышли из трамвая, Норман уже знал, где Ливи работает.
     Она и по сей день помнит, какими злыми глазами смотрела на нее  тогда
Жоржетта, как  натянуто  улыбнулась,  когда  они  стали  прощаться.  Потом
сказала:
     - Ты, кажется, понравилась Норману.
     - Что за глупости! - возразила Ливи. - Просто он человек вежливый. Но
у него славное лицо, правда?
     Всего через каких-нибудь полгода они поженились.
     И вот он опять перед ними, тот трамвай, а в трамвае - Норман,  она  и
Жоржетта. Пока она так думала,  мерный  шум  поезда,  торопливый  перестук
колес затихли окончательно. И вот она в тряском, тесном трамвайном вагоне.
Она с Жоржеттой только что вошли.


     Ливи  покачивалась  в  лад  ходу  трамвая,  как  и  остальные   сорок
пассажиров, - все они, стоя ли, сидя ли,  подчинялись  одному  и  тому  же
однообразному и нелепому ритму. Потом она сказала:
     - Тебе кто-то машет, Жоржи. Ты его знаешь?
     - Мне? - Жоржетта бросила рассчитанно небрежный взгляд  через  плечо.
Ее искусно  удлиненные  ресницы  затрепетали.  -  Да,  немного  знаю.  Как
по-твоему, зачем мы ему понадобились?
     - Давай выясним, - сказала Ливи  с  удовольствием  и  даже  капелькой
ехидства. Всем известно, что Жоржетта никому не показывает своих  знакомых
мужчин, будто они - ее собственность, и очень приятно ее подразнить. Да  и
лицо у ее знакомого, кажется, очень... занятное.
     Ливи стала пробираться  вперед.  Жоржетта  нехотя  двинулась  следом.
Наконец Ливи оказалась подле того молодого человека, и  тут  вагон  сильно
качнуло на повороте. Ливи отчаянно взмахнула рукой, стараясь ухватиться за
петли. С  трудом,  самыми  кончиками  пальцев,  все-таки  поймала  одну  и
удержалась на ногах. Не сразу ей удалось перевести дух. Как странно,  ведь
секунду назад ей казалось, что в пределах досягаемости нет ни одной петли.
Почему-то у Ливи было такое  чувство,  что  по  всем  законам  физики  она
непременно должна была упасть.
     Молодой человек на нее не смотрел. Он  с  улыбкой  поднялся,  уступая
место Жоржетте. У него были необыкновенные брови, они  предавали  ему  вид
уверенный и властный. Да, безусловно, он мне нравится, подумала Ливи.
     - Нет-нет, не беспокойтесь, - говорила между тем Жоржетта. - Мы скоро
выходим, нам только две остановки.
     И они вышли. Ливи сказала:
     - А я думала, мы едем за покупками к Сэчу.
     - Мы и поедем. Просто я вспомнила, что у меня тут есть еще одно дело.
Ничего, мы и минуты не задержимся.


     - Следующая станция - Провиденс! - завопило радио.
     Поезд замедлил ход,  прошлое  вновь  съежилось  и  ушло  в  пластинку
матового стекла. Человечек по-прежнему улыбался им обоим.
     Ливи обернулась к Норману. Ей стало страшновато.
     - С тобой тоже это было? - спросила она.
     - Что такое стряслось со временем? - спросил Норман.  -  Неужели  уже
Провиденс? Невероятно! - Он взглянул на часы. - Нет, видно так оно и есть.
- И обернулся к Ливи. - На этот раз ты не упала.
     - Значит, ты тоже видел? - Она  нахмурилась.  -  Как  это  похоже  на
Жоржетту! Совершенно незачем было выходить на той остановке, просто она не
хотела, чтобы мы с тобой познакомились. А до этого  ты  долго  был  с  ней
знаком, Норман?
     - Нет, не очень. Просто знал в лицо, и неудобно было не  уступить  ей
место.
     Ливи презрительно скривила губы. Норман усмехнулся.
     - Не стоит ревновать к тому, что не случилось, малышка. И  даже  если
бы и случилось, какая разница? Ты все равно мне приглянулась, и уж я нашел
бы способ с тобой познакомиться.
     - Ты даже не посмотрел в мою сторону.
     - Просто не успел.
     - Так как же ты бы со мной познакомился?
     - Не знаю. Уж как-нибудь да познакомился бы. Но  согласись,  довольно
глупо сейчас об этом спорить.
     Поезд отошел от Провиденса. Ливи была в  смятении.  А  человечек  все
прислушивался к их шепоту, только улыбаться  перестал,  давая  знать,  что
понял, о чем речь.
     - Вы можете показать нам дальше? - спросила Ливи.
     - Постой-ка, - прервал Норман. - А зачем тебе это?
     - Я хочу увидеть день нашей свадьбы, - сказала Ливи.  -  Как  бы  это
было, если бы в трамвае я не упала.
     Норман с досадой поморщился.
     - Слушай, это несправедливо. Может, мы бы тогда поженились не  в  тот
день, а в другой.
     Но Ливи сказала:
     - Вы можете мне это показать, мистер Если?
     Человечек кивнул.
     Матовое стекло вновь ожило, слегка засветилось. Потом рассеянный свет
сгустился в яркие пятна, в отчетливые человеческие фигурки. В ушах у  Ливи
слабо зазвучал орган, хотя на самом деле никакой музыки не было слышно.
     Норман вздохнул с облегчением:
     - Ну вот, видишь, я на месте. Это наша свадьба. Ты довольна?
     Шум в поезде снова умолк; напоследок Ливи услышала  свой  собственный
голос:
     - Да, ты-то на месте. А где же я?


     Ливи сидела в церкви на одной из последних скамей. Сперва она  совсем
не собиралась быть на этой свадьбе. В последнее время она,  сама  не  зная
почему, все больше отдалялась от Жоржетты.  О  ее  помолвке  она  услышала
случайно, от их общей  приятельницы,  и,  конечно,  Жоржетта  выходила  за
Нормана. Ливи отчетливо вспомнился тот день, полтора года назад, когда она
впервые увидела его в трамвае. В тот раз Жоржетта поспешила  убрать  ее  с
дороги. Потом Ливи еще несколько раз встречала Нормана, но он  никогда  не
бывал один, между ними всегда стояла Жоржетта.
     Что  ж,  тут  и  обижаться  нечего,  ведь  Жоржетта  первая   с   ним
познакомилась. Она сегодня кажется куда красивее, чем обычно. А он  всегда
очень хорош.
     Ей было грустно и как-то пусто на  душе,  словно  случилась  какая-то
ошибка, а какая - она толком понять не могла.  Жоржетта  прошествовала  по
проходу, словно не заметив ее, но немного раньше Ливи встретилась  глазами
с Норманом и улыбнулась ему. И кажется он улыбнулся в ответ.
     Издалека до нее донеслись слова  священника:  "Нарекаю  вас  мужем  и
женою..."


     Вновь послышался стук колес. Какая-то женщина  с  маленьким  сынишкой
возвращалась по проходу на свое место, покачиваясь в такт движению поезда.
В  середине  вагона,  где  сидели  четыре   девочки-подростка,   поминутно
раздавались взрывы звонкого  смеха.  Мимо,  озабоченный  какими-то  своими
таинственными делами, торопливо прошелся кондуктор.
     Все это мало трогало Ливи, она словно застыла.
     Она сидела неподвижно, глядя в одну точку, а  за  окном,  сливаясь  в
лохматую ярко-зеленую  полосу,  проносились  деревья,  мелькали,  точно  в
скачке, телеграфные столбы.
     Наконец она сказала:
     - Так, значит, вот на ком ты женился!
     Норман посмотрел на нее в упор и уголок рта у него дрогнул. Он сказал
беспечно:
     - Это не совсем верно, Оливия. Все-таки моя жена  -  ты.  Вспомни  об
этом, пожалуйста.
     Она резко повернулась к нему:
     - Да, ты женился на мне... потому что я свалилась к тебе на колени. А
если бы я не упала, ты бы женился на Жоржетте. А если бы она  не  захотела
за тебя выйти, ты бы женился на ком-нибудь еще. На коим попало. Вот тебе и
твоя головоломка!
     - Черт... меня... побери!.. - медленно, с расстановкой сказал  Норман
и ладонями пригладил волосы - они  были  прямые,  только  над  ушами  чуть
кучерявились.  Могло  показаться,  что  это  он  схватился  за  голову  от
отчаяния. - Послушай, Ливи, - продолжил он, - глупо же поднимать шум из-за
какого-то дурацкого фокуса. Не можешь же ты меня осудить за то, чего я  не
делал?
     - Ты бы так и сделал.
     - Почему ты знаешь?
     - Ты сам видел.
     - Я видел какую-то нелепость...  наверное,  это  гипноз.  -  И  вдруг
громко, голосом, в котором  прорывалось  бешенство,  он  сказал  человечку
напротив: - Убирайтесь, мистер Если или Как-Вас-Там! Вон отсюда! Вы тут не
нужны. Убирайтесь, пока я не выкинул вас за окно  вместе  с  вашей  хитрой
механикой!
     Ливи дернула его за локоть.
     - Перестань. Перестань, сейчас же! Люди кругом!
     Человечек весь съежился, спрятал черный ящичек за спину и  забился  в
угол. Норман поглядел на него, потом  на  Ливи,  потом  на  пожилую  даму,
которая сидела по другую сторону  прохода  и  смотрела  на  него  с  явным
неодобрением.
     Он покраснел и поперхнулся еще какими-то  злыми  словами.  В  ледяном
молчании доехали до Нью-Лондона, ни слова не сказали во время остановки.
     Через четверть часа после того,  как  поезд  отошел  от  Нью-Лондона,
Норман позвал:
     - Ливи!
     Она не ответила. Она смотрела в окно, но ничего не  видела  -  только
стекло.
     - Ливи, - повторил Норман. - Ливи! Да отзовись же!
     - Что тебе? - глухо спросила она.
     - Послушай, это же нелепо. Я не знаю, как он это проделывает, но даже
если в этом есть на грош правды, все равно  ты  несправедлива.  Почему  ты
остановилась на пол пути? Допустим, что я и впрямь женился на Жоржетте, ну
а ты? Разве ты осталась  одна?  Откуда  я  знаю,  может  ко  времени  моей
предполагаемой женитьбы ты уже была замужем за другим. Может поэтому  я  и
женился на Жоржетте.
     - Я не была замужем.
     - Откуда ты знаешь?
     - Уж я бы разобралась. Я то знаю о чем я думала в то время.
     - Ну, так вышла бы замуж не позже чем через год.
     Ливи злилась все сильней. Краешком сознания она понимала, что злиться
нет причины, но это не утешало. Напротив, досада росла. И она сказала:
     - А если бы и вышла, это бы тебя уже не касалось.
     - Да, конечно. Но это бы только доказывало, что мы не можем  отвечать
за то, что было бы. Если бы, да кабы, да во рту росли грибы...
     Ливи гневно раздула ноздри, но промолчала.
     - Послушай, - продолжал Норман.  -  Помнишь,  мы  встречали  у  Винни
позапрошлый Новый Год? Было много народу и очень весело?
     - Как не помнить! Ты мне устроил душ из коктейля.
     - Это к делу не относится, да и коктейля-то было всего  ничего.  А  я
вот что хочу сказать: Винни ведь твоя лучшая подруга,  мы  с  ней  дружили
давным-давно, когда мы с тобой еще не были женаты.
     - Ну и что?
     - И Жоржетта тоже с ней дружила, верно?
     - Да.
     - Ну так вот. И ты и Жоржетта все равно встречали бы  у  Винни  Новый
Год, на ком бы я не женился. Я тут ни при чем. Пускай он нам покажет,  что
было бы на этом вечере, если бы я женился на Жоржетте, и  держу  пари,  ты
там будешь либо с женихом, либо с мужем.
     Ливи заколебалась. Честно говоря, именно это ее и пугало.
     - Что, боишься рискнуть? - спросил Норман.
     И, конечно, Ливи не стерпела. Она так и вскинулась:
     - Ничего я не боюсь! Уж наверно я вышла замуж! Не сохнуть же по тебе!
И любопытно посмотреть, как ты обольешь коктейлем Жоржетту. Она  тебе  при
всех надает оплеух, не постесняется. Я ее  знаю.  Вот  тогда  ты  увидишь,
какой кусок в твоей головоломке подходящий.
     И Ливи сердито скрестила руки  на  груди  и  устремила  вперед  взор,
исполненный решимости.
     Норман поглядел на  человечка  напротив,  но  просить  ни  о  чем  не
пришлось. Тот уже установил на коленях матовое стекло. В окно косо светило
закатное солнце, и венчик седых  волос  вокруг  лысины  человечка  отливал
розовым.
     - Ты готова? - напряженным голосом спросил Норман.
     Ливи кивнула, и они снова перестали слышать рокот колес.


     Раскрасневшаяся с мороза, Ливи остановилась в дверях.
     Она только что сняла пальто, на котором таяли снежинки, и  обнаженным
рукам было еще зябко.
     Ее встретили криками: "С Новым Годом!"  -  и  она  ответила  тем  же,
стараясь перекричать радио, которое орало во всю мочь. Еще  с  порога  она
услышала пронзительный голос Жоржетты и  теперь  направилась  к  ней.  Она
больше месяца не видела ни Жоржетты, ни Нормана.
     Жоржетта жеманно подняла одну бровь - это она в самое последнее время
завела такую манеру - и спросила:
     - Ты разве одна, Оливия?
     Окинула взглядом тех, что стоял поближе, и вновь посмотрела на  Ливи.
Та сказала равнодушно:
     - Я думаю, Дик заглянет попозже. У него там еще какие-то дела.
     Она не притворялась, ей и правда было все равно.
     - Ну, зато Норман здесь, - сказала Жоржетта, натянуто улыбаясь. - Так
что ты не будешь скучать, дорогая. По  крайней  мере  раньше  ты  в  таких
случаях не скучала.
     И тут из кухни лениво вышел Норман. В руке он держал  шейкер,  кубики
льда в коктейле постукивали, точно кастаньеты, в такт словам:
     - Эй вы, гуляки-выпивохи! Подойдите, хлебните - от моего зелья еще не
так разгуляетесь... Ба, Ливи!
     Он направился к ней, широко и радостно улыбаясь.
     - Где вы пропадали? Я вас сто лет не видал. В чем дело? Дик решил вас
прятать от посторонних глаз?
     - Налей мне, Норман, - резко сказала Жоржетта.
     - Сию минуту, - не взглянув на нее, отозвался Норман. - А вам налить,
Ливи? Сейчас найду бокал.
     Он обернулся и тут-то все и произошло.
     - Осторожно! - вскрикнула Ливи.
     Она видела, _ч_т_о_  сейчас  будет,  у  нее  даже  возникло  какое-то
смутное чувство, словно так уже когда-то было, и все-таки  это  случилось,
неизбежно и неотвратимо. Норман зацепился каблуком за  ковер,  пошатнулся,
тщетно  пытаясь  сохранить  равновесие,  и  выронил  шейкер.  Тот   словно
выпрыгнул у него из рук - и добрая пинта ледяного  коктейля  обдала  Ливи,
промочив ее до нитки.
     Она задохнулась. Вокруг стало тихо, и несколько невыносимых мгновений
она тщетно пыталась  отряхнуться,  а  Норман  опять  и  опять  все  громче
повторял:
     - Черт побери! Ах, черт побери!
     Жоржетта сказала холодно:
     - Очень жаль, что так вышло, Ливи. С кем не случается. Но это  платье
как будто не очень дорогое.
     Ливи повернулась и побежала из комнаты. И вот она в спальне,  тут  по
крайней мере никого нет и  почти  не  слышно  шума.  При  свете  лампы  на
туалетном столике, затененным абажуром с  бахромой,  она  в  куче  пальто,
брошенных на кровать, стала отыскивать свое.
     За нею вошел Норман.
     - Послушайте, Ливи, не обращайте внимание на то, что она сболтнула. Я
просто в отчаянии. Конечно же я заплачу...
     - Пустяки. Вы не виноваты. - Она быстро замигала, не глядя на него. -
Поеду домой и переоденусь.
     - Но вы вернетесь.
     - Не знаю. Едва ли.
     - Послушайте, Ливи...
     Ей на плечи легли его горячие ладони...
     Что-то странно оборвалось у  нее  внутри,  словно  она  вырвалась  из
цепкой паутины, и...


     ...и снова послышался шум и рокот колес.
     Все-таки, пока она была там... в матовом стекле...  что-то  пошло  не
так, как надо. Уже смеркалось. В вагоне зажглись лампочки. Но это неважно.
И, кажется, мучительное, щемящее чувство внутри понемногу отпускает.
     Норман потер пальцами глаза.
     - Что случилось? - спросил он.
     - Просто все кончилось, - сказала Ливи. - Как-то вдруг.
     - Знаешь, мы  уже  подъезжаем  к  Нью-Хейвену,  -  растерянно  сказал
Норман. Он посмотрел на часы и покачал головой.
     Ливи сказала с недоумением:
     - Ты вылил коктейль на меня.
     - Что ж, так было и на самом деле.
     - На самом деле я твоя  жена.  На  этот  раз  ты  должен  был  облить
Жоржетту. Как странно, правда?
     Но она все думала о том, как Норман пошел за нею  и  как  его  ладони
легли ей на плечи...
     Она подняла на него глаза и сказала с жаркой гордостью:
     - Я не вышла замуж!
     - Верно, не вышла. Но вот, значит, с кем ты повсюду разгуливала  -  с
Диком Рейнхардтом?
     - Да.
     - Может ты за него и замуж собиралась?
     - А ты ревнуешь?
     Норман как будто смутился.
     - К чему ревную? К куску стекла? Нет, конечно!
     - Не думаю, чтобы я вышла замуж за Дика.
     - Знаешь, - сказал Норман, - жалко, что это так вдруг оборвалось. Мне
кажется, что-то должно было случиться... -  Он  запнулся,  потом  медленно
договорил: - У меня было такое чувство, будто я  предпочел  бы  выплеснуть
коктейль на кого угодно, но только не на тебя.
     - Даже на Жоржетту?
     - Я о ней и не думал. Ты мне, разумеется, не веришь.
     - А может быть и верю. - Ливи подняла на него глаза. - Я была глупая.
Норман. Давай... давай жить нашей настоящей жизнью. Не  надо  играть  тем,
что могло бы случиться, да не случилось.
     Но он порывисто взял ее руки в свои.
     - Нет, Ливи. Еще только один раз, последний.  Посмотрим,  что  бы  мы
делали вот сейчас, Ливи. В эту самую минуту! Что было бы  с  нами  сейчас,
если бы я женился на Жоржетте.
     Ливи стало страшно.
     - Не надо, Норман!
     Ей вспомнилось, какими смеющимися глазами и жадным  взглядом  смотрел
он на нее, держа в руке шейкер, а Жоржетту, которая стояла тут же,  словно
и не замечал. Нет, не хочет она знать, _ч_т_о_ будет дальше.  Пусть  будет
все как сейчас, в их настоящей, такой хорошей жизни.
     Проехали Нью-Хейвен. Норман снова сказал:
     - Я хочу попробовать, Ливи.
     - Ну, если тебе так хочется...
     А про себя она с ожесточением думала:  это  неважно!  Это  ничего  не
изменит, ничего не может измениться. Обеими руками она стиснула  его  руку
выше локтя. Она крепко сжимала его руку, а сама думала: что бы нам там  не
померещилось, никакие фокусы не отнимут его у меня!
     - Заводите опять свою машинку, - сказал Норман человечку напротив.
     В желтом свете ламп все шло как-то медленнее.  Понемногу  прояснилось
матовое стекло, будто рассеялись облака, гонимые неощутимым ветром.
     - Что-то не так, - сказал Норман. - Тут только мы двое,  в  точности,
как сейчас.
     Он был  прав.  В  вагоне  поезда,  на  передней  скамье,  сидели  две
крошечные фигурки. Изображение ширилось, росло... они слились с ним. Голос
Нормана затихал где-то вдалеке.
     - Это тот самый поезд, - говорил он.  -  И  в  окне  сзади  такая  же
трещина...


     У Ливи голова шла кругом от счастья.
     - Скорей бы Нью-Йорк! - сказала она.
     - Осталось меньше часа, любимая, - отвечал Норман. - И  я  буду  тебя
целовать. - Он порывисто наклонился к ней, словно не  собирался  ждать  ни
минуты.
     - Не злись же! Ну что ты, Норман, люди смотрят!
     Он отодвинулся.
     - Надо было взять такси, - сказал он.
     - Из Бостона в Нью-Йорк?
     - Конечно. Зато мы были бы только вдвоем.
     Ливи засмеялась:
     - Ты ужасно забавный, когда разыгрываешь пылкого любовника.
     - А я не разыгрываю. - Голос  его  вдруг  стал  серьезнее,  глуше.  -
Понимаешь, дело не только в том, что ждать еще целый  час.  У  меня  такое
чувство, будто я жду уже пять лет.
     - И у меня.
     - Почему же мы с тобой не встретились раньше? Сколько времени  прошло
понапрасну.
     - Бедная Жоржетта, - вздохнула Ливи.
     Норман нетерпеливо отмахнулся.
     - Не жалей ее, Ливи. Мы с ней сразу поняли, что  ошиблись.  Она  была
только рада от меня избавиться.
     - Знаю. Потому и говорю - бедная Жоржетта. Мне ее жалко: она тебя  не
оценила.
     -  Ну  смотри,  сама  меня  цени!  -  сказал  Норман.  -  Цени   меня
высоко-высоко, безмерно, бесконечно высоко,  больше  того:  цени  меня  по
крайней мере вполовину так, как я ценю тебя!
     - А не то ты и со мной тоже разведешься?
     - Ну, уж это - только через мой труп! - заявил Норман.
     - Как странно, - сказала Ливи. - Я вот все думаю, что, если бы  тогда
под Новый Год ты не вылил на меня коктейль? Ты бы  не  пошел  за  мной,  и
ничего бы мне не сказал, я бы ничего  и  не  знала.  И  все  сложилось  бы
по-другому... Совсем-совсем иначе...
     - Чепуха. Было бы все тоже самое. Не в этот раз, так в другой.
     - Кто знает... - тихо сказала Ливи.


     Стук колес того поезда  перешел  в  нынешний  стук  колес.  За  окном
замелькали огни,  стало  шумно,  пестро  -  это  был  Нью-Йорк.  В  вагоне
поднялась суета, пассажиры разбирали свои чемоданы.
     В этой суматохе лишь одна Ливи словно застыла. Наконец Норман  тронул
ее за плечо. Она подняла глаза.
     - Все-таки головоломка складывается только так.
     - Да, - ответил Норман.
     Она коснулась его руки.
     - И все равно вышло нехорошо. Напрасно я это затеяла. Я  думала,  раз
мы принадлежим друг другу, значит и все другие - те, какими стали  бы  мы,
если б жизнь сложилась по-иному, - тоже принадлежали бы друг другу.  А  на
самом деле неважно, что могло бы быть. Довольно того, что есть. Понимаешь?
     Норман кивнул.
     - Есть еще тысячи разных "если бы", - сказала Ливи. -  И  я  не  хочу
знать, что бы тогда было. Никогда больше даже слов таких не  скажу  -  что
если...
     - Успокойся, родная, - сказал Норман. - Вот твое пальто.
     И потянулся за чемоданами.
     Ливи вдруг сказала резко:
     - А где же мистер Если?
     Норман медленно обернулся,  напротив  никого  не  было.  Оба  пытливо
оглядели салон.
     - Может быть он перешел в другой вагон? - сказал Норман.
     - Но  почему?  И  потом,  он  бы  тогда  не  оставил  шляпу.  -  Ливи
наклонилась и хотела взять ее со скамьи.
     - Какую шляпу? - спросил Норман.
     Ливи замерла, рука ее повисла над пустотой.
     - Она была  тут...  я  чуть  чуть  до  нее  не  дотронулась!  -  Ливи
выпрямилась. - Норман, а что если...
     Норман прижал палец к ее губам.
     - Родная моя...
     - Прости, - сказала она. - Дай-ка я помогу тебе с чемоданами.
     Поезд нырнул в туннель под Парк-авеню, и перестук колес  обратился  в
гром.
Айзек Азимов. Что, если...
перевод с англ. - ?
I. Asimov. What if -





                             ПОСЛЕДНИЙ ВОПРОС


     Впервые последний вопрос был задан наполовину в  шутку  21  мая  2061
года, когда человечество вступило в Новую Эру, полностью овладев  энергией
своего  светила.  Вопрос  возник  в   результате   пятидолларового   пари,
заключенного между коктейлями. Дело обстояло так.
     Александр Аделл и Бертран Лупов входили в свиту Мультивака и были его
верными и преданными слугами. Они знали (насколько может  знать  человек),
что скрывается за холодным, мерцающим ликом этого гигантского  компьютера,
ликом, протянувшимся целые  мили.  Они  имели  по  крайней  мере  туманное
представление об общем плане всех этих целей и реле, образующих сооружение
настолько сложное, что даже уже минули времена,  когда  один  человек  мог
держать в голове его целостный образ.
     Мультивак был машиной самоорганизующейся  и  самообучающейся.  Так  и
должно быть, ибо  не  существует  человека,  который  смог  бы  обучать  и
организовывать  его  с  надлежащей  точностью  и  быстротой.  Так  что   к
мыслительным процессам Мультивака Лупов и  Аделл  имели  отношение  весьма
косвенное. Но то, что им поручено было делать, они выполняли  со  рвением.
Они скармливали Мультиваку информацию, приспосабливали данные и вопросы  к
его внутреннему языку и расшифровывали выдаваемые ответы. Определенно, они
(как и многие другие их коллеги) имели полное право  на  отблеск  сияющего
ореола славы Мультивака.
     Десятилетиями  Мультивак  помогал  людям  конструировать   ракеты   и
рассчитывать траектории, по  которым  человечество  смогло  достичь  Луны,
Марса и Венеры. Но затем Земля  истощила  свои  ресурсы  и  не  могла  уже
позволить себе роскошь космических  перелетов.  Для  длительных  перелетов
нужно было много энергии, и хотя Земля научилась тратить свой уголь и свой
уран с большой эффективностью, запасы и того и другого были  ограничены  и
весьма скромны. Совершенствуясь в процессе  самообучения,  Мультивак  смог
наконец  найти  решение  этой  задачи  и   удовлетворить   фундаментальную
потребность человечества в энергии. 21 мая 2061 года то, что считалось  до
этого теорией, стало свершившимся фактом.
     Земля научилась  запасать,  транспортировать  и  использовать  прямую
солнечную энергию во всепланетном масштабе. Она отказалась  от  ядерных  и
тепловых электростанций и подключилась к кольцу маленьких, не более мили в
диаметре, гелиостанций, вращающихся вокруг Земли на половинном  расстоянии
до Луны. Неделя - срок недостаточный для того, чтобы  улеглись  страсти  и
всеобщее ликование вокруг столь знаменательного события, и Аделл с Луповым
были  вынуждены  просто-напросто  сбежать  со  своего  поста,   утомленные
вниманием общественности, чтобы встретиться в укромном уголке. Там, где на
них никто не стал бы пялиться - в  пустой  подземной  камере,  за  стенами
которой  тянулись  мили  проводов,  заменяющих  телу   Мультивака   нервы.
Мультивак за свое изобретение  также  заслужил  отпуск,  и  его  служители
полностью разделяли это мнение. Естественно, у них  и  в  помине  не  было
намерения его тревожить.
     Они прихватили с собой бутылку виски, и единственным  желанием  обоих
было расслабиться в ленивой, неспешной беседе.
     - Если вдуматься, то это действительно поражает, - сказал Аделл.
     На его широком лице лежала печать усталости, и  он  тянул  свою  дозу
через соломинку, задумчиво скосив глаза  на  кружащиеся  в  бокале  кубики
льда.
     - Вся  энергия  вокруг  нас  теперь  наша.  Ее  достаточно,  чтобы  в
мгновение ока превратить  Землю  в  расплавленный  шар,  и  все  равно  ее
останется еще столько, что убыль никто и не заметит. Вся энергия, какую мы
может только использовать, - наша! Отныне и присно и во веки веков!
     Лупов покачал головой. Он имел обыкновение так поступать, когда хотел
возразить, а сейчас он именно  и  собирался  возражать,  хотя  бы  по  той
причине, что была его очередь идти за порцией льда.
     - Отнюдь не во веки веков, - возразил он.
     - Нет, именно на целую вечность. Пока Солнце не погаснет.
     - Это не вечность. Это вполне определенный конечный срок.
     - Ну, хорошо. Миллиарды и миллиарды лет. Возможно, 20 миллиардов. Это
тебя устраивает?
     Лупов запустил пятерню в шевелюру, как бы удостоверяясь, что  он  все
все реально существует, сидит и тянет свой коктейль.
     - 20 миллиардов лет это еще не вечность.
     - Да, но на наш век хватит, не так ли?
     - На наш век хватило бы и угля с ураном.
     - Ну, хорошо. Зато теперь мы можем построить  индивидуальный  корабль
для путешествий по солнечной системе и миллионы раз сгонять на нем до Луны
и обратно, и не заботиться о заправке горючим. Этого на угле  и  уране  не
добьешься. Спроси у Мультивака, если мне не веришь.
     - Зачем мне у нет спрашивать, я и сам знаю.
     - Тогда прекрати ставить под сомнение достижение  Мультивака,  -  уже
заводясь сказал Аделл, - он сделал великое дело!
     - А кто это отрицает? Я только хочу сказать, что Солнце - не вечно. И
ничего, кроме этого. Нам гарантировано, скажем, 20 миллионов лет, а дальше
что?
     Лупов ткнул в собеседника не вполне уверенным жестом.
     - И не рассказывай мне сказки о том, что  мы  переберемся  к  другому
солнцу.
     Пару минут они молчали. Аделл неспешно прикладывался к бокалу.  Лупов
сидел с закрытыми глазами. Они расслаблялись.
     Затем Лупов резко открыл глаза.
     - Ты, наверное, думаешь, что мы полетим к  другому  солнцу,  когда  с
нашим будет покончено?
     - Я ни о чем не думаю.
     - Думаешь. Вся беда у тебя в том, что ты не силен в логике. Ты  похож
на парня, не помню из какого рассказа. Он  попал  под  проливной  дождь  и
спрятался от него в роще. Встал под дерево и стоял, ни о чем не  заботясь,
поскольку считал, что как только крона намокнет и начнет протекать, то  он
сможет перейти под другое дерево...
     - Я уже все понял, - ответил Аделл. - Не ори. Когда солнце  погаснет,
других звезд уже тоже не будет.
     - Вот именно, - пробормотал Лупов. -  Все  звезды  родились  в  одном
космическом взрыве, каков он там ни был, и кончить свой  путь  они  должны
практически одновременно. То есть, по космическим масштабам. Конечно, одни
погаснут раньше, другие позже. Я полагаю, красные гиганты  не  протянут  и
сотни миллионов лет. Солнце, допустим, просуществует 20 миллиардов лет,  а
карлики, на радость нам, возможно, продержатся еще  сотню  миллиардов.  Но
возьмем биллион лет и что увидим - Мрак,  максимальный  уровень  энтропии,
тепловая смерть.
     - Я знаю все про энтропию, - горько сказал Аделл.
     - Верю, черт тебя подери!
     - Я знаю не меньше тебя!
     - Тогда ты должен знать, что в один прекрасный день все сгинет!
     - А кто спорит, что нет?
     - Ты споришь, доходяга  несчастный.  Ты  сказал,  что  теперь  у  нас
энергии столько, что хватит на веки-вечные. Ты так и  сказал  -  "во  веки
веков".
     Теперь настал черед Аделла не соглашаться.
     - А мы со временем что-нибудь придумаем, чтобы все восстановить.
     - Никогда.
     - Почему? Когда-нибудь.
     - Никогда!
     - Спроси Мультивака.
     - Ты спроси. Предлагаю пари на пять долларов, что это невозможно.
     Аделл был пьян уже настолько, что принял пари. В то же время  он  был
еще   достаточно   трезв   для   того,   чтобы    составить    необходимую
последовательность  символов  и  операторов,   которая   в   переводе   на
человеческий язык была бы эквивалентна вопросу:  "Сможет  ли  человечество
снова заставить Солнце сиять, когда оно начнет умирать от старости?"  Или,
формулируя короче: "Как уменьшить энтропию в объеме всей Вселенной?"
     Мультивак скушал вопрос и стал глух  и  нем.  Огоньки  на  пультах  и
панелях перестали  мигать,  затихло  привычное  щелканье  реле.  Мультивак
погрузился в глубокое раздумье. Затем, когда изрядно струхнувшие служители
уже не могли дальше сдерживать дыхание, пульт ожил  и  на  экране  дисплея
высветилась фраза:
     ДАННЫХ НЕДОСТАТОЧНО ДЛЯ ОСМЫСЛЕННОГО ОТВЕТА.
     - Пари не состоялось, - прошептал Лупов.
     Они быстро допили остатки виски и  убрались  восвояси.  Назавтра  оба
маялись от головной боли и общего недомогания  и  про  эпизод  с  участием
Мультивака не вспоминали.


     Джеррод, Джерродина  и  Джерродетты  1-я  и  2-я  наблюдали  звездную
картину  на  видеоэкране.  Переход   через   гиперпространство   в   своей
вневременной  фазе  подходил  к  концу.  Наконец  однообразное   мерцание,
заменявшее звезды, уступило  место  одинокому  яркому  призрачному  диску,
доминирующему в центре экрана.
     - Это Х-23, - сказал Джеррод не вполне твердо. Кисти его  тонких  рук
были сцеплены за спиной, а пальцы побелели.
     Обе  девочки,  маленькие  Джерродетты,  впервые  в  жизни   совершили
путешествие  через  гиперпространство  и  впервые   ощутили   характерное,
странное  чувство  выворачиваемого  наизнанку  сознания.  Они  разразились
бессмысленным хихиканьем и принялись гоняться друг за дружкой вокруг своей
матери.
     - Мы достигли Х-23, мы достигли Х-23...
     - Тише, дети, - строго сказала Джерродина. - Ты уверен, Джеррод?
     - А какие тут могут быть сомнения? - спросил  Джеррод,  непроизвольно
взглянув на бесформенный  металлический  наплыв  под  самым  потолком.  Он
проходил по потолку на всю длину отсека и шел дальше  сквозь  переборку  и
через другие отсеки по всему кораблю.
     Джеррод мало что знал про эту металлическую  штуковину,  кроме  того,
что она называется Микровак; что ей можно задавать любые вопросы,  которые
только придут в голову; что она ведет корабль к заранее  намеченной  цели,
контролирует поступление энергии из  Субгалактических  Силовых  станций  и
рассчитывает прыжки через гиперпространство.
     На долю самого Джеррода  и  его  семьи  оставалось  только  пассивное
наблюдение да ожидание прибытия к цели. В комфортабельных  каютах  корабля
этот процесс был не в тягость.
     Кто-то когда-то говорил Джерроду, что "ак" в конце слова Микровак  на
древнеанглийском языке означает сокращение слов "аналоговый компьютер", но
и эта информация, в сущности, была ему не нужна.
     Глаза Джерродины увлажнились.
     - Ничего не могу с собой поделать. Так странно покидать нашу Землю.
     - Боже мой, но отчего? - воскликнул Джеррод. - Там у  нас  ничего  не
осталось. А на Х-23 у нас будет все. Мы будем там  не  одиноки  и  нам  не
нужно даже будет разыгрывать  из  себя  пионеров.  На  планете  уже  живет
миллион человек. И я думаю,  что  уже  наши  праправнуки  тоже  отправятся
подыскивать себе новый мир, потому что этот к тому времени переполнится.
     Помолчав, он добавил:
     - Все-таки здорово придумано! Компьютеры рассчитывают новые  маршруты
по мере возрастания человечества.
     - Я знаю, знаю, - сказала Джерродина несчастным тоном. - Наш Микровак
- самый лучший Микровак; лучший в мире Микровак!
     - Я тоже так думаю, - сказал Джеррод и потрепал ее за волосы.
     Это действительно было так,  и  Джеррод  был  рад  иметь  собственный
Микровак и рад, что он родился именно в это благословенное время  и  ни  в
какое другое. Во  времена  его  предков  единственными  компьютерами  были
гигантские  электронные  машины,  занимающие  площадь   в   добрую   сотню
квадратных  миль.  На  каждой  планете  имелся  один  такой.  Их  называли
Планетными АКами. Они постоянно увеличивались в  размерах,  на  протяжении
тысячелетий, а затем, наконец, настало время усовершенствования,  развития
вглубь. Сначала вместо транзисторов появились интегральные схемы, затем  -
молекулярные пленки, после - кристаллы, даже самый  большой  планетный  АК
мог теперь уместиться в трюме космического корабля.
     Джеррод почувствовал гордость, которую всегда  испытывал  при  мысли,
что его личный Микровак гораздо сложнее, надежнее и совершеннее, чем  даже
древний  Мультивак,  который  по  преданиям  приручил  Солнце  и  разрешил
проблему  передвижения  в  гиперпространстве,  открыв  тем  самым  путь  к
звездам.
     - Так много звезд, так много планет, - вздохнула Джерродина,  занятая
своими мыслями. - И, наверное, люди вечно будут переселяться с планеты  на
планету, как и сейчас.
     - Не вечно, - сказал Джеррод с улыбкой. - Все это, хотя и  не  скоро,
но кончится. Через много миллиардов лет.  Даже  звезды  умирают,  ты  ведь
знаешь - энтропия возрастает.
     - Папочка, что такое энтропия? - заинтересовалась Джерродетта 2-я.
     - Энтропия, крошка, это слово, чтобы обозначать, сколько  распада  во
Вселенной. Все в  мире  разрушается  и  разламывается,  как  твой  любимый
ходячий говорящий робот. Помнишь его?
     - А если вставить в него новый силовой блок - ты  ведь  тогда  оживил
его так?
     - Звезды и есть силовые блоки. Если они исчезнут,  другой  энергии  у
нас уже не будет.
     Джерродетта 1-я внезапно заревела.
     - Не хочу-у-у... Не позволяй звездам умирать!
     - Смотри, до чего ты довел ребенка своими  дурацкими  разговорами,  -
раздраженно произнесла мать.
     - Почем я мог знать, что это их так испугает,  -  прошептал  Джеррод.
(Джерродетта 2-я тоже присоединилась к хныканью сестры).
     - Спроси и Микровака, - канючила Джерродетта 1-я, -  спроси  у  него,
как снова включить звезды!
     - Лучше спроси, - сказала Джерродина. - Это их успокоит.
     Джеррод пожал плечами.
     - Сейчас, сейчас, малышки. Папочка спросит Микровака. Не бойтесь,  он
на все знает ответ.
     Он задал Микроваку вопрос, добавив быстрым шепотом:
     - Ответ напечатать, вслух не произносить!
     - Ну, что я вам говорил! Микровак отвечает, что когда настанет время,
он обо всем позаботится! Так что нечего заранее беспокоиться.
     Джерродина сказала:
     - А теперь, дети, пора спать. Скоро приедем в свой новый дом.
     Джеррод, прежде чем выбросить целлопластовую карточку  в  утилизатор,
еще раз пробежал глазами напечатанную на ней фразу:
     ДАННЫХ ДЛЯ ОСМЫСЛЕННОГО ОТВЕТА НЕДОСТАТОЧНО.
     Он пожал плечами и взглянул на видеоэкран. До  Х-23  было  уже  рукой
подать.


     ВЙ-23Х из  Ламета  посмотрел  в  глубину  трехмерной  мелкомасштабной
сферокарты Галактики и сказал:
     - А тебе не кажется, что мы преувеличиваем значение вопроса? Над нами
будут смеяться...
     МК-17Й из Никрона покачал головой.
     - Не думаю. Всем известно, что  Галактика  переполнится  в  ближайшие
пять лет, если наша экспансия будет продолжаться такими темпами.
     Оба выглядели на двадцать лет, оба были высоки и великолепно сложены.
     - Все же, - сказал ВЙ-23Х, - я не решусь представить пессимистический
рапорт на рассмотрение Галактического Совета.
     - А я не соглашусь ни на какой другой рапорт. Расшевелим их  малость.
Как надо их расшевелить!
     ВЙ-23Х вздохнул:
     - Пространство  бесконечно.  Существуют  сотни  миллиардов  галактик,
пригодных для населения. А, может, и больше.
     - Сотни миллиардов - это не бесконечное множество, и  это  количество
все время  сокращается.  Смотри!  20000  лет  назад  человечество  впервые
разрешило  проблему  использования  энергии  и  спустя  пару  веков  стали
возможны межзвездные  путешествия.  Чтобы  заселить  один  маленький  мир,
человеку  понадобился  миллион  лет,  а  чтобы  заселить  остальную  часть
Галактики - всего лишь 15000 лет. Сейчас население удваивается  каждые  10
лет...
     ВЙ-23Х перебил.
     - За это мы должны благодарить подаренное нам бессмертие.
     -  Прекрасно.  Бессмертие  -  это  реальность,  и  мы  должны  с  ним
считаться. Я согласен, что самое бессмысленное  имеет,  как  оказалось,  и
теневые стороны. Галактический АК решил для  нас  множество  проблем,  но,
решив проблему старения и смерти, он зачеркнул тем самым все свои  прежние
достижения.
     - Тем не менее, мне почему-то кажется, что, например,  ты  от  своего
бессмертия не откажешься.
     - И не подумаю, - отрезал МК-17Й, но  тут  же  смягчил  голос:  -  По
крайней мере, пока. Хотя я уже достаточно пожил. Тебе сколько лет?
     - 223. А тебе?
     - Мне нет еще и двухсот.  Но  вернемся  к  делу.  Каждые  десять  лет
население удваивается. Заполнив свою галактику, мы заполним следующую  уже
за десять лет. В следующее десятилетие мы заполним еще  две.  В  следующие
десять лет - еще четыре. За сто лет мы  займем  уже  тысячу  галактик.  За
тысячу лет - миллион. За десять тысяч - всю известную часть Вселенной. Что
дальше?
     ВЙ-2ЗХ сказал:
     - Добавь сюда еще и проблему транспортировки. Сколько это понадобится
энергии, чтобы переместить такое количество людей  из  одной  галактики  в
другую?
     - Хороший вопрос! Уже сейчас человечество за год  потребляет  энергию
двух звезд.
     - И по большей части тратит ее впустую. А с другой стороны,  в  одной
только нашей Галактике  ежегодно  теряется  на  излучение  энергия  тысячи
солнц. А мы используем только два.
     Звук, донесшийся из терминала, заставил их замолчать.  Из  маленькой,
лежащей на столе  коробочки  прозвучала  фраза,  произнесенная  прелестным
высоким голосом. Галактическая АК сказала:
     ДЛЯ ОСМЫСЛЕННОГО ОТВЕТА НЕДОСТАТОЧНО ДАННЫХ.
     - Ясно? - сказал ВЙ-23Х.
     После чего оба продолжили обсуждение  отчета,  который  им  надлежало
представлять в Галактический Совет.


     Зи Прим со слабым интересом  оценивал  новую  галактику,  прослеживая
взглядом бессчетные звездные рукава и прикидывая, сколько энергии содержат
ее звезды. Эту галактику он видел впервые. Увидит ли он  когда-нибудь  все
их? Галактик ведь так много и каждая  несет  в  себе  часть  человечества.
Правда, теперь этот человеческий груз был почти что мертвым  грузом.  Там,
на  мириадах  планет,  вращающихся  вокруг  мириад  звезд,   принадлежащих
мириадам галактик, находятся только тела. Истинную сущность человека  ныне
чаще всего можно встретить здесь, в пространстве.
     Конечно же, имеется в виду только разум! Бессмертные тела остаются на
своих  планетах  в  летаргии,  длящейся   целые   эпохи.   Временами   они
пробуждаются  для  активной  деятельности  в  материальном  мире,  но  это
случается все реже и реже. Новые индивидуальности уже  не  появляются,  но
для  чудовищно,  невообразимо  разросшегося  человечества  это  не   имеет
никакого значения. Да и места во Вселенной для  новых  индивидов  осталось
уже совсем немного.
     Зи Прима отвлекли  от  его  размышлений  тонкие  ментальные  щупальца
другого разума, соприкоснувшегося с его собственным.
     - Я - Зи Прим, - сказал Зи Прим, - а ты?
     - Я - Ди Суб Ван. Из какой ты галактики?
     - Мы зовем ее просто Галактика. А вы свою?
     - Мы тоже. Все зовут свою галактику просто Галактикой и больше никак.
Почему бы и нет?
     - Верно. Тем более, что все они одинаковы.
     - Не  все.  Одна  отличается  от  других.  Именно  в  ней  зародилось
человечество, чтобы потом рассеяться по другим галактикам.
     Зи Прим спросил:
     - И что же это за галактика?
     - Не скажу. Метагалактический АК должен знать.
     - Спроси! Что-то меня это заинтересовало.
     Зи Прим расширил свое восприятие, так что все галактики  съежились  и
превратились  в  искорки,  разбросанные  на  более  обширном  фоне.  Сотни
миллиардов искорок - сотни миллиардов галактик. И каждая со  своим  грузом
бессмертных существ, со своим грузом разумов. Все это медленно  проплывало
в пространстве. Одна из них в туманном и далеком прошлом была единственной
галактикой, заселенной людьми.
     Зи Прим сгорал от любопытства ее увидеть, и он сделал вызов:
     - Вопрос  Метагалактическому  АКу  -  из  какой  галактики  произошло
человечество.
     Метагалактический АК принял запрос, ибо на каждой планете и  во  всех
пространствах его рецепторы были наготове  и  каждый  рецептор  вел  через
гиперпространство к некой неизвестной  точке,  где  отстраненно  от  всего
обитал Метагалактический АК.
     Зи Прим знал только одного человека, который смог ментальным  усилием
нащупать  мыслительный  образ  Метагалактического  АКа,  и  этот   человек
рассказывал только про сияющую  сферу  примерно  двух  футов  в  диаметре.
Отыскать ее среди звезд и галактик было задачей,  перед  которой  бледнела
пресловутая иголка в стоге сена.
     Зи Прим тогда еще переспросил недоверчиво:
     - И это Метагалактический АК? Таких размеров?
     -  А  большая  его  часть,  -  последовал  ответ,   -   находится   в
гиперпространстве. И какую форму он там принимает и какие  размеры  имеет,
этого никто вообразить не может.
     Этого действительно никто не  мог  вообразить,  поскольку  давно  уже
миновали   дни,   когда   в   создании   любой,   наугад   взятой,   части
Метагалактического АКа принимали участие  люди.  Сейчас  каждый  очередной
Метагалактический АК сам конструировал и создавал своего преемника. Каждый
из  них,  за  время  своего  миллионолетнего   существования,   накапливал
необходимые данные, чтобы построить лучшего,  более  сложного  и  мощного,
более  тонко  организованного  наследника,  в  которого  он  вкладывал,  в
частности, всю свою память и свою индивидуальность.
     Метагалактический  АК  прервал  рассеянные  мысли  Зи  Прима,  но  не
словами, а действием. Зи Прим ментально был препровожден в  туманное  море
галактик, и одна из них приблизилась и рассыпалась на скопище звезд.
     Из бесконечного удаления пришла бесконечно ясная мысль:
     ЭТО РОДНАЯ ГАЛАКТИКА ЧЕЛОВЕЧЕСТВА.
     Но она была точно такая же, как и все остальные, и  Зи  Прим  подавил
разочарование.
     Ди Суб Ван, разум которого сопровождал Зи Прима, внезапно спросил:
     - И одна из этих звезд - родная звезда человека?
     Метагалактический АК ответил:
     - РОДНАЯ ЗВЕЗДА ЧЕЛОВЕЧЕСТВА  ПРЕВРАТИЛАСЬ  В  НОВУЮ.  ПОСЛЕ  ВСПЫШКИ
СТАЛА БЕЛЫМ КАРЛИКОМ.
     - И что же - люди, обитающие на этой звезде, погибли?  -  спросил  Зи
Прим, не подумав.
     Метагалактический АК сказал:
     - КАК ВСЕГДА В АНАЛОГИЧНЫХ СЛУЧАЯХ,  ДЛЯ  ФИЗИЧЕСКИХ  ТЕЛ  ЛЮДЕЙ  БЫЛ
ВОВРЕМЯ СКОНСТРУИРОВАН И ПОСТРОЕН НОВЫЙ МИР.
     - Да, конечно, - подумал Зи Прим, но чувство потери не покидало  его.
Он перестал концентрировать свой разум на родной галактике человечества  и
позволил ей затеряться среди сверкания других галактик. Он вернулся назад.
Ему больше не хотелось видеть эту галактику.
     Ди Суб Ван спросил:
     - Что случилось?
     - Звезды умирают. Наша родная звезда уже умерла.
     - Они все должны умереть. Почему бы и нет?
     - Но когда иссякнут все запасы энергии, наши тела в конце концов тоже
умрут, а с ними и ты, и я, и все остальные.
     - Это случится еще через миллиарды лет.
     - А я не хочу, чтобы это вообще случилось, даже через миллиарды  лет.
Метагалактический АК! Как предотвратить гибель звезд?
     Ди Суб Ван воскликнул в изумлении:
     - Ты спрашиваешь, как обратить энтропийные процессы?
     А Метагалактический АК ответил:
     ДЛЯ ОСМЫСЛЕННОГО ОТВЕТА НЕДОСТАТОЧНО ДАННЫХ.
     Разум Зи  Прима  вернулся  в  собственную  галактику.  Он  больше  не
вспоминал Ди Суб Вана, чье тело, возможно, находилось за биллионы световых
лет от его собственного, а возможно, обитало на соседней планете. Все  это
не имело никакого значения.
     Удрученный Зи Прим начал собирать межзвездный  водород,  из  которого
решил  смастерить  свою  собственную  небольшую  звезду.  Конечно,  и  она
когда-нибудь умрет, но, по крайней мере, она будет сделана им самим.


     ЧЕЛОВЕК советовался сам с собой, поскольку ментально он существовал в
единственном  числе.  Он  состоял   из   неисчислимого   количества   тел,
разбросанных по мириадам планет в мириадах галактик, и тела эти  пребывали
в вечной летаргии. О них заботились бессмертные и неуязвимые  автоматы,  а
разумы, когда-то связанные с этими телами, давно уже добровольно слились в
единое целое, и теперь ничто уже не могло их разъединить.
     ЧЕЛОВЕК сказал:
     - Вселенная умирает.
     ЧЕЛОВЕК окинул взором затянутые  дымкой,  еле  светящиеся  галактики.
Гигантские звезды, моты и транжиры, сгинули давным-давно, в самом туманном
тумане  далекого  прошлого.  Почти  все  оставшиеся  звезды  были   белыми
карликами, но и они приближались к своему концу.
     Из  межзвездного  газа  и  пыли,  правда,  возникали  новые   звезды.
Некоторые естественным путем, некоторые были созданы человеком. Но  и  они
тоже давно погибли. Можно было,  конечно,  сталкивать  между  собой  белые
карлики и с помощью высвободившейся таким образом энергии создавать  новые
звезды. Но на одну порядочную звезду нужно потратить около тысячи карликов
и сами они, в конце концов, тоже были обречены на гибель.  Да  и  карликов
тоже не бесчисленное число.
     ЧЕЛОВЕК сказал:
     -  Как  подсчитал  Вселенский  АК,   энергии,   если   аккуратно   ее
расходовать, хватит еще на миллиарды лет.
     - Но даже так, - сказал ЧЕЛОВЕК, - рано  или  поздно  все  равно  все
кончится. Экономь не экономь, а однажды энергия сойдет  на  нет.  Энтропия
достигнет максимума, и это сохранится вечно.
     ЧЕЛОВЕК предположил:
     - А нельзя ли обратить процесс возрастания энтропии? Ну-ка, спроси  у
Вселенского АКа.
     Вселенский АК окружал его со всех сторон, но  не  в  пространстве.  В
пространстве не было ни единой его части. Он находился в гиперпространстве
и был сделан из чего-то, что не было ни материей, ни  энергией.  Вопрос  о
его  размерах  и  природе  давным-давно   стал   бессмысленным   в   любой
терминологии, какую только мог вообразить себе ЧЕЛОВЕК.
     - Вселенский АК, - сказал ЧЕЛОВЕК, -  каким  образом  можно  обратить
стрелу энтропии?
     Вселенский АК ответил:
     ДЛЯ ОСМЫСЛЕННОГО ОТВЕТА ВСЕ ЕЩЕ НЕ ХВАТАЕТ ДАННЫХ.
     ЧЕЛОВЕК сказал:
     - Собери дополнительную информацию.
     Вселенский АК ответил:
     Я БУДУ ЭТО ДЕЛАТЬ, КАК УЖЕ ДЕЛАЛ СОТНИ МИЛЛИАРДОВ  ЛЕТ.  МНЕ  И  МОИМ
ПРЕДШЕСТВЕННИКАМ ЭТОТ ВОПРОС ЗАДАВАЛИ НЕОДНОКРАТНО.  ВСЕ  ОТОБРАННЫЕ  МНОЮ
ДАННЫЕ НЕДОСТАТОЧНЫ.
     - Настанет  ли  время,  -  спросил  ЧЕЛОВЕК,  -  когда  данных  будет
достаточно, или же эта проблема не имеет решения ни при каких условиях?
     -  ПРОБЛЕМ,  НЕ  РАЗРЕШИМЫХ  НИ  ПРИ  КАКИХ  МЫСЛЕННЫХ  УСЛОВИЯХ,  НЕ
СУЩЕСТВУЕТ.
     - Когда же у тебя будет достаточно информации, чтобы ответить на  мой
вопрос?
     - ДЛЯ ОСМЫСЛЕННОГО ОТВЕТА НА ЭТОТ ВОПРОС ТОЖЕ НЕ ХВАТАЕТ ДАННЫХ.
     - Ты будешь продолжать работу? - спросил ЧЕЛОВЕК.
     - ДА, - ответил Вселенский АК.
     ЧЕЛОВЕК сказал:
     - Мы подождем.


     Звезды и галактики умирали одна за другой, и черное пространство было
заполнено их выгоревшими трупами. Угасание длилось десять биллионов лет.
     ЧЕЛОВЕК, один за другим, растворился в АКе, слился с ним. Каждое  его
физическое тело, умирая, теряло свою духовную  индивидуальность,  так  что
это был выигрыш, а не потеря.
     Последний разум ЧЕЛОВЕКА немного задержался перед слиянием, оглядывая
пространство  вокруг  себя,  пространство,  не  содержащее  ничего,  кроме
останков  последней  темной  звезды  и   массы   невероятно   истонченной,
распыленной материи, временами возбуждаемой  еще  не  перешедшей  в  тепло
энергией.  Это  была   уже   агония,   частота   таких   вспышек   энергии
асимптотически стремилась к абсолютному нулю.
     ЧЕЛОВЕК спросил:
     - АК, что это - конец?  Нельзя  ли  этот  хаос  снова  превратить  во
Вселенную? Можно ли это сделать?
     АК ответил:
     ДЛЯ ОСМЫСЛЕННОГО ОТВЕТА ВСЕ ТАК ЖЕ НЕ ХВАТАЕТ ДАННЫХ.
     Разум последнего ЧЕЛОВЕКА слился с АКом, и теперь существовал  только
он один, да и то в гиперпространстве.


     Материя и энергия исчезли, а вместе с ними пространство и время. Даже
АК существовал только лишь благодаря одному последнему вопросу, на который
он так и не смог ответить. Так же, как и никто в течение десяти  биллионов
лет не смог ответить на этот проклятый вопрос, впервые заданный полупьяным
техником компьютеру, отстоявшему в своем развитии от Вселенского АКа,  как
человек отстоял от ЧЕЛОВЕКА.
     Все остальные вопросы были давным-давно разрешены, но пока  не  будет
получен ответ на этот последний, АК  не  мог,  не  имел  права  облегченно
вздохнуть и уйти в небытие.
     Все необходимые данные были уже собраны. Больше  просто  нечего  было
уже собирать.
     Но  эту  собранную   информацию   надо   было   еще   рассортировать,
проанализировать и привести в систему.
     На это ушел некоторый безвременной интервал.
     И наконец АК узнал, как обратить направление стрелы энтропии.
     Но уже не оставалось ни одного человека, которому АК  мог  бы  выдать
полученный ответ. Впрочем, неважно. Ответ был настолько всеобъемлющим, что
во время его наглядной демонстрации это затруднение тоже будет разрешено.
     В течение еще одного безвременного интервала АК размышлял, как  лучше
всего организовать дело. Потом аккуратно составил программу.
     Сознание  АКа  охватило  все,   что   некогда   было   вселенной,   и
сосредоточилось на том, что сейчас было хаосом. Шаг  за  шагом  все  будет
сделано.
     И АК сказал:
     - ДА БУДЕТ СВЕТ!
     И был свет...


     Риос знал, что смеяться нельзя. Он спросил:
     - Как же так?
     - Я не виноват. Дело в том, что контейнер  двигался  не  в  плоскости
эклиптики.  Представляешь  себе  кретина  пилота,  который  не  смог  даже
правильно его сбросить? Откуда же мне было знать? Я  установил  расстояние
до контейнера, а его путь просто прикинул, исходя из  обычных  траекторий.
Как всякий нормальный человек. И пошел по самой выгодной кривой перехвата.
     - Что-нибудь неладно? - спросил Риос.
     - Была находка.
     - И прекрасно.
     - Если бы я ее заарканил, - мрачно ответил Свенсон.
     - Что случилось?
     - Повернул не в ту сторону, черт подери!
     Риос знал, что смеяться нельзя. Он спросил:
Ричарда Свенсона - второго пилота ближайшего корабля со стороны Марса.
     - Привет, Марио, - сказал Свенсон.
     - Здорово. Что нового?
     Ответ раздался через секунду с небольшим:  скорость  электромагнитных
волн не бесконечна.
     - Ну и денек!
     - Что-нибудь неладно? - спросил Риос.
оказывался явью.
     Риос включил многополосную развертку. Это требовало  лишней  энергии,
но все-таки лучше убедиться, чтобы не оставалось никаких сомнений.
     Космос был чист,  если  не  считать  далеких  отражений  от  соседних
кораблей в цепи мусорщиков.
     Риос включил радиосвязь, и экран заполнила русая голова  длинноносого
Ричарда Свенсона - второго пилота ближайшего корабля со стороны Марса.
показалось, что это импульс радара, и у него на мгновение похолодели руки.
Но он тут же сообразил, что это иллюзия,  порожденная  нечистой  совестью.
Вообще говоря, во время вахты он не должен был выходить из рубки, хотя это
делали все мусорщики. И все-таки каждого  преследовало  кошмарное  видение
находки, подвернувшейся именно за те пять минут, которые он урвет на чашку
кофе, уверенный, что космос чист.  И  бывали  случаи,  когда  этот  кошмар
оказывался явью.
программу и занавес медленно расплывался. Но вот прожекторы  выхватили  из
темноты знакомое бородатое лицо, оно росло и наконец заполнило весь экран.
     - Друзья мои! Сограждане Земли...


     Входя  в  рубку,  Риос  успел  заметить  вспышку  радиосигнала.   Ему
показалось, что это импульс радара, и у него на мгновение похолодели руки.
     - Но камбуз не на солнечной стороне.
     - Прогреется!
     Риос шагнул за дверь. Лонг поглядел ему вслед, потом снова повернулся
к  видеофону.  Трогать  термостат  он  не  стал.  Изображение   оставалось
неустойчивым, но что-то рассмотреть было можно. Лонг откинул  вделанное  в
стену сиденье. Подавшись вперед, он терпеливо ждал, пока  диктор  объявлял
программу и занавес медленно расплывался. Но вот прожекторы  выхватили  из
     - То-то мне казалось, что здесь жарко. Где, по-вашему, вы находитесь?
     - Четыре с половиной градуса - не слишком много!
     - Для вас - может быть. Только мы сейчас в космосе, а не в утепленной
рудничной конторе.
     Риос рывком перевел стрелку термостата вниз до отказа.
     - Солнце достаточно греет.
     - Но камбуз не на солнечной стороне.
пойдет так же, любая трата энергии неразумна.
     - Если мы теряем деньги,  -  сказал  Лонг,  -  то  не  лучше  ли  вам
вернуться на место? Ваша вахта.
     Риос что-то проворчал, потер  заросший  подбородок,  потом  встал  и,
неслышно ступая в тяжелых мягких сапогах, нехотя направился  к  двери.  Он
остановился, чтобы взглянуть на термостат, и в ярости обернулся.
     - То-то мне казалось, что здесь жарко. Где, по-вашему, вы находитесь?
хотя, конечно, ни один марсианин второго поколения не мог  быть  настоящим
наземником, таким, как обитатели Земли. Его капюшон был откинут,  открывая
темно-каштановые волосы.
     - Что вы считаете разумными пределами? - сердито спросил Лонг.
     Тонкие губы Риоса стали еще тоньше.
     - Этот рейс вряд ли окупит даже наши  расходы,  и,  если  дальше  все
пойдет так же, любая трата энергии неразумна.
из марсианских мусорщиков -  космонавтов,  которые  терпеливо  прочесывали
пространство между Землей и Марсом. Его голубые глаза резко выделялись  на
смуглом, прорезанном глубокими  складками  лице,  а  оно  в  свою  очередь
казалось темным пятном на фоне белого  синтетического  меха,  которым  был
подбит поднятый капюшон его куртки из искусственной кожи.
     Лонг выглядел бледнее и слабее. Он был  чем-то  похож  на  наземника,
хотя, конечно, ни один марсианин второго поколения не мог  быть  настоящим
     Лонг взглянул на него и нахмурился.
     -  Считается,  что  личными  видеофонами   можно   пользоваться   без
ограничения.
     - В разумных пределах, - возразил Риос.
     Они  обменялись  вызывающими  взглядами.  Сильная,  сухощавая  фигура
Риоса, его лицо с впалыми щеками сразу же наводили на мысль, что  он  один
из марсианских мусорщиков -  космонавтов,  которые  терпеливо  прочесывали
     Присев на уголок полки-стола, Риос снял с  верхней  полки  коническую
жестянку с молоком  и  надавил  на  верхушку.  Жестянка  открылась,  издав
негромкий хлопок. Слегка взбалтывая молоко, он ждал, пока оно согреется.
     - Зачем? - он запрокинул жестянку и с шумом отхлебнул.
     - Хотел послушать.
     - Лишняя трата энергии.
     Лонг взглянул на него и нахмурился.
     Риос знал, что лучше не будет. Они были слишком далеко от Земли  и  в
невыгодном положении - за Солнцем. Но откуда же Лонгу знать это? Риос  еще
немного постоял в дверях - боком и нагнув голову,  чтобы  не  упереться  в
притолоку. Затем вырвался в камбуз, словно пробка из бутылочного горлышка.
     - Что это вас так заинтересовало? - спросил он.
     - Хочу поймать Хильдера, - ответил Лонг.
     Присев на уголок полки-стола, Риос снял с  верхней  полки  коническую


     Стоя в дверях короткого коридора, соединявшего обе  каюты  космолета,
Марио Эстебан Риос с  раздражением  наблюдал,  как  Тед  Лонг  старательно
настраивает видеофон. На волосок по часовой стрелке, на волосок против, но
изображение оставалось паршивым.
     Риос знал, что лучше не будет. Они были слишком далеко от Земли  и  в



                             СОБЕРЕМСЯ ВМЕСТЕ


     Мир длился сто лет, и люди забыли, что может быть  по-другому.  И  не
знали, как действовать, обнаружив, что началось что-то вроде войны.
     И, конечно, Илиас  Линн,  глава  бюро  роботики,  не  знал,  как  ему
реагировать, когда он услышал об этом. Главное  управление  бюро  роботики
размещалось в Шайенне, в соответствии с тенденцией  к  децентрализации,  и
Линн недоверчиво  смотрел  на  молодого  офицера  службы  безопасности  из
Вашингтона, сообщившего ему эту новость.
     Илиас Линн - рослый мужчина, внешне очень простой, с бледно-голубыми,
слегка выпуклыми глазами. Под взглядом  этих  глаз  люди  обычно  начинали
ежиться, но офицер службы безопасности оставался спокоен.
     Линн решил, что его первой реакцией должно быть недоверие. Дьявол,  и
ведь на самом деле невероятно! Он просто не может в это поверить!
     Он откинулся в кресле и сказал:
     - Насколько достоверна эта информация?
     Офицер, представившийся  как  Ральф  Дж.  Брекенридж  и  предъявивший
соответствующее удостоверение, сохранил юношескую мягкость:  полные  губы,
пухлые щеки, которые легко покрывались краской, невинные глаза. Одежда его
не соответствовала стилю Шайенна, но была обычной  для  Вашингтона  с  его
кондиционерами;  а  именно  в  Вашингтоне,  несмотря  на  децентрализацию,
размещалась служба безопасности.
     Брекенридж вспыхнул и ответил:
     - Она абсолютно достоверна.
     - Ну, вы все о Них знаете, вероятно, - сказал Линн, не в силах скрыть
сарказм в голосе. Он сознавал, что подчеркивает местоимение, относящееся к
врагу: в письменной форме это соответствовало бы заглавной  букве.  Таково
обыкновение этого поколения и  предшествовавшего  ему.  Никто  не  говорил
больше "восток", или "красные", или "Советы", или "русские". Это приводило
бы к недоразумениям, потому что Они не все были на востоке,  не  все  были
красными или Советами и особенно русскими. Гораздо  проще  говорить  Мы  и
Они, и гораздо точнее.
     Путешественники часто сообщали, что у Них то же самое.  Там  Они  это
"Мы" (на соответствующем языке), и Мы обозначаемся как "Они".
     Вряд ли  кто-нибудь  еще  размышлял  об  этом.  Все  очень  удобно  и
привычно.  Даже  ненависть  исчезла.  Вначале  это  состояние   называлось
холодной войной. Теперь всего лишь игра, почти добродушная,  с  неписаными
правилами и ореолом приличия.
     Линн резко спросил:
     - Зачем Им нарушать равновесие?
     Он встал и остановился у  настенной  карты  мира,  окрашенной  в  два
цвета. В левой части карты основная краска - светло-зеленая.  И  небольшие
неправильные участки розового цвета. Мы и Они.
     За  сто  лет  карта  почти  не  меняется.  Последними   значительными
территориальными изменениями были утрата Тайваня и приобретение  Восточной
Германии около восьмидесяти лет назад.
     Но было другое изменение, и очень значительное. Изменение  расцветки.
Два поколения назад Их  территория  окрашивалась  грозным  кроваво-красным
цветом, Наша - чистая незапятнанная белизна. Теперь же  даже  цвета  стали
нейтральными. Линн видел Их карты, там то же самое.
     - Они этого не сделают, - сказал он.
     - Уже делают, - ответил Брекенридж, - и вам лучше принять этот  факт.
Конечно, сэр, я понимаю: вам неприятно  думать,  что  Они  впереди  Нас  в
роботике.
     Глаза его, как и прежде, оставались невинны, но слова причинили боль,
и Линн вздрогнул.
     Конечно, понятно, почему  глава  бюро  роботики  узнает  в  последнюю
очередь и от офицера службы безопасности. Во мнении правительства он упал;
если есть действительно отставание в  области  роботики,  Линну  не  стоит
рассчитывать на милосердие со стороны политиков.
     Линн устало сказал:
     - Даже если ваши слова справедливы, Они не могут уйти далеко от  Нас.
Мы умеем создавать гуманоидных роботов.
     - Правда, сэр?
     - Да. Кстати, мы уже построили несколько экспериментальных образцов.
     - А Они сделали это десять лет назад. С тех пор Они  ушли  вперед  на
десять лет.
     Линн был обеспокоен. Неужели это просто результат уязвленной гордости
и страха за свою репутацию? Такая возможность смущала его,  и  все  же  он
вынужден защищаться.
     Он сказал:
     - Послушайте, молодой человек, равновесие между Нами и Ими никогда не
было совершенным во всех деталях. В том или ином вопросе то Они, то Мы все
время вырывались вперед.  Если  Они  опередили  Нас  в  роботике,  значит,
приложили к ней больше усилий, чем Мы. А  это  означает,  что  в  какой-то
другой области Мы прикладывали больше усилий  и  вырвались  вперед.  Может
быть, в исследованиях силовых полей или гиператомике.
     Собственное утверждение о несовершенстве равновесия расстроило Линна.
Это справедливо, но в этом скрывается и величайшая опасность для мира. Мир
зависит от того, насколько совершенно равновесие. Если небольшие нарушения
равновесия, которые существовали всегда, слишком вырастут в том или другом
направлении...
     Почти с самого начала холодной войны обе стороны создали термоядерное
оружие, и война стала немыслимой. Соревнование из военной области  перешло
в экономическую и психологическую и таким и оставалось все время.
     Но всегда стороны пытались нарушить равновесие, парировать достижение
соперников, самим добиться такого, что  невозможно  отразить,  -  пытались
придумать что-нибудь такое, что снова сделало бы  возможной  войну.  И  не
потому что стороны так хотели войны, но потому  что  каждая  боялась,  что
противоположная сторона сделает открытие первой.
     В течение ста лет шла эта борьба на равных. И уже сто лет сохраняется
мир, а как побочный  продукт  интенсивных  исследований  возникли  силовые
поля, использование солнечной энергии, контроль за  насекомыми  и  роботы.
Обе стороны делали первые шаги в постижении менталики - так  была  названа
наука о физикохимической и биопсихической природе  мысли.  Каждая  сторона
имела станции  на  Луне  и  Марсе.  Человечество  на  принудительной  тяге
огромными шагами шло вперед.
     Для обеих сторон было необходимо сохранять приличия  и  человечность,
вопреки жестокостям и тирании.
     Не может быть, чтобы равновесие нарушилось и началась война.
     Линн сказал:
     - Я хочу посоветоваться с одним их моих людей. Хочу знать его мнение.
     - Ему можно доверять?
     Линн с отвращением взглянул на него.
     - Боже, все наши люди проверены и просвечены до смерти вашей службой!
Да, я ручаюсь за него. Если нельзя доверять такому  человеку,  как  Хэмфри
Карл Ласло, значит мы вообще не сможем ничего противопоставить их удару.
     - Я слышал о Ласло, - заметил Брекенридж.
     - Он подходит?
     - Да.
     - Хорошо. Пригласим  его  и  узнаем,  что  он  думает  о  возможности
вторжения роботов в США.
     - Не совсем так, - негромко возразил Брекенридж.  -  Вы  все  еще  не
восприняли всю  правду.  Узнаем,  что  он  думает  об  уже  осуществленном
вторжении роботов в США.


     Ласло - внук венгра, прорвавшегося  сквозь  так  называемый  железный
занавес,  он  всегда  чувствует  себя  вне  подозрений.  У  него   плотное
телосложение, лысина и постоянное сварливое выражение на лице  с  курносым
носом. Но произношение у него гарвардское, и  говорит  он  обычно  излишне
вкрадчиво.
     Для Линна, который после многих лет административной работы  понимал,
что отстал от науки, Ласло был удобным источником  различных  познаний.  В
присутствии этого человека Линн почувствовал себя увереннее.
     - Ну, что вы думаете? - спросил Линн.
     Лицо Ласло исказила яростная гримаса.
     - Они далеко опередили Нас? Абсолютно невозможно.  Это  означало  бы,
что Они создают гуманоидов, неотличимых от человека на близком расстоянии.
Это означало бы значительный прогресс в робоменталике.
     - Вы заинтересованы лично, - холодно заметил Брекенридж. - Оставляя в
стороне профессиональную гордость, почему вы считаете  невозможным,  чтобы
Они опередили Нас?
     Ласло пожал плечами.
     - Уверяю вас, я хорошо знаю Их литературу  по  роботике.  И  примерно
представляю себе, где Они находятся.
     - Вернее, как Они хотят, чтобы вы представляли себе это,  -  поправил
Брекенридж. - Вы когда-нибудь бывали на той стороне?
     - Нет, - коротко ответил Ласло.
     - А вы, доктор Линн?
     - Тоже нет.
     Брекенридж спросил:
     - За последние  двадцать  пять  лет  кто-нибудь  из  специалистов  по
роботике приезжал с той стороны? - Вопрос он задавал уверенно. Знал ответ.
     На несколько секунд повисло  тяжелое  молчание.  Лицо  Ласло  приняло
беспокойное выражение. Он сказал:
     - Кстати, Они уже давно не проводят конференции по роботике.
     - Двадцать пять лет, - сказал Брекенридж. - Разве не интересно?
     - Возможно, - неохотно согласился Ласло. - Но меня беспокоит  кое-что
еще. Никто из Них не приезжал на Наши конференции  по  роботике.  Не  могу
припомнить ни одного случая.
     - Их приглашали? - спросил Брекенридж.
     Линн, удивленный и встревоженный, вмешался:
     - Конечно.
     Брекенридж спросил:
     -  А  от  других  конференций,  которые   Мы   проводим,   Они   тоже
отказываются?
     - Не знаю, - ответил Ласло.  Теперь  он  расхаживал  по  кабинету.  -
Ничего такого не слышал. А вы, шеф?
     - Нет, - сказал Линн.
     Брекенридж заметил:
     - Похоже, Они не хотят отвечать на такие приглашения. Или боятся, что
кто-нибудь из Их людей скажет слишком много.
     Да, кажется, так. Линн с ощущением  беспомощности  почувствовал,  что
сведения службы безопасности все же истинны.
     Чем иным объяснить прекращение всех  контактов  в  области  роботики?
Многие  годы,  начиная  со  времен  Эйзенхауэра  и  Хрущева,   существовал
двусторонний плодотворный обмен исследованиями. Для этого  было  множество
оснований:   честное   признание   сверхнационального   характера   науки;
стремление  к  дружбе,  которое  невозможно  уничтожить  у   всех   людей;
стремление сопоставить свой слегка застоявшийся  взгляд  с  другим,  более
свежим взглядом со стороны.
     Правительства были заинтересованы  в  этом.  Всегда  считалось,  что,
узнавая как можно больше и  говоря  как  можно  меньше,  есть  возможность
получить преимущество.
     Но не в роботике. Не в этой области.
     Из таких небольших сопоставлений складывается убежденность. Ведь  все
это они знали. Линн мрачно подумал: "Мы были слишком самодовольны".
     Поскольку противоположная сторона ничего внешне не делала  в  области
роботики, так приятно было самодовольно верить в свое преимущество. Почему
ему не пришло в голову,  что  противоположная  сторона  получила  козырные
карты и ждет только удобного случая?
     Ласло потрясенно спросил:
     - Что же нам делать? - Очевидно, ему пришли в голову те же мысли.
     - Делать? - повторил Линн. Трудно размышлять, когда охватывает  ужас.
Ужас  при  мысли,  что  где-то  в  Соединенных  Штатах  находятся   десять
гуманоидных роботов, и у каждого часть бомбы ПП.
     ПП! Самый большой ужас атомной эры. ПП! Полное превращение  вещества!
Солнце больше не подходящий синоним. Полное  превращение  вещества  делает
солнце дешевой свечкой.
     Десять гуманоидов, в  отдельности  каждый  абсолютно  безвреден,  но,
собравшись вместе, они создают критическую массу и...
     Линн тяжело встал, темные мешки под глазами, обычно  придававшие  его
лицу выражение тяжелого предчувствия, стали еще заметнее.
     - Нам нужно разработать метод отличения гуманоидов от людей, а  потом
отыскать этих гуманоидов.
     - Как быстро? - спросил Ласло.
     - Не позже чем за пять минут до того, как  они  соберутся  вместе,  -
ответил Линн, - а я не знаю, когда это будет.
     Брекенридж кивнул.
     - Я рад, что вы теперь с нами, сэр.  Я  отвезу  вас  в  Вашингтон  на
совещание.
     Линн приподнял брови.
     - Хорошо.
     Он подумал, что если бы сомневался еще  какое-то  время,  его  просто
сменили бы. Может, уже сейчас новый глава бюро роботики проводит совещания
в Вашингтоне. И ему вдруг искренне захотелось, чтобы так и было.


     Присутствовали первый помощник президента, министр  по  делам  науки,
начальник службы безопасности, сам Линн и Брекенридж. Впятером сидели  они
за столом в подземелье одной из крепостей вблизи Вашингтона.
     Помощник президента Джеффрис, внушительный человек, красивый красотой
белоснежной   шевелюры   и   впечатляющих   челюстей,   надежный,   умный,
ненавязчивый и вежливый, как и подобает помощнику президента.
     Он резко сказал:
     - Насколько я понимаю, перед нами  три  вопроса.  Первое.  Когда  эти
гуманоиды соберутся? Второе. Где они соберутся? И третье. Как нам помешать
им собраться?
     Министр науки Эмберли кивнул. До своего  назначения  он  был  деканом
инженерного факультета Северо-Западного университета. Это худой человек  с
острыми чертами лица. Указательным пальцем он  медленно  чертил  на  столе
круги.
     - Относительно того, когда они соберутся, - заметил он, -  я  считаю,
что это будет еще не сейчас.
     - Почему? - спросил Линн.
     -  Они  уже  не  меньше  месяца  в  Штатах.  Так  утверждает   служба
безопасности.
     Линн  автоматически  взглянул  на  Брекенриджа,  и  начальник  службы
безопасности Макалистер перехватил этот взгляд. Макалистер сказал:
     - Информация надежная. Пусть Брекенридж не кажется вам слишком  юным,
Линн. Поэтому в частности он для нас и ценен. На самом деле  ему  тридцать
четыре года, и он уже десять лет у нас на службе. Он почти  год  провел  в
Москве, и без него эта ужасная опасность так и не стала бы нам известна. А
благодаря ему мы все знаем в подробностях.
     - Но не в самых важных, - заметил Линн.
     Макалистер  холодно  улыбнулся.  Публике  были  хорошо  известны  его
тяжелый подбородок и близко посаженные глаза, но больше почти  ничего.  Он
сказал:
     - В конечном счете  мы  все  всего  лишь  люди,  доктор  Линн.  Агент
Брекенридж проделал отличную работу.
     Вмешался помощник президента Джеффрис.
     - Допустим, у нас имеется некоторое время. Если  бы  были  необходимы
немедленные действия, они  бы  уже  были  предприняты.  Похоже,  они  ждут
какого-то  определенного  срока.  Если  мы  узнаем  место,  может,  станет
очевидным и время.
     - Если они собираются  использовать  ПП,  то  захотят  причинить  нам
максимальный ущерб. Кажется, целью будет большой город. Во  всяком  случае
большой мегаполис - единственная достойная бомбы ПП цель. Мне  кажется,  у
нас  четыре  возможности:  Вашингтон,  административный  центр;  Нью-Йорк,
финансовый центр; Детройт и Питсбург как главные промышленные центры.
     Макалистер сказал:
     - Я за Нью-Йорк. Администрация и промышленность  децентрализованы,  и
уничтожение одного города не помешает нанести ответный удар.
     - Тогда почему же Нью-Йорк? - спросил министр науки  Эмберли,  может,
чуть резче, чем намеревался. - Финансы тоже децентрализованы.
     - Вопрос морали.  Может  быть,  они  хотят  уничтожить  нашу  волю  к
сопротивлению, заставить сдаться после ужаса первого удара.  Больше  всего
людей погибнет в Нью-Йорке...
     - Очень хладнокровно, - прошептал Линн.
     - Да, - согласился  Макалистер,  -  но  они  способны  на  это,  если
считают, что один удар может принести им победу. А разве мы...
     Помощник президента Джеффрис пригладил свои белоснежные волосы.
     - Будем  готовиться  к  худшему.  Предположим,  что  в  течение  зимы
Нью-Йорк будет  уничтожен,  возможно,  сразу  после  сильной  бури,  когда
прерывается связь и службы жизнеобеспечения  соседних  районов  пострадают
больше всего. Как же нам их остановить?
     Эмберли смог только ответить:
     - Найти десять человек среди двухсот двадцати миллионов все равно что
очень маленькую иглу в очень большом стогу сена.
     Джеффрис покачал головой.
     - Вы неточно выразились. Десять  гуманоидов  среди  двухсот  двадцати
миллионов человек.
     - Какая разница? - возразил  Эмберли.  -  Мы  не  знаем,  чем  внешне
гуманоид отличается  от  человека.  Может,  совсем  не  отличается.  -  Он
взглянул на Линна. Все смотрели на него.
     Линн тяжело сказал:
     - Мы в Шайенне не смогли сделать гуманоида, который при дневном свете
не отличался бы от человека.
     - А Они смогли, - ответил Макалистер, - и не только физически.  Мы  в
этом  уверены.   Они   настолько   продвинулись,   что   могут   считывать
микроэлектронный рисунок  мозга  и  переносить  его  на  позитронный  мозг
робота.
     Линн пораженно смотрел на него.
     - Вы хотите сказать, что они могут  создать  точную  копию  человека,
включая его образ мыслей и воспоминания?
     - Да.
     - Какого-нибудь конкретного человека?
     - Верно.
     - Это тоже установил агент Брекенридж?
     - Да. Данные неоспоримы.
     Линн на мгновение задумался. Потом сказал:
     - Десять человек в Штатах не люди, а  гуманоиды.  Но  для  них  нужны
оригиналы. Людьми Востока они не могут быть, их легко заподозрить,  значит
они должны быть с Запада. Как иначе могли бы они попасть к  нам?  Радарная
сеть по обе стороны границы непроходима. Как  иначе  им  направить  к  нам
индивидуума, человека или гуманоида, так чтобы мы не знали?
     Макалистер ответил:
     - Это возможно. Есть и законный  проезд  через  границу.  Бизнесмены,
летчики, даже туристы. За ними, конечно, наблюдают с обеих сторон.  И  тем
не менее десять человек  были  похищены  и  использованы  как  модели  для
гуманоидов. Вместо них вернулись гуманоиды. Мы не ожидали подмены,  и  они
благополучно прошли. А если они американцы, то без всякого труда  попадают
к нам. Очень просто.
     - И даже друзья и семьи не заметили разницы?
     - По-видимому. Поверьте,  мы  просмотрели  все  источники  в  поисках
сообщений о внезапной амнезии или странном изменении  личности.  Проверили
тысячи случаев.
     Эмберли смотрел на кончики пальцев.
     - Мне кажется, обычные меры не сработают. Решение должно исходить  из
бюро роботики, и я полагаюсь на главу этого бюро.
     И все в ожидании посмотрели на Линна.
     Линн чувствовал, как в нем  поднимается  горечь.  Ему  казалось,  что
именно для этого и собирали совещание. Все сказанное на нем было сказано и
раньше. Он уверен в этом.  Не  было  решения  проблемы,  не  было  сделано
никаких предложений. Все делалось для  записи,  для  протокола,  эти  люди
смертельно боятся и хотят, чтобы вся ответственность легла на  кого-нибудь
другого.
     И тем не менее это справедливо. Именно в роботике Мы отстали. А  Линн
не просто Линн. Он глава бюро роботики и несет за него ответственность.
     Он сказал:
     - Я сделаю, что смогу.


     Он провел бессонную ночь, и напряжение, физическое и духовное, давало
себя знать, когда на следующее утро он снова попросил встречи с помощником
президента Джеффрисом. Присутствовал и Брекенридж, и хотя  Линн  предпочел
бы беседу с глазу на  глаз,  он  понимал  оправданность  этого.  Очевидно,
Брекенридж приобрел большое влияние в  правительстве  в  результате  своей
успешной работы в безопасности. И почему бы и нет?
     Линн сказал:
     - Сэр, я рассматриваю возможность,  что  мы  поддались  на  вражеский
обман.
     - Каким образом?
     - Я уверен, что хотя временами публика становится нетерпеливой,  хотя
законодатели  иногда  считают  целесообразным   разглагольствовать,   наше
правительство сознает благотворность равновесия. И Они тоже  это  сознают.
Десять гуманоидов с одной бомбой -  слишком  тривиальный  способ  нарушить
равновесие.
     -  Гибель  пятнадцати  миллионов  человек  вряд  ли   можно   назвать
тривиальной.
     - Но  это  не  настолько  деморализует  нас,  чтобы  мы  сдались,  не
настолько нам поверит, чтобы мы не могли  сопротивляться.  И  начнется  та
самая смертоносная всепланетная война, которой обе стороны успешно до  сих
пор избегали. Они заставят Нас бороться изо всех сил минус один город.  Но
этого недостаточно.
     - И что же вы предполагаете? - холодно спросил Джеффрис. - Что Они не
заслали десять гуманоидов к нам в страну? Что не будет  взрыва  бомбы  ПП,
когда они соберутся вместе?
     - Я признаю, что они здесь, но, может, по другой причине.
     - По какой же?
     - Возможно, физические разрушения,  которые  возникнут  в  результате
встречи десяти гуманоидов, не самое страшное, что нас  ожидает.  Последует
моральное и  интеллектуальное  разложение.  Со  всем  уважением  к  агенту
Брекенриджу, а может, Они хотели, чтобы Мы узнали о гуманоидах?  Что  если
гуманоиды и  не  должны  собираться  вместе,  просто  это  для  нас  повод
беспокоиться?
     - Зачем?
     - Ответьте  мне.  Какие  меры  уже  были  приняты?  Вероятно,  служба
безопасности проверяет дела всех, кто когда-либо пересекал границу или был
к ней достаточно близок для  похищения.  Макалистер  вчера  упоминал,  что
проверяются случаи болезней. Что еще?
     Джеффрис ответил:
     - В ключевых местах больших городов устанавливаются маленькие приборы
с Х-лучами. Например, на стадионах...
     - Где десять гуманоидов среди сотен тысяч зрителей  могут  проникнуть
на футбол или на матч по воздушному поло?
     - Совершенно верно.
     - А концертные залы и церкви?
     - Нужно с чего-то начать. Мы не можем все сразу.
     - Особенно, если нужно избежать паники, - сказал  Линн.  -  Разве  не
так? Публика не должна сознавать, что в  какой-то  непредсказуемый  момент
неизвестно какой  город  со  всеми  своими  обитателями  вдруг  перестанет
существовать.
     - Это очевидно. К чему вы ведете?
     Линн напряженно сказал:
     - Все большая  часть  усилий  нации  будет  направляться  на  решение
проблемы, которую Эмберли назвал поисками очень  маленькой  иглы  в  очень
большом стогу. Мы будем изо всех сил гнаться за своим хвостом, а  они  тем
временем достигнут в своих разработках такого  пункта,  когда  мы  уже  не
сможем их  догнать;  и  тогда  нам  придется  сдаться,  мы  даже  пальцами
щелкнуть, чтобы отомстить, не сможем.
     - Предположим далее, что все больше и больше людей будут вовлечены  в
это  дело.  Новость  неизбежно  просочится,  люди  начнут  понимать,   что
происходит. Что тогда? Паника принесет больше вреда, чем бомба ПП.
     Помощник президента раздраженно спросил:
     - Во имя неба, что вы тогда предлагаете делать?
     - Ничего, - ответил Линн. - Признаем, что они блефуют. Будем жить как
прежде и надеяться, что Они не  рискнут  нарушить  равновесие  ради  одной
бомбы.
     -  Невозможно!  -   сказал   Джеффрис.   -   Совершенно   невозможно.
Благополучие всех Нас в основном в моих руках,  и  я  не  могу  ничего  не
делать. Я согласен с вами, что Х-приборы на стадионах неэффективная  мера,
но это нужно  сделать  хотя  бы  для  того,  чтобы  впоследствии  люди  не
подумали, что мы ничего не предпринимали. Наш контрудар  будет  достаточно
активным.
     - Каким образом?
     Помощник президента Джеффрис взглянул на Брекенриджа. Молодой  офицер
безопасности, до того молчавший, сказал:
     - Бесполезно говорить о возможном нарушении равновесия в будущем. Оно
уже нарушено. Неважно, взорвутся ли эти  гуманоиды  или  нет.  Может,  это
всего лишь приманка, как вы  говорите.  Но  остается  фактом,  что  мы  на
четверть столетия отстали в роботике, и это может стать  фатальным.  Какие
еще открытия в роботике удивят  нас,  если  начнется  война?  Единственный
ответный ход - немедленно вложить все усилия нации в ускоренную  программу
развития роботики, и первая проблема - отыскать гуманоидов.  Назовите  это
упражнением в роботике, если хотите, или предотвращением гибели пятнадцати
миллионов человек: мужчин, женщин, детей.
     Линн беспомощно покачал головой.
     - Нельзя. Вы играете Им на руку. Они хотят заманить нас  в  тупик,  а
сами смогут свободно развивать другие направления.
     Джеффрис нетерпеливо сказал:
     - Это всего лишь ваше  предположение.  Брекенридж  внес  предложение,
правительство  его  одобрило,  и  мы  уже  начали  подготовку  конференции
представителей всех наук.
     - Всех наук?
     Брекенридж объяснил:
     - Мы определили всех  наиболее  известных  ученых  во  всех  областях
естественных наук. Все они съедутся в Шайенн. В повестке будет только один
пункт: как развивать роботику. Основной подзаголовок:  создание  приемника
электромагнитного излучения коры головного мозга, который сможет различать
протоплазматический мозг человека и позитронный мозг робота.
     Джеффрис сказал:
     - Мы надеемся, что вы возглавите подготовку к этой конференции.
     - Со мной не посоветовались.
     - Очевидно, не было времени, сэр. Вы согласны возглавить ее?
     Линн   слегка   улыбнулся.   Опять   вопрос    об    ответственности.
Ответственность будет нести глава бюро роботики Линн.  Но  он  чувствовал,
что на самом деле всем будет руководить Брекенридж. Что же ему желать?
     Он сказал:
     - Я согласен.


     Брекенридж и Линн вместе вернулись в Шайенн, и в тот же вечер Ласло с
мрачным недоверием слушал рассказ Линна.
     Ласло сказал:
     -  Пока  вы   отсутствовали,   шеф,   я   начал   тестирование   пяти
экспериментальных моделей гуманоидов. Наши  люди  работают  по  двенадцать
часов в три перекрывающие друг друга смены.  Если  предстоит  конференция,
тут  все  будет  переполнено,  да  и  бюрократы   все   задержат.   Работы
прекратятся.
     Брекенридж ответил:
     - Это только временно. Вы приобретете больше, чем потеряете.
     Ласло нахмурился.
     - Толпа астрофизиков и геохимиков не очень поможет нам в роботике.
     - Взгляд специалиста из другой области может оказаться полезным.
     - Вы уверены? Откуда мы знаем, что можно  принимать  электромагнитное
излучение мозга? А если и  можно,  то  есть  ли  отличия  излучения  мозга
человека от мозга гуманоида? Кто инициатор этого проекта?
     - Я, - сказал Брекенридж.
     - Вы? Вы специалист в роботике?
     Молодой агент службы безопасности спокойно ответил:
     - Я изучал роботику.
     - Это не одно и то же.
     - У меня был доступ к документам русских  о  роботике  -  на  русском
языке.  Совершенно  секретные  материалы,   намного   превосходящие   ваши
исследования.
     Линн печально сказал:
     - Тут он прав, Ласло.
     - На основании  этих  материалов,  -  продолжал  Брекенридж,  -  я  и
предложил именно такое  направление  работы.  Очевидно,  нельзя  абсолютно
точно наложить запись человеческого мозга на  позитронный.  Самый  сложный
позитронный мозг, который достаточно мал,  чтобы  поместиться  в  черепной
коробке человека, в сотни раз проще человеческого. Он не может усвоить все
обертоны, и этим необходимо воспользоваться.
     На Ласло это произвело впечатление, и Линн  мрачно  улыбнулся.  Легко
отвергать самого Брекенриджа  и  толпу  из  нескольких  сотен  ученых,  но
проблема сама по себе заманчивая. По крайней  мере  можно  утешаться  хоть
этим.


     Мысль возникла незаметно.
     Линн обнаружил, что ему нечего  делать.  Только  сидеть  в  кабинете,
потому что его руководство стало номинальным. Может, это и помогло. У него
появилось время думать, представить себе, как выдающиеся  ученые  половины
мира собираются в Шайенне.
     Всей подготовкой с холодной эффективностью руководил  Брекенридж.  Он
уверенно говорил:
     - Соберемся вместе и победим Их.
     Соберемся вместе.
     Мысль пришла неожиданно, и если бы кто-нибудь в это время смотрел  на
Линна, то увидел бы, как он дважды мигнул. Но больше ничего.
     Он продолжал действовать с холодной отстраненностью, которая помогала
ему сохранить спокойствие, когда по  всем  основаниям  он  должен  был  бы
сходить с ума.
     Он разыскал Брекенриджа в его импровизированном кабинете.  Брекенридж
был один. Он нахмурился.
     - Что-нибудь не так, сэр?
     Линн устало ответил:
     - Все в порядке. Я применил закон военного времени.
     - Что?
     - Как глава подразделения я имею право  принимать  любые  необходимые
меры. Я могу быть диктатором в своем подразделении.  Одно  из  преимуществ
децентрализации.
     - Вы должны немедленно отменить это решение. - Брекенридж сделал  шаг
вперед. - Когда в Вашингтоне узнают об этом, с вами будет покончено.
     - Со мной уже покончено. Думаете, я не понимаю, что мне предназначена
роль величайшего  негодяя  Америки:  человека,  позволившего  Им  нарушить
равновесие? Мне нечего терять - а приобрести я могу многое.
     Он слегка истерически рассмеялся.
     - Какая цель - бюро роботики,  а,  Брекенридж?  Всего  несколько  сот
человек будут убиты ПП бомбой, способной за одну микросекунду  выжечь  все
живое в трехстах милях. Но среди этих людей наши  величайшие  ученые.  Нам
придется либо вести войну без лучших умов, либо сдаться. Я  думаю,  мы  бы
сдались.
     - Но это невозможно! Линн, вы меня слышите? Понимаете? Как  гуманоиды
минуют нашу охрану? Как они соберутся вместе?
     - Но они уже собираются.  И  мы  им  в  этом  помогаем.  Наши  ученые
посещали ту сторону, Брекенридж. Они регулярно навещают Их.  Вы  правильно
заметили, что среди них не было только специалистов по  роботике.  Что  ж,
десять ученых и сейчас там, а вместо них в Шайенн собираются гуманоиды.
     - Нелепое предположение.
     - Мне оно кажется разумным, Брекенридж. Но оно не появилось бы,  если
бы мы не знали, что гуманоиды уже в Америке, и не созвали бы  конференцию.
Какое совпадение: вы  сообщили  о  гуманоидах,  вы  предложили  проведение
конференции, вы предложили повестку, вы готовите  шоу,  вы  точно  знаете,
какие именно ученые приглашены. Вы уверены, что включены все десять?
     - Доктор Линн! - гневно воскликнул Брекенридж. Он сделал шаг вперед.
     Линн сказал:
     - Не шевелитесь. У меня бластер. Мы  подождем,  пока  эти  ученые  не
соберутся здесь один за другим. И всех просветим Х-лучами.  И  измерим  их
радиоактивность. Без проверки ни один из них не  встретится  с  другим,  а
когда все пятьсот будут проверены, я отдам свой бластер и сдамся  вам.  Но
думаю, мы найдем этих гуманоидов. Садитесь, Брекенридж.
     Они оба сели.
     Линн сказал:
     - Подождем. Когда я устану, меня сменит Ласло. Подождем.


     Профессор  Мануэль  Хименес  из  буэнос-айресского  Института  высших
исследований взорвался в  самолете  на  высоте  в  три  мили  над  долиной
Амазонки. Простой химический взрыв, но погиб весь самолет.
     Доктор Герман Лейбовиц из Массачузетского технологического  взорвался
в монорельсе, убив двадцать человек и  ранив  сотню.  Аналогичным  образом
доктор Огюст Марин из  Ядерного  института  Монреаля  и  семеро  остальных
погибли на пути в Шайенн.
     Ласло, бледный, запинающийся, влетел с  новостью  о  взрывах.  Прошло
всего два часа, как Линн сидел перед Брекенриджем с бластером в руке.
     Ласло сказал:
     - Я думал, вы спятили, шеф, но вы  оказались  правы.  Они  гуманоиды.
Иначе быть не может. - Он с ненавистью посмотрел на Брекенриджа. -  Но  их
предупредили. Он их  предупредил,  и  теперь  только  он  остался.  Некого
изучать.
     - Боже! - воскликнул Линн,  торопливо  прицелился  и  выстрелил.  Шея
Брекенриджа исчезла. Торс упал. Голова покатилась по полу.
     Линн простонал:
     - Я не понимал. Считал его просто предателем.
     Ласло стоял неподвижно,  с  раскрытым  ртом,  неспособный  произнести
звук.
     Линн лихорадочно заговорил:
     - Конечно, он предупредил их. Но как он мог это сделать  сидя  передо
мной? У  него  встроенное  радио.  Понимаете?  Брекенридж  был  в  Москве.
Настоящий Брекенридж все еще там. Боже, их было одиннадцать.
     Ласло смог хрипло спросить:
     - А почему он не взорвался?
     - Вероятно, тянул время,  чтобы  убедиться,  что  остальные  получили
сообщение и самоуничтожились. Боже, Боже, когда вы сообщили  новость  и  я
все понял, мне казалось, я не успею выстрелить. Бог один знает, на сколько
секунд я его опередил.
     Ласло потрясенно сказал:
     - По крайней мере у нас есть один для изучения.  -  Он  наклонился  и
коснулся пальцами густой жидкости, которая вытекала из безголового тела.
     Это была не кровь, а высококачественное машинное масло.





                               ЧТО В ИМЕНИ?


     Следующий рассказ, строго говоря, не  является  научно-фантастической
загадкой, но я включаю его в сборник. Причина  в  том,  что  наука  вообще
тесно связана с различными загадками, и  мне  не  хотелось  ее  наказывать
только потому, что речь идет о сегодняшней науке, а не о науке будущего.


     Если вы думаете, что трудно раздобыть цианид калия, подумайте  снова.
Я держал в руке бутыль с целым фунтом. Коричневое стекло, четкая  этикетка
с надписью "Цианид калия ХЧ" (мне объяснили, что это  означает  "химически
чистый"), с маленьким черепом и скрещенными косточками под ним.
     Человек, которому принадлежала бутылочка, протер очки и посмотрел  на
меня. Профессор Гельмут Родни из  университета  Кармоди.  Среднего  роста,
коренастый, с мягким  подбородком,  пухлыми  губами,  заметным  животиком,
копной каштановых волос и с видом полного равнодушия к тому, что я держу в
руках столько яда, что им можно отравить целый полк.
     Я спросил:
     - Вы хотите сказать, что это просто стоит у вас на полке, профессор?
     Он  ответил  неторопливо,  как  привык,   очевидно,   читать   лекции
студентам:
     - Да, всегда, инспектор. Вместе с другими химикалиями,  в  алфавитном
порядке.
     Я осмотрел тесно заставленную комнату. Вдоль верхней части всех  стен
полки, и все заполнены бутылками, большими и маленькими.
     - Это яд, - сказал я, указывая на бутылку.
     - Большинство остальных тоже, - спокойно ответил он.
     - Вы следите за тем, что у вас есть?
     - В общем. - Он потер подбородок. - Я  знаю,  что  у  меня  есть  эта
бутылка.
     - Но, предположим, кто-нибудь войдет и  наберет  себе  полную  ложку.
Сможете определить?
     Профессор Родни покачал головой.
     - Вероятно, нет.
     - Ну, ладно, в таком случае у кого есть  доступ  в  лабораторию?  Она
закрывается?
     Он сказал:
     - Закрывается, когда я ухожу по вечерам, если я не забуду закрыть.  А
днем она открыта, и я то в кабинете, то выхожу.
     - Другими словами, профессор, всякий, даже  человек  с  улицы,  может
выйти отсюда с цианидом, и никто не заметит.
     - Боюсь, что так.
     - Скажите, профессор, зачем вам столько цианида? Травить крыс?
     - Доброе небо, нет! - Эта мысль, казалось, вызвала у него отвращение.
- Цианид используется в органических реакциях при получении  промежуточных
соединений,   для   создания   соответствующей   основной    среды,    как
катализатор...
     - Понятно, понятно. А в каких еще лабораториях используется цианид?
     -  В  большинстве,  -  сразу  ответил  он.  -  Даже  в   студенческих
лабораториях. В конце концов это распространенный  химикалий,  его  обычно
используют в реакциях.
     - Я бы не назвал сегодняшнее использование обычным.
     Он вздохнул и ответил:
     - Да, вы правы. - И задумчиво добавил:  -  Их  называли  Библиотечные
Двойняшки.
     Я кивнул. Причина прозвища была  мне  понятна.  Девушки-библиотекарши
были очень похожи.
     Не неразличимы, конечно. У одной небольшой заостренный подбородок  на
круглом лице, а у другой квадратная челюсть и длинный нос. Но  поставь  их
за  библиотечным  столом:  у  обеих  медово-светлые  волосы   с   пробором
посредине. Посмотри им быстро в глаза: у  обеих  они  голубые  одинакового
оттенка. Если посмотреть на них с некоторого расстояния,  увидишь,  что  у
них одинаковый рост, одинаковый размер бюстгальтера. И обе одеты в синее.
     Впрочем,  сейчас  их  смешать   невозможно.   Девушка   с   маленьким
подбородком и круглым лицом умерла, наглотавшись цианида.


     Первое, на что я обратил внимание, явившись со своим  партнером  Эдом
Хэтевеем, было именно сходство. Одна  девушка  мертвая  лежала  в  кресле,
глаза ее открыты, одна рука свисает,  под  ней  на  полу  разбитая  чайная
чашка, как точка под  восклицательным  знаком.  Как  оказалось,  ее  звали
Луэлла-Мэри Буш. Вторая девушка казалась  первой,  возвращенной  к  жизни;
бледная и дрожащая,  она  смотрела  прямо  перед  собой  и,  казалось,  не
замечает ни полицию, ни сослуживцев. Ее звали Сьюзен Мори.
     Первый мой вопрос был:
     - Родственники?
     Оказалось, нет. Даже не двоюродные сестры.
     Я  осмотрел  библиотеку.  Множество  полок  с  книгами  в  одинаковых
переплетах, потом другие полки с книгами в других  одинаковых  переплетах.
Это тома журналов исследований. Во  второй  комнате  полки  с  учебниками,
монографиями и другими книгами. В глубине альков,  в  нем  непереплетенные
номера периодики в мягких серых обложках. От стены до стены длинные столы,
за которыми может усесться сто человек, если занять все места. К  счастью,
сейчас такого не было.
     Сьюзен   Мори   невыразительно,   безжизненно   рассказала   нам    о
происшествии.
     Миссис Неттлер, старший библиотекарь, пожилая женщина, ушла во второй
половине  дня,  оставив  двух  девушек.  Очевидно,  это  не  было   чем-то
необычным.
     В два часа, плюс  минус  пять  минут,  Луэлла-Мэри  пошла  во  вторую
комнату за библиотечным столом. Тут, помимо новых книг, еще не  занесенных
в каталог, новых журналов, ждущих переплета,  и  отложенных  книг,  ждущих
своих читателей, была также небольшая плитка, чайник и все необходимое для
приготовления чая.
     Очевидно, чай в два часа здесь тоже обычное явление.
     Я спросил:
     - Луэлла-Мэри готовила чай ежедневно?
     Сьюзен взглянула на меня своими голубыми глазами.
     - Иногда миссис Неттлер, но обычно Лу... Луэлла-Мэри.
     Когда чай был готов, Луэлла-Мэри вышла, и они вдвоем ушли  во  вторую
комнату.
     - Вдвоем? - резко спросил я. - А кто присматривал за библиотекой?
     Сьюзен пожала плечами, будто  удивилась,  чему  тут  беспокоиться,  и
ответила:
     - Нам видна дверь. Если кто-нибудь подойдет к столу, мы можем выйти.
     - Кто-нибудь подходил?
     - Нет. Сейчас перерыв.
     Под перерывом она понимала  промежуток  между  весенним  семестром  и
летней сессией. В тот день я много узнал о жизни колледжей.
     Мало что  оставалось  добавить.  Чай  уже  дымился  в  чашках,  сахар
добавлен.
     Я прервал:
     - Вы обе пьете с сахаром?
     Сьюзен медленно ответила:
     - Да. Но сегодня в моей чашке сахара не было.
     - Не было?
     - Раньше она никогда не забывала. Она знала, что я пью с  сахаром.  Я
только отхлебнула и собиралась взять сахар и сказать ей, когда...
     Когда Луэлла-Мэри испустила странный приглушенный крик, уронила чашку
и через минуту была мертва.
     После этого Сьюзен закричала, а потом появились и мы.


     Мы довольно быстро разделались с обычными делами. Сняли фотографии  и
отпечатки пальцев. Записали имена и адреса всех людей в здании и отпустили
их по домам. Причиной смерти, очевидно,  был  цианид,  и  его  источник  -
сахарница. Были взяты образцы для официальной проверки.
     В библиотеке во время убийства было шесть читателей. Пятеро студенты,
выглядевшие испуганно, смущенно или болезненно, по-видимому, в зависимости
от характеров. Шестой  -  человек  средних  лет,  посторонний,  говорит  с
немецким акцентом, и у  него  никаких  связей  с  колледжем.  Он  выглядел
испуганно, смущенно и болезненно - все одновременно.
     Мой кореш Хэтевей  увел  их  из  библиотеки.  Мы  хотели,  чтобы  они
подождали в зале общего обучения, пока мы подробней не займемся ими.
     Один из студентов отделился от  остальных  и,  не  сказав  ни  слова,
прошел мимо меня. Сьюзен подбежала к нему и схватила за руки.
     - Пит, Пит.
     Пит   сложен,   как   футбольный   игрок,    только    профиль    его
свидетельствовал, что он и на полмили не подходит к игровому полю. На  мой
вкус, он слишком красив, впрочем, я легко начинаю ревновать.
     Пит смотрел мимо девушки, лицо его расползалось  по  швам,  пока  вся
показная сдержанность не исчезла и  на  нем  отразился  ужас.  Он  спросил
хрипло, задыхаясь:
     - Как Лолли могла...
     Сьюзен выдохнула:
     - Не знаю. Не знаю.
     Она по-прежнему старалась посмотреть ему в глаза.
     Пит высвободился.  Он  так  ни  разу  не  посмотрел  на  Сьюзен,  все
оглядывался через плечо. Потом позволил  Хэтевею  взять  себя  за  руку  и
вывести.
     Я спросил:
     - Приятель?
     Сьюзен оторвала взгляд от уходящего студента.
     - Что?
     - Он ваш приятель?
     Она взглянула на свои дрожащие руки.
     - Мы встречаемся.
     - Насколько серьезно?
     Она прошептала:
     - Очень серьезно.
     - Другую девушку он тоже знал? Он назвал ее Лолли.
     Сьюзен пожала плечами.
     - Ну...
     - Сформулируем так: он с ней тоже встречался?
     - Иногда.
     - Серьезно?
     Она огрызнулась:
     - Откуда мне знать?
     - Ну, ну. Она к вам ревновала?
     - К чему вы все это?
     - Кто-то подложил цианид в сахар и добавил эту смесь  в  одну  чашку.
Предположим, Луэлла-Мэри ревновала настолько серьезно, что решила отравить
вас и расчистить себе поле действий с Питом. И предположим, она по  ошибке
взяла не ту чашку.
     Сьюзен ответила:
     - Это нелепо. Луэлла-Мэри так не поступила бы.
     Но губы ее сжались, глаза  засверкали,  а  когда  я  слышу  в  голосе
ненависть, я ее всегда узнаю.


     В библиотеку вошел профессор Родни. Я первым встретил его в здании, и
с тех пор мое отношение к нему не улучшилось.
     Начал он с сообщения,  что  как  представитель  факультета  он  здесь
старший.
     Я ответил:
     - Старший здесь теперь я, профессор Родни.
     - На период расследования, инспектор, но я отвечаю  перед  деканом  и
собираюсь выполнять свои обязанности.
     И хоть у него была не фигура аристократа, а скорее лавочника, если вы
понимаете, что я хочу сказать, он умудрился посмотреть на меня так,  будто
мы по разные стороны микроскопа, причем он с большей стороны.
     Он сказал:
     - Миссис Неттлер в моем кабинете. Она, очевидно, услышала  новость  и
сразу пришла. Она очень взволнована. Вы с ней  увидитесь?  -  У  него  это
прозвучало как приказ.
     -  Приведите  ее,  профессор.  -  Я  постарался  произнести  это  как
разрешение.
     Миссис Неттлер была в обычном для такой пожилой леди недоумении.  Она
не знала, то ли интересоваться, то ли приходить в ужас от такого  близкого
соседства смерти. Ужас победил, когда она заглянула во внутреннюю  комнату
и увидела, что осталось от чая. Тело к этому времени, конечно, уже убрали.
     Она упала в кресло и заплакала.
     - Я сама тут пила чай... - стонала она. - И я могла бы...
     Я негромко и как мог спокойно спросил:
     - Когда вы пили здесь чай, миссис Неттлер?
     Она повернулась ко мне.
     -  Ну...  сразу  после  часа,  кажется.  Помню,  я  предложила  чашку
профессору Родни. Сразу после часа, правда, профессор Родни?
     Легкое раздражение появилось на полном лице Родни. Он сказал мне:
     - Я пришел сразу после ленча, чтобы сверить  сноски.  Миссис  Неттлер
предложила мне чашку. Но  я  был  слишком  занят,  чтобы  принять  ее  или
заметить время.
     Я улыбнулся и снова повернулся к пожилой леди.
     - Вы ведь пьете с сахаром, миссис Неттлер?
     - Да, сэр.
     - Вы положили сахар в чай?
     Она кивнула и снова начала плакать.
     Я немного подождал. Потом:
     - Вы заметили, в каком состоянии сахарница?
     - Она... она... была... - неожиданно она  удивленно  приподнялась.  -
Она была  пуста,  и  я  сама  наполнила  ее.  У  меня  двухфунтовый  пакет
гранулированного сахара, и я помню, что сказала себе: когда мне нужен чай,
сахара никогда нет, и нужно сказать девушкам...
     Может, подействовало упоминание девушек во множественном  числе.  Она
снова расплакалась.
     Я кивнул Хэтевею, чтобы он ее увел.
     Очевидно, между часом и двумя  кто-то  опустошил  сахарницу  и  потом
заполнил ее сахаром с приправой - очень аккуратно рассчитанной приправой.


     Может быть, появление миссис Неттлер напомнило Сьюзен ее  обязанности
библиотекаря, потому что когда Хэтевей вернулся и вытащил сигару -  спичку
он уже зажег, - девушка сказала:
     - В библиотеке не курят, сэр.
     Хэтевей так удивился, что задул спичку и вернул сигару в карман.
     Затем девушка подошла к одному из  столов  и  потянулась  к  большому
раскрытому тому.
     Хэтевей опередил ее.
     - Что вы собираетесь делать, мисс?
     Сьюзен очень удивилась.
     - Поставить ее на полку.
     - Зачем? Что это? - Он  посмотрел  на  раскрытую  страницу.  К  этому
времени я тоже подошел. Посмотрел через его плечо.
     Язык немецкий. Я не читаю по-немецки, но  узнаю,  когда  вижу.  Шрифт
мелкий, и на странице в основном геометрические фигуры  с  приписанными  в
различных местах  буквами.  Я  достаточно  знаю,  чтобы  понять,  что  это
химические формулы.
     Я заложил пальцем страницу, закрыл книгу и посмотрел на корешок.  Там
было написано: "Beilstein - Organische Chemie - Band V1  -  System  Nummer
499-608" [Бейлштейн. Органическая химия, том 6, системные номера  499-608,
(нем.)]. Я снова открыл страницу. Страница 233; первое же слово  даст  вам
представление  о   ее   содержании:   4-хлор-4-бром-2-нитродифениламин   -
С12-Н7-О3-N-Сl-Br.
     Хэтевей старательно все это записывал.
     Профессор Родни тоже подошел к столу,  таким  образом  собрались  все
четверо.
     Профессор сказал холодным голосом,  как  будто  стоял  на  лекторской
платформе с мелом в одной руке и указкой в другой:
     -  Это  том  Бейлштейна   (Он   произнес   Байлштайн).   Энциклопедия
органических соединений. В ней их свыше ста тысяч.
     - В этой книге? - спросил Хэтевей.
     - Это только один из более чем шестидесяти основных и  дополнительных
томов. Грандиозный немецкий труд,  который  сейчас  основательно  устарел,
во-первых, потому что органическая химия развивается  все  более  быстрыми
темпами, во-вторых, из-за вмешательства политики и войн.  Но  даже  и  так
ничего  хотя  бы  близкого  по  полезности  на  английском   нет.   Любому
исследователю в области органической химии эти тома абсолютно необходимы.
     Говоря это, профессор любовно похлопал книгу по переплету.
     - Прежде чем иметь дело с незнакомым  соединением,  -  сказал  он,  -
полезно заглянуть в Бейлштейна. Он даст метод получения, свойства,  ссылки
и  так  далее.  Это  начальный  пункт  всякого   исследования.   Различные
соединения перечислены в соответствии с логической системой, ясной, но  не
очевидной. Я  сам  в  своем  курсе  органической  химии  несколько  лекций
посвящаю тому, как найти нужное соединение в этих шестидесяти томах.
     Не знаю, как долго он еще бы продолжал, но я здесь не для того, чтобы
слушать курс органической химии. Пора переходить к делу. Я резко сказал:
     - Профессор, я хочу поговорить с вами в вашей лаборатории.


     Я полагал, что цианид хранят в сейфе, что каждый грамм его на  учете,
что тем,  кто  хочет  его  получить,  нужно  расписаться.  И  считал,  что
существует какой-то  способ  получить  его  незаконно.  Его  нам  и  нужно
отыскать.
     И вот я стою с фунтом цианида в руках  и  знанием,  что  любой  может
попросить его или даже взять без спроса.
     Профессор задумчиво сказал:
     - Их называли "Библиотечные Двойняшки".
     Я кивнул.
     - Да?
     - Но это лишь доказывает, насколько  поверхностно  судит  большинство
людей. В них ничего общего не  было,  кроме  случайного  совпадения  цвета
волос и глаз. Что произошло в библиотеке, инспектор?
     Я кратко передал ему рассказ Сьюзен, при этом наблюдая за ним.
     Он покачал головой.
     - Полагаю, вы считаете, что погибшая девушка замышляла убийство.
     Мои предположения не для огласки в данный момент. Я сказал:
     - А вы?
     - Нет. Она на это не  способна.  Она  прекрасно  относилась  к  своим
обязанностям. И зачем ей это?
     - Тут есть студент, - сказал я. - Его зовут Пит.
     - Питер ван Норден,  -  сразу  сказал  он.  -  Относительно  неплохой
студент, но не очень перспективный.
     - Девушки смотрят на это  по-другому,  профессор.  Обе  библиотекарши
очевидно интересовались им. Сьюзен могла преуспеть больше,  и  Луэлла-Мэри
решила перейти к прямым действиям.
     - А потом взяла не ту чашку?
     - Люди под стрессом поступают странно.
     - Не настолько странно, - сказал он. - Одна чашка  была  без  сахара,
так что убийца не стал рисковать. Даже если она перепутала чашки, то сразу
бы ощутила сладость во рту. И не получила бы смертельную дозу.
     Я сухо ответил:
     - Обычно обе девушки пили чай с сахаром. Погибшая привыкла к сладкому
чаю. В возбуждении она не обратила внимания на привычную сладость.
     - Я в это не верю.
     - А какова альтернатива, профессор? Яд подмешали в сахар после  того,
как в час миссис Неттлер пила чай. Могла это сделать миссис Неттлер?
     Он пристально посмотрел на меня.
     - А мотив?
     Я пожал плечами.
     - Боялась, что девушки вытеснят ее с ее места.
     - Вздор. До начала семестра она уходит на пенсию.
     - Вы тоже были здесь, профессор, - негромко сказал я.
     К моему удивлению, он принял это спокойно.
     - Мотив? - спросил он.
     - Вы не настолько  стары,  чтобы  не  заинтересоваться  Луэллой-Мэри,
профессор. Допустим, она угрожала сообщить  декану  о  каких-нибудь  ваших
словах или действиях.
     Профессор горько улыбнулся.
     - Как я смог бы организовать,  чтобы  цианид  взяла  нужная  девушка?
Почему одна чашка осталась без сахара? Я мог подмешать яд в сахар, но не я
готовил чай.
     Мое мнение о профессоре Родни начало меняться.  Он  не  побеспокоился
проявить негодование или  изобразить  шок.  Просто  указал  на  логические
слабости моих слов. И мне это понравилось.
     Я спросил:
     - Что же, по-вашему, произошло?
     Он ответил:
     - Зеркальное отражение. Наоборот. Я считаю, что выжившая изложила все
наоборот. Предположим, Луэлла-Мэри победила с  парнем,  а  Сьюзен  это  не
понравилось, а не наоборот. Предположим, Сьюзен на этот раз готовила  чай,
а Луэлла-Мэри находилась за библиотечным столом, а не  наоборот.  В  таком
случае девушка, которая готовила чай, взяла нужную чашку и осталась живой.
Все становится логичным, а не нелепо невероятным.
     Это на меня подействовало. Этот парень пришел к тем  же  заключениям,
что и я, так что в конце концов он мне понравился. У  меня  привычка:  мне
нравятся парни, которые  со  мной  согласны.  Вероятно,  таковы  все  homo
sapiens.
     Я сказал:
     - Это нужно доказать так, чтобы не оставалось никаких сомнений. Каким
образом? Я пришел, надеясь, что у кого-то  есть  доступ  к  цианиду,  а  у
остальных нет. Это отпадает. Все имеют доступ. Что же теперь?
     Профессор ответил:
     - Проверьте, какая девушка действительно находилась за столом  в  два
часа, когда готовился чай.
     Мне стало ясно, что профессор читает детективные  романы  и  верит  в
свидетельские показания. Я не верю, тем не менее я встал.
     - Хорошо, профессор. Я этим займусь.
     Профессор тоже встал. Он настойчиво спросил:
     - Я могу присутствовать?
     Я задумался.
     - Зачем? Ваша ответственность перед деканом?
     - Некоторым образом. Мне бы хотелось, чтобы все  кончилось  быстро  и
ясно.
     - Ну, пошли, если вы считаете, что можете помочь.


     Эд Хэтевей ждал меня. Он сидел в пустой библиотеке.
     - Я понял, - сказал он.
     - Что понял?
     - Что случилось. Вывел дедуктивным способом.
     - Да?
     Он не обращал внимания на профессора Родни.
     - Цианид подложен. Кем? Парнем за этим столом, чужаком,  тем,  что  с
акцентом - как-там-его-зовут?
     Он начал перебирать стопку карточек, на которых записал информацию  о
всех свидетелях.
     Я понял, кого он имеет в виду, и сказал:
     - Ладно, неважно, как его зовут. Что в  имени?  Продолжай,  -  и  это
показывает, что я могу быть таким же тупым, как и все остальные.
     - Ну,  ладно,  Иностранец  принес  цианид  в  маленьком  конверте.  И
приклеил его к странице книги "Органише..." как там дальше?
     Мы с профессором кивнули.
     Хэтевей продолжал:
     - Он немец, и книга на немецком.  Он,  вероятно,  знаком  с  ней.  Он
оставил конверт  на  странице  с  заранее  выбранной  формулой.  Профессор
сказал, что есть способ отыскать любую формулу, нужно  только  знать  как.
Правда, профессор?
     - Правда, - холодно ответил профессор.
     - Хорошо. Библиотекарша  тоже  знает  формулу,  поэтому  легко  нашла
страницу. Взяла цианид и использовала  его  для  чая.  В  возбуждении  она
забыла закрыть книгу...
     Я сказал:
     - Послушай, Хэтевей. Зачем этому маленькому типу все это  делать?  По
какой причине он здесь оказался?
     - Говорит, что он меховщик и читает о репеллентах и  инсектицидах.  С
молью бороться. Ну разве не выдумка? Когда-нибудь слышал подобный вздор?
     - Конечно, - ответил я, - твоя  теория.  Послушай,  никому  не  нужно
прятать цианид в книгу. Не нужно искать формулу или страницу, если заложен
конверт с порошком. Всякий, кто  возьмет  этот  том,  сразу  его  на  этой
странице раскроет. Ничего себе укрытие!
     Хэтевей начал выглядеть по-дурацки.
     Я безжалостно продолжал:
     - К тому же цианид не нужно  проносить  снаружи.  Он  здесь  тоннами.
Можно готовить снежную горку. Всякий может свободно взять целый фунт.
     - Что?
     - Спроси профессора.
     Глаза Хэтевея расширились, он порылся в кармане и вытащил конверт.
     - А что мне делать с этим?
     - Что это?
     Он достал из него печатную страницу с немецким текстом и сказал:
     - Это страница из немецкого тома, на которой...
     Профессор Родни вдруг покраснел.
     - Вы вырвали страницу из Бейлштейна?
     Он закричал, страшно удивив меня. Не  подумал  бы,  что  он  способен
закричать.
     Хэтевей сказал:
     - Я думал, мы  проверим  слюну  на  скотче;  и,  может,  на  странице
сохранилось немного цианида.
     - Отдайте! - закричал профессор. - Вы невежественный дурак!
     Он разгладил страницу и посмотрел с обеих  сторон,  чтобы  убедиться,
что печать не стерлась.
     - Вандал! - сказал он, и я уверен, что в этот момент он способен  был
с легкой душой убить Хэтевея.


     Профессор Родни может  быть  совершенно  уверен  в  вине  Сьюзен.  Я,
кстати, тоже. Тем не менее только  уверенность  нельзя  выносить  на  суд.
Нужны доказательства.
     Не веря в свидетелей, я решил  попытаться  воспользоваться  слабостью
предполагаемого преступника.
     Я подвергну ее перекрестному допросу перед  свидетелями,  и  если  не
смогу ничего добиться словами, нервы могут ее выдать.
     По внешности я не мог судить, насколько  это  вероятно.  Сьюзен  Мори
сидела за своим столом, сжав руки, глаза у нее были холодные, кожа  вокруг
ноздрей натянута.
     Первым  вошел   маленький   немец   меховщик,   выглядел   он   очень
встревоженно.
     - Я ничего не сделал, - начал он. - Пожалуйста, у меня дела. Долго ли
мне здесь еще оставаться?
     Хэтевей уже записал его имя и основные данные, я не стал  повторяться
и сразу перешел к делу.
     - Вы пришли сюда незадолго до двух, верно?
     - Да. Хотел узнать о средстве от моли...
     - Хорошо. Придя, вы подошли к столу. Верно?
     - Да. Я сказал свою фамилию, откуда я и что мне нужно...
     - Кому сказали? - Это ключевой вопрос.
     Маленький  человек  смотрел  на  меня.  У  него  курчавые  волосы   и
западающие губы, как будто он беззубый, но это  только  видимость,  потому
что во время разговора ясно видны мелкие желтые зубы. Он сказал:
     - Ей. Я сказал ей. Девушке, которая сидит тут.
     - Верно, - без всякого выражения подтвердила Сьюзен. - Он говорил  со
мной.
     Профессор Родни смотрел на нее с выражением крайнего отвращения.  Мне
пришло в голову, что  его  желание  побыстрее  решить  дело  не  настолько
идеалистично: за ним может скрываться личный интерес. Но это не мое дело.
     Я спросил меховщика:
     - Вы уверены, что это _т_а_ девушка?
     Он ответил:
     - Да. Я сказал ей  свою  фамилию  и  свое  дело,  и  она  улыбнулась.
Объяснила, где найти книги об инсектицидах. Когда я отходил, оттуда  вышла
вторая девушка.
     - Хорошо! - сказал я немедленно. -  Вот  фотография  второй  девушки.
Скажите, вы разговаривали  с  девушкой  за  столом  и  вышла  та,  что  на
фотографии. Или вы разговаривали с девушкой на фотографии, а другая  вышла
из той комнаты?
     Он долго смотрел на девушку, потом на фотографию, потом на меня.
     - Они одинаковые.
     Я выругался про  себя.  Легкая  улыбка  пробежала  по  губам  Сьюзен,
задержалась на мгновение перед тем, как исчезнуть. Должно быть, она на это
рассчитывала. Перерыв между семестрами. Вряд ли кто  будет  в  библиотеке.
Никто не обратит внимания на библиотекарш, привычных, как книжные полки. А
если кто и посмотрит, то даже под присягой не скажет, кто из  Библиотечных
Двойняшек это был.
     Теперь я _з_н_а_л_, что она виновна, но это мне ничего не давало.
     Я спросил:
     - Ну, так которая?
     Он ответил, стараясь побыстрее закончить допрос:
     - Я говорил с ней, с девушкой, которая сидит здесь за столом.
     - Верно, - спокойно подтвердила Сьюзен.
     Мои надежды, что ее подведут нервы, не оправдывались.
     Я спросил меховщика:
     - Вы подтвердите это под присягой?
     Он немедленно ответил:
     - Нет.
     - Хорошо. Хэтевей, уведи его. Отпусти домой.
     Профессор Родни коснулся моего локтя. Он прошептал:
     - Она не из тех, кто улыбается  беспокоящему  незнакомцу.  За  столом
была Луэлла-Мэри.
     Я пожал плечами. Представил себе, как докладываю  это  доказательство
комиссару.


     Четверо студентов оказались пустым номером и отняли немного  времени.
Все они занимались исследованиями, знали, какие книги им нужны,  на  каких
полках они стоят. Прошли прямо к ним, не задерживаясь у  стола.  Никто  не
мог сказать, Сьюзен или Луэлла-Мэри была за столом в  определенное  время.
Никто даже не поднимал головы от книг, прежде чем их всех не поднял крик.
     Пятым был Питер ван Норден. Он не отрывал взгляда от большого  пальца
на правой руке - пальца с искусанным ногтем. И не смотрел на Сьюзен, когда
вошел.
     Я дал ему возможность немного посидеть и успокоиться.
     Наконец я сказал:
     - Что вы здесь делаете в это время года? Я понял, что сейчас  перерыв
между семестрами.
     Он ответил:
     - В следующем месяце я сдаю квалификацию. Готовился. Квалификационный
экзамен. Если сдам, смогу заняться подготовкой к докторской диссертации.
     Я сказал:
     - Я полагаю, вы подходили к столу, когда пришли.
     Он то-то пробормотал.
     - Что?
     Он ответил так тихо, что вряд ли это можно считать улучшением:
     - Нет. Не думаю, чтобы я подходил к столу.
     - Не _д_у_м_а_е_т_е_?
     - Я не подходил.
     Я сказал:
     - Разве это не странно? Я понял, что вы были в хороших отношениях и с
Луэллой-Мэри, и с Сьюзен. Вы не поздоровались с ними?
     - Я беспокоился. Думал о предстоящем экзамене. Хотел заниматься. Я...
     - Значит вы даже не поздоровались? -  Я  взглянул  на  Сьюзен,  чтобы
увидеть, как она это воспринимает. Она побледнела, но, может,  мне  просто
показалось.
     Я спросил:
     - Правда ли, что вы практически были помолвлены с одной из них?
     Он с деланным негодованием посмотрел на меня.
     - _Н_е_т_! Я не могу заключать помолвку до получения степени. Кто вам
сказал, что я был помолвлен?
     - Я сказал: практически помолвлены.
     - Н_е_т_! Ну, было несколько свиданий. Ну и что? Что  такое  одно-два
свидания?
     Я успокаивающе спросил:
     - Послушайте, Пит, которая из них была ваша девушка?
     - Говорю вам: ничего подобного не было.
     Он так решительно умывал руки от всего  этого  дела,  будто  старался
заковаться в невидимую броню.
     - Ну как? - неожиданно спросил я у Сьюзен. -  Он  подходил  к  вашему
столу?
     - Помахал рукой, проходя, - ответила она.
     - Правда, Пит?
     - Не помню, - мрачно ответил он. - Может быть. Ну и что?
     - Ничего, - ответил я. Внутренне я пожелал Сьюзен  насладиться  своим
достижением. Если она убила ради этого молодца, то сделала  это  зря.  Мне
стало ясно, что отныне он будет  стараться  избегать  ее,  даже  если  она
выпадет со второго этажа прямо ему на голову.
     Сьюзен, должно быть, тоже поняла это. По взгляду, который она бросила
на Питера ван Нордена, я зачислил его во второго  кандидата  на  цианид  -
если она останется на свободе; а похоже, что останется.
     Я кивнул Хэтевею, чтобы он его увел. Вставая, Хэтевей спросил:
     - Эй, вы пользовались этими книгами? - И он показал на полки, где  от
пола до потолка стояли свыше шестидесяти томов  энциклопедии  органической
химии.
     Парень оглянулся через плечо и с искренним удивлением ответил:
     - Конечно. Обязательно. Боже, неужели нельзя заглянуть в том Бейл...
     - Все в порядке, - заверил я его. - Иди, Эд.
     Эд Хэтевей нахмурился и вывел парня. Он не терпит, когда  его  теории
не оправдываются.
     Было  уже  около  шести,  и  я  не  видел,  что  еще  можно  сделать.
Получается,  показания  Сьюзен  и  больше  ничего.  Если   бы   она   была
рецидивистом с прошлым, мы  могли  бы  извлечь  из  нее  правду  одним  из
нескольких способов, эффективных, но довольно скучных. В данном случае эта
процедура казалась неразумной.
     Я повернулся к профессору, собираясь  сказать  ему  об  этом,  но  он
смотрел на карточки Хэтевея. Вернее, на одну  из  них,  которую  держал  в
руке. Знаете, часто говорят, что руки у людей дрожат  от  возбуждения,  но
видеть это приходится не часто. Но  руки  Родни  тряслись,  тряслись,  как
язычок старомодного будильника.
     Он откашлялся.
     - Позвольте мне задать ей вопрос. Позвольте мне...
     Я посмотрел на него, потом снова сел.
     - Давайте, - сказал я. Терять мне было нечего.
     Он посмотрел на девушку и положил карточку на стол,  пустой  стороной
вверх.
     Потрясенно сказал:
     - Мисс Мори?
     Он как будто сознательно не назвал ее по имени.
     Она  смотрела  на  него.  Мне  показалось  на  мгновение,   что   она
нервничает, но это тут же прошло, она по-прежнему была спокойна.
     - Да, профессор?
     Профессор сказал:
     - Мисс Мори, вы улыбнулись, когда меховщик объяснил  вам  свое  дело.
Почему?
     - Я уже говорила, профессор Родни. Хотела быть любезной.
     - Но, может, было что-то странное в его словах Что-то забавное?
     - Я просто старалась проявить любезность, - настаивала она.
     - Может, вам показалась забавной его фамилия, мисс Мори?
     - Вовсе нет, - равнодушно ответила она.
     - Ну, что ж, до сих пор никто не упоминал его фамилию. Я  сам  ее  не
знал, пока не  посмотрел  карточку.  -  И  вдруг  с  сильным  чувством  он
воскликнул: - Как его фамилия, мисс Мори?
     Она помолчала, прежде чем ответить.
     - Не помню.
     - Не _п_о_м_н_и_т_е_? Он ведь вам ее назвал?
     Теперь в голосе ее звучало напряжение.
     - Ну и что? Просто фамилия. После всего случившегося вы хотите, чтобы
я запомнила какую-то иностранную фамилию, которую слышу впервые.
     - Значит, это была иностранная фамилия?
     Она увильнула от ловушки.
     - Не помню. Кажется, это была типично немецкая фамилия, но не  помню.
Все равно что Джон Смит.
     Должен признаться, я не понимал, к чему ведет профессор. Я спросил:
     - Что вы хотите доказать, профессор Родни?
     - Я стараюсь доказать, - напряженно ответил он, - в сущности,  я  уже
доказал, что Луэлла-Мэри, погибшая девушка, сидела за столом, когда пришел
меховщик.  Он  назвал  свою  фамилию  Луэлле-Мэри,  и  она  соответственно
улыбнулась. А выходила из внутренней комнаты мисс Мори. Именно  мисс  Мори
только что кончила готовить чай и добавлять отраву.
     - Вы основываетесь на том, что я  не  могу  вспомнить  фамилию  этого
человека! - взвизгнула Сьюзен Мори. - Это нелепо.
     - Нет, - ответил профессор. - Если  бы  вы  были  за  столом,  вы  бы
запомнили его  фамилию.  Вам  _н_е_в_о_з_м_о_ж_н_о_  было  бы  забыть  ее.
Е_с_л_и_ вы были за столом. - Теперь он держал в руке карточку Хэтевея.  И
сказал:  -  Имя  меховщика  Эрнст,  а  фамилия  Бейлштейн.   Его   фамилия
Б_е_й_л_ш_т_е_й_н_!
     Сьюзен как будто ударили в живот. Она побледнела, как порошок талька.
     Профессор напряженно продолжал:
     - Ни один работник химической  библиотеки  не  может  забыть  фамилию
человека, который заявляет, что его зовут Бейлштейн. Ежедневно тут десятки
раз упоминается  шестидесятитомная  энциклопедия,  и  обычно  ее  называют
просто  "Бейлштейн".  Это  все  равно  что  Матушка  Гусыня,  что   Джордж
Вашингтон, что Христофор Колумб. Для нее эта фамилия должна быть привычней
всех других.
     - Если эта девушка утверждает, что забыла  фамилию,  это  доказывает,
что она ее никогда не слышала. А не слышала потому,  что  ее  не  было  за
столом.
     Я встал и мрачно спросил:
     - Ну, мисс Мори, - я тоже сознательно не назвал ее по имени, - что вы
на это скажете?
     Она истерически закричала. Через полчаса она созналась.





                                  ТУПИК


     Тор был первым роботом, не потерявшим рассудка. Впрочем, лучше бы  он
последовал примеру своих предшественников.
     Труднее всего, конечно, создать достаточно сложную мыслящую машину, и
в то же время  не  слишком  сложную.  Робот  Болдер-4  удовлетворял  этому
требованию, но не прошло и трех месяцев, как начал вести  себя  загадочно:
отвечал невпопад и почти все время тупо глядел в  пространство.  Когда  он
действительно стал опасен для окружающих,  Компания  решила  принять  свои
меры.  Разумеется,  невозможно  было  уничтожить  робота,  сделанного   из
дюралоя: Болдера-4  похоронили  в  цементе.  Прежде  чем  цементная  масса
застыла, пришлось бросить в нее и Марса-2.
     Роботы действовали, это  бесспорно.  Но  только  ограниченное  время.
Потом у них в мозгу что-то портилось и они  выходили  из  строя.  Компания
даже не могла использовать их детали.  Размягчить  затвердевший  сплав  из
пластиков было невозможно и при помощи автогена.  И  вот  двадцать  восемь
обезумевших роботов покоились  в  цементных  ямах,  напоминавших  главному
инженеру Харнаану о Рэдингской тюрьме.
     -  И  безымянны  их  могилы!  -  торжественно   воскликнул   Харнаан,
растянувшись в своем кабинете на диване и выпуская кольца дыма.
     Харнаан был высокий человек с усталыми глазами, вечно нахмуренный.  И
это не удивительно в эпоху гигантских трестов, всегда  готовых  перегрызть
друг другу горло ради экономического господства.  Борьба  трестов  кое-чем
даже напоминала времена феодальных  распрей.  Если  какая-нибудь  компания
терпела поражение,  победительница  присоединяла  ее  к  себе  и  -  "горе
побежденным!"
     Ван  Дамм,  которого  скорее  всего  можно  было  назвать   инженером
аварийной службы, кусал ногти, сидя на краю стола. Он был похож на гнома -
низенький, темнокожий, с умным морщинистым лицом, таким  же  бесстрастным,
как у робота Тора, который неподвижно стоял у стены.
     - Как ты себя чувствуешь? - спросил Ван Дамм, взглянув на  робота.  -
Твой мозг еще не испортился?
     - Мозг у меня в полном порядке, - ответил Тор. - Готов  решить  любую
задачу.
     Харнаан повернулся на живот.
     - О'кей. Тогда реши вот такую: Лаксингэмская  компания  увела  у  нас
доктора Сэдлера вместе с его  формулой  увеличения  предела  прочности  на
разрыв для заменителя железа. Этот негодяй держался  за  нас,  потому  что
здесь ему больше платили. Они надбавили ему, и он перекинулся в Лаксингэм.
     Тор кивнул.
     - У него был здесь контракт?
     -  Четырнадцать-Х-семь.  Обычный  контракт  металлургов.  Практически
нерасторжимый.
     - Суд станет на нашу сторону. Но лаксингэмские  хирурги,  специалисты
по  пластическим  операциям,  поторопятся  изменить  внешность  Сэдлера  и
отпечатки его пальцев. Дело будет  тянуться...  два  года.  За  это  время
Лаксингэм выжмет все, что возможно,  из  его  формулы  увеличения  предела
прочности на разрыв для заменителя железа.
     Ван Дамм состроил страшную гримасу.
     - Реши эту задачу, Тор.
     Он бросил беглый взгляд на Харнаана. Оба они знали, что должно сейчас
произойти. Они не зря возлагали надежду на Тора.
     - Придется применить силу, - сказал Тор. - Вам нужна  формула.  Робот
не отвечает перед законом - так было до сих пор. Я побываю в Лаксингэме.
     Не успел Харнаан неохотно процедить: "О'кей", как  Тора  уже  и  след
простыл. Главный инженер нахмурился.
     - Да, я знаю, - кивнул Ван Дамм. - Он просто войдет и стащит формулу.
А нас опять привлекут к ответственности за то, что  мы  выпускаем  машины,
которыми невозможно управлять.
     - Разве грубая сила - это лучшее логическое решение?
     - Вероятно, самое простое. Тору  нет  надобности  изобретать  сложные
методы, не противоречащие законам. Ведь это неразрушимый робот. Он  просто
войдет в Лаксингэм и возьмет формулу. Если суд признает Тора  опасным,  мы
можем похоронить его в цементе и сделать новых роботов. У  него  ведь  нет
своего "я", вы же знаете. Для него это не имеет значения.
     - Мы ожидали большего, - проворчал Харнаан. - Мыслящая машина  должна
придумать многое.
     - Тор может придумать многое. Пока что он не  потерял  рассудка,  как
другие. Он решал любую задачу, какую бы мы ему  ни  предлагали,  даже  эту
кривую тенденции развития, которая поставила в тупик всех остальных.
     Харнаан кивнул.
     - Да. Он предсказал, что выберут Сноумэни... это выручило компанию из
беды. Он способен думать, это бесспорно. Держу пари, что нет такой задачи,
которую он не смог бы решить. И все-таки Тор недостаточно изобретателен.
     - Если представится случай... - Ван Дамм вдруг отклонился от темы.  -
Ведь у нас монополия на роботов. А это уже кое-что. Пожалуй, пришло  время
поставить на конвейер новых роботов типа Тора.
     - Лучше немного подождем. Посмотрим, потеряет ли Тор  рассудок.  Пока
что он самый сложный из всех, какие у нас были.
     Видеотелефон, стоявший на столе,  вдруг  ожил.  Послышались  крики  и
ругань.
     - Харнаан! Ах, ты, вшивый негодяй! Бесчестный убийца! Ты...
     - Я записываю ваши слова, Блейк! - крикнул  инженер,  вставая.  -  Не
пройдет и часа, как против вас будет возбуждено обвинение в клевете.
     -  Возбуждай  и  будь  проклят!  -  завопил  Блейк  из  Лаксингэмской
компании. - Я сам приду и разобью твою обезьянью челюсть! Клянусь богом, я
сожгу тебя и наплюю на твой пепел!
     - Теперь он угрожает убить меня, - громко сказал Харнаан Ван Дамму. -
Счастье, что я записываю все это на пленку.
     Багровое лицо Блейка на экране стало размываться. Однако прежде,  чем
оно окончательно исчезло, на его месте появилось другое - гладко выбритая,
вежливая физиономия Йэйла, начальника полицейского участка. Йэйл,  видимо,
был озабочен.
     - Послушайте, мистер Харнаан,  -  печально  произнес  он,  -  так  не
годится. Давайте рассуждать здраво, идет? В конце концов, я тут блюститель
закона...
     - Гм! - вполголоса хмыкнул Харнаан.
     - ...и не могу допускать членовредительства. Может  быть,  ваш  робот
лишился рассудка? - с надеждой спросил он.
     - Робот? - повторил Харнаан с удивлением. - Я  не  понимаю.  О  каком
роботе вы говорите?
     Йэйл вздохнул.
     - О Торе. Конечно, о Торе. О ком же еще? Теперь я понял, вы ничего об
этом не знаете. - Он даже  осмелился  сказать  это  слегка  саркастическим
тоном. - Тор явился в Лаксингэм и все там перевернул вверх дном.
     - Неужели?
     - Ну да. Он прямо прошел в здание. Охрана пыталась его задержать,  но
он просто всех  растолкал  и  продолжал  идти.  На  него  направили  струю
огнемета, но это его не остановило.  В  Лаксингэме  достали  все  защитное
оружие, какое только было в арсенале, а этот ваш дьявольский робот все шел
и  шел.  Он  схватил  Блейка  за  шиворот,  заставил  его  отпереть  дверь
лаборатории и отобрал формулу у одного из сотрудников.
     - Удивительно, - заметил  пораженный  Харнаан.  -  Кстати,  кто  этот
сотрудник? Его фамилия не Сэдлер?
     - Не знаю... подождите минутку. Да, Сэдлер.
     - Так ведь Сэдлер работает на нас, - объяснил инженер. - У нас с  ним
железный контракт. Любая формула, какую бы он ни вывел, принадлежит нам.
     Йэйл вытер платком блестевшие от пота щеки.
     - Мистер Харнаан, прошу вас! - проговорил он в отчаянии. -  Подумайте
только, каково мое положение! По закону я обязан что-то предпринять. Вы не
должны позволять своему роботу совершать подобные насилия. Это  слишком...
слишком...
     - Бьет в глаза? - подсказал Харнаан. - Так я же вам объяснил, что все
это для меня новость. Я проверю и позвоню вам. Между прочим,  я  возбуждаю
обвинение против Блейка. Клевета и угроза убийства.
     - О боже! - воскликнул Йэйл и отключил аппарат.
     Ван Дамм и Харнаан обменялись восхищенными взглядами.
     - Прекрасно, - захихикал похожий на гнома инженер аварийной службы. -
Блейк не станет бомбардировать нас - и у  нас  и  у  них  слишком  сильная
противовоздушная оборона. Так что дело пойдет в суд. В суд!
     Он криво усмехнулся.
     Харнаан снова улегся на диван.
     - Мы это сделали. Теперь надо принять решение  бросить  все  силы  на
таких роботов. Через десять лет Компания  будет  господствовать  над  всем
миром. И над другими мирами тоже. Мы сможем запускать космические корабли,
управляемые роботами.
     Дверь отворилась, и появился Тор. Вид у него был обычный. Он  положил
на стол тонкую металлическую пластинку.
     - Формула увеличения  предела  прочности  на  разрыв  для  заменителя
железа.
     - У тебя нет повреждений?
     - Нет, это невозможно.
     Тор подошел к картотеке, вынул оттуда конверт и снова исчез.  Харнаан
встал и начал рассматривать пластинку.
     - Да. Это она. - Он опустил ее в щель движущейся ленты. - Иногда  все
разрешается совсем просто. Пожалуй, на сегодня я кончил. Послушайте! А что
это Тор сейчас замышляет?
     Ван Дамм посмотрел на него.
     - А?
     - Зачем он полез в картотеку? Что у него на уме? - Харнаан порылся  в
регистраторе. - Какая-то статья по электронике - не знаю,  зачем  она  ему
понадобилась. Наверное,  собирается  заняться  какими-то  самостоятельными
исследованиями.
     - Интересно, - произнес Ван Дамм. - Пойдем посмотрим.
     Они спустились на лифте в подвальный этаж, в  мастерскую  робота,  но
там никого не было. Харнаан включил телевизор.
     - Проверка. Где Тор?
     - Одну минуту, сэр... В седьмой литейной. Соединить вас с мастером?
     - Да. Айвер? Чем занимается Тор?
     Айвер почесал затылок.
     - Прибежал, схватил таблицу пределов  прочности  на  разрыв  и  снова
выбежал. Подождите минутку. Вот он опять здесь.
     - Прикажите ему связаться с нами, - сказал Харнаан.
     - Попробую, - лицо Айвера исчезло, но тут же вновь  появилось.  -  Не
успел. Он взял кусок синтопласта и вышел.
     - Что все-таки происходит? - спросил Ван Дамм. - Вы не думаете...
     - Что он тоже спятил, как и другие роботы? - проворчал Харнаан. - Они
себя так не вели. Но, впрочем, все возможно.
     Как раз в эту минуту появился Тор. В своих резиновых руках он  держал
кучу всевозможных предметов. Не замечая Харнаана и Ван Дамма,  он  положил
все это на скамью и начал раскладывать, работая быстро и точно.
     - Он не отвечает на команды, но лампочка горит.
     Во лбу Тора светился красный сигнальный огонек: он  зажигался,  когда
робот был занят решением задачи. Это  новое  усовершенствование  позволяло
проверить, не лишился  ли  робот  рассудка.  Если  бы  огонек  мигал,  это
означало бы, что нужно кое о чем позаботиться - приготовить свежую  порцию
цемента, чтобы устроить могилу для обезумевшего робота.
     - Тор, что ты делаешь? - обратился к нему Ван Дамм.
     Робот не ответил.
     - Да, что-то произошло, - Харнаан нахмурился. -  Интересно,  что  это
такое?
     - Любопытно, что навело его на эту мысль, - сказал инженер  аварийной
службы. -  Наверняка  какие-то  недавние  события.  Может,  он  занимается
усовершенствованием процесса производства заменителя железа?
     - Возможно. Гм-гм...
     Несколько минут они смотрели, как трудится робот,  но  ни  о  чем  не
могли догадаться. В конце  концов,  вернувшись  в  кабинет  Харнаана,  они
выпили по рюмке, рассуждая о том, что мог затеять Тор. Ван Дамм  стоял  на
своем, считая, что это, вероятно, усовершенствование процесса производства
заменителя железа, а Харнаан не соглашался с  ним,  но  не  мог  придумать
ничего более правдоподобного.
     Они все еще спорили, когда увидели в  телевизоре,  что  в  подвальном
помещении произошел взрыв.
     - Атомная энергия! - одним прыжком вскочив с дивана, крикнул Харнаан.
Он бросился к лифту; Ван Дамм поспешил  за  ним.  В  подвале  кучка  людей
собралась у двери в мастерскую Тора.
     Харнаан пробился к ней и, переступив порог, вошел в облако  цементной
пыли. Когда оно рассеялось, он  увидел  у  своих  ног  разбросанные  куски
сплава. Это были  остатки  Тора.  Робота,  по-видимому,  уже  нельзя  было
отремонтировать.
     - Забавно, - пробормотал Харнаан. - Взрыв был не  очень  сильный.  Но
если он разрушил Тора, то должен был разрушить и  весь  завод,  во  всяком
случае подвал. Ведь дюралой почти расплавился.
     Ван Дамм не ответил. Харнаан взглянул на него и увидел,  что  инженер
аварийной службы смотрит на какой-то прибор, парящий в пыльном воздухе  на
расстоянии нескольких метров от них.
     Несомненно, это был прибор. Харнаан узнал некоторые  детали  из  тех,
что Тор принес в свою мастерскую. Но разгадать, что это за агрегат  и  для
какой цели он  предназначается,  было  нелегко.  Он  походил  на  игрушку,
составленную каким-то странным ребенком из деталей набора "Конструктор".
     Это  было  нечто  вроде  цилиндра  длиной   сантиметров   шестьдесят,
диаметром  -  тридцать,  с  линзой,  движущимися  частями  и   проволочной
катушкой. Прибор гудел.
     Вот и все, что можно было о нем сказать.
     - Что это такое? - с тревогой спросил Харнаан.
     Ван Дамм осторожно отступил к обломкам  двери.  Он  отдал  отрывистые
торопливые приказания. Стенные панели плотно сдвинулись, и человек в синей
форменной куртке поспешно подошел к инженеру аварийной службы.
     - Все задержаны, начальник.
     - Хорошо, - сказал Ван Дамм. - Загипнотизируйте этих ребят.
     Он кивнул в сторону рабочих. Их было человек двадцать. Они беспокойно
задвигались.
     - Хотим знать причину, сэр! - крикнул кто-то из них.
     Ван Дамм улыбнулся.
     - Вы видели, что осталось от Тора.  Если  распространится  слух,  что
один из наших неразрушимых роботов может быть  разрушен,  другие  компании
начнут нам  пакостить.  Помните,  что  произошло  со  стальными  роботами,
которых мы выпускали? Их портили. Вот почему мы стали производить  роботов
из дюралоя. Это единственный практически применимый тип. Мы только  уберем
из вашего мозга представление о том, что Тор сгорел. Тогда  ни  Лаксингэм,
ни другие компании не смогут получить этой информации, даже если  применят
к вам действие скополамина.
     Удовлетворенные его ответом, рабочие стали выходить один  за  другим.
Харнаан по-прежнему смотрел на прибор непонимающим взглядом.
     - На нем нет выключателя, - заметил он. - Интересно, что приводит его
в движение?
     - Может быть, мысль, - предположил Ван Дамм. - Но  будьте  осторожны.
Нельзя запускать прибор, пока мы не узнаем его назначения.
     - Что ж, логично, - кивнул Харнаан.
     Вдруг он изменился в лице.
     - Я  только  сейчас  начинаю  понимать,  зачем  создана  эта  машина.
Предполагалось, что Тор неразрушим.
     - Нет ничего абсолютно неразрушимого.
     - Знаю. Но дюралой... гм-м-м. Посмотрите, там линза. Может быть,  она
здесь для того,  чтобы  фокусировать  какие-то  мощные  лучи,  разрушающие
атомную структуру сплавов? Нет. Ведь от Тора-то остался  дюралой!  Значит,
не в этом дело. А все-таки... Берегись!
     Он пригнулся и быстро отскочил в сторону, потому что прибор, висевший
в воздухе, начал медленно вращаться.
     Ван Дамм нырнул в дверь.
     - Вы привели его в действие! Уйдем отсюда!
     Но он опоздал. Прибор пронесся у него над головой, выдернув  на  лету
клок седых волос, и стукнулся  о  металлическую  перегородку,  разделявшую
помещения подвала. Харнаан и Ван Дамм стояли в проеме двери, которая  вела
в мастерскую робота, и смотрели, как прибор медленно прогрызал  себе  путь
сквозь твердую сталь.
     И вот он исчез.
     Харнаан взглянул на телевизор, стоявший позади него. Экран был разбит
взрывной волной. Главный инженер вздрогнул.
     - Не думаете ли вы...
     Он осекся.
     Ван Дамм испытующе посмотрел на пего.
     - Что?
     - Пожалуй... Но... Я думаю о механической мутации.
     - Это невозможно! - убежденно заявил Ван Дамм. - Механическая чушь!
     -   А   все   же   подумайте!   Когда   жизнь   достигает   какого-то
кульминационного пункта,  происходит  мутация.  Это  биологический  закон.
Предположите, что Тор создал робота еще более совершенного,  чем  он  сам,
и... и...
     - Эта штука, - сказал Ван Дамм, указывая на дыру  в  стене,  -  может
быть чем угодно, но только не роботом. Это машина. И машина  мыслящая.  Но
она обладает силой, огромной силой. Наше дело -  выяснить,  как  применить
эту силу. - Он помолчал.
     - Может, спросить Тора?
     Харнаан покачал головой.
     - Не выйдет. Его мозг сгорел. Я это проверил.
     - А роботы не оставляют записей. Но ведь можем же мы как-то  выяснить
назначение этого прибора.
     - Прожигать отверстия в стали, - заметил Харнаан.
     - Попробуем сообразить, - сказал Ван Дамм, посмотрев на  свой  ручной
хронометр. - Мы должны поставить себя на место робота и  понять,  что  ему
могло прийти в голову.
     Харнаан взглянул на инженера аварийной  службы  и  поспешно  вышел  в
соседнюю комнату. Там не было никаких признаков машины. Но дыра в  потолке
объясняла все, что здесь произошло.
     Они поднялись по лестнице и на экране телевизора, стоявшего в  холле,
увидели, что прибор висит неподвижно в одном из цехов. Он оставался в  том
же  положении,  когда  Ван  Дамм  и  Харнаан  вошли   в   цех.   Пятьдесят
металлических станков были выстроены в ряд; рабочие с удивлением  смотрели
на плавающий в воздухе предмет.
     Подошел мастер.
     - Что это такое? - спросил он.  -  Новая  выдумка  Лаксингэма?  Может
быть, бомба?
     - Как она действует?
     - Никак. Только станки не работают.
     Ван Дамм взял длинный шест с металлическим наконечником и приблизился
к загадочной машине. Она медленно поплыла прочь.  Загнав  ее  в  угол,  он
ткнул в нее шестом - никакого результата. Тон гудения не изменился.
     - Теперь попробуйте включить станки, - предложил Харнаан.
     Они по-прежнему не работали.  Но  прибор,  будто  почуяв,  что  может
завоевать новые миры, скользнул к двери, прожег себе  путь  сквозь  нее  и
исчез.
     Теперь он вырвался из большого здания. С  балкона,  выступавшего  над
высокой, как утес, стеной, Харнаан и Ван Дамм могли, глядя вверх,  видеть,
как прибор плавно поднимается к небу. Он  исчез  где-то  в  вышине;  и  на
голову им полетели осколки флексигласа. Они едва успели спрятаться.
     - Он где-то натворит бед, и чует мое сердце, что в кабинете Туилла.
     Все было ясно. Джозеф  Туилл  был  одним  из  совладельцев  Компании,
богоподобным существом,  пребывавшим  в  разреженной  атмосфере,  в  самых
высоких башнях.
     Встревоженная охрана впустила их в служебные апартаменты Туилла.  Как
и предполагал Харнаан, случилось самое худшее.  Загадочно  гудящий  прибор
опустился на стол к магнату. Сам Туилл, оцепенев  от  ужаса,  скорчился  в
своем кресле и тупо уставился на машину. Он то вздрагивал  и  бледнел  как
полотно, то снова приходил в себя с интервалами примерно в три минуты.
     Ван Дамм выхватил пистолет.
     - Дайте мне ацетиленовый резак! - крикнул он и решительно  направился
к прибору, который поплыл  к  Туиллу.  Инженер  аварийной  службы,  быстро
повернувшись, выстрелил. Он промахнулся. Прибор поднялся вверх,  помедлил,
а потом пошел вниз сквозь письменный стол со  всеми  его  ящиками,  сквозь
ковер и пол - и исчез. Гудение постепенно утихло.
     Туилл вытер лицо.
     - Что это такое? - сказал он. - Я думал...
     Ван Дамм посмотрел на Харнаана. Тот перевел дух и сообщил  шефу  все,
что они знали.
     - Теперь мы уничтожим его, - закончил он. - Ацетиленовый резак быстро
его расплавит - ведь это не дюралой.
     Туилл снова напустил на себя важный вид.
     - Стойте, - приказал он, когда Харнаан уже повернулся к двери.  -  Не
уничтожайте его без надобности. Может, это все равно что взорвать алмазные
россыпи. Эта штука, должно быть, стоящая, даже если это оружие.
     - Она вам не причинила вреда? - спросил Ван Дамм.
     - Собственно говоря, нет. Сердце у меня то сжималось и  замирало,  то
опять начинало биться правильно.
     - На меня она так не действовала, - заметил Харнаан.
     - Нет? Может, и придется ее уничтожить, но помните - только в  случае
крайней необходимости. Тор был толковым роботом. Если мы узнаем назначение
этой штуки...
     Выйдя из кабинета, Ван Дамм  и  Харнаан  посмотрели  друг  на  друга.
Разумеется, Туилл был совершенно прав. Если бы только можно  было  изучить
возможности этого прибора! Вероятно, они неограниченны. По  внешнему  виду
ничего нельзя было сказать. Он прожег металлическую стену,  но  это  можно
было сделать с помощью ацетилена или  термита.  Его  неуловимое  излучение
подействовало на сердце Туилла. Но это тоже ни о чем не говорило.  Не  был
же прибор создан только для того, чтобы испортить Туиллу самочувствие.
     Прибором никто не управлял, но это не значило,  что  им  нельзя  было
управлять. И все-таки только Тор мог сказать, для  чего  он  так  поспешно
построил эту машину.
     - Попробуем проследить, какие она дает побочные эффекты; может  быть,
это позволит установить ее назначение, - предложил Харнаан.
     Ван Дамм возился в холле с телевизором.
     - Подождите минутку. Я хочу выяснить...
     Он резко заговорил в микрофон. Потом охнул с искренним огорчением.
     Все часы на заводе остановились.  Все  точные  инструменты  пришли  в
негодность.  Если  верить  показаниям  сейсмографа,  происходило   сильное
землетрясение. Если верить барометру, бушевал ураган.  А  если  судить  по
действию атомного ускорителя, вся материя стала до невозможности инертной.
     -  Невероятность!  -  произнес  Харнаан,  хватаясь  за  соломинку.  -
Коэффициент невероятности. Он переворачивает законы вероятности.
     - Вам то-что от этого? - ответил Ван Дамм. - Вы скоро начнете считать
по пальцам. Мы имеем дело с логичной, лишенной эмоций наукой. Стоит только
найти ключ, и все станет ясным как дважды два.
     - Но мы не  знаем  всех  возможностей  робота.  Он  мог  создать  что
угодно... нечто выходящее за пределы нашего понимания.
     - Вряд ли, - с присущим ему здравым смыслом заметил Ван  Дамм.  -  До
сих пор с  точки  зрения  современной  науки  прибор  не  совершил  ничего
невозможного.
     Телевизор истерически застрекотал. Па глазах  у  них  все  сотрудники
исследовательского отдела B-4 превратились в  скелеты,  а  потом  и  вовсе
исчезли. Разумеется, там побывал прибор.
     - Да... - сказал Ван Дамм немного хриплым голосом. - Я все-таки схожу
за резаком. Так мне будет спокойнее.
     Пока они доставали это оружие, оказалось, что исчезнувшие  сотрудники
появились снова, причем загадочный эксперимент нисколько им  не  повредил.
Тем временем прибор посетил Отдел личного  состава,  до  истерики  испугал
секретаршу, засветил пленки и  привел  в  состояние  невесомости  огромный
сейф, так что тот повис на потолке, среди кусков раздавленного пластика.
     - Теперь он  уничтожает  силу  тяжести,  -  с  горечью  констатировал
Харнаан. - Попробуйте свести воедино все, что нам о нем известно.  До  сих
пор мы знали, что прибор уничтожает силу тяжести, делает людей невидимыми,
выключает электроэнергию и  вызывает  у  Туилла  сердечные  приступы.  Все
говорит только о том, что это машина разрушения.
     - Она ведет себя все хуже и хуже, - согласился Ван Дамм. -  Но  нужно
еще поймать ее, прежде чем мы сможем  направить  шланг  на  эту  проклятую
штуковину.
     Он пошел было к лифту, но передумал и  включил  ближайший  телевизор.
Новости были отнюдь  не  обнадеживающие.  Прибор  забрался  в  продуктовый
склад, и там скисло все молоко.
     - Хотел бы я напустить его на Лаксингэм, - заметил Харнаан.  -  Ну  и
натворил бы он там делишек...  Бог  свидетель,  нам-то  он  изо  всех  сил
старается навредить! Если бы мы только знали, как им управлять!
     - Телепатическим способом, - во второй раз подсказал Ван Дамм.  -  Но
нам нельзя пробовать. Судя по тому, что он уже натворил,  он  расщепит  на
нейтроны весь округ, если мы... ха-ха!.. попытаемся управлять им.
     - Может быть, только робот способен им управлять, - произнес  Харнаан
и вдруг, просияв, щелкнул пальцами.
     - Продолжайте!
     - Существует еще один робот, построенный по образцу Тора.  Он  совсем
готов, закончен, и в его  электронную  память  вложена  целая  библиотека.
Остается только снабдить его энергией. Да,  вот  это  идея.  Мы  не  можем
представить себе назначение этого прибора, но другой робот, такой же,  как
Тор, сможет. Ведь он обладает совершенной логикой, не так ли?
     - Насколько это безопасно? - нерешительно сказал Ван Дамм. - А  вдруг
он направит прибор на нас? А что, если этот агрегат создан для того, чтобы
превратить роботов в господствующую расу?
     - Похоже, как будто вы сами спятили, - съязвил Харнаан.
     Он передал по телевизору какие-то распоряжения и, улыбаясь, отошел от
него. Через пятнадцать минут должен был явиться Тор-2 в состоянии  рабочей
готовности, мыслящий и способный разрешать любые задачи.
     Однако эти четверть часа прошли в тревоге и волнениях. Прибор, словно
подстрекаемый  каким-то  демоном,  стремился  забраться  в  каждый   отдел
гигантского предприятия. Он превратил  ценную  партию  золотых  слитков  в
почти ничего не стоящий свинец. Он  аккуратно,  полосками  снял  одежду  с
важного клиента в верхней башне. Потом снова пустил в  ход  все  часы,  но
только в обратную сторону. И  еще  раз  нанес  визит  несчастному  мистеру
Туиллу, вызвав у него новый сердечный приступ, после чего от  босса  стало
исходить неясное красноватое сияние, которое окончательно  исчезло  только
через месяц после этого происшествия.
     За эти пятнадцать минут нервы у всех были взвинчены еще больше, чем в
последний  раз,  когда  бомбардировщики  Лаксингэма  кружили  над  башнями
Компании. Туилл пытался что-то объяснить своим компаньонам в  Нью-Йорке  и
Чикаго и выкрикивал проклятия. Техники и аварийные монтеры  налетали  друг
на друга в холлах. Над зданием парил вертолет, готовый сбить  прибор,  как
только тот попытается ускользнуть. Акционеры Компании молили небеса, чтобы
прибор в конце концов оставил их в покое.
     А загадочный нервирующий прибор, который всегда появлялся неожиданно,
весело плыл своей дорогой, пока что причинив не так уж много  вреда,  если
не считать того, что он дезорганизовал всю Компанию.  Пока  подготавливали
Тора-2, Харнаан грыз ногти. Затем он помог быстро  смонтировать  робота  и
вместе с ним спустился в лифте, чтобы присоединиться к Ван Дамму,  который
запасся резаком и ожидал  Харнаана  на  одном  из  нижних  этажей,  где  в
последний раз видели прибор.
     Ван Дамм окинул робота испытующим взглядом.
     - Ему заданы условия и он может действовать?
     - Да, - кивнул Харнаан. - Ты знаешь, чего мы хотим, Тор-2, не так ли?
     - Да, - ответил робот. - Но, не видя аппарата, я не  могу  определить
его назначение.
     - Спору  нет,  -  проворчал  Ван  Дамм,  когда  мимо  него  с  визгом
пронеслась какая-то блондинка. - Наверное, он в этой конторе.
     Ван Дамм пошел впереди. Из конторы, конечно, все убежали,  а  прибор,
слабо жужжа, висел в  воздухе  посреди  комнаты.  Тор-2  прошел  вслед  за
Харнааном и остановился, пристально разглядывая загадочную машину.
     - Он живой? - тихо спросил Харнаан.
     - Нет.
     - Это машина?
     - Похоже, что он был создан, чтобы решить определенную задачу...  это
несомненно. Но я не знаю, решил ли он задачу, для которой он  был  создан.
Есть только один способ получить ответ.
     Тор-2 шагнул вперед. Прибор плавал, и линза была нацелена на  робота.
Какой-то инстинкт предостерег Харнаана. Он услышал, как гудение усилилось,
и в тот же миг бросился к Ван Дамму. Оба они  столкнулись,  и  портативный
резак, выскользнув из рук инженера аварийной службы,  тяжело  стукнулся  о
стену и ушиб ногу Харнаана.
     Но он почти не почувствовал боли, так как был поглощен более  важными
событиями. От прибора протянулся яркий розовый луч и осветил Тора-2. В  то
же время гудение усилилось и перешло в пронзительный, действующий на нервы
вой. Он длился недолго - затем раздался взрыв, который ослепил  и  оглушил
обоих людей. На них обрушился стол.
     Харнаан надрывно закашлялся и что-то  пробормотал.  Он  почувствовал,
что остался жив, и  даже  слегка  удивился  этому.  Поднимаясь,  он  успел
заметить, как Ван Дамм выскочил вперед, держа в  руке  резак  и  направляя
воющее пламя на прибор, который не сделал никакой попытки ускользнуть.  Он
накалился докрасна и затем начал плавиться. Капли металла потекли на  пол.
Прибор, или, вернее, то, что от  него  осталось,  упал  с  глухим  стуком,
теперь уже безвредный и лишенный смысла.
     Ван Дамм отвел шланг. Тихое гудение прекратилось.
     - Опасная штука, - сказал он, глядя на Харнаана блуждающим  взглядом.
- Успел как раз вовремя. Вы ранены?
     - Как  раз  вовремя!  -  повторил  Харнаан,  указывая  на  робота.  -
Взгляните сюда!
     Ван Дамм увидел Тора-2, которого постигла та же участь, что и Тора-1.
Разбитый, расплавленный робот лежал возле двери.
     Харнаан провел рукой по щеке и посмотрел на  почерневший  металл.  Он
прислонился к столу; постепенно лицо его прояснилось, и он улыбнулся.  Ван
Дамм в изумлении глядел на него.
     - Какого черта...
     Но Харнааном овладел почти истерический смех.
     - Он... он выполнил свое  назначение,  -  наконец  выговорил  главный
инженер. - Какой... какой удар для Компании! Прибор сработал!
     Ван Дамм схватил его за плечо и  начал  трясти.  Харнаан  успокоился,
хотя губы его все еще кривились в улыбке.
     - О'кей, - произнес он наконец. - Я я ничего не мог с собой поделать.
Очень уж забавно!
     - Что? - спросил Ван Дамм. - Если вы видите здесь что-то забавное...
     Харнаан перевел дух.
     - Этот... ну, этот порочный круг. Разве вы еще не  догадались,  зачем
был создан прибор?
     - Лучи смерти или что-нибудь в этом роде?
     - Вы упустили из виду то, что сказал Тор-2: есть только  один  способ
узнать, может ли прибор сделать то, ради чего он был создан.
     - Ну, так какой же это способ?
     Харнаан фыркнул.
     -  Рассуждайте  логически.  Помните  первых   роботов,   которых   мы
изготовляли? Их всех портили, и  потому  мы  стали  выпускать  роботов  из
дюралоя, которых по идее нельзя было разрушить. А роботы  создавались  для
того, чтобы решать задачи, - в этом был смысл их  существования.  Все  шло
хорошо до тех пор, пока они не теряли рассудка.
     - Я все это знаю, - нетерпеливо сказал Ван Дамм. -  Но  при  чем  тут
прибор?
     - Они портились, - продолжил Харнаан, -  когда  перед  ними  вставала
неразрешимая задача. Это элементарная психология. Перед Тором встала та же
задача, но он разрешил ее.
     По  лицу  Ван  Дамма  стало  видно,  что   он   постепенно   начинает
догадываться.
     Харнаан продолжил:
     - Постепенно роботы задумывались над  задачей,  неизбежно  встававшей
перед ними: как они сами могут быть разрушены. Мы конструировали их  таким
образом, чтобы  они  в  большей  или  меньшей  степени  могли  действовать
самопроизвольно. Это был единственный способ сделать их хорошими мыслящими
машинами. Перед роботами, похороненными в цементе, вставала задача:  каким
образом разрушить самих себя; не в силах ее решить, они  теряли  рассудок.
Тор-1 оказался умнее. Он нашел ответ. Но у него  был  единственный  способ
проверить правильность решения - на себе самом!
     - Но он же знал, что Тор-1 был уничтожен...
     - Тор-2  знал,  что  прибор  подействовал  на  Тора-1,  но  не  знал,
подействует ли он на него самого. Роботы обладают холодной логикой. У  них
нет  инстинкта  самосохранения.  Тор-2  просто   испытал   прибор,   чтобы
посмотреть, сможет ли он решить ту же задачу. -  Харнаан  перевел  дух.  -
Прибор решил ее.
     - Что мы скажем Туиллу? - безучастно спросил Ван Дамм.
     - Что мы  можем  ему  сказать?  Правду,  -  что  мы  зашли  в  тупик.
Единственные роботы, которых нам стоит производить, - это мыслящие  машины
из дюралоя, а они будут уничтожать сами себя, как только  начнут  задавать
себе вопрос, в самом ли деле их нельзя  разрушить.  Каждый  из  выпущенных
нами роботов дойдет до последнего  испытания  -  саморазрушения.  Если  мы
сделаем их не  такими  разумными,  их  нельзя  будет  применять.  Если  мы
перестанем применять дюралой, Лаксингэм  или  другая  компания  начнет  их
портить.  Роботы,  конечно,  замечательная  вещь,  но   они   родятся   со
стремлением к самоубийству.  Ван  Дамм,  я  боюсь,  нам  придется  сказать
Туиллу, что Компания зашла в тупик.
     - Так в этом и состояло истинное назначение прибора, а? - пробормотал
инженер аварийной службы. - А  все  остальные  его  проделки  -  это  лишь
побочные явления, результаты действия неуправляемой машины?
     - Да.
     Харнаан направился к двери, обойдя полурасплавленные останки  робота.
Он с грустью взглянул на свое погибшее создание и вздохнул.
     - Когда-нибудь, возможно, мы и найдем выход. Но сейчас,  по-видимому,
получился порочный круг. Нам не следовало называть его  Тором,  -  добавил
Харнаан, выходя в холл. - Я думаю, правильнее было бы назвать его Ахиллом.





                                 ГОДОВЩИНА


     Все было готово к ежегодному ритуалу.
     На этот раз очередь была дома Мура, и поэтому  миссис  Мур  с  детьми
покорно отправилась на вечер к своей матери.
     Уоррен Мур со слабой улыбкой осмотрел комнату. Вначале его  заставлял
действовать только энтузиазм  Марка  Брендона,  но  теперь  ему  и  самому
нравилось вспоминать. Он решил, что это приходит с возрастом, с  двадцатью
добавочными годами. У него  вырос  животик,  поредели  волосы,  смягчилась
челюсть, и, что хуже всего, он стал сентиментален.
     Так что  окна  были  поляризованы  до  полной  непрозрачности,  шторы
опущены. Лишь кое-где огоньки на стенах, так отмечалось слабое освещение и
ужасная изолированность давнего дня крушения.
     На столе пакеты и тюбики космического рациона и,  конечно,  в  центре
нераспечатанная бутылка зеленой воды  джабра,  крепкого  напитка,  который
можно извлечь только из химически активных марсианских грибов.
     Мур  посмотрел  на  часы:  скоро  будет  и  Брендон;  он  никогда  не
опаздывает  на   этот   праздник.   Единственное   беспокойство   вызывало
воспоминание о голосе Брендона в трубке: "Уоррен, на этот раз у  меня  для
тебя сюрприз. Подожди и увидишь. Подожди и увидишь".
     Муру всегда казалось, что Брендон почти не стареет.  Младший  из  них
сохранил стройность и энергию, с какой относился к жизни на пороге  своего
сорокалетия. Сохранил способность возбуждаться  при  хороших  известиях  и
впадать в отчаяние при плохих. Волосы его начали седеть, но  в  остальном,
когда Брендон расхаживал взад и вперед, быстро говоря на пределе громкости
о чем угодно, Муру не нужно  было  даже  закрывать  глаза,  чтобы  увидеть
впавшего в ужас юношу на обломках "Серебряной королевы".
     Прозвучал дверной сигнал, и Мур, не оборачиваясь, пнул реле.
     - Входи, Марк.
     Но ответил незнакомый голос, негромко, вопросительно:
     - Мистер Мур?
     Мур  быстро  обернулся.  Брендон,  конечно,  тоже  здесь,  но  сзади,
возбужденно  улыбается.  Перед  ним  стоит   кто-то   другой,   невысокий,
приземистый, совершенно лысый, сильно загорелый и с ощущением  космоса  во
всем облике.
     Мур удивленно сказал:
     - Майк Ши... _М_а_й_к _Ш_и_, клянусь космосом!
     Они со смехом пожали друг другу руки.
     Брендон сказал:
     - Он связался со мной  через  контору.  Вспомнил,  что  я  работаю  в
"Атомик Продактс"...
     - Годы прошли, - сказал Мур. -  Ну-ка  посмотрим,  ты  был  на  Земле
двенадцать лет назад...
     - Он никогда не был на годовщине, - заметил  Брендон.  -  Как  насчет
этого? Сейчас он уходит в отставку. Из космоса в место,  которое  купил  в
Аризоне. Пришел поздороваться со мной перед отъездом -  только  для  этого
задержался в городе, - а я был уверен, что он приехал на годовщину. "Какую
годовщину?" - спросил этот старый чудак.
     Ши с улыбкой кивнул.
     - Он говорит, что ты из этого каждый год устраиваешь праздник.
     - Еще бы, - с энтузиазмом подтвердил Брендон, - и сегодня мы  впервые
будем отмечать втроем, впервые настоящая годовщина.  Двадцать  лет,  Майк,
двадцать лет, как Уоррен собрал то, что оставалось от крушения,  и  привел
нас на Весту.
     Ши осмотрелся.
     - Космический рацион? Я тут как дома. И джабра. Да, помню... двадцать
лет. Я никогда об этом не думал, и теперь, сразу, все как вчера.  Помните,
как мы наконец добрались до Земли?
     -  Помню  ли  я?  -  воскликнул  Брендон.  -  Парады,  речи.   Уоррен
единственный настоящий герой в этом деле, и мы  все  продолжали  повторять
это, но никто не обращал внимания. Помните?
     - Ну, ладно, - сказал Мур. - Мы были первыми пережившими  космическое
крушение. Мы были необычны, а все необычное привлекает внимание и достойно
быть отмеченным. Это иррационально.
     - Эй, - сказал Ши,  -  а  помните  песню,  которую  по  этому  поводу
сочинили? Марш? "Мы поем о дорогах в космосе, о безумных путях людей..."
     Своим  чистым  тенором  подхватил  Брендон,  и  даже  Мур   поддержал
последнюю строку, так что задрожали шторы.  "...на  обломках  корабля",  -
закончили они и рассмеялись.
     Брендон сказал:
     - Давайте откроем  джабру  и  немного  выпьем.  Этой  бутылки  должно
хватить на весь вечер.
     Мур объяснил:
     - Марк настаивает на полной аутентичности. Надеюсь, он не ждет, чтобы
я вылез из окна и облетел вокруг дома.
     - А это мысль, - заявил Брендон.
     -  Помните  наш  последний  тост?  -  Ши  поднял  пустой   стакан   и
провозгласил: - Джентльмены, за наш годовой запас доброй старой аш два  о,
который нас не подвел. Три пьяных бродяги, когда приземлились. Ну, мы были
детьми. Мне было тридцать, и я считал себя стариком. А теперь, - голос его
внезапно стал печальным, - меня отправили на пенсию.
     - Пей! -  сказал  Брендон.  -  Сегодня  тебе  снова  тридцать,  и  мы
вспоминаем день на "Серебряной  королеве",  хотя  больше  никто  этого  не
помнит. Грязная переменчивая публика.
     Мур рассмеялся.
     - А чего ты ожидал? Национальный праздник  каждый  год  с  ритуальной
пищей и питьем - космическими рационами и джаброй?
     - Послушайте,  мы  по-прежнему  единственные  пережившие  космическое
крушение, а посмотрите на нас. Нас все забыли.
     - Ну, это неплохое забвение. Мы отлично провели время,  а  это  слава
дала нам хороший толчок вверх по лестнице. У нас все хорошо, Марк.  И  так
же было бы у Майка Ши, если бы он не захотел вернуться в космос.
     Ши улыбнулся и пожал плечами.
     - Мне там нравилось. Я не жалею. Со  страховой  компенсацией  у  меня
теперь есть деньги для пенсионной жизни.
     Брендон, вспоминая, сказал:
     - Крушение стоило "Транскосмической страховой" немалых денег. Но  все
равно кое-чего не  хватает.  Скажи  в  наши  дни  кому-нибудь  "Серебряная
королева", и он сможет  ответить  только  "Квентин",  если  вообще  сможет
ответить.
     - Кто? - спросил Ши.
     - Квентин. Доктор Хорас Квентин. Он  один  из  погибших  на  корабле.
Спросишь: "А как же трое выживших?" и они просто уставятся на тебя.
     Мур спокойно сказал:
     - Послушай, Марк, с  этим  нужно  смириться.  Квентин  был  одним  из
величайших ученых, а мы кто? Никто.
     - Мы выжили. Мы по-прежнему единственные пережившие катастрофу.
     - Ну и что? На корабле был Джон Хестер,  тоже  известный  ученый.  Не
масштаба Квентина, но очень известный. Кстати, я  сидел  рядом  с  ним  за
последним обедом, перед тем как ударил камень. Ну, так вот, из-за того что
в этом крушении погиб Квентин, смерть Хестера никто не заметил.  Никто  не
помнит, что Хестер погиб  на  "Серебряной  королеве".  Все  помнят  только
Квентина. Нас тоже забыли, но мы по крайней мере живы.
     - Вот что я вам скажу,  -  произнес  наконец  Брендон  после  долгого
молчания,  когда  стало  ясно   что   логическое   разъяснение   Мура   не
подействовало, - мы снова заброшены. Двадцать лет назад  в  этот  день  мы
были заброшены на Весте. Сегодня мы заброшены в забвении. И вот  мы  снова
вместе втроем, и то, что произошло, может произойти  снова.  Двадцать  лет
назад Уоррен привел нас на Весту. Давайте решим новую проблему.
     - Уничтожим забвение? - спросил Мур. - Станем знамениты?
     - Конечно. А почему бы  и  нет?  Ты  знаешь  лучший  способ  отметить
двадцатую годовщину?
     - Нет, но мне интересно, с чего ты начнешь. Я думаю, никто не  помнит
"Серебряную королеву", ну, если не считать Квентина,  поэтому  тебе  нужно
придумать что-нибудь такое, чтобы крушение снова вспомнили. Для начала.
     Ши беспокойно пошевелился, и задумчивое выражение  появилось  на  его
грубоватом лице.
     - Кое-кто помнит "Серебряную королеву". Страховая  компания.  Знаете,
вы напомнили мне кое-что забавное. Десять-одиннадцать лет назад я  был  на
Весте и спросил, на месте ли та развалина, на которой мы  спустились.  Мне
сказали, конечно, кто ее будет увозить? И я  подумал,  дай-ка  взгляну  на
нее, и полетел туда с  ранцевым  двигателем  на  спине.  На  Весте,  с  ее
тяготением, этого достаточно. Ну, я немного увидел, только на  расстоянии.
Там все закрыто силовым полем.
     Брови Брендона взлетели до неба.
     - Наша "_С_е_р_е_б_р_я_н_а_я К_о_р_о_л_е_в_а_?" Чего ради?
     - Я вернулся и спросил, почему это. Мне ничего не  ответили,  она  не
знали, что я туда собираюсь. Сказали, что все  это  принадлежит  страховой
компании.
     Мур кивнул.
     - Конечно. Они получили права, когда заплатили нам. Я сам  подписывал
документ, отказываясь от прав, когда получал компенсационный чек. Вы тоже,
я уверен.
     Брендон спросил:
     - Но зачем силовое поле? К чему вся эта секретность?
     - Не знаю.
     - Обломки ничего не стоят, даже на лом  не  годятся.  Слишком  дорого
было бы из перевозить.
     Ши ответил:
     - Верно. Но забавно: они по-прежнему продолжат вылавливать в  космосе
обломки. Там их была большая груда. Я видел, по  мне,  это  просто  мусор,
согнутые рамы, ну, сами знаете. Я  спрашивал,  мне  сказали,  что  корабли
продолжают привозить обломки, и страховая компания установила  стандартную
цену за каждый кусок "Серебряной королевы", поэтому корабли в окрестностях
"Весты" всегда их ищут. Во время своего последнего полета  я  снова  пошел
взглянуть на "Серебряную королеву", и груда хлама стала больше.
     - Они все еще ищут? - Глаза Брендона блестели.
     -  Не   знаю.   Может,   уже   перестали,   но   куча   больше,   чем
десять-одиннадцать лет назад. Должно быть, еще ищут.
     Брендон откинулся на стуле и скрестил ноги.
     - Это очень странно.  Расчетливая  страховая  компания  тратит  массу
денег,   прочесывая   пространство   вокруг   Весты,   отыскивая   обломки
двадцатилетней давности крушения.
     - Может, стараются доказать, что был саботаж, - сказал Мур.
     - Через двадцать лет? Они не получат назад  свои  деньги,  даже  если
докажут. Мертвое дело.
     - Но они могли годы назад прекратить поиски.
     Брендон решительно встал.
     - Давайте спросим. В этом что-то странное, а я уже  наджабрифицирован
и нагодовщинен и хочу узнать.
     - Конечно, - согласился Ши, - но кого спросим?
     - Мультивак, - ответил Брендон.
     Ши широко раскрыл глаза.
     - Мультивак! Эй, Мур, у тебя здесь есть терминал Мультивака?
     - Да.
     - Никогда не видел, а всегда хотелось взглянуть.
     - Тут не на  что  смотреть,  Майк.  Похоже  на  пишущую  машинку.  Не
смешивай терминал Мультивака с самим Мультиваком. Я не  знаю  никого,  кто
видел бы Мультивак.
     Мур улыбнулся при этой мысли. Он  сомневался,  чтобы  когда-нибудь  в
жизни оказался вблизи одного из немногих техников, проводящих рабочие  дни
в глубинах Земли в каком-то тайном  месте,  обслуживая  мощный,  длиной  в
милю, суперкомпьютер, который содержит в своей памяти все известное людям,
руководит  экономикой  человечества,  направляет   научные   исследования,
помогает принимать политические решения, и у него  еще  остаются  миллионы
ячеек, позволяющих отвечать на вопросы отдельных людей, если, конечно, они
не нарушают права на тайну других людей.
     Они поднялись на второй этаж, и Брендон сказал:
     - Я подумывал о том, чтобы установить Мультивака-младшего для  детей.
Домашние задания и прочее, знаете. Но не хотел,  чтобы  он  стал  для  них
просто забавой и игрушкой. Как ты с этим справляешься, Уоррен?
     Мур ответил:
     - Они показывают вопросы сначала мне. Если я не пропускаю,  Мультивак
их не видит.
     Терминал Мультивака действительно представлял собой клавиатуру,  чуть
больше пишущей машинки.
     Мур набрал координаты, установил связь  со  всемирной  информационной
цепью и сказал:
     - Теперь слушайте. Для протокола. Я против этого и соглашаюсь  только
из-за годовщины и  еще  потому,  что  достаточно  глуп,  чтобы  испытывать
любопытство. А теперь как сформулировать вопрос?
     Брендон ответил:
     -  Просто   спроси:   по-прежнему   ли   Транскосмическая   страховая
разыскивает обломки крушения "Серебряной королевы" ы  окрестностях  Весты?
Нужен простой ответ: да или нет.
     Мур пожал плечами и набрал вопрос, а Ши с  интересом  следил  за  его
действиями.
     Астронавт спросил:
     - Как от отвечает? Говорит?
     Мур негромко рассмеялся.
     - О, нет. _С_т_о_л_ь_к_о_ денег  я  не  могу  потратить.  Эта  модель
печатает ответ на ленте, лента выходит вот из этой щели.
     Действительно, в этот момент показалась короткая лента. Мур взял  ее,
бросил взгляд и сказал:
     - Ну, Мультивак говорит да.
     - Ха! - воскликнул Брендон. - Я вам говорил! А теперь спроси почему.
     - Ну, это глупо.  Такой  вопрос  будет  нарушением  права  на  тайну.
Получим желтое "Объясните причины".
     - Спроси, и узнаем. Ведь поиски  обломков  -  не  тайна.  Может,  они
считают, что и причина не тайна.
     Мур пожал плечами. Он напечатал:
     -  Почему  Транскосмическая  страховая  продолжает  поиски   обломков
"Серебряной королевы" - в связи с предыдущим вопросом?
     Почти тут же показался желтый листочек:
     - Укажите причины необходимости получения запрашиваемой информации.
     - Хорошо, - сказал, не смутившись, Брендон,  -  скажи,  что  мы  трое
выживших и имеем право знать. Давай. Скажи ему.
     Мур сформулировал ответ, появился еще один желтый листок:
     - Причины несущественны. Ответ не может быть дан.
     Брендон сказал:
     - Не понимаю, какие причины держать это в тайне.
     - Решает Мультивак, - ответил Мур. - Он взвешивает указанные  причины
и,  если  считает,  что  ответ  неэтичен  по  отношению   к   кому-нибудь,
отказывает. Даже правительство не может в таком случае получить ответ  без
решения суда, а суд идет против Мультивака раз в десять лет.  Так  что  же
нам делать?
     Брендон  вскочил  и  быстро  забегал  взад  и  вперед  по  комнате  в
характерной для себя манере.
     - Ладно, попробуем  выяснить  самостоятельно.  Что-то  очень  важное,
иначе они не пошли бы на такие сложности.  Согласимся,  что  они  не  ищут
свидетельства  саботажа  двадцатилетней  давности.   Но   Транскосмическая
страховая все-таки что-то ищет, что-то настолько ценное, что не  перестает
искать. Что может быть таким ценным?
     - Марк, ты фантазер, - сказал Мур.
     Брендон, очевидно, не слышал его.
     - Это не могут быть драгоценности,  деньги  или  какие-нибудь  тайны.
Просто нет таких драгоценностей, которые оправдали бы  все  расходы.  Даже
если бы "Серебряная королева" была из чистого золота. Но  что  может  быть
более ценным?
     - Трудно оценивать стоимость, Марк, - сказал Мур. - Письмо как листок
испорченной бумаги не стоит  и  сотой  доли  цента,  но  корпорация  может
заплатить за него сто миллионов долларов - в зависимости от того, что  там
написано.
     Брендон энергично кивнул.
     - Верно. Документы. Ценные бумаги. Итак, у кого  вероятнее  всего  на
корабле могли быть документы, стоимостью в миллиарды?
     - Откуда нам знать?
     - А как насчет доктора Хораса  Квентина?  Как  насчет  него,  Уоррен?
Только его люди и помнят. У него могли быть с собой документы. Подробности
нового открытия, может быть. Черт возьми, если бы я  только  видел  его  в
пути, он мог бы сказать что-нибудь, просто в обычном разговоре. А  ты  его
видел, Уоррен?
     - Насколько могу вспомнить, нет. И не разговаривал  с  ним.  Так  что
обычный разговор отпадает. Конечно, я мог пройти мимо него, не  зная,  кто
это.
     - Нет, не мог, - сказал Ши,  неожиданно  ставший  задумчивым.  -  Мне
кажется, я кое-что припомнил. Один из пассажиров никогда не  покидал  свою
каюту. Об этом рассказывал стюард. Даже в столовую не приходил.
     - И это был Квентин? - спросил Брендон, переставший расхаживать  и  с
нетерпением смотревший на астронавта.
     - Возможно, мистер Брендон. Возможно, и он. Но не знаю, точно ли это.
Не помню. Но, должно  быть,  большая  шишка,  потому  что  на  космическом
корабле не очень-то принято разносить еду по каютам. Только очень  большая
шишка может себе это позволить.
     - А Квентин и был большой шишкой  в  этом  полете,  -  удовлетворенно
сказал Брендон. - Значит, у него что-то было в каюте. Что-то очень важное.
Что-то такое, что он прятал.
     - Могла быть просто космическая болезнь, - сказал Мур, - однако...  -
Тут он нахмурился и замолк.
     - Давай, - настойчиво сказал Брендон. - Ты тоже что-то вспомнил?
     - Может быть. Я говорил вам, что на последнем обеде сидел  за  столом
рядом с доктором Хестером. Он что-то говорил, что надеялся  встретиться  в
пути с доктором Квентином, но ему не повезло.
     - Конечно, - воскликнул Брендон, - потому что Квентин не  выходил  из
каюты.
     - Э_т_о_г_о_ он не говорил. Но о Квентине  мы  говорили.  Что  же  он
сказал? - Мур прижал  ладони  к  вискам,  как  будто  силой  хотел  выжать
двадцатилетней давности воспоминания. - Точные  слова,  конечно,  не  могу
вспомнить, но что-то о том, что Квентин слишком театрален,  слишком  любит
мелодраматические эффекты - что-то в этом  роде.  И  они  направлялись  на
научную конференция на Ганимеде, и Квентин даже не захотел объявлять  тему
своего доклада.
     - Все совпадает. - Брендон возобновил свое быстрое расхаживание. - Он
сделал новое большое открытие, которое держал в абсолютной  тайне,  потому
что хотел объявить  о  нем  на  конференции  на  Ганимеде  с  максимальным
драматическим эффектом. А не выходил из своей каюты, потому что думал, что
Хестер выпытает у него тайну - и так бы и было, готов  спорить.  И  камень
ударил в корабль, и  Квентин  погиб.  Транскосмическая  страховая  провела
расследование,  собрала  слухи  о  новом  открытии  и  решила,  что   если
приобретет контроль над этим открытием, то покроет все расходы  и  гораздо
больше. Поэтому она приобрела права на корабль и с  тех  пор  охотится  за
бумагами Квентина.
     Мур улыбнулся: он испытывал привязанность к Брендону.
     - Марк, прекрасная теория. вечер того  стоил:  смотреть,  как  ты  из
ничего делаешь что-то.
     - Да? Что-то из ничего? Давайте снова  спросим  Мультивак.  Я  оплачу
счет за этот месяц.
     - Все в порядке. Ты мой гость.  Но  если  не  возражаете,  я  принесу
наверх бутылку джабры. Хочу немного выпить, чтобы сравняться с вами.
     - Я тоже, - сказал Ши.
     Брендон  сел  к  машинке.  Дрожащими  от  возбуждения   пальцами   он
напечатал:
     - Каковы темы последних исследований доктора Квентина?
     Когда появился ответ, на этот раз на белом листке, Мур принес бутылку
и стаканы. Ответ длинный, печать мелкая, в основном  ссылки  на  статьи  в
научных журналах, вышедших двадцать лет назад.
     Мур просмотрел список.
     - Я не физик, но, кажется, он интересовался оптикой.
     Брендон нетерпеливо покачал головой.
     - Все это опубликовано. А нам нужно еще не опубликованное.
     - Этого мы никогда не узнаем.
     - Страховая компания узнала.
     - Это только твоя теория.
     Брендон сжал подбородок рукой.
     - Позволь мне задать Мультиваку еще один вопрос.
     Он снова сел и стал печатать:
     - Сообщите имена и номера живущих коллег доктора Хораса  Квентина  по
факультету университета, где он работал в последние годы.
     - Откуда ты знаешь, что он работал в университете? - спросил Мур.
     - Если это не так, Мультивак нам скажет.
     Появился листок. На нем было только одно имя.
     Мур спросил:
     - Ты собираешься позвонить этому человеку?
     - Конечно, -  сказал  Брендон.  -  Отис  Фитцсиммонс,  с  детройтским
номером. Уоррен, можно?...
     - Ты мой гость, Марк. И это часть игры.
     Брендон набрал номер. Ответил женский голос. Брендон спросил  доктора
Фитцсиммонса, последовало недолгое молчание.
     Потом тонкий голос сказал: "Алло". Голос старческий.
     Брендон ответил:
     -  Доктор  Фитцсиммонс,  я  представляю  Транскосмическую   страховую
компанию по вопросу о докторе Хорасе Квентине...
     - Ради Бога, Марк, - прошептал Мур, но Брендон предупреждающе  поднял
руку.
     Последовала пауза, такая долгая, будто связь  прервалась,  потом  все
тот же старческий голос произнес:
     - После всех этих лет? Опять?
     Брендон щелкнул пальцами в  жесте  торжества.  Но  ответил  спокойно,
быстро:
     - Мы все еще пытаемся найти. Если бы вы, доктор,  припомнили,  что  у
доктора Квентина могло быть с  собой  в  его  последнем  путешествии,  что
относится к его неопубликованному открытию.
     - Ну, - послышалось нетерпеливое щелканье языком,  -  я  уже  говорил
вам, что не знаю. И не хочу, чтобы меня  тревожили.  Не  знаю  ничего.  Он
намекал, но он всегда намекал на какие-то новые устройства и изобретения.
     - Какие устройства, сэр?
     - Говорю  вам,  не  знаю.  У  него  было  слово,  и  я  вам  об  этом
рассказывал. Не думаю, чтобы это имело значение.
     - Но этого слова нет в наших записях, сэр.
     - Должно быть. Как же оно звучало? Вот как. Оптикон.
     - С буквой К?
     - Кажется. Мне все равно. И пожалуйста, больше меня не беспокойте. До
свиданья, - он все еще ворчал, прерывая связь.
     Брендон был доволен.
     Мур сказал:
     - Марк, глупее ничего нельзя  придумать.  Выдавать  себя  за  другого
незаконно. Если он пожалуется...
     - Зачем ему? Он уже забыл обо всем. Но разве ты не понимаешь, Уоррен?
Транскосмическая уже расспрашивала его об этом? Он все время повторял, что
уже рассказывал об этом.
     - Ну, хорошо. Но все равно слишком много предположительного. Что  еще
мы знаем?
     - Мы знаем также, - сказал Брендон,  -  что  приспособление  Квентина
называется оптикон.
     -  И  что  Транскосмическая  страховая  ищет   либо   оптикон,   либо
относящиеся к нему документы. Может, подробности Квентин хранил в  голове,
но  у  него  была  модель  инструмента.  Ведь  Ши  сказал,  что  подбирают
металлические обломки. Верно?
     - Да, там груда металла, - согласился Ши.
     - Если бы они искали бумаги, металл оставили бы в космосе.  Итак,  мы
ищем инструмент, который мог бы называться оптикон.
     - Даже если твои теории правильны и мы  ищем  оптикон,  поиск  сейчас
совершенно безнадежен, - уверенно  сказал  Мур.  -  Сомневаюсь,  чтобы  на
орбите вокруг Весты оставалось больше десяти процентов обломков.  Скорость
убегания на Весте практически равна нулю. Только удачный толчок  в  нужном
направлении и с нужной скоростью привел нашу развалину  на  орбиту  вокруг
Весты. Остальное разбросано по всей Солнечной системе на  самых  различных
орбитах.
     - Но ведь компания подбирает обломки, - сказал Брендон.
     - Да, те десять процентов, что оставались на орбите вокруг  Весты.  И
все.
     Брендон не сдавался. Он задумчиво сказал:
     - Допустим, он там и они его не нашли. Мог  ли  кто-нибудь  опередить
их?
     Майк Ши рассмеялся.
     - Мы там были, но унесли только свои шкуры, и я и этому рад. Что еще?
     - Верно, - согласился Мур, - и  если  кто-нибудь  нашел  там  что-то,
почему держит в тайне?
     - Может, просто не подозревает, что это такое.
     - Тогда как же мы... - Мур смолк и повернулся к Ши. - Что ты сказал?
     Ши непонимающе посмотрел на него.
     - Кто, я?
     - Только что ты сказал, что мы там были. - Глаза  Мура  сузились.  Он
покачал головой, будто прояснял ее, потом прошептал: - Великая Галактика!
     - В чем дело? - напряженно спросил Брендон. - В чем дело, Уоррен?
     - Не знаю. Ты меня сводишь с  ума  своими  теориями.  Я  уже  начинаю
воспринимать их серьезно.  Знаешь,  мы  ведь  кое-что  взяли  с  собой  из
обломков. Помимо одежды и личных вещей. По крайней мере я взял.
     - Что?
     - Когда я пробирался снаружи корпуса - космос, я будто снова там, все
вижу так ясно! - я прихватил с  собой  несколько  предметов  и  положил  в
карман своего космического скафандра. Не знаю почему: я  тогда  был  не  в
себе. Сделал это, не думая. И сохранил их. Сувениры, вероятно. Привез их с
собой на Землю.
     - Где они?
     - Не знаю. Мы не жили на одном месте.
     - Но ты ведь их не выбросил?
     - Нет, но когда переезжаешь, многое теряется.
     - Если не выбросил, они должны быть где-то в этом доме.
     - Если не затерялись. Ручаюсь,  последние  пятнадцать  лет  я  их  не
видел.
     - А что это было?
     Уоррен Мур сказал:
     - Ручка, насколько я помню; настоящая  древняя  ручка,  с  чернильным
патроном. Но меня больше заинтересовал другой предмет - маленький  полевой
бинокль, не больше шести  дюймов  в  длину.  Понимаете,  что  это  значит?
Бинокль?
     - Оптикон! - воскликнул Брендон. - Конечно!
     -  Всего  лишь  совпадение,  -   сказал   Мур,   стараясь   сохранить
рассудительность. - Просто любопытное совпадение.
     Но Брендон не согласился.
     - Совпадение? Вздор! Транскосмическая не нашла  оптикон  в  обломках,
потому что он был у тебя.
     - Ты с ума сошел.
     - Давай, надо его найти.
     Мур перевел дыхание.
     - Ну, я поищу, если вы хотите, но  сомневаюсь,  чтобы  нашел.  Ладно,
начнем с чердака. Это самое разумное.
     Ши усмехнулся.
     - Обычно в самом разумном месте как раз ничего и  не  находят.  -  Но
вслед за остальными пошел по ведущей вверх лестнице.


     На чердаке воздух затхлый, нежилой. Мур включил пылеуловитель.
     - Мы тут не убирали пыль два года. Это показывает, как я здесь  часто
бываю. Ну, посмотрим:  если  где-нибудь  они  и  сохранились,  то  в  моих
холостяцких вещах. Это то, что осталось у меня от холостых дней. Начнем  с
этого.
     Мур стал просматривать  содержимое  пластиковых  коробок,  а  Брендон
продолжал смотреть по сторонам.
     Мур сказал:
     - Кто бы мог подумать? Мое собрание времен колледжа. Я  был  завзятым
сонистом: собирал голоса. В этой книге фотографии всех моих  однокурсников
с записями их голоса. - Он  с  любовью  похлопал  по  переплету.  -  Можно
поклясться, что тут только объемные фотографии, но в каждой еще...
     Заметил, как нахмурился Брендон, и торопливо сказал:
     - Ну, ладно, буду искать дальше.
     Осмотрев коробки, он открыл ящики старомодного комода. Порылся в  его
отделениях.
     Брендон спросил:
     - Эй, а это что?
     И указал на маленький цилиндр, который со стуком упал на пол.
     Муо ответил:
     - Не... да, это ручка! Это она. А вот и бинокль. Ни то, ни другое  не
работает,  конечно.  Сломаны.  Ну,  ручка  точно  сломана.  Что-то  в  ней
болтается. Слышите? Я и не знал бы, как ее заполнить  чернилами,  если  бы
она работала. Уже много лет такие не выпускают.
     Брендон поднес ее к свету.
     - На ней инициалы.
     - Да? Не помню никаких инициалов.
     - Трудно разглядеть. Похоже на Дж.К.Кв.
     - Кв?
     - Да, и это довольно необычная буква для начала фамилии [В  оригинале
фамилия "Квентин" начинается с буквы Q "кью". С этой  буквы  в  английском
языке начинается мало слов]. Ручка, должно  быть,  принадлежала  Квентину.
Наследственная ценность, которую он сохранил из сентиментальных чувств или
суеверия. Может быть, принадлежала его  прадеду,  когда  еще  пользовались
такими ручками, прадеду по имени Джейсон  Кинг  Квентин,  или  Джуда  Кент
Квентин, или еще что-нибудь  подобное.  Можно  проверить  через  Мультивак
имена предков Квентина.
     Мур кивнул.
     - Наверно, стоит. Видишь, я так же спятил, как и ты.
     - И если это так, то вещи из каюты Квентина. И бинокль оттуда же.
     - Подожди. Не помню, подобрал ли я их в одном месте. Не очень  хорошо
помню, как пробирался вдоль корпуса.
     Брендон поворачивал на свету бинокль.
     - Тут никаких инициалов.
     - А ты ожидал, что будут?
     - Я вообще ничего не вижу, кроме  вот  тут  линии  соединения.  -  Он
провел пальцем по узкой канавке,  окружавшей  бинокль  с  толстого  конца.
Постарался повернуть, но безуспешно. - Сплошной. - Поднес к глазу.  -  Эта
штука не работает.
     - Я говорил тебе, он сломан. Никаких стекол...
     Ши прервал его:
     - Можно ожидать повреждений,  когда  в  корабль  попадает  порядочный
метеор и разбивает его на куски.
     -  Значит,  даже  если  это  он,  -  сказал  Мур,  снова   охваченный
пессимизмом, - если это оптикон, он нам ничего хорошего не даст.
     Он взял бинокль у Брендона и потрогал его края.
     - Невозможно даже сказать, где крепились линзы. Никакой  канавки.  Не
понимаю, как они  крепились.  Как  будто  их  никогда...  -  Эй!  -  вдруг
воскликнул он.
     - Что эй? - спросил Брендон.
     - Название! Название этой штуки!
     - Оптикон?
     - Нет, не оптикон. Так сказал Фитцсиммонс, и мы решили, что оптикон.
     - Да, ну и что? - сказал Брендон.
     - Конечно, - подтвердил Ши. - Я тоже слышал.
     - Тебе показалось, что слышал. Он  сказал  "аноптикон",  понятно?  Не
"оптикон", а "аноптикон" [В  английском  языке  существует  неопределенный
артикль а - перед гласными an. Фицсиммонс произнес  "anoptikon",  а  герои
решили - "an optikon"].
     - Ага, - сказал Брендон глубокомысленно. - И какая же разница?
     - Дьявольская разница. "Оптикон" означает инструмент с линзами,  а  в
слове "аноптикон" греческая пристава а-, которая означает "не".  Греческие
слова с отрицательным  значением  начинаются  с  приставки  а-.  "Анархия"
означает отсутствие правительства, "анемия" - отсутствие крови, "аноним" -
"без имени", а "аноптикон"...
     - Без линз! - воскликнул Брендон.
     - Верно. Квентин, должно быть, работал над оптическим устройством без
линз, и, может быть, это оно и есть, и, может быть, оно совсем не сломано.
     Ши сказал:
     - Но когда в него смотришь, ничего не видно.
     - Оно, вероятно, поставлено в нейтральное положение, - сказал Мур.  -
Должен быть способ подготовки. - Как и Брендон, он взял прибор в обе  руки
и попробовал повернуть вокруг канавки. С усилием надавил.
     - Не сломай, - сказал Брендон.
     - Подается. Либо оно должно быть  тугим,  либо  просто  заело.  -  Он
остановился, с нетерпением взглянул на инструмент и  поднес  его  снова  к
глазу. Повернулся, убрал поляризацию окна и посмотрел на огни города.
     - Чтоб меня выкинули в космос! - выдохнул он.
     - Что? Что? - закричал Брендон.
     Мур без слов протянул инструмент Брендону. Тот поднес его к  глазу  и
воскликнул:
     - Это телескоп!
     Ши сразу сказал:
     - Дайте посмотреть.


     Они  провели  почти  час,  одним  поворотом  превращая  инструмент  в
телескоп, другим - в микроскоп.
     - Как он работает? - продолжал спрашивать Брендон.
     - Не знаю, - повторял Мур. В конце концов он сказал: -  Я  уверен,  в
нем действуют концентрированные силовые поля. Поворачивая, мы преодолеваем
значительное сопротивление  поля.  Для  больших  инструментов  потребуются
моторы.
     - Хитрая штука, - сказал Ши.
     - Больше того,  -  сказал  Мур.  -  Это  совершенно  новый  подход  к
теоретической физике. Прибор фокусирует свет без  линз  и  может  собирать
свет с разных дальностей без изменения фокусного расстояния. Ручаюсь,  его
можно превратить одновременно в пятисотдюймовый телескоп  на  Церере  и  в
электронный микроскоп.  Больше  того,  я  не  вижу  никаких  хроматических
аберраций. Этот значит, что он волны всех длин изгибает одинаково.  Может,
не только волны света, но и радиоволны и  гамма-лучи.  Может,  искажает  и
гравитацию, если гравитация - тоже тип излучения. Может быть...
     - Стоит денег? - сухо прервал его Ши.
     - Сколько угодно, если разберутся, как он работает.
     - Тогда мы не пойдем с этим  в  Транскосмическую  страховую.  Сначала
посоветуемся  с  юристом.  Входит  ли  этот  предмет  в  то,  от  чего  мы
отказывались, подписывая соглашение? Ведь  он  уже  был  твоим,  когда  ты
подписывал бумаги. Кстати, законны ли эти расписки, если мы не  знали,  от
чего отказываемся? Может, их признают недействительными.
     - Кстати, - сказал Мур, - не думаю, чтобы  этим  могла  распоряжаться
частная  компания.  Нужно  связаться  с   каким-нибудь   правительственным
учреждением. И если это стоит денег...
     Но Брендон кулаками бил себя по коленям.
     - К дьяволу деньги, Уоррен! Конечно, я  возьму  деньги,  сколько  мне
предложат, но не это главное. Мы будем знамениты,  знамениты!  Представьте
себе. Сокровище, затерянное в космосе. Гигантская корпорация двадцать  лет
прочесывает пространство, чтобы найти его, и все это время им владеем  мы,
забытые. И вот в двадцатую годовщину потери мы находим его снова. Если эта
штука сработает, если аноптикон станет частью новой техники,  нас  никогда
не забудут.
     Мур усмехнулся и начал хохотать.
     - Верно. Ты это сделал, Марк. Сделал именно то, что и собирался. Спас
нас из забвения, куда нас забросило.
     - Мы все  это  сделали,  -  сказал  Брендон.  -  Майк  Ши  представил
необходимую начальную информацию. Я разработал теорию, а у  тебя  оказался
инструмент.
     - Ну, ладно. Уже поздно, скоро вернется жена, так  что  давайте  пока
поработаем. Мультивак подскажет, в какое учреждение нужно обратиться и...
     - Нет, нет, - сказал Брендон. - Сначала ритуал.  Заключительный  тост
годовщины с соответствующим изменением. Будь добр, Уоррен. - И он протянул
руку за бутылкой джабры, опустевшей только наполовину.
     Мур осторожно наполнил до края каждый стакан.
     - Джентльмены, - торжественно сказал он. Все трое подняли стаканы.  -
Джентльмены, за сувениры "Серебряной королевы", которые нас не подвели!




Айзек Азимов. В плену у Весты.
перевод с англ. - ?
Isaac Asimov. ?

        --Может быть, ты перестанешь ходить взад и вперед?-- донесся
с дивана голос Уоррена Мура.- Вряд ли нам это поможет; подумай-ка луч-
ше о том, как нам дьявольски повезло-- никакой утечки воздуха, верно?
        Марк Брэндон стремительно повернулся к нему и скрипнул зу-
бами.
        --Я рад, что ты доволен нашим положением,- ядовито заметил
он.- Конечно, ты и не подозреваешь, что запаса воздуха хватит всего на
трое суток.- С этими словами он возобновил бесконечное хождение по ка-
юте, с вызывающим видом поглядывая на Мура.
        Мур зевнул, потянулся и, расположившись на диване поудоб-
нее, ответил:
        --Напрасная трата энергии только сократит этот срок. Почему
бы тебе не последовать примеру Майка? Его спокойствию можно позави-
довать.
        "Майк"-- Майкл Ши-- еще недавно был членом экипажа "Сереб-
ряной королевы". Его короткое плотное тело покоилось в единственном
на всю каюту кресле, а ноги лежали на единственном столе. При упоми-
нании его имени он поднял голову, и губы у него растянулись в кривой ус-
мешке.
        --Ничего не поделаешь, такое случается,- заметил он.- Полеты
в поясе астероидов-- рискованное занятие. Нам не стоило делать этот
прыжок. Потратили бы больше времени, зато были бы в безопасности.
Так нет же, капитану не захотелось нарушать расписание; он решил ле-
теть напрямик,- Майк с отвращением сплюнул на пол,- и вот результат.
        --А что такое "прыжок"?-- спросил Брэндон.
        --Очевидно, наш друг Майк хочет этим сказать, что нам следо-
вало проложить курс за пределами астероидного пояса вне плоскости эк-
липтики,- ответил Мур.- Верно, Майк?
        После некоторого колебания Майк осторожно ответил:
        --Да, пожалуй.
        Мур вежливо улыбнулся и продолжал:
        --Я не стал бы обвинять во всем случившемся капитана Крейна.
Защитное поле вышло из строя за пять минут до того, как в нас врезался
этот кусок гранита. Так что капитан не виноват, хотя, конечно, ему следо-
вало бы избегать астероидного пояса и не полагаться на антиметеорную
защиту.- Он задумчиво покачал головой.- "Серебряная королева" букваль-
но рассыпалась на куски. Нам просто сказочно повезло, что эта часть ко-
рабля осталась невредимой и, больше того, сохранила герметичность.
        --У тебя странное представление о везении, Уоррен,- заметил
Брэндон.- Сколько я тебя помню, ты всегда этим отличался. Мы нахо-
димся на обломке-- это всего одна десятая корабля, три уцелевшие каю-
ты с запасом воздуха на трое суток и перспективой верной смерти по ис-
течении этого срока, и у тебя хватает наглости говорить о том, что нам по-
везло!
        --По сравнению с теми, кто погиб в момент столкновения с ас-
тероидом, нам действительно повезло,- последовал ответ Мура.
        --Ты так считаешь? Тогда позволь напомнить тебе, что мгно-
венная смерть совсем не так уж плоха по, сравнению с тем, что предсто-
ит нам. Смерть от удушья-- чертовски неприятный способ проститься с
жизнью.- Может быть, нам удастся найти выход,- с надеждой в голосе за-
метил Мур.
        --Почему ты отказываешься смотреть правде в глаза?-- лицо
Брэндона покраснело, и голос задрожал.- Нам конец! Конец!
        Майк с сомнением перевел взгляд с одного на другого, затем
кашлянул, чтобы привлечь внимание.
        --Ну что ж, джентльмены, поскольку наше дело-- труба, я вижу,
что нет смысла что-то утаивать.- Он вытащил из кармана плоскую бутыл-
ку с зеленоватой жидкостью.- Превосходная джабра, ребята. Я готов со
всеми вами поделиться.
        Впервые за день на лице Брэндона отразился интерес.
        --Марсианская джабра! Что же ты раньше об этом не сказал?
        Но только он потянулся за бутылкой, как его кисть стиснула
твердая рука. Он повернул голову и встретился взглядом со спокойными
синими глазами Уоррена Мура.
        --Не валяй дурака,- сказал Мур,- этого не хватит, чтобы все три
дня беспробудно пьянствовать. Ты что, хочешь сейчас накачаться, а по-
том встретить смерть трезвым как стеклышко? Оставим эту бутылочку на
последние шесть часов, когда воздух станет тяжелым и будет трудно ды-
шать-- вот тогда мы ее прикончим и даже не почувствуем, как наступит ко-
нец,- нам будет все равно. Брэндон неохотно убрал руку.
        --Черт побери, Майк, у тебя в жилах не кровь, а лед. Как тебе
удается держаться молодцом в такое время?-- Он махнул рукой Майку, и
бутылка исчезла у того в кармане. Брэндон подошел к иллюминатору и
уставился в пространство.
        Мур приблизился к нему и по-дружески положил руку на плечо
юноши.- Не надо так переживать, приятель,- сказал он.- Эдак тебя нена-
долго хватит. Если ты не возьмешь себя в руки, то через сутки свихнешь-
ся.
        Ответа не последовало. Брэндон не сводил глаз с шара, запол-
нившего почти весь иллюминатор. Мур продолжил:
        --И лицезрение Весты ничем не поможет тебе. Майк Ши встал и
тоже тяжело двинулся к иллюминатору.
        --Если бы нам только удалось спуститься, мы были бы в безо-
пасности. Там живут люди. Сколько нам осталось до Весты?
        --Если прикинуть на глазок, не больше чем триста-четыреста
миль,- ответил Мур.- Не забудь, что диаметр самой Весты всего двести
миль.
        --Спасение-- в трех сотнях миль,- пробормотал Брэндон.- А мог
бы быть весь миллион. Если бы только нам удалось заставить этот пар-
шивый обломок изменить орбиту... Понимаете, как-нибудь оттолкнуться,
чтобы упасть на Весту. Ведь нам не угрожает опасность разбиться, пото-
му что силы тяжести у этого карлика не хватит даже на то, чтобы разда-
вить крем на пирожном.
        --И все же этого достаточно, чтобы удержать нас на орбите,- за-
метил Брэндон.- Должно быть, Веста захватила нас в свое гравитацион-
ное поле, пока мы лежали без сознания после катастрофы. Жаль, что мы
не подлетели поближе; может, нам удалось бы опуститься на нее.
        --Странный астероид эта Веста,- заметил Майк Ши.- Я раза два-
три был на ней. Ну и свалка! Вся покрыта чем-то, похожим на снег, только
это не снег. Забыл, как называется...
        --Замерзший углекислый газ?-- подсказал Мур.
        --Во-во, сухой лед, этот самый углекислый. Говорят, именно по-
этому Веста так ярко сверкает в небе.
        --Конечно, у нее высокий альбедо,
        Майк подозрительно покосился на Мура, однако решил не обра-
щать внимания.
        --Из-за этого снега трудно разглядеть что-нибудь на поверхнос-
ти, но если присмотреться, то вон там,- он ткнул пальцем,- видно что-то
вроде грязного пятна. По-моему, это обсерватория, купол Беннетта.
        А вот купол Калорна, у них там заправочная станция. На Весте
много других зданий, только отсюда я не могу их рассмотреть.
        После минутного колебания Майк повернулся к Муру.
        --Послушай, босс, вот о чем я подумал. Разве они не примутся
за поиски, как только узнают о катастрофе? К тому же нас будет нетрудно
заметить с Весты, верно?
        Мур покачал головой.
        --Нет, Майк, никто нас не станет разыскивать. О катастрофе уз-
нают только тогда, когда "Серебряная королева" не вернется в назначен-
ный срок. Видишь ли, когда мы столкнулись с астероидом, то не успели
послать SOS,- он тяжело вздохнул,- да и с Весты очень трудно нас заме-
тить. Наш обломок так мал, что даже с такого небольшого расстояния нас
можно увидеть, только если знаешь, что и где искать.
        --Хм.- На лбу у Майка прорезались глубокие морщины.- Значит,
нам нужно сесть на поверхность Весты еще до того, как истекут эти три
дня.
        --Ты попал в самую точку, Майк. Вот только бы узнать, как это
сделать...
        --Когда наконец вы прекратите эту идиотскую болтовню и при-
метесь за дело?-- взорвался Брэндон.- Ради бога, придумайте что-ни-
будь!
        Мур пожал плечами и молча вернулся на диван. Он откинулся
на подушки с внешне беззаботным видом, но крохотная морщинка между
бровями свидетельствовала о сосредоточенном раздумье.
        Да, сомнений не было; положение у них незавидное. В который
раз он вспомнил события вчерашнего дня.
        Когда астероид врезался в космический корабль, разнеся его на
куски, Мур мгновенно потерял сознание; неизвестно, как долго он проле-
жал, потому что его часы разбились при падении, а других поблизости не
было. Придя, наконец, в сознание, он обнаружил, что Марк Брэндон, его
сосед по каюте, и Майк Ши, член экипажа, были вместе с ним единствен-
ными живыми существами на оставшемся от "Серебряной королевы" об-
ломке.
        И этот обломок вращался сейчас по орбите вокруг Весты. Пока
что все было в порядке-- более или менее. Запаса пищи хватит на неде-
лю. Под их каютой находится региональный гравитатор, создающий нор-
мальную силу тяжести,- он будет работать неограниченное время, во вся-
ком случае больше трех дней, на которые хватит воздуха. С системой ос-
вещения дело обстояло похуже, но пока она действовала.
        Не приходилось сомневаться, где тут уязвимое место. Запас
воздуха на три дня! Это, конечно, не означало, что неполадок больше не
существует. У них отсутствовала отопительная система, но пройдет не-
мало времени, прежде чем их обломок излучит в космическое простра-
нство такое большое количество тепла, что температура внутри заметно
понизится. Намного важнее было то, что у них не имелось ни средств
связи, ни двигателя. Мур вздохнул. Одна исправная дюза поставила бы
все на свои места-- достаточно лишь одного толчка в нужном направле-
нии, чтобы в целости доставить их на Весту.
        Морщинка между бровями стала глубинке. Что же делать? В их
распоряжении-- один космический костюм, один лучевой пистолет и один
детонатор. Вот и все, что удалось обнаружить после тщательного осмот-
ра всех доступных частей корабля. Да, дело дрянь.
        Мур встал, пожал плечами и налил себе стакан воды. Все еще
погруженный в свои мысли, он машинально проглотил жидкость; затем
ему в голову пришла некая идея. Он с любопытством взглянул на бумаж-
ный стаканчик в своей руке.
        --Послушай, Майк, а сколько у нас воды?-- спросил он.- Стран-
но, что я не подумал об этом раньше.
        Глаза Майка широко раскрылись, и на лице его отразилось
крайнее удивление.
        --А разве ты не знаешь, босс?
        --Не знаю чего?-- нетерпеливо спросил Мур.
        --У нас сосредоточен весь запас воды.- Майк развел руки, как
будто хотел охватить весь мир. Он замолчал, но поскольку выражение ли-
ца Мура по-прежнему было недоумевающим, добавил:-- Разве не видите?
Нам достался основной резервуар, в котором находится весь запас воды
"Серебряной королевы",- и Майк показал на одну из стен.
        --Ты хочешь сказать, что рядом с нами резервуар полный во-
ды?
        Майк энергично кивнул.
        --Совершенно точно, сэр! Бак в форме куба, каждая сторона--
тридцать футов. И он на три четверти полон.
        Мур был поражен.
        --Семьсот пятьдесят тысяч кубических футов воды...- Внезапно
он спросил:-- А почему эта вода не вытекла через разорванные трубы?
        --Из бака ведет только одна труба, проходящая по коридору воз-
ле этой каюты. Когда астероид врезался в корабль, я как раз ремонтиро-
вал кран и был вынужден закрыть его перед началом работы. Когда ко
мне вернулось сознание, я открыл трубу, ведущую к нашему крану, но в
настоящее время это единственная труба, ведущая из бака.
        --Ага.- Где-то глубоко внутри Мур испытывал странное чувство.
В его мозгу маячила какая-то мысль, но он никак не мог ухватиться за
нее. Он понимал только одно-- что сейчас услышал важное сообщение,
но был не в силах установить, какое именно.
        Тем временем Брэндон молча выслушал Ши и разразился ко-
ротким смехом, полным горечи.
        --Кажется, судьба решила потешиться над нами вволю. Снача-
ла она помещает нас на расстоянии протянутой руки от спасения, а затем
поворачивает дело так, что спасение становится для нас недостижимым.
        --И еще она дает нам запас пищи на неделю, воздуха-- на три
дня, а воды-- на год. На целый год, слышите? Теперь у нас хватит воды,
чтобы и пить, и полоскать рот, и стирать, и принимать ванны-- для чего
угодно! Вода-- черт бы побрал эту воду!
        --Ну, не надо принимать это так близко к сердцу,- сказал Мур,
стараясь поднять настроение Брэндона.- Представь себе, что наш ко-
рабль-- спутник Весты, а он и на самом деле ее спутник. У нас есть свой
период вращения и оборота вокруг нее. У нас есть экватор и ось. Наш "се-
верный полюс" находится где-то в районе иллюминатора и обращен к
Весте, а наш "юг"-- на обратной стороне, в районе резервуара с водой. Как
и подобает спутнику, у нас есть атмосфера, а теперь мы открыли у себя и
океан.
        --А если говорить серьезно, положение наше не так уж плохо. Те
три дня, на которые нам хватит запаса воздуха, мы можем есть по две по-
рции и пить, пока вода не польется из ушей. Черт побери, у нас столько
воды, что мы можем даже выбросить часть...
        Прежде смутная мысль теперь внезапно оформилась и созре-
ла. Небрежный жест, которым он сопровождал свое последнее замеча-
ние, был прерван.
        Рот Мура захлопнулся, а голова резко дернулась вверх.
        Однако Брэндон, погруженный в свои мысли, не заметил стран-
ного поведения Мура.
        --Почему бы тебе не довести до конца эту аналогию со спутни-
ком?-- язвительно заметил он.- Или ты, как Профессиональный Опти-
мист, не обращаешь внимания на те факты, которые противоречат твоим
выводам? На твоем месте я бы добавил вот что.- И он продолжал голо-
сом Мура:-- В настоящее время спутник пригоден для жизни и обитаем,
однако в связи с тем, что через три дня запасы воздуха истощатся, ожи-
дается его превращение в мертвый мир.
        --Ну, почему ты не отвечаешь? Почему стремишься обратить
все в шутку? Разве ты не замечаешь... Что случилось?
        Последняя фраза прозвучала как возглас удивления, и, право
же, поведение Мура заслуживало такой реакции. Внезапного он вскочил и,
постучав себя костяшками по лбу, молча застыл на месте, глядя куда-то
вдаль отсутствующим взглядом. Брэндон и Майк Ши следили за ним в
безмолвном изумлении.
        Внезапно Мур воскликнул:
        --Ага! Вот! И как же я раньше до этого не додумался?-- Затем
его восклицания перешли в неразборчивое бормотание.
        Майк со значительным видом достал из кармана бутылку джаб-
ры, но Мур только нетерпеливо отмахнулся. Тогда Брэндон без всякого
предупреждения ударил потрясенного Мура правым кулаком в челюсть и
опрокинул его на пол. Мур застонал и потер щеку. Затем он спросил него-
дующим голосом:
        --За что?
        --Только встань на ноги, получишь еще!-- крикнул Брэндон.-
Мое терпение лопнуло! Мне до смерти надоели все ваши проповеди и
многозначительные разговоры, Ты просто спятил!
        --Еще чего, спятил! Просто возбужден, вот и все. Послушай, ра-
ди бога. Мне кажется, я нашел способ...
        Брэндон посмотрел на Мура недобрым взглядом.
        --Нашел способ, вот как? Пробудишь в нас надежду каким-ни-
будь идиотским планом, а потом обнаружишь, что он нереален. С меня
хватит. Я найду применение воде-- утоплю тебя, к тому же при этом сэко-
номлю воздух.
        Хладнокровие изменило Муру.
        --Послушай, Марк, это не твое дело. Я все сделаю один. Мне не
нужна твоя помощь, обойдусь как-нибудь. Если ты так уверен, что ум-
решь, и так этого боишься, почему бы тебе не покончить сразу? У нас
есть лучевой пистолет и детонатор, и то и другое-- надежное оружие. Вы-
бирай одно из них и убей себя. Обещаю, что я и Ши не будем тебе ме-
шать.
        Брэндон попытался вызывающе посмотреть на Мура, но вдруг
сдался целиком и полностью.
        --Ну хорошо, Уоррен, я согласен. Я... я и сам не знаю, что на ме-
ня нашло. Мне нехорошо, Уоррен. Я...
        --Ну-ну, ничего, мой мальчик,- Муру стало жалко юношу.- Не на-
до волноваться. Й понимаю тебя, со мной то же самое. Только не подда-
вайся панике. Держи себя в руках, а то спятишь. Попытайся теперь зас-
нуть и положись на меня. Все еще изменится к лучшему.
        Брэндон, схватившись за голову, разламывающуюся от боли,
неверными шагами подошел к дивану и упал на него. Безмолвные рыда-
ния сотрясали его тело. Мур и Ши, не зная, чем помочь, в замешательст-
ве стояли рядом.
        Наконец Мур толкнул локтем Ши.
        --Пошли,- прошептал он.- Пора браться за дело. Шлюз номер
пять находится в конце коридора, верно?-- Ши кивнул, и Мур продолжал:--
Он по-прежнему герметичен?
        --Ну,- ответил Ши, подумав,- внутренняя дверь, конечно, герме-
тична, но за внешнюю я не ручаюсь. Возможно, она похожа на решето.
Видишь ли, когда я испытывал стену на герметичность, я не решился от-
крыть внутреннюю дверь, потому что если внешняя дверь неисправна--
жжжж-ик!-- И он сопроводил свои слова красноречивым жестом.
        --Тогда нам в первую очередь нужно проверить внешнюю
дверь. Мне необходимо выбраться наружу, придется пойти на риск. Где
космический костюм?
        Мур снял с вешалки в шкафу единственный костюм, перекинул
его через плечо и пошел по длинному коридору, ведущему вдоль каюты.
Он миновал закрытые двери, служившие герметическими барьерами--
раньше за ними находились каюты для пассажиров, но сейчас это были
открытые в космос пещеры. В конце коридора находилась тяжелая дверь
шлюза номер пять.
        Мур остановился и внимательно осмотрел ее.
        --Как будто все в порядке,- заметил он,- но, конечно, неизвестно,
что по ту сторону. Надеюсь, там тоже все в порядке.- Он нахмурился.- По-
жалуй, можно использовать весь коридор в качестве воздушного шлюза--
пусть дверь в нашу каюту будет внутренней, а эта дверь-- наружной, од-
нако в таком случае мы потеряем половину нашего запаса воздуха. Мы не
можем себе этого позволить, пока еще не можем.- Он повернулся к Ши:--
Ну что ж, хорошо. Индикатор показывает, что последний раз шлюз ис-
пользовался для входа, так что он должен быть полон воздуха. Чуть-чуть
приоткрой дверь и, если услышишь шипение, немедленно захлопни ее.
Ну, поехали!
        И дверь чуть приоткрылась. При столкновении с метеором ме-
ханизм открывания двери был, очевидно, поврежден-- обычно он работал
бесшумно, а сейчас громко скрипел, но все же действовал. В левом углу
двери появилась тонкая, как волосок, черная линия-- это дверь на крохот-
ную долю дюйма откатилась на своих подшипниках. Шипения не было! С
лица Мура исчезло обеспокоенное выражение. Он достал из кармана не-
большой кусок картона и приложил его к щели. Если бы через образовав-
шуюся щель вытекал воздух, его поток прижал бы кусок картона к двери.
Картон соскользнул на пол. Майк Ши сунул указательный палец в рот, а
затем приложил его к щели.- Слава богу!-- прошептал он.- Никаким сле-
дов утечки!
        --Ладно, ладно. Открой пошире. Действуй.
        Новый нажим на рычаг, и дверь приоткрылась еще немногого.
Все еще никакой утечки. Медленно, очень медленно, с жалобным скри-
пом дверь открывалась, все шире и шире. Мур и Ши затаили дыхание--
они боялись, как бы наружная дверь, хотя и герметически закрытая, не
оказалась настолько расшатанной, чтобы податься в любую минуту. Но
она устояла! С ликующим видом Мур начал натягивать космический ко-
стюм.
        --Пока все идет хорошо, Майк,- сказал он.- Сиди здесь и жди ме-
ня. Не знаю, сколько времени мне потребуется, но я вернусь. А где луче-
вой пистолет? Ты его захватил?
        Ши протянул ему пистолет.
        --Что ты задумал, Уоррен? Хотелось бы знать.
        Мур, который в этот момент застегивал шлем, остановился.
        --Ты слышал, как я сказал, что у нас много воды и часть ее мы
можем даже выбросить? Вот над этим то я и задумался-- не такая уж пло-
хая мысль. Я как раз и собираюсь выбросить воду.- И без дальнейших
объяснений он вошел в шлюз, оставив по ту сторону двери весьма озада-
ченного Майка Ши.
        С бешено колотящимся сердцем Мур ждал, когда откроется на-
ружная дверь. Его план был необыкновенно прост, но осуществить его бу-
дет нелегко.
        Раздался скрежет храповиков и шестеренок. Воздух с шипением
исчез в пустоте. Дверь соскользнула на несколько дюймов и останови-
лась. Сердце Мура замерло-- на мгновение он подумал, что дверь боль-
ше не откроется,- несколько раз дернул ее, и дверь, наконец, скользнула
в сторону. Мур пристегнул к руке магнитный держатель и осторожно сде-
лал шаг в пространство. Неловко, на ощупь начал он пробираться вдоль
борта корабля. Ему еще ни разу не приходилось бывать в открытом кос-
мосе, и его, прижавшегося к металлической стене, подобно мухе, охватил
смертельный страх. На мгновение он почувствовал головокружение.
        Он закрыл глаза и минут пять висел, прижавшись к гладкой по-
верхности, которая еще недавно была бортом "Серебряной королевы".
Магнитный присосок надежно удерживал его, и когда Мур снова открыл
глаза, он почувствовал, что к нему вернулась уверенность.
        Он огляделся и впервые с момента катастрофы увидел не толь-
ко Весту, как из иллюминатора их каюты, а и звезды. Он окинул взглядом
небосвод в поисках крошечной бело-голубой искорки-- планеты Земля.
Его всегда забавляло, что космонавты, глядя на небо, неизменно искали
в первую очередь Землю, но на этот раз ему было не до смеха. Однако
его поиски остались безрезультатными. Земля не была видна. Очевидно,
Веста закрывала и Землю и Солнце.
        И все-таки Мур не мог не обратить внимания на другие небес-
ные тела. Слева от него был Юпитер-- сверкающий шар размером с горо-
шину. Мур увидел два спутника, обращающихся вокруг него. Невооружен-
ным глазом был виден и Сатурн-- яркая планета небольшой величины,
при наблюдении с Земли соперничающая с Венерой.
        Мур ожидал, что увидит немало астероидов, поскольку их орби-
та проходила через астероидный пояс, однако космическое пространство
выглядело удивительно пустым. Только один раз ему показалось, что в
нескольких милях что-то стремительно пронеслось мимо, однако ско-
рость была настолько велика, что он не был уверен, не почудилось ли это
ему.
        Ну и, конечно, Веста. Астероид прямо под ним выглядел, как
воздушный шар, закрывающий четверть небосклона. Веста медленно
плыла в пространстве, белая как снег, и Мур смотрел на нее с нескрывае-
мым вожделением. Если как следует оттолкнуться от борта корабля,
подумал он, можно упасть на Весту. Может, ему удастся благополучно до-
стичь ее, и тогда он сумеет спасти остальных. Однако скорее всего он
просто перейдет на другую орбиту вокруг Весты. Нет, нельзя так риско-
вать.
        Он вспомнил, что время не ждет. Окинул взглядом борт кораб-
ля, разыскивая бак с водой, но увидел только переплетение металличес-
ких стен, зазубренных, остроконечных и изогнутых. Он заколебался. Оче-
видно, ему не оставалось ничего другого, как отыскать освещенный иллю-
минатор своей каюты и уж оттуда добраться до бака.
        Осторожно Мур начал ползти вдоль стены корабля. Не успел он
одолеть и пяти ярдов, как гладкая обшивка кончилась. Перед ним откры-
лась зияющая пещера, в которой Мур опознал каюту, примыкавшую к ко-
ридору с дальнего конца. Он нервно передернул плечами. Вдруг он на-
толкнется в одной из кают на раздувшееся мертвое тело? Он был знаком
с большинством пассажиров, многих знал близко. Однако Мур преодолел
охватившее его чувство брезгливости и заставил себя продолжить опас-
ное путешествие.
        Но тут на его пути встало первое серьезное препятствие. Об-
шивка самой каюты в основном состояла из немагнитных сплавов. Маг-
нитный присосок предназначался для использования на внешней обшив-
ке корабля, а внутри был бесполезен. Мур совсем забыл об этом, но вне-
запного почувствовал, что плавает по каюте. Он глотнул воздуха и судо-
рожно сжал рукой ближайший выступ, потом медленно подтянулся и дви-
нулся обратно.
        На мгновение он застыл, затаив дыхание. Теоретически здесь
он должен быть в состоянии невесомости-- притяжение Весты было нич-
тожным,- однако работал региональный гравитатор, расположенный под
их каютой. Поскольку он не был сбалансирован остальными гравитатора-
ми, по мере продвижения Мура тяготение непрерывно и резко менялось.
Если магнитный присосок подведет, его может внезапно отбросить от ко-
рабля. И что тогда?
        По-видимому, ему будет еще труднее осуществить свое наме-
рение, чем казалось раньше.
        Мур снова пополз вперед, каждый раз проверяя надежность
захвата. Иногда ему приходилось долго ползти кружным путем, чтобы
приблизиться к цели на несколько футов. Иногда он был вынужден пере-
махивать через небольшие куски обшивки из немагнитного материала. И
он постоянно испытывал изматывающее притяжение гравитатора, непре-
рывно меняющееся по мере продвижения вперед, так что горизонтальная
палуба и вертикальные стены то и дело оказывались под самыми неверо-
ятными углами.
        Мур тщательно осматривал все предметы на своем пути. Одна-
ко его поиски были бесплодны. Все незакрепленные предметы, стулья,
столы во время столкновения были отброшены в сторону и теперь стали
независимыми небесными телами солнечной системы. Тем не менее ему
удалось подобрать небольшой полевой бинокль и авторучку и положить
их в карман. Сейчас они были бесполезны, но придавали некую реаль-
ность его кошмарному путешествию вдоль борта мертвого корабля.
        Пятнадцать, двадцать минут, полчаса он медленно полз туда,
где, по его расчетам, должен был находиться иллюминатор. Пот заливал
ему глаза, и волосы слипались в бесформенную массу. От непривычного
напряжения болели мышцы. Его разум, переживший тяжелое потрясение
накануне, стал сдавать, выкидывать необычные трюки.
        Ему начало чудиться, что он ползет бесконечно, что так было и
так будет всегда. Цель путешествия, к которой он стремился, представля-
лась малозначительной, он знал только одно-- нужно ползти вперед. Час
назад он был вместе с Брэндоном и Ши, но это казалось туманным и да-
леким-далеким. А обычную жизнь, какая была два дня назад, он и совсем
забыл.
        В его слабеющем мозгу вертелась только одна мысль-- через
лес остроконечных выступов доползти до некой неясной цели. Он хватал-
ся, напрягался, подтягивался. Рука с магнитным присоской искала листы
железа. Вниз, в зияющие пещеры, бывшие когда-то каютами, и снова на
поверхность. Нащупал-- подтянулся, нащупал-- подтянулся, и... свет!
        Мур остановился. Если бы он не прилип к борту, то упал бы. Ка-
ким-то образом этот свет прояснил ситуацию. Перед ним был иллюмина-
тор-- не темный, безжизненный иллюминатор, мимо которых он пропол-
зал, а живой, освещенный. За стеклом был Брэндон.
        Мур глубоко вздохнул и почувствовал себя лучше, его мозг сно-
ва прояснился.
        Теперь он отчетливо видел цель. Он полз к этой искорке жизни.
Все ближе, ближе, ближе, пока не дотронулся до иллюминатора. Нако-
нец-то!
        Его глаза жадно разглядывали знакомую каюту, Видит бог, это
зрелище не вызывало у него приятных ассоциаций, однако это было неч-
то реальное, почти естественное. На диване спал Брэндон. Его лицо бы-
ло измученным, изборожденным морщинками, но время от времени по
нему пробегала улыбка.
        Мур поднял руку, чтобы постучать по стеклу. Его охватило неп-
реодолимое желание поговорить с кем-то, хотя бы при помощи жестов, и
все-таки в последнее мгновение он остановился. Может быть, юноше
снится родной дом? Он молод и чувствителен и много пережил. Пусть се-
бе поспит. Успеем разбудить его, когда добьемся успеха... если это вооб-
ще произойдет...
        Он увидел стену, за которой находился бак с водой, и попытал-
ся отыскать его внешнюю стенку. Теперь это было нетрудно-- стенка ре-
зервуара отчетливо выступала. "Настоящее чудо, что резервуар не был
поврежден во время столкновения",- подумал Мур. Может, судьба и не
была такой неблагосклонной по отношению к ним.
        Добраться до резервуара оказалось нетрудно, хотя он и нахо-
дился на другом конце обломка. То, что раньше было коридором, вело
почти прямо к нему. Когда "Серебряная королева" была невредима, этот
коридор был ровным и горизонтальным, но теперь, под непрерывно ме-
няющимся воздействием гравитатора, он казался крутым подъемом. Тем
не менее ползти по нему было легко. Поскольку пол был сделан из обыч-
ной бериллиевой стали, Мур не испытывал никаких затруднений с магнит-
ным держателем на всем своем двадцатифутовом пути к водяному баку.
        И вот настала кульминация-- последняя ступень. Он знал, что
ему следовало бы сначала отдохнуть, однако волнение все нарастало.
Теперь или никогда! Он пробрался к центру задней стенки резервуара.
Там, устроившись на маленьком выступе, который образовал пол коридо-
ра, ранее простиравшегося по эту сторону резервуара, он принялся за ра-
боту.
        --Как жаль, что выходная труба идет не в ту сторону,- пробормо-
тал он.- Можно было бы обойтись без многих неприятностей. А сейчас...-
Он вздохнул и принялся за дело: поставил лучевой пистолет на полную
мощность, и невидимое излучение сконцентрировалось примерно в футе
от дна резервуара.
        Постепенно воздействие раскаленного луча на молекулы стены
начало становиться заметным. В фокусе действия луча тускло засвети-
лось пятно размером с десятицентовую монету. Оно как бы колыхалось--
то светлело, то тускнело-- в зависимости от того, насколько Муру удава-
лось уменьшить дрожь усталой руки. Он положил руку на выступ, и дело
пошло на лад. Крошечное пятно становилось все ярче.
        Пятно медленно меняло окраску в соответствии со шкалой
спектра. Появившийся вначале темный, кирпичный цвет сменился виш-
невым. По мере того как на освещенное пятно лился поток энергии, его
яркость росла и пятно все расширялось, напоминая стрелковую мишень
с концентрическими кругами все более темно-красных оттенков. Даже на
расстоянии нескольких футов стенка была нестерпимо горячей, хотя и не
светилась, и Муру пришлось следить за тем, чтобы не прикасаться к ней
металлическими частями своего костюма.
        С губ Мура то и дело срывались ругательства, потому что вы-
ступ тоже накалился. Казалось, его успокаивали только крепкие слова. А
когда плавящаяся стенка начала сама излучать тепло, объектом его про-
клятий стали создатели костюма. Почему они не сделали такой костюм,
который не пропускал бы не только холод, но и тепло?
        Но Профессиональный Оптимист-- как назвал его Брэндон--
одержал в нем верх. Глотая соленый пот, Мур успокаивал себя. Пожалуй,
могло быть и хуже. Во всяком случае, двухдюймовая стена-- не слишком
серьезное препятствие. А если бы резервуар примыкал задней стенкой к
наружной обшивке! Вот было бы дело-- прожигать стальную броню тол-
щиной в целый фут! Он скрипнул зубами и наклонился над пистолетом.
        Раскаленное пятно светилось теперь оранжево-желтым цветом,
и Мур понял, что скоро будет достигнута температура плавления берил-
лиевой стали. Он заметил, что из-за яркости пятна он смотрит на него
лишь какую-то долю секунды, и то через большие интервалы.
        Очевидно, если он хочет добиться своего, необходимо работать
как можно быстрее. Лучевой пистолет не был полностью заряжен, и сей-
час, выбрасывая поток энергии при максимальной концентрации почти
десять минут подряд, он был уже при последнем издыхании. А стенка ед-
ва лишь миновала стадию размягчения. Снедаемый горячкой нетерпе-
ния, Мур ткнул дулом пистолета прямо в центр раскаленного пятна и тут
же отдернул его обратно.
        В мягком металле образовалась глубокая впадина, хотя дыры
еще не было. Тем не менее Мур почувствовал удовлетворение. Цель поч-
ти достигнута. Если бы между ним и стенкой был слой воздуха, он бы уже
слышал шипение и бульканье кипящей внутри воды. Давление нараста-
ло. Сколько еще продержится плавящаяся стенка?
        Затем, настолько внезапно, что Мур даже не сразу осознал это,
он прожег стенку. На дне впадины образовалось крохотное отверстие, и в
следующее мгновение наружу вырвалась струя кипящей воды.
        Жидкий металл облепил отверстие со всех сторон, и вокруг
дырки размером с горошину образовались неровные металлические ле-
пестки. Изнутри доносился рев. Мура окутало облако пара.
        Сквозь туман он увидел, что пар тотчас же конденсируется в ле-
дяные градинки, стремительно исчезающие в пустоте.
        С четверть часа он не отрывал взгляда от струи пара.
        Затем он почувствовал, как едва ощутимое давление отталкива-
ет его от корабля. Невыразимая радость охватила его, так как он понял,
что корабль ускорил свой ход. Мура отталкивала от корабля его собствен-
ная инерция.
        Это означало, что работа кончена-- кончена успешно. Струя па-
ра заменила ракетный двигатель.
        Мур отправился в обратный путь.
        Велики были ужасы и опасности путешествия к резервуару, од-
нако еще большие ужасы и опасности должны были подстерегать Мура
на обратном пути. Он безмерно устал, глаза у него болели и ничего не ви-
дели, да еще к сумасшедшей тяге гравитатора прибавилось нарастающее
ускорение всего корабля. Но каким бы трудным ни был его обратный
путь, он не слишком беспокоил Мура. Позднее он даже не мог припом-
нить деталей.
        Мур не помнил, как ему удалось преодолеть все многочислен-
ные препятствия на пути к шлюзу. Большую часть времени он был погло-
щен ощущением счастья и поэтому вряд ли воспринимал окружающую
его реальность. В его мозгу билась одна мысль-- как можно быстрее вер-
нуться к товарищам и сообщить им радостную весть о спасении.
        Внезапно он увидел перед собой дверь шлюза. Мур едва ли да-
же понял, что это такое. Почти неосознанно он нажал сигнальную кнопку.
Инстинкт подсказал ему, что сделать это необходимо.
        Майк Ши ждал его. Раздался скрип, внешняя дверь откатилась,
заклинилась на прежнем месте, но потом все-таки отошла в сторону и за-
крылась за Муром. Затем открылась внутренняя дверь, и он упал на руки
Ши.
        Он чувствовал, как во сне, что его не то волокут, не то ведут по
коридору к каюте. С него сорвали костюм. Горячая, жгучая жидкость
обожгла ему горло. Мур захлопнулся, сделал глоток и почувствовал себя
лучше. Ши спрятал бутылку джабры в карман.
        Расплывчатые фигуры Брэндона и Ши сфокусировались перед
его глазами и приняли нормальные очертания. Мур вытер дрожащей ру-
кой пот со лба и попытался изобразить слабую улыбку.
        --Подожди,- запротестовал Брэндон,- не говори ничего. Ты про-
сто ходячий труп. Отдохни, тебе говорят!
        Но Мур покачал головой. Хриплым, надтреснутым голосом он
рассказал, как мог, о событиях последних двух часов. Повествование бы-
ло бессвязным, едва понятным, но поразительно впечатляющим. Оба
слушателя затаили дыхание.
        --Ты хочешь сказать,- заикаясь, произнес Брэндон,- что струя
воды толкает нас к Весте, подобно выхлопу ракеты?
        --Совершенно верно-- подобно выхлопу ракеты,- прохрипел
Мур.- Действие и противодействие. Дыра находится на стороне, противо-
положной Весте, следовательно, толкает нас к Весте.
        Ши отплясывал перед иллюминатором.
        --Он совершенно прав, Брэндон, мой мальчик. Уже отчетливо
виден купол Беннетта. Мы приближаемся к Весте, приближаемся!
        Мур почувствовал себя лучше.
        --Так как раньше мы находились на кольцевой орбите, то те-
перь приближаемся к астероиду по спирали. По-видимому, мы опустимся
на Весту через пять-шесть часов. Воды хватит еще надолго, и давление
внутри по-прежнему высокое, поскольку вода вырывается наружу в виде
пара.
        --Пар-- при такой низкой температуре в космосе?-- спросил по-
раженный Брэндон.
        --Да, пар-- при таком низком давлении в космосе,- поправил его
Мур.- Точка кипения воды с уменьшением давления падает, так что в кос-
мосе она крайне низка. Даже у льда давление пара достаточно для воз-
гонки.
        На его лице появилась улыбка.
        --Между прочим, вода одновременно и замерзает и кипит. Я сам
видел это.- После короткой паузы он спросил:-- Ну, как ты теперь себя
чувствуешь, Брэндон? Гораздо лучше, правда?
        Брэндон смутился и покраснел. Несколько секунд он тщетно
пытался подобрать слова, затем прошептал:
        По-моему, я... я просто не заслуживаю спасения, после того как
потерял самообладание и взвалил все бремя на твои плечи. Если хо-
чешь, двинь меня как следует за то, что я тебя ударил. Честное слово, по-
сле этого мне будет гораздо лучше.
        Мур дружески похлопал его но плечу.
        --Забудь про это. Ты даже не подозреваешь, насколько близок к
отчаянию был я сам.- Он заговорил громче, чтобы заглушить дальнейшие
извинения Брэндона.- Эй, Майк, перестань глазеть в иллюминатор и да-
вай сюда твою джабру.
        Мгновенно на столе появилась бутылка, и Майк поставил рядом
с ней три плексатроновых колпачка вместо чашек. Мур наполнил каждый
до краев. Ему хотелось напиться вдрызг.
        --Джентльмены,- торжественно провозгласил он,- я хочу произ-
нести тост.- Все трое подняли стаканы.- Джентльмены, выпьем за годо-
вой запас доброй старой Н2О, который был у нас раньше!





                               ВСЕ ГРЕХИ МИРА


     Главные  отрасли  промышленности  Земли  работали   на   Мултивак   -
исполинскую вычислительную машину, которая за  пятьдесят  лет  выросла  до
невиданных размеров и, заполнив Вашингтон с  его  предместьями,  протянула
бесчисленные щупальца во все большие и малые города мира.
     Целая  армия  гражданских  служащих  непрерывно   снабжала   Мултивак
информацией, другая армия уточняла и интерпретировала получаемые  от  него
данные. Корпус инженеров поддерживал порядок во  внутренностях  машины,  а
рудники и заводы  выбивались  из  сил,  стараясь,  чтобы  резервные  фонды
бесперебойно пополнялись безупречными запасными деталями.
     Мултивак управлял экономикой Земли и оказывал помощь  науке.  И,  что
важнее всего, он служил справочным центром, источником  любых  сведений  о
любом жителе земного шара.  Помимо  всего  прочего,  Мултивак  должен  был
ежедневно обрабатывать  данные  о  четырех  миллиардах  людей,  населяющих
Землю, и экстраполировать эти данные на сутки вперед.
     Каждый из многочисленных отделов контроля  и  управления  получал  от
Мултивака сведения, соответствующие  его  профилю,  а  потом  уже  в  виде
суммарного отчета они поступали в Вашингтон, в Центральный совет  контроля
и управления.
     Уже четвертую  неделю  Бернард  Галлимен  занимал  пост  председателя
Центрального совета контроля и управления (председатель избирался на год).
Он настолько свыкся с утренними отчетами, что они больше  не  пугали  его.
Как обычно, отчет предоставлял собой стопу бумаг толщиной около пятнадцати
сантиметров. Галлимен уже знал, что от него  и  не  требуется  читать  все
подряд (ни один человек не в силах был бы это сделать). Но заглянуть в них
было все-таки любопытно.
     Как всегда, в отчете находился и список предугадываемых преступлений:
всякого  рода  мошенничества,  кражи,  нарушения  общественного   порядка,
непредумышленные убийства, поджоги. Галлимен поискал глазами  единственный
интересующий  его  заголовок  и  ужаснулся,  найдя  его  в  отчете.  Затем
ужаснулся еще больше, увидев против заголовка цифру два. Да,  не  один,  а
целых два, два случая убийства первой категории! За все то время,  что  он
был председателем, ему еще не встречалось два предполагаемых  убийства  за
один день.
     Он ткнул пальцем в  кнопку  двухсторонней  внутренней  связи  и  стал
ждать, когда на экране видеофона появится гладко  выбритое  лицо  главного
координатора.
     - Али, - сказал Галлимен, - сегодня два  убийства  первой  категории.
Что это значит? Возникла какая-нибудь необычная проблема?
     -  Нет,  сэр.  -  Смуглое  лицо  с  черными  проницательными  глазами
показалось Галлимену неспокойным. -  В  обоих  случаях  выполнение  весьма
маловероятно.
     - Знаю, - ответил Галлимен. - Я  заметил,  что  вероятность  в  обоих
случаях не превышает пятнадцати процентов. Все равно, репутацию  Мултивака
надо поддержать. Он фактически ликвидировал преступления, а общественность
судит об этом по количеству убийств первой категории, - это  преступление,
как известно, самое эффектное.
     Али Отман кивнул.
     - Да, сэр, я вполне это сознаю.
     - Надеюсь, вы сознаете также, что, пока я занимаю этот пост, ни  одно
подобное убийство не должно  иметь  места.  Если  проскочит  любое  другое
преступление, я готов посмотреть на это сквозь пальцы. Но если  кто-нибудь
совершит убийство первой категории, я с вас шкуру спущу. Поняли?
     - Да, сэр. Подробные анализы потенциальных  убийств  уже  переданы  в
районные  учреждения  по  месту  ожидаемых   преступлений.   Потенциальные
преступники и жертвы  находятся  под  наблюдением.  Я  еще  раз  подсчитал
вероятность осуществления убийств - она уже понижается.
     - Отлично, - произнес Галлимен и отключился.
     Он вернулся к списку, но его не оставляло неприятное  ощущение,  что,
пожалуй,  он  взял  чересчур  начальнический  тон.  Что  делать,  с  этими
постоянными  служащими  приходится  проявлять  строгость,  чтобы  они   не
вообразили,  будто  заправляют  решительно  всем,  включая   председателя.
Особенно Отман, он работает с Мултиваком с того  времени,  когда  оба  они
были  еще  совсем  молодыми.  У  него  такой  вид,  будто   Мултивак   его
собственность. Есть от чего прийти в бешенство...
     Для Галлимена ликвидация преступлений первой категории была  вопросом
его  политической  карьеры.  До  сих  пор  ни  у  одного  председателя  не
обходилось без того, чтобы в то или иное время в каком-нибудь уголке Земли
не произошло убийство. Предыдущий председатель подошел  к  концу  срока  с
восемью убийствами - на три больше (больше - подумать  страшно),  чем  при
его предшественнике.
     Галлимен твердо решил, что на его счету не  окажется  ни  одного.  Он
будет первым председателем без единого убийства за весь срок. Если к этому
добавить еще благоприятное общественное мнение, то...
     Остальную часть отчета он едва пробежал. Подсчитал мимоходом,  что  в
списке стояло по меньшей мере две тысячи предполагаемых случаев  нанесения
побоев женам. Несомненно, не все случаи удастся  предотвратить.  Возможно,
процентов тридцать  и  будет  осуществлено.  Но  таких  случаев  неизменно
становилось все меньше и меньше, а выполнить задуманное удавалось все реже
и реже.
     Мултивак лишь пять лет назад присоединил  нанесение  побоев  женам  к
числу предугадываемых преступлений,  и  далеко  не  каждый  мужчина  успел
привыкнуть к мысли, что, если ему придет в голову  поколотить  свою  жену,
это будет известно заранее. По мере того как эта мысль станет  укореняться
в сознании общества, женам будет доставаться все меньше тумаков, а в конце
концов они и вовсе перестанут их получать.
     Нанесение  побоев  мужьям  тоже  фигурировало  в  отчете,  правда   в
небольшом количестве.
     Али Отман отключился, но продолжал сидеть, не сводя глаз с экрана, на
котором уже исчезла лысая голова Галлимена и его двойной подбородок. Затем
перевел взгляд на своего помощника Рейфа Лими и сказал:
     - Так как же нам быть?
     - Не спрашивайте. И он еще беспокоится из-за каких-то двух пустяковых
убийств, когда...
     - Мы отчаянно рискуем, взявшись уладить это собственными силами.  Но,
если мы ему скажем, его от ярости  хватит  удар.  Этим  выборным  деятелям
приходится все время думать о своей шкуре. Галлимен непременно вмешается и
все испортит.
     Лими кивнул и прикусил толстую нижнюю губу.
     - Да, но что если мы дадим маху? Это, знаете,  будет  грозить  концом
света.
     - Если мы дадим маху, тогда не все ли равно, что будет  с  нами?  Нас
просто втянет во всеобщую катастрофу. -  И  добавил  уже  бодрее:  -  Черт
побери, как-никак вероятность не выше двенадцати и трех десятых  процента.
В любом другом случае, кроме, пожалуй, убийства, мы  дали  бы  вероятности
немного возрасти, прежде чем принимать те или иные меры. Ведь не исключено
и самопроизвольное исправление.
     - Вряд ли на это стоит рассчитывать, - суховато заметил Лими.
     - Да я и не рассчитываю. Просто констатирую факт. Во  всяком  случае,
при  той  степени  вероятности,  какая  наблюдается  сейчас,  я  предлагаю
ограничиться простым наблюдением. Подобные преступления  не  задумывают  в
одиночку, где то должны быть сообщники.
     - Но Мултивак никого не назвал.
     - Знаю. Но все же... - Он не закончил фразы.
     Так они сидели и изучали подробности того  преступления,  которое  не
было включено в список, врученный  Галлимену.  Преступления  во  сто  крат
более страшного, чем убийство первой категории. Преступления,  на  которое
за всю историю Мултивака не отваживался  ни  один  человек.  И  мучительно
думали, как им поступить.


     Бен Мэннерс считал себя самым счастливым  из  всех  шестнадцатилетних
подростков Балтимора. Возможно, он преувеличивал. Но зато уж наверняка  он
был одним из самых счастливых и самых взбудораженных.
     Он входил в горстку тех, кого допустили на галереи стадиона во  время
торжественного приведения к присяге восемнадцатилетних. Присягу должен был
давать его  старший  брат,  и  их  родители  заранее  заказали  билеты  на
церемонию и позволили сделать то же Бену. Но, когда Мултивак стал отбирать
гостей, как ни странно, из всей семьи Мэннерсов его выбор  пал  именно  на
Бена.
     Через два года Бену и самому предстояло присягать, но наблюдать,  как
это делает старший брат, Майкл  Мэннерс,  было  почти  так  же  интересно.
Родители  тщательно  проследили  за  процедурой   одевания   Бена,   чтобы
представитель семьи не ударил в  грязь  лицом.  Потом  отправили,  снабдив
уймой наставлений для Майкла, который уехал из дому несколько дней  назад,
чтобы пройти предварительный врачебный и неврологический осмотр.
     Стадион находился на окраине  города.  Бена,  которого  распирало  от
сознания своей значительности, провели  на  место.  Ниже,  ряд  за  рядом,
сидели сотни и сотни восемнадцатилетних (мальчики направо, девочки налево)
- все были из второго округа  Балтимора.  В  разное  время  года  подобные
торжества проходили по всей  Земле,  но  здесь  был  родной  Балтимор,  и,
конечно, это самое главное торжество. Где-то там, внизу,  сидел  и  Майкл,
брат Бена.
     Бен обводил взглядом затылки, надеясь высмотреть  брата.  Разумеется,
это ему  не  удалось.  Но  тут  на  высокий  помост,  установленный  перед
трибунами,   поднялся   человек,   и   Бен   перестал   вертеть   головой,
приготовившись слушать.
     Человек заговорил:
     - Добрый день, участники торжества и гости. Я - Рэндолф Хоч.  В  этом
году  я  отвечаю  за  балтиморские  церемонии.  С  их  участниками  я  уже
неоднократно встречался в ходе врачебных и  неврологических  исследований.
Большая часть задач выполнена, но главное еще  впереди.  Личность  дающего
присягу должна быть зарегистрирована Мултиваком.
     Ежегодно эту процедуру приходится  разъяснять  молодежи,  достигающей
совершеннолетия. До сих пор, - он обращался теперь только к сидящим  перед
ним и перестал смотреть на галерею, - вы не были взрослыми людьми, не были
личностями в глазах Мултивака, если только по  какому  то  особому  поводу
кого-либо из вас не выделяли как личность ваши родители или правительство.
     До сих пор, когда приходило время ежегодного обновления информации  о
населении, необходимые сведения о вас давали ваши родители. Теперь настала
пора, когда вы должны взять эту обязанность на себя. Это большая честь, но
и большая ответственность. Ваши родители рассказали нам, в какой школе  вы
учились, какими болезнями болели, каковы ваши  привычки  -  словом,  массу
подробностей. Но вы поведаете нам сейчас гораздо больше: ваши  сокровенные
мысли, ваши тайные, никому не известные поступки.
     Поначалу это нелегко, даже тягостно, но это необходимо сделать. Тогда
Мултивак сможет дать исчерпывающий анализ каждого из вас. Мултиваку  будут
ясны не только все ваши поступки и желания но он даже сможет с достаточной
точностью предугадывать многие из них.
     И благодаря всему этому Мултивак станет охранять вас. Если вам  будет
грозить несчастье,  Мултивак  узнает  об  этом  заранее.  Если  кто-нибудь
задумает против вас недоброе,  это  станет  известно.  Если  вы  задумаете
недоброе, он тоже будет  знать,  и  вас  вовремя  остановят,  так  что  не
возникнет необходимости применять наказание.
     Располагая сведениями обо всех  вас,  Мултивак  поможет  человечеству
управлять экономикой и использовать законы Земли для всеобщего блага. Если
вас будет мучить какой-нибудь личный вопрос, вы придете с ним к Мултиваку,
и он вам поможет.
     Сейчас вам придется  заполнить  много  анкет  Тщательно  продумывайте
ответы, чтобы они были как можно точнее. Пусть вас не  останавливает  стыд
или осторожность. Никто,  кроме  Мултивака,  никогда  не  узнает  о  ваших
ответах, если только не придется  ознакомиться  с  ними,  для  того  чтобы
охранять,  вас.  Но  и  тогда  они  станут  известны  только   специальным
уполномоченным.
     Вам, может быть,  захочется  кое-где  извратить  правду.  Не  делайте
этого. Мы все равно обнаружим  обман.  Все  ваши  ответы,  взятые  вместе,
создадут  определенную  картину.  Если  некоторые  из  ответов  не   будут
правдивы, они выпадут из общей картины, и Мултивак выявит  это.  Если  все
ответы будут неправильны, получится искаженное представление о человеке, и
Мултивак без труда изобличит обман. Поэтому говорите только правду.
     По вот все было закончено: заполнение анкет,  последующие  церемонии,
речи. И тогда Бен, стоя на цыпочках, все-таки увидел Майкла: тот  все  еще
держал  в  руках  одежду,  которая  была   на   нем   во   время   "парада
совершеннолетних". Братья радостно кинулись друг к другу.
     Поужинав, они отправились по скоростной автостраде домой, оживленные,
взбудораженные событиями дня.
     Они совсем не были подготовлены к тому, что ожидало их дома. Оба были
ошеломлены, когда перед входной дверью их остановил  бесстрастный  молодой
человек в форме, когда у них потребовали документы, прежде чем впустить  в
родной дом, когда  они  увидели  родителей,  с  потерянным  видом  одиноко
сидящих в столовой.
     Джозеф Мэннерс постарел за один день, глаза у него глубоко запали. Он
недоумевающе посмотрел на сыновей и сказал:
     - По-видимому, я под домашним арестом.


     Бернард Галлимен не стал читать  отчета  целиком.  Он  прочел  только
сводку, и она бесконечно обрадовала его. Для всех  людей  стала  привычной
мысль,   что   Мултивак   способен   предугадать   совершение    серьезных
преступлений.  Люди  знали,  что  агенты  Отдела  контроля  из  управления
окажутся на месте  преступления  раньше,  чем  оно  будет  совершено.  Они
усвоили, что любое преступление неизбежно повлекло бы за собой  наказание.
И постепенно у  них  выработалось  убеждение,  что  нет  никаких  способов
перехитрить Мултивак.
     В результате редкостью стали даже преступные умыслы. По мере того как
преступления замышлялись все реже, а емкость памяти Мултивака  становилась
все больше, к списку  предугадываемых  преступлений  присоединились  более
мелкие проступки, число которых в свою очередь все уменьшалось.
     И вот  недавно  Галлимен  приказал  выяснить,  способен  ли  Мултивак
заняться еще и  проблемой  предугадывания  заболеваний,  и  выяснить  это,
естественно, должен был сам Мултивак. Тогда внимание врачей можно было  бы
обратить на тех пациентов,  которым  в  следующем  году  грозит  опасность
заболеть диабетом, раком или туберкулезом.
     Береженого, как известно...
     Отчет был очень благоприятным.
     Наконец  получили  список  возможных  преступлений  на  этот  день  -
опять-таки ни одного убийства первой категории!
     В приподнятом настроении Галлимен вызвал Али Отмана.
     - Отман, каково среднее число преступлений  в  ежедневном  списке  за
истекшую   неделю,   если   сравнить   его   с   первой   неделей    моего
председательства?
     Оказалось, что среднее число снизилось на восемь процентов.  Галлимен
почувствовал себя на седьмом небе. От него это,  правда,  не  зависит,  но
ведь избиратели этого не знают. Он благословлял  судьбу  за  то,  что  ему
посчастливилось вступить в должность в  удачную  эпоху,  в  самый  расцвет
деятельности Мултивака, когда даже от болезней можно укрыться под  защитой
его всеобъемлющего опыта.
     Галлимен сделает на этом карьеру.
     Отман пожал плечами.
     - Как видите, он счастлив.
     - Когда же мы ему все  выложим?  -  спросил  Лими.  -  Мы  установили
наблюдение за Мэннерсом - и вероятность возросла,  а  домашний  арест  дал
новый скачок.
     - Что, я сам не знаю? - раздраженно ответил Отман. - Мне не  известно
только одно: отчего такое происходит.
     - Может быть, как вы  и  предполагали,  дело  в  сообщниках?  Мэннерс
попался, вот остальные и понимают,  что  нужно  нанести  удар  сразу  либо
никогда.
     - Как раз наоборот. Из-за того, что один у  нас  в  руках,  остальные
должны разбежаться кто куда. Кстати, почему Мултивак никого не назвал?
     Лими пожал плечами.
     - Так что же, скажем Галлимену?
     - Подождем еще немного. Вероятность пока - семнадцать и  три  десятых
процента. Сначала попытаемся принять более решительные меры.


     Элизабет Мэннерс сказала младшему сыну:
     - Иди к себе, Бен.
     - Но что случилось, ма? - прерывающимся голосом спросил  Бен,  убитый
тем, что этот чудесный день завершился такими невероятными событиями.
     - Прошу тебя!
     Он неохотно вышел из комнаты, топая  ногами,  поднялся  по  лестнице,
потом бесшумно спустился обратно.
     А Майкл Мэннерс,  старший  сын,  новоиспеченный  взрослый  мужчина  и
надежда семьи, повторил точно таким же тоном, что и брат:
     - Что случилось?
     Джо Мэннерс ответил ему:
     - Бог свидетель, сын мой, не знаю. Я не сделал ничего дурного.
     - Ясно, не сделал. - Майкл в недоумении взглянул на своего тщедушного
кроткого отца. - Они, наверно, явились сюда  из-за  того,  что  ты  что-то
задумал.
     - Ничего я не задумывал.
     Тут вмешалась возмущенная миссис Мэннерс:
     - О чем ему надо было думать, чтобы заварилось такое?  -  Она  повела
рукой, указывая на цепь охранников вокруг дома. - Когда я была  маленькой,
помню, отец моей подруги служил в банке. Однажды ему позвонили и велели не
трогать денег. Он так и сделал. Денег было пятьдесят  тысяч  долларов.  Он
вовсе не брал их. Только подумывал, не взять ли. В то времена все делалось
не так тихо, как теперь. История вышла наружу, и я тоже услышала о ней.
     - Но я хочу сказать вот что, -  продолжала  она,  заламывая  руки,  -
тогда речь шла о пятидесяти тысячах. Пятьдесят тысяч долларов... И тем  не
менее они всего-навсего позвонили тому человеку. Один телефонный звонок  -
и все. Что же такое мог задумать ваш отец, ради чего стоило  бы  присылать
больше десятка охранников и изолировать наш дом от всего мира?
     В глазах Джо Мэннерса застыла боль. Он произнес:
     - Клянусь вам, у меня и в мыслях не было никакого преступления,  даже
самого незначительного.
     Майкл,  исполненный   сознания   своей   новоприобретенной   мудрости
совершеннолетнего, сказал:
     - Может тут что-нибудь подсознательное, па? Наверно, ты затаил  злобу
против своего начальника.
     - И потому хочу его убить? Нет!
     - И они не говорят в чем дело, па?
     - Нет, не говорят,  -  опять  вмешалась  мать.  -  Мы  спрашивали.  Я
сказала, что одним своим присутствием они губят нас в глазах общества. Они
по крайней мере могли бы сказать, в чем дело, чтобы мы сумели  защищаться,
объяснить.
     - А они не говорят?
     - Не говорят.
     Майкл стоял, широко расставив ноги, засунув руки глубоко  в  карманы.
Он обеспокоенно произнес:
     - Слушай, ма, Мултивак никогда не ошибается.
     Отец беспомощно уронил руку на подлокотник дивана.
     - Говорю тебе, я не думаю ни о каком преступлении.
     Дверь без стука открылась, и в комнату  энергичным,  уверенным  шагом
вошел человек в форме. Лицо его было холодно и официально.
     - Вы Джозеф Мэннерс?
     Джо Мэннерс поднялся.
     - Да. Что вы еще от меня хотите?
     - Джозеф Мэннерс, по распоряжению правительства вы арестованы. - И он
показал удостоверение офицера Отдела контроля и управления. -  Я  вынужден
просить вас отправиться со мной.
     - Но почему? Что я сделал?
     - Я не уполномочен обсуждать этот вопрос.
     - Допустим даже, что я задумал  преступление,  нельзя  арестовать  за
одну только мысль о  нем.  Для  этого  я  должен  действительно  совершить
преступление. Иначе арестовать нельзя. Это противоречит закону.
     Но агент оставался глух ко всем доводам.
     - Вам придется отправиться со мной.
     Миссис Мэннерс вскрикнула и, упав на диван, истерически зарыдала.
     У Джозефа Мэннерса не хватило смелости оказать  прямое  сопротивление
агенту - это значило бы нарушить законы, к которым его приучали всю жизнь.
Но все же он стал упираться, и офицеру пришлось, прибегнув к силе,  тащить
его за собой. Голос Мэннерса был слышен даже за дверью.
     - Скажите мне, в чем дело? Только скажите.  Если  бы  я  знал...  Это
убийство? Скажите, предполагают, что я замышляю убийство?
     Дверь захлопнулась.  Побледневший  Майкл  Мэннерс  совсем  по-детски,
растерянно поглядел сперва на дверь, а потом на плачущую мать.
     Стоявший за дверью Бен  Мэннерс  внезапно  почувствовал  себя  главой
семьи и решительно сжал губы, твердо зная, как ему поступить.
     Если Мултивак отнимал,  то  он  мог  и  давать.  Только  сегодня  Бен
присутствовал на торжестве. Он  слышал,  как  тот  человек,  Рэндолф  Хоч,
рассказывал про Мултивак  и  про  то,  что  он  может  делать.  Он  отдает
приказания правительству и в то же время не  игнорирует  простых  людей  и
выручает их, когда они обращаются к нему за помощью. Любой  может  просить
помощи у Мултивака, а любой - это значит и Бен. Ни матери,  ни  Майклу  не
удержать его. У него есть немного денег из  тех,  что  были  ему  даны  на
сегодняшний праздник. Если позднее они хватятся его и будут волноваться, -
что ж, ничего не поделаешь. Сейчас для него на первом месте отец.
     Он вышел с черного хода. Караульный в  дверях  проверил  документы  и
пропустил его.


     Гарольд Куимби заведовал сектором жалоб  на  балтиморской  подстанции
Мултивака. Этот отдел  гражданской  службы  Куимби  считал  самым  важным.
Отчасти он был, пожалуй, прав; во всяком случае, когда Куимби рассуждал на
эту тему, почти никто не мог остаться равнодушным.
     Во-первых, как сказал бы Куимби, Мултивак, по сути дела, вторгается в
частную жизнь людей. Приходится  признать,  что  последние  пятьдесят  лет
мысли и побуждения человека больше не принадлежат ему  одному,  в  душе  у
него нет таких тайников, которые можно было  бы  скрыть.  Но  человечеству
требуется  что-то  взамен  утраченного.  Конечно,  мы  живем  в   условиях
материального благополучия, покоя и безопасности, но все таки эти блага  -
нечто обезличенное. Каждый мужчина, каждая женщина  нуждаются  в  каком-то
личном вознаграждении за то, что они доверили Мултиваку свои тайны. И  все
получают  это  вознаграждение.  Ведь  каждый  имеет  доступ  к  Мултиваку,
которому можно свободно  доверить  все  личные  проблемы  и  вопросы,  без
всякого контроля и помех,  и  буквально  через  несколько  минут  получить
ответ.
     В любой нужный момент в эту систему вопросов-ответов вовлекались пять
миллионов цепей из квадрильона цепей Мултивака. Может быть,  ответы  и  не
всегда бывали абсолютно верны, но они были лучшими из возможных, и  каждый
спрашивающий знал, что это лучший из возможных ответов, и целиком на  него
полагался. А это было главное.
     Отстояв в медленно двигавшейся очереди (на  лице  каждого  мужчины  и
каждой женщины отражались надежд, смешанная со страхом, или  с  волнением,
или даже с болью, но  всегда  по  мере  приближения  к  Мултиваку  надежда
одерживала верх), Бен наконец подошел к Куимби.
     Не поднимая глаз, Куимби взял  протянутый  ему  заполненный  бланк  и
сказал:
     - Кабина 5-Б.
     Тогда Бен спросил:
     - А как задавать вопросы, сэр?
     Куимби с некоторым удивлением поднял голову.
     Подростки,  как  правило,  не  пользовались  службой  Мултивака.   Он
добродушно сказал:
     - Приходилось когда-нибудь это делать, сынок?
     - Нет, сэр.
     Куимби показал модель, стоявшую него на столе.
     - Там будет такая штука. Видишь, как она работает?  В  точности,  как
пишущая машинка. Ничего не пиши от руки, пользуйся клавишами. А теперь иди
в кабину 5-Б. Если понадобится  помощь,  просто  нажми  красную  кнопку  -
кто-нибудь придет. Направо, сынок, по этому проходу.
     Он следил за мальчиком, пока тот не скрылся, потом улыбнулся. Еще  не
было случая, чтобы кого-нибудь не допустили к Мултиваку.  Конечно,  всегда
находятся людишки, которые задают нескромные вопросы о жизни своих соседей
или о разных известных  лицах.  Юнцы  из  колледжей  пытаются  перехитрить
преподавателей или считают весьма остроумным огорошить Мултивак,  поставив
перед ним парадокс Рассела о множестве всех множеств, не содержащих  самих
себя в качестве своего элемента.
     Но Мултивак  может  справиться  со  всем  этим  сам.  Помощь  ему  не
требуется. Кроме того, все вопросы и ответы регистрируются и добавляются к
совокупности сведений о каждом отдельном индивидууме.  Любой,  даже  самый
пошлый или самый дерзкий вопрос, поскольку  он  отражает  индивидуальность
спрашивающего, идет на пользу, помогая Мултиваку познавать человечество.
     Подошла очередь пожилой женщины, изможденной, костлявой, с испуганным
выражением в глазах, и Куимби занялся ею.


     Али Отман мерил шагами свой кабинет, с каким-то  отчаянием  вдавливая
каблуки в ковер.
     - Вероятность все еще растет.  Уже  двадцать  два  и  четыре  десятых
процента! Проклятье! Джозеф Мэннерс арестован и изолирован, а  вероятность
все поднимается!
     Он обливался потом.
     Лими отвернулся от видеофона.
     -  Признание  до  сих  пор  не  получено.  Сейчас  Мэннерс   проходит
психические испытания, но никаких признаков преступления нет. Похоже,  что
он говорит правду.
     - Выходит Мултивак сошел с ума? - возмутился Отман.
     Зазвонил другой  аппарат.  Отман  обрадовался  передышке.  На  экране
возникло лицо агента Отдела контроля и управления.
     -  Сэр,  будут  ли  какие-нибудь  новые   распоряжения   относительно
Мэннерсов? Или им можно по-прежнему приходить и уходить?
     - Что значит "по-прежнему"?
     - В первоначальных инструкциях речь  шла  только  о  домашнем  аресте
Джозефа Мэннерса. Остальные члены семьи не упоминались, сэр.
     - Ну так распространите  приказ  на  остальных  до  получения  других
инструкций.
     - Тут есть некоторое осложнение, сэр.  Мать  и  старший  сын  требуют
сведений о младшем сыне. Он исчез, и они утверждают, что  его  арестовали.
Они хотят идти в Главное управление наводить справки.
     Отман нахмурился и произнес почти шепотом:
     - Младший сын? Сколько ему?
     - Шестнадцать, сэр.
     - Шестнадцать, и он исчез. Где он, не известно?
     - Ему разрешили покинуть дом, сэр, так как не было приказа  задержать
его.
     - Ждите у аппарата.
     Отман, не разъединяя связи, выключил экран. Вдруг  он  обеими  руками
схватился за голову и застонал: - Идиот! Какой идиот!
     Лими оторопел. - Что за черт?
     - У арестованного есть  шестнадцатилетний  сын,  -  выдавил  из  себя
Отман.  -  А  это  значит,  что  сын  как  несовершенно  летний   еще   не
зарегистрирован Мултиваком отдельно, а только вместе с отцом, в  отцовских
документах. - Он с яростью взглянул на Лими. - Каждому человеку  известно,
что до восемнадцати лет подростки сами не заполняют анкеты для  Мултивака,
это делают за них отцы. Разве я об этом не знаю? Разве вы не знаете?
     - Вы хотите сказать, что Мултивак имел в виду не Джо Мэннерса?
     - Мултивак имел в виду  младшего  сына,  а  теперь  мальчишка  исчез.
Вокруг дома стена из наших агентов, а он преспокойно  выходит  из  дому  и
отправляется сами знаете по какому делу.
     Он резко повернулся к видеофону, к которому  все  еще  был  подключен
агент Отдела контроля и управления. Минутная  передышка  позволила  Отману
взять себя в руки и принять уверенный, невозмутимый вид. Не  к  чему  было
закатывать истерику на глазах у агента, хотя Отману, может, и полезно было
бы дать выход бушевавшей внутри буре. Он сказал:
     - Установите, где находится младший сын. Пошлите  всех  ваших  людей.
Если понадобится, привлеките всех жителей округа.  Я  дам  соответствующие
приказания. Вы обязаны во что бы то ни стало найти мальчика.
     - Слушаю, сэр.
     Отключившись, Отман приказал:
     - А теперь проверьте вероятность, Лими.
     Через несколько минут Лими произнес.
     - Упала до девятнадцати и шести десятых. Упала.
     Отман вздохнул с облегчением.
     - Наконец-то мы на правильном пути.
     Бен Мэннерс сидел в кабине 5-Б и  медленно  выстукивал:  "Меня  зовут
Бэнджамен  Мэннерс,  мой  номер  МБ71833412.  Мой  отец,  Джозеф  Мэннерс,
арестован, но мы не знаем, какое преступление он замышляет. Как нам помочь
ему?"
     Он кончил и принялся ждать. В свои шестнадцать лет  он  уже  понимал,
что где то там внутри его слова циркулируют по цепям сложнейшей из систем,
когда-либо созданных человеком, понимал, что триллион  данных  сольются  в
единое целое, из него  Мултивак  извлечет  наилучший  ответ  и  тем  самым
поможет Бену.
     Машина щелкнула, из нее выпала карточка -  длинный-предлинный  ответ.
Начинался  он  так:  "Немедленно  отправляйся  скоростным  транспортом   в
Вашингтон. Сойди у Коннектикут-авеню. Там  увидишь  здание,  найди  особый
вход с надписью "Мултивак", где стоит  часовой.  Скажи  часовому,  что  ты
нарочный, к доктору Трамбулу, он пропустит тебя.  Оказавшись  в  коридоре,
иди по нему, пока не очутишься у небольшой двери с  табличкой  "Внутренние
помещения". Войди и скажи людям, которые там окажутся: "Донесение  доктору
Трамбулу". Тебя пропустят. Иди прямо..."
     И так далее и так  далее.  Бен  пока  не  понимал,  какое  это  имеет
отношение к его вопросу, но он безгранично верил в Мултивак.  И  он  бегом
бросился к вашингтонской автостраде.


     Поиски Бена Мэннерса привели агентов Одела контроля и  управления  на
балтиморскую станцию Мултивака через час после того, как Бен  ее  покинул.
Гарольд Куимби оробел, оказавшись  в  центре  внимания  такого  количества
важных особ, и все из-за шестнадцатилетнего мальчишки.
     - Да, мальчик здесь был, - подтвердил он, - но куда  он  девался,  не
известно. Не мог же я знать, что его разыскивают. Мы принимаем  всех,  кто
приходит. Да, конечно, получить запись вопроса и ответа можно.
     Едва взглянув на запись,  они,  не  теряя  времени,  передали  ее  по
телевидению в Центральное управление.
     Отман прочел ее, закатил глаза и лишился чувств, его быстро привели в
себя, и он сказал слабым голосом:
     Мальчика нужно перехватить. Сделайте для меня копию ответа Мултивака.
Больше тянуть нельзя, я должен немедленно связаться с Галлименом.


     Бернард Галлимен никогда не видел Али Отмана таким  взволнованным.  И
теперь, взглянув в безумные глаза координатора, почувствовал, как  по  его
спине пробежал холодок.
     Он пробормотал, заикаясь:
     - Что вы хотите сказать? Что может быть хуже убийства?
     - Много хуже, чем простое убийство.
     Галлимен побледнел.
     -  Вы  имеете  в  виду  убийство  одного  из  важных  государственных
деятелей? ("А что, если это я сам..." - пронеслось у него в голове)
     Отман кивнул.
     - Не просто одного из деятелей, а самого главного.
     - Неужели генерального секретаря? - прошептал в ужасе Галлимен.
     - Хуже. Неизмеримо хуже. Речь идет об уничтожении Мултивака.
     - Что?!
     - Впервые в истории Мултивак доложил о том,  что  ему  самому  грозит
опасность.
     - Почему же меня сразу не поставили в известность?
     Отман вышел из положения, отделавшись полуправдой.
     - Случай беспрецедентный, сэр, мы решили  расследовать  дело,  прежде
чем поместить в отчет.
     - Но теперь разумеется Мултивак спасен? Ведь он спасен?
     - Вероятность опасности упала ниже четырех процентов.  Сейчас  я  жду
нового сообщения.


     - Донесение доктору  Трамбулу,  -  сказал  Бен  Мэннерс  человеку  на
высоком  табурете,  который  увлеченно  работал   сидя   перед   громадой,
напоминавшей во много раз увеличенный пульт управления стратокрейсера.
     - Валяй, Джим, - ответил человек. - Двигай.
     Бен взглянул на инструкцию и поспешил дальше. В конце  концов,  в  ту
минуту, когда в одном из индикаторов загорится красный  свет,  Бен  найдет
незаметный рычажок и передвинет его в положение "вниз".
     Он услышал за своей спиной взволнованный голос,  затем  еще  один,  и
вдруг его схватили под мышки и за ноги, подняли, и мужской голос сказал:
     - Поехали, сынок.
     Лицо Али Отмана нисколько не прояснилось при  известии,  что  мальчик
пойман, но Галлимен с облегчением заметил:
     - Раз мальчик в наших руках, Мултивак в безопасности.
     - До поры до времени.
     Галлимен приложил ко лбу трясущуюся руку.
     - Какие полчаса я пережил! Вы представляете себе, что  произошло  бы,
если  бы  хоть  на  короткое  время  Мултивак   вышел   из   строя?   Крах
правительства, упадок экономики! Это была бы катастрофа пострашнее, чем...
- Он дернул головой. - Почему вы сказали "до поры до времени"?
     - Этот мальчик, Бен Мэннерс, не собирался причинить  вред  Мултиваку.
Он и его семья должны быть освобождены, и придется выдать  им  компенсацию
за ошибочный арест. Мальчик следовал указаниям  Мултивака  только  потому,
что хотел помочь отцу, и он этого добился. Его отец уже освобожден.
     - Неужели  вы  хотите  сказать,  что  Мултивак  сознательно  вынуждал
мальчика дернуть рычаг? И при этом неминуемо должно было  сгореть  столько
цепей, что на починку ушел бы целый месяц?  То  есть  Мултивак  готов  был
уничтожить себя ради освобождения одного человека?
     - Хуже, сэр. Мултивак не только дал такие инструкции,  но  он  выбрал
именно семью Мэннерсов, потому что Бен Мэннерс как две капли воды  походит
на  посыльного  доктора  Трамбула  и  мог  беспрепятственно  проникнуть  к
Мултиваку.
     - Что значит "выбрал именно эту семью?
     - А то, что мальчик никогда бы сам  не  пошел  со  своим  вопросом  к
Мултиваку, если бы его отца не арестовали. Отца не арестовали бы, если  бы
Мултивак  не  обвинил  его  в  преступных  замыслах  относительно   самого
Мултивака. Собственные действия Мултивака дали  толчок  событиям,  которые
чуть не привели к его гибели.
     - Но в  этом  нет  никакого  смысла,  -  умоляющим  голосом  произнес
Галлимен. Он чувствовал себя маленьким и беспомощным, он как бы  стоял  на
коленях перед Отманом, умоляя этого  человека,  который  почти  всю  жизнь
провел с Мултиваком, успокоить его, Галлимена.
     Но Отман не стал этого делать. Он сказал:
     - Насколько я знаю, со стороны Мултивака это первая попытка подобного
рода. До известной степени он все продумал неплохо. Удачно  выбрал  семью.
Намеренно не сделал различия между отцом и сыном, чтобы сбить нас с толку.
Однако в этой игре он  еще  новичок.  Он  не  сумел  обойти  им  же  самим
установленные правила и поэтому сообщал о том, что вероятность его  гибели
растет с каждым шагом, сделанным нами по неправильному пути. Он  не  сумел
утаить ответ, который дал мальчику. В дальнейшем  он,  вероятно,  научится
обманывать. Научится скрывать одни факты, не станет регистрировать другие.
Начиная с этого дня каждая из его инструкций может содержать в себе семена
его гибели. Нам об этом не узнать. Как бы мы ни были  настороже,  в  конце
концов Мултивак добьется своего. Мне думается, мистер Галлимен, вы  будете
последним председателем этой организации.
     Галлимен в бешенстве стукнул кулаком по столу.
     - По почему, почему, черт вас побери? С ним что-нибудь неладно? Разве
нельзя исправить его?
     - Вряд ли, - ответил Отман с какой-то безнадежностью в  голосе.  -  Я
никогда раньше об этом не задумывался, просто не  предоставлялось  случая.
Но теперь мне кажется, что мы подошли к концу, так  как  Мултивак  слишком
совершенен Он стал таким сложным,  что  способен  мыслить  и  чувствовать,
подобно человеку.
     - Вы с ума сошли. Но даже если и так, что из этого?
     - Уже более пятидесяти лет мы взваливаем на Мултивак все человеческие
горести. Мы заставляем его заботиться о нас, обо всех вместе и о каждом  в
отдельности. Навязываем ему  свои  тайны.  Без  конца  упрашиваем  отвести
таящееся в нас самих зло. Все мы идем к нему со своими  неприятностями,  с
каждым разом увеличивая его бремя. А теперь мы еще  задумали  взвалить  на
него бремя людских болезней.
     Отман замолчал на минуту, потом взорвался:
     - Мистер Галлимен, Мултивак несет на своих плечах все грехи мира - он
устал!
     - Бред, настоящий бред, - пробормотал Галлимен.
     - Хотите я вам  кое-что  покажу.  Давайте  я  проверю  свою  догадку.
Разрешите мне воспользоваться линией связи с  Мултиваком  прямо  у  вас  в
кабинете.
     - Зачем?
     - Я задам ему вопрос, который никто до меня не задавал.
     - А это ему не повредит? - Галлимен был в панике.
     - Нет, просто он скажет нам, что мы хотим знать.
     Председатель колебался. Потом сказал:
     - Давайте.
     Отман подошел к аппарату, стоявшему на столе у Галлимена. Пальцы  его
уверенно выстукали вопрос:
     "Мултивак, что хочется тебе самому больше всего на свете?"
     Пауза между вопросом и ответом тянулась  мучительно  долго.  Отман  и
Галлимен затаили дыхание.
     И вот послышалось щелканье, выпала карточка.
     Маленькая карточка, на которой четкими буквами было написано:
     "Я хочу умереть".





                            ПОЮЩИЕ КОЛОКОЛЬЧИКИ


     Луис Пейтон никогда никому не  рассказывал  о  способах,  какими  ему
удавалось взять  верх  над  полицией  Земли  в  многочисленных  хитроумных
поединках,  когда  порой  уже  казалось,  что   его   вот-вот   подвергнут
психоскопии, и все-таки каждый раз он выходил победителем.
     Он не был таким дураком, чтобы раскрывать  карты,  но  порой,  смакуя
очередной подвиг, он  возвращался  к  давно  взлелеянной  мечте:  оставить
завещание, которое вскроют только после его смерти, и в нем показать всему
миру, что природный талант, а вовсе не удача, обеспечивал  ему  неизменный
успех.
     В завещании он написал  бы:  "Ложная  закономерность,  созданная  для
маскировки преступления, всегда несет в себе следы личности того,  кто  ее
создает. Поэтому разумнее установить закономерность  в  естественном  ходе
событий и приспособить к ней свои действия".
     И убить Альберта Корнуэлла  Пейтон  собирался,  следуя  именно  этому
правилу.
     Корнуэлл, мелкий скупщик краденого, в первый  раз  завел  с  Пейтоном
разговор о деле, когда тот обедал в ресторане Гриннела  за  своим  обычным
маленьким столиком. Синий костюм Корнуэлла в этот день, казалось, лоснился
по-особенному, морщинистое лицо ухмылялось  по-особенному,  выцветшие  усы
топорщились по-особенному.
     - Мистер Пейтон, - сказал он, здороваясь со своим будущим убийцей без
тени зловещих предчувствий, - рад вас видеть. Я уж  почти  всякую  надежду
потерял - всякую!
     Пейтон не выносил, когда его  отвлекали  от  газеты  за  десертом,  и
ответил резко:
     - Если у вас ко мне дело, Корнуэлл, вы знаете, где меня найти.
     Пейтону было за сорок, его черные волосы уже начали седеть,  но  годы
еще не успели его согнуть, он выглядел молодо, глаза не потускнели,  и  он
умел придать своему голосу особую  резкость,  благо  тут  у  него  имелась
немалая практика.
     - Не то, что вы думаете, мистер Пейтон, - ответил Корнуэлл. Совсем не
то. Я знаю один тайник, сэр, тайник с... Вы понимаете, сэр.
     Указательным  пальцем  правой  руки  он  словно  слегка  постучал  по
невидимой поверхности, а левую ладонь на миг приложил к уху.
     Пейтон  перевернул   страницу   газеты,   еще   хранившей   влажность
телераспределителя, сложил ее пополам и спросил:
     - Поющие колокольчики?
     - Тише, мистер Пейтон, - произнес Корнуэлл испуганным шепотом.
     Пейтон ответил:
     - Идемте.
     Они пошли парком.  У  Пейтона  было  еще  одно  нерушимое  правило  -
обсуждать тайны только на вольном воздухе. Любую комнату можно  взять  под
наблюдение с  помощью  лучевой  установки,  но  никому  еще  не  удавалось
обшаривать все пространство под небосводом.
     Корнуэлл шептал:
     - Тайник  с  поющими  колокольчиками...  накоплены  за  долгий  срок,
неотшлифованные, но первый сорт, мистер Пейтон.
     - Вы их видели?
     - Нет, сэр, но я говорил с одним человеком, который их видел. И он не
врал, сэр, я проверил. Их там столько, что мы с вами сможем уйти на  покой
богатыми людьми. Очень богатыми, сэр.
     - Кто этот человек?
     У Корнуэлла в глазах зажегся хитрый огонек, словно чадящая свеча,  от
которой больше копоти, чем света,  и  его  лицо  приобрело  отвратительное
масленое выражение.
     - Он был старателем на Луне и умел отыскивать колокольчики в  стенках
кратеров. Как  именно  -  он  мне  не  рассказывал.  Но  колокольчиков  он
насобирал около сотни и припрятал на Луне,  а  потом  вернулся  на  Землю,
чтобы здесь их пристроить.
     - И, видимо, погиб?
     - Да. Несчастный случай. Ужасно, мистер  Пейтон,  -  упал  с  большой
высоты. Прискорбное происшествие. Разумеется,  его  деятельность  на  Луне
была  абсолютно  противозаконной.  Власти  Доминиона   строго   преследуют
контрабандную добычу колокольчиков. Так что, возможно, его постигла  божья
кара... Как бы то ни было, у меня его карта.
     Пейтон с выражением холодного безразличия ответил:
     - Меня не интересуют подробности вашей сделки. Я хочу  знать  только,
почему вы обратились ко мне?
     - Видите ли, мистер Пейтон, - сказал Корнуэлл, - там хватит на двоих,
и каждому из нас найдется что делать. Я,  например,  знаю,  где  находится
тайник, и могу раздобыть космический корабль. А вы...
     - Ну?
     - Вы умеете управлять кораблем, и у вас такие связи,  что  пристроить
колокольчики будет легко.  Очень  справедливое  разделение  труда,  мистер
Пейтон, ведь так?
     Пейтон на секунду задумался о естественном  ходе  своей  жизни  -  ее
существующей закономерности: концы, казалось, сходились с концами.
     Он сказал:
     - Мы вылетаем на Луну десятого августа.
     Корнуэлл остановился.
     - Мистер Пейтон, сейчас ведь еще только апрель.
     Пейтон продолжал идти, и Корнуэллу пришлось рысцой пуститься  за  ним
вдогонку.
     - Вы расслышали, что я сказал, мистер Пейтон?
     Пейтон повторил:
     - Десятого августа. Я своевременно свяжусь  с  вами  и  сообщу,  куда
доставить корабль. До тех пор не пытайтесь увидеться со мной. До свидания,
Корнуэлл.
     Корнуэлл спросил:
     - Прибыль пополам?
     - Да, - ответил Пейтон. - До свидания.
     Дальше Пейтон пошел один, раздумывая о закономерностях  своей  жизни.
Когда ему было двадцать семь лет, он купил в Скалистых горах участок земли
с домом; один из прежних владельцев построил дом  как  убежище  на  случай
атомной войны, которой все опасались два столетия назад и которой так и не
суждено было разразиться. Однако дом сохранился -  памятник  стремлению  к
полной  безопасности,  стремлению  существовать  без  какой-либо  связи  с
внешним миром, порожденному смертельным страхом.
     Здание было выстроено из стали и бетона в одном из  самых  уединенных
уголков Земли; оно стояло высоко над уровнем моря, и почти со всех  сторон
его защищали горы, поднимавшиеся  еще  выше.  Дом  располагал  собственной
электростанцией и водопроводом, который питали горные потоки, холодильными
камерами, вмещавшими сразу десяток коровьих туш; подвал напоминал крепость
с целым арсеналом оружия,  предназначенного  для  того,  чтобы  сдерживать
напор обезумевших от страха толп, которые так и  не  появились.  Установка
для кондиционирования воздуха могла очищать воздух до бесконечности,  пока
из него  не  будет  вычищено  все,  кроме  радиоактивности  (увы,  человек
несовершенен!).
     И в этом спасительном убежище Пейтон, убежденный холостяк, из года  в
год проводил весь август. Он раз и навсегда отключил средства сообщения  с
внешним миром -  телевизионную  установку,  телераспределитель  газет.  Он
окружил свои владения силовым полем и установил сигнальный механизм в  том
месте, где ограда пересекала единственную горную тропу, по  которой  можно
было добраться до его дома.
     Ежегодно в течение месяца Пейтон оставался наедине с самим собой. Его
никто не видел, до него никто не мог добраться. Лишь в полном  одиночестве
он по-настоящему отдыхал от одиннадцати месяцев пребывания в  человеческом
обществе, к которому не испытывал ничего, кроме холодного презрения.
     Даже полиция (тут Пейтон усмехнулся) знала, как строго он блюдет  это
правило.  Однажды  он  даже  махнул  рукой  на  большой  залог  и,  рискуя
подвергнуться психоскопии, все-таки уехал в Скалистые горы, чтобы провести
август, как всегда.
     Пейтон подумал, что, пожалуй,  включит  в  свое  завещание  еще  один
афоризм: самое лучшее доказательство невиновности - это полное  отсутствие
алиби.
     Тридцатого июля, как и ежегодно в этот день, Луис Пейтон в 9 часов 15
минут утра сел в Нью-Йорке на антигравитационный реактивный стратолет и  в
12 часов 30 минут прибыл в Денвер. Там он позавтракал и в 1 час  45  минут
отправился на полуантигравитационном автобусе в  Хампс-Пойнт,  откуда  Сэм
Лейбмен на старинном наземном автомобиле (не антигравитационном) довез его
до границы его усадьбы. Сэм  Лейбмен  невозмутимо  принял  на  чай  десять
долларов, которые получал всегда, и приложил руку к  шляпе,  что  вот  уже
пятнадцать лет проделывал тридцатого июля.
     Тридцать первого июля, как  каждый  год  в  этот  день,  Луис  Пейтон
вернулся в Хампс-Пойнт на своем антигравитационном флиттере  и  заказал  в
универсальном магазине все необходимое на следующий месяц. Заказ был самым
обычным. По сути дела, это был дубликат заказов предыдущих лет.
     Макинтайр, управляющий магазином, внимательно проверил заказ, передал
его на Центральный склад  Горного  района  в  Денвере,  и  через  час  все
требуемое было доставлено по линии масс-транспортировки. Пейтон с  помощью
Макинтайра погрузил  припасы  во  флиттер,  оставил,  как  обычно,  десять
долларов на чай и возвратился домой.
     Первого августа в  12  часов  01  минуту  Пейтон  включил  на  полную
мощность силовое  поле,  окружавшее  его  участок,  и  оказался  полностью
отрезанным от внешнего мира.
     И тут привычный ход событий был нарушен. Пейтон расчетливо оставил  в
своем распоряжении восемь дней. За это время он  тщательно  и  без  спешки
уничтожил столько  припасов,  сколько  могло  ему  потребоваться  на  весь
август. Тут ему помогли мусорные камеры, предназначенные  для  уничтожения
отбросов, - это  была  последняя  модель,  с  легкостью  превращавшая  что
угодно, в том числе металлы и силикаты, в  мельчайшую  молекулярную  пыль,
которую никакими  средствами  нельзя  было  обнаружить.  Избыток  энергии,
выделявшейся при  этом  процессе,  он  спустил  в  горный  ручей,  который
протекал возле дома. Всю эту неделю вода в ручье  была  на  пять  градусов
теплее обычного.
     Девятого августа Пейтон спустился на аэрофлиттере в условленное место
в штате  Вайоминг,  где  Альберт  Корнуэлл  уже  ждал  его  с  космическим
кораблем.  Корабль  сам  по  себе,  конечно,  делал  весь  план  уязвимым,
поскольку о нем знали те, кто его продал, и те, кто доставил  его  сюда  и
помог готовить к полету. Но все эти люди имели дело только с Корнуэллом, а
Корнуэлл, подумал Пейтон с тенью усмешки, скоро будет нем как могила.
     Десятого  августа  космический  корабль,  которым  управлял   Пейтон,
оторвался от поверхности Земли, имея на борту одного пассажира - Корнуэлла
(конечно   с   картой).   Антигравитационное   поле   корабля    оказалось
превосходным. При включении на полную мощность корабль весил меньше унции.
Микрореакторы  вырабатывали  энергию  безотказно  и  бесшумно,  и  корабль
беззвучно прошел атмосферу - такой не  похожий  на  грохочущие,  окутанные
пламенем ракеты прошлого, - превратился в крошечную точку и  скоро  совсем
исчез.
     Вероятность того, что  кто-нибудь  увидит  взлетающий  корабль,  была
ничтожно мала. И его действительно никто не увидел.
     Два дня в космическом пространстве, и вот уже  две  недели  на  Луне.
Чутье с самого начала  подсказало  Пейтону,  что  понадобятся  именно  две
недели.  Он  не  питал  никаких  иллюзий  относительно  самодельных  карт,
составленных людьми, которые ничего не смыслят в картографии. Такая  карта
могла помочь только самому составителю - ему приходила на  помощь  память.
Для всех остальных такая карта - сложный ребус.
     В первый  раз  Корнуэлл  показал  Пейтону  карту  уже  в  полете.  Он
подобострастно улыбался.
     - В конце концов, сэр, ведь это мой единственный козырь.
     - Вы сверили ее с картами Луны?
     - Я ведь в этом ничего не смыслю, мистер Пейтон. Целиком полагаюсь на
вас.
     Пейтон смерил его холодным взглядом и вернул карту. Сомнения  на  ней
не вызывал только кратер Тихо Браге, где находился подземный лунный город.
     Хоть в чем-то, однако, астрономия сыграла им  на  руку.  Кратер  Тихо
Браге находился на  освещенной  стороне  Луны,  следовательно,  патрульные
корабли вряд ли будут нести там дежурство, так что у них  были  все  шансы
остаться незамеченными.
     Пейтон  совершил  рискованно  быструю  антигравитационную  посадку  в
холодной тени, отбрасываемой склоном кратера. Солнце уже прошло  зенит,  и
тень не могла стать меньше.
     Корнуэлл помрачнел.
     - Какая жалость, мистер Пейтон. Мы ведь не можем начать поиски,  пока
стоит лунный день.
     - У него тоже бывает конец, - оборвал  его  Пейтон.  -  Солнце  будет
здесь  приблизительно  сто  часов.  Это   время   мы   используем,   чтобы
акклиматизироваться и как следует изучить карту.
     Загадку Пейтон  разгадал  быстро;  оказалось,  что  у  нее  несколько
ответов. Он долго изучал лунные  карты,  тщательно  вымеряя  расстояния  и
стараясь определить, какие именно кратеры изображены на самодельной карте,
дававшей им ключ... к чему?
     Наконец он сказал:
     - Колокольчики могут быть спрятаны в одном из трех кратеров  -  ГЦ-3,
ГЦ-5 или МТ-10.
     - Как же нам быть, мистер Пейтон? - спросил Корнуэлл расстроенно.
     - Осмотрим все три, - сказал Пейтон. - Начнем с ближайшего.
     Место, где они находились, пересекло терминатор, и их окутала  ночная
мгла. После  этого  они  все  дольше  оставались  на  лунной  поверхности,
постепенно привыкая к извечной тьме и тишине, к резким точкам  звезд  и  к
полосе света над краем  кратера  -  это  в  него  заглядывала  Земля.  Они
оставляли глубокие бесформенные следы в сухой пыли, которая не поднималась
кверху и не осыпалась. Пейтон в первый раз заметил эти  следы,  когда  они
выбрались из кратера на яркий  свет,  отбрасываемый  горбатым  полумесяцем
Земли. Это случилось на восьмой день их пребывания на Луне.
     Лунный холод не  позволял  надолго  покидать  корабль.  Каждый  день,
однако, им удавалось удлинять этот промежуток. На  одиннадцатый  день  они
убедились, что в ГЦ-5 поющих колокольчиков нет.
     На пятнадцатый день холодная душа Пейтона согрелась  жаром  отчаяния.
Они непременно должны обнаружить тайник в ГЦ-3. МТ-10 слишком далеко.  Они
не успеют добраться  до  него  и  исследовать:  ведь  вернуться  на  Землю
необходимо не позже тридцать первого августа.
     Однако в тот же день отчаяние рассеялось: тайник с колокольчиками был
найден.
     Осторожно,  в  ладонях,  они  переносили  колокольчики  на   корабль,
укладывали их в  мягкую  стружку  и  возвращались  за  новыми.  Им  трижды
пришлось проделать путь, который на Земле оставил бы их  без  сил.  Но  на
Луне с ее незначительным тяготением такое расстояние почти не утомляло.
     Корнуэлл передал последний  колокольчик  Пейтону,  который  осторожно
размещал их в выходной камере.
     - Отодвиньте их подальше от люка, мистер Пейтон, - сказал он,  и  его
голос  в  наушниках  показался  Пейтону  слишком  громким  и   резким.   -
Поднимаюсь.
     Корнуэлл  пригнулся,  готовясь  к  лунному  прыжку   -   высокому   и
замедленному, посмотрел вверх и застыл в ужасе. Его лицо, ясно  видное  за
выпуклым  лузилитовым   иллюминатором   шлема,   исказилось   предсмертной
гримасой.
     - Нет, мистер Пейтон! Нет!
     Пальцы Пейтона сомкнулись на рукоятке бластера,  последовал  выстрел.
Непереносимо яркая вспышка - и Корнуэлл превратился  в  бездыханный  труп,
распростертый среди клочьев  скафандра  и  покрытый  брызгами  замерзающей
крови.
     Пейтон  угрюмо  поглядел  на  мертвеца,  но  это   длилось   какое-то
мгновение. Затем он уложил последние колокольчики в приготовленные для них
контейнеры, снял скафандр, включил сначала антигравитационное поле,  затем
микрореакторы и, став миллиона на два богаче, чем за полмесяца  до  этого,
отправился в обратный путь на Землю.
     Двадцать девятого августа корабль Пейтона бесшумно приземлился кормой
вниз в Вайоминге на той же площадке, с которой взлетел  десятого  августа.
Пейтон  недаром  так  заботливо  выбирал  это   место.   Его   аэрофлиттер
по-прежнему  спокойно  стоял  в  расселине,   которыми   изобиловало   это
каменистое плато.
     Контейнеры с поющими колокольчиками  Пейтон  отнес  в  дальний  конец
расселины и аккуратно присыпал их землей. Затем он  вернулся  на  корабль,
чтобы включить приборы и сделать последние приготовления. Через две минуты
после того, как он снова  спустился  на  землю,  сработала  автоматическая
система управления.
     Бесшумно  набирая  скорость,  корабль  устремился  ввысь,  он  слегка
отклонился в полете к  западу  под  воздействием  вращения  Земли.  Пейтон
следил за ним, приставив руку козырьком к прищуренным глазам, и уже  почти
за пределами видимости заметил крошечную вспышку света и облачко  на  фоне
синего неба.
     Его рот искривился в усмешке. Он рассчитал правильно.  Стоило  только
отвести в сторону кадмиевые стержни поглотителя, и микрореакторы вышли  из
режима; корабль исчез в жарком пламени ядерного взрыва.
     Двадцать минут спустя Пейтон был дома. Он устал,  все  мышцы  у  него
болели - сказывалось земное тяготение. Спал он хорошо.
     Двенадцать часов спустя, на рассвете, явилась полиция.
     Человек, который открыл  дверь,  сложил  руки  на  круглом  брюшке  и
несколько раз приветливо кивнул головой. Человек, которому открыли  дверь,
Сетон Дейвенпорт из Земного бюро расследований, огляделся,  чувствуя  себя
крайне неловко.
     Комната, куда он вошел, была очень большая и тонула в полутьме,  если
не считать  яркой  лампы  видеоскопа,  установленной  над  комбинированным
креслом  -  письменным  столом.  По  стенам  тянулись  полки,  уставленные
кинокнигами. В одном углу были развешаны  карты  Галактики,  в  другом  на
подставке мягко поблескивал "Галактический объектив".
     - Вы доктор Уэнделл Эрт?  -  спросил  Дейвенпорт  так,  словно  этому
трудно было поверить. Дейвенпорт был коренаст и черноволос. На щеке, рядом
с длинным тонким носом, виднелся звездообразный  шрам  -  след  нейронного
хлыста, однажды чуть-чуть задевшего его.
     - Я самый, - ответил доктор Эрт высоким тенорком. - А вы -  инспектор
Дейвенпорт.
     Инспектор показал свое удостоверение и объяснил:
     -  Университет  рекомендовал  мне  вас  как  специалиста  в   области
экстратеррологии.
     - Да, вы мне это уже говорили полчаса назад, когда  звонили,  любезно
ответил доктор Эрт. Черты лица у него были расплывчатые, нос  -  пуговкой.
Сквозь толстые стекла очков глядели выпуклые глаза.
     - Я сразу перейду к делу, доктор Эрт. Вы, вероятно, бывали на Луне...
     Доктор Эрт, который  успел  к  этому  времени  вытащить  из-за  груды
кинокниг бутылку с красной жидкостью и  две  почти  не  запыленные  рюмки,
сказал с неожиданной резкостью:
     - Я никогда не бывал на Луне, инспектор, и не собираюсь.  Космические
путешествия - глупое занятие. Я их не одобряю.
     Потом добавил, уже мягче:
     - Присаживайтесь, сэр, присаживайтесь. Выпейте рюмочку.
     Инспектор Дейвенпорт выпил рюмочку и сказал:
     - Но вы же не...
     - Экстратерролог. Да. Меня интересуют другие миры, но  это  вовсе  не
значит, что я должен их  посещать.  Господи,  да  разве  обязательно  быть
путешественником во времени, чтобы получить диплом историка?
     Он сел, его круглое лицо вновь расплылось в улыбке, и он спросил:
     - Ну, а теперь расскажите, что вас, собственно, интересует?
     -  Я  пришел,  -  сказал   инспектор,   нахмурив   брови,   -   чтобы
проконсультироваться с вами относительно одного убийства.
     - Убийства? А что я понимаю в убийствах?
     - Это убийство, доктор Эрт, совершено на Луне.
     - Поразительно!
     - Более чем поразительно. Беспрецедентно, доктор  Эрт.  За  пятьдесят
лет существования Доминиона Луны были случаи, когда взрывались корабли или
скафандры давали течь. Люди сгорали на  солнечной  стороне,  замерзали  на
теневой и погибали от удушья на обоих. Некоторые даже ухитрялись  умереть,
упав со скалы, что не так-то просто сделать, принимая во  внимание  лунное
тяготение. Но за все это время ни один человек на  Луне  не  стал  жертвой
преднамеренного акта насилия со стороны другого человека... Это  случилось
впервые.
     - Как было совершено убийство? - спросил доктор Эрт.
     - Выстрелом из бластера. Благодаря счастливому стечению обстоятельств
представители закона оказались на месте преступления менее чем через  час.
Патрульный корабль заметил вспышку света на лунной  поверхности.  Вы  ведь
представляете себе, насколько далеко может быть видна вспышка  на  теневой
стороне. Пилот сообщил об этом в Лунный город и пошел  на  посадку.  Делая
вираж, он разглядел в свете Земли взлетающий корабль - он клянется, что не
ошибся. Высадившись, он обнаружил обгоревший труп и следы.
     - Вы считаете, что эта вспышка была выстрелом из бластера? -  заметил
доктор Эрт.
     - Несомненно. Убийство было совершено совсем  недавно.  Труп  еще  не
успел  промерзнуть.  Следы  принадлежали  двум  разным  людям.  Тщательные
измерения показали, что углубления в пыли имеют  два  различных  диаметра;
другими словами, сапоги, их оставившие,  были  разных  размеров.  Следы  в
основном вели к кратерам ГЦ-3 и ГЦ-5. Это два...
     - Мне  известна  официальная  система  обозначения  лунных  кратеров,
любезно объяснил доктор Эрт.
     - Гм-м. Одним словом,  следы  в  ГЦ-3  вели  к  расселине  на  склоне
кратера,  внутри  которой  были  обнаружены  обломки  затвердевшей  пемзы.
Рентгеноанализ показал...
     - Поющие колокольчики, - перебил экстратерролог в  сильном  волнении.
Неужели это ваше убийство связано с поющими колокольчиками?
     - А что, если это так? - спросил инспектор растерянно.
     - У меня есть один колокольчик. Его нашла университетская  экспедиция
и подарила мне в благодарность за...  Нет,  я  должен  его  вам  показать,
инспектор.
     Доктор Эрт вскочил с кресла и засеменил через  комнату,  сделав  знак
своему гостю следовать за ним. Дейвенпорт с досадой повиновался.
     Они вошли в соседнюю комнату, значительно большую,  чем  первая.  Там
было еще темнее и царил совершенный хаос. Дейвенпорт в удивлении воззрился
на самые разнообразные предметы, сваленные вместе без малейшего намека  на
какой-либо порядок.
     Он  разглядел  кусок  синей  глазури  с  Марса,  которую  неизлечимые
романтики считали переродившимися останками давно вымерших марсиан,  затем
небольшой  метеорит,  модель  одного  из  первых  космических  кораблей  и
запечатанную бутылку с жидкостью - на этикетке значилось "Океан Венеры".
     Доктор Эрт с довольным видом сообщил:
     - Я превратил свой дом  в  музей.  Одно  из  преимуществ  холостяцкой
жизни. Конечно,  надо  еще  многое  привести  в  порядок.  Вот  как-нибудь
выберется свободная неделька-другая...
     С минуту он озирался в недоумении, потом, вспомнив,  отодвинул  схему
развития морских беспозвоночных - высшей формы жизни  на  Арктуре  V  -  и
сказал:
     - Вот он. К сожалению, он с изъяном.
     Колокольчик висел на аккуратно впаянной  в  него  тонкой  проволочке.
Изъян заметить было нетрудно: примерно на середине колокольчик  опоясывала
вмятинка, так что он напоминал два косо слепленных шарика. И все-таки  его
любовно отполировали до неяркого серебристо-серого блеска; на  бархатистой
поверхности  виднелись  те  крошечные  оспинки,   которые   не   удавалось
воспроизвести   ни   в   одной   лаборатории,   пытавшейся   синтезировать
искусственные колокольчики.
     Доктор Эрт продолжал:
     - Я немало экспериментировал, пока подобрал к нему  подходящее  било.
Колокольчики с изъяном капризны. Но  кость  подходит.  Вот!  -  он  поднял
что-то  вроде  короткой  широкой  ложки,  сделанной   из   серовато-белого
материала, - это я сам вырезал из берцовой кости быка... Слушайте.
     С легкостью, которой трудно было ожидать от его толстых  пальцев,  он
стал ощупывать поверхность колокольчика, стараясь  найти  место,  где  при
ударе возникал самый нежный звук. Затем он повернул колокольчик, осторожно
его придержав. Потом отпустил и  слегка  ударил  по  нему  широким  концом
костяной ложки.
     Казалось, где-то вдали запели миллионы арф. Пение нарастало, затихало
и возвращалось снова. Оно возникало словно нигде. Оно  звучало  в  душе  у
слушателя, небывало сладостное, и грустное, и трепетное.
     Оно медленно замерло, но ученый и его гость еще долго молчали.
     Доктор Эрт спросил:
     - Неплохо, а?
     И легким ударом пальца раскачал колокольчик.
     - Осторожно! Не разбейте!
     Хрупкость хороших колокольчиков давно вошла в поговорку.
     Доктор Эрт сказал:
     -  Геологи  утверждают,  что   колокольчики   -   это   всего-навсего
затвердевшие под большим давлением полые кусочки пемзы, в которых свободно
перекатываются маленькие камешки. Так они утверждают. Но, если этим все  и
исчерпывается, почему же мы не в состоянии изготовлять их искусственно?  И
ведь по сравнению с колокольчиком  без  изъяна  этот  звучит,  как  губная
гармоника.
     - Верно, - согласился Дейвенпорт, - и на Земле вряд ли найдется  хотя
бы десяток счастливцев, обладающих колокольчиком безупречной формы.  Сотни
людей, музеев и  учреждений  готовы  отдать  за  такой  колокольчик  любые
деньги, ни  о  чем  при  этом  не  спрашивая.  Запас  колокольчиков  стоит
убийства!
     Экстратерролог обернулся к Дейвенпорту и пухлым указательным  пальцем
поправил очки на носу-пуговке.
     - Я не забыл про убийство,  из-за  которого  вы  пришли.  Пожалуйста,
продолжайте.
     - Все можно рассказать в двух словах. Я знаю, кто убийца.
     Они вернулись в библиотеку, и, снова опустившись в кресло, доктор Эрт
сложил руки на объемистом животе, а потом спросил:
     - В самом деле? Тогда что же вас затрудняет, инспектор?
     - Знать и доказать - не одно и то же, доктор Эрт. К сожалению, у него
нет алиби.
     - Вероятно, вы хотели сказать "к сожалению, у него есть алиби"?
     - Я хочу сказать то, что сказал.  Будь  у  него  алиби,  я  сумел  бы
доказать, что оно фальшивое, потому что оно было бы фальшивым. Если бы  он
представил свидетелей, готовых показать, что они видели  его  на  Земле  в
момент совершения убийства, их можно было бы поймать на лжи.  Если  бы  он
представил документы, можно было бы обнаружить, что это подделка  или  еще
какое-нибудь жульничество. К сожалению, ни на что подобное  преступник  не
ссылается.
     - А на что же он ссылается?
     Инспектор Дейвенпорт подробно описал  имение  Пейтона  в  Колорадо  и
сказал в заключение:
     - Он всегда проводит август там в  полнейшем  одиночестве.  Даже  ЗБР
вынуждено было бы это подтвердить. И присяжным придется сделать вывод, что
он этот август провел у себя  в  имении,  если  только  мы  не  представим
убедительных доказательств того, что он был на Луне.
     - А почему вы думаете, что он действительно был на Луне? Может  быть,
он и не виновен.
     - Виновен! - Дейвенпорт почти кричал. -  Вот  уже  пятнадцать  лет  я
напрасно пытаюсь собрать против  него  достаточно  улик.  Но  преступления
Пейтона я теперь нюхом чую. Говорю вам, на всей  Земле  только  у  Пейтона
хватит наглости попробовать сбыть контрабандные колокольчики - и к тому же
он знает нужных людей. Известно, что он первоклассный  космический  пилот.
Известно, что у него были какие-то дела с убитым, хотя последние несколько
месяцев они не виделись. К сожалению, все это еще не доказательства.
     Доктор Эрт спросил:
     - А не проще ли прибегнуть к психоскопии, ведь теперь это узаконено.
     Дейвенпорт нахмурился, и шрам у него на щеке побелел.
     - Разве вам не известен закон Конского-Хиакавы, доктор Эрт?
     - Нет.
     - Он, по-моему, никому не известен. Внутренний мир человека, заявляет
государство, свободен от посягательств. Прекрасно, но что отсюда вытекает?
Человек, подвергнутый психоскопии, имеет право на такую компенсацию, какой
он только сумеет добиться от суда. Недавно один банковский кассир  получил
25.000  долларов  возмещения  за  психоскопическую  проверку   по   поводу
необоснованного обвинения в растрате. А косвенные улики, которые как будто
указывали на растрату, в действительности оказались связанными с  любовной
интрижкой. Кассир подал иск, указывая, что он лишился места, был  вынужден
принимать меры предосторожности,  так  как  оскорбленный  муж  грозил  ему
расправой, и, наконец, его  выставили  на  посмешище,  поскольку  газетный
репортер узнал и описал результаты психоскопической проверки,  проведенной
судом.
     - Мне кажется, у этого кассира были основания для иска.
     - Конечно. В том-то и беда. А кроме того, следует  помнить  еще  один
пункт: человек, один раз подвергнутый психоскопии по какой бы то  ни  было
причине, не может быть подвергнут ей вторично.  Нельзя  дважды  подвергать
опасности психику человека, гласит закон.
     - Не слишком-то удобный закон.
     - Вот именно. Психоскопию узаконили два года назад, и  за  это  время
все воры и аферисты старались пройти психоскопию  из-за  карманной  кражи,
чтобы потом спокойно приниматься за  крупные  дела.  Таким  образом,  наше
Главное управление разрешит подвергнуть Пейтона психоскопии,  только  если
против него будут собраны веские улики. И не обязательно  веские  с  точки
зрения закона - лишь бы поверило мое начальство.  Самое  скверное,  доктор
Эрт, что мы не можем передать дело  в  суд,  не  проведя  психоскопической
проверки. Убийство - слишком серьезное преступление, и, если обвиняемый не
будет подвергнут  психоскопии,  даже  самый  тупой  присяжный  решит,  что
обвинение не уверено в своих позициях.
     - Так что же вам нужно от меня?
     - Доказательство того, что в августе Пейтон побывал на  Луне.  И  оно
мне нужно немедленно. Пейтон арестован по подозрению, и долго держать  его
под стражей я не могу. А  если  об  этом  убийстве  кто-нибудь  проведает,
мировая пресса взорвется, как астероид,  угодивший  в  атмосферу  Юпитера.
Ведь это же сенсационное преступление - первое убийство на Луне.
     - Когда именно было совершено убийство?  -  тон  Эрта  внезапно  стал
деловитым.
     - Двадцать седьмого августа.
     - Когда вы арестовали Пейтона?
     - Вчера, тридцатого августа.
     - Значит, если Пейтон - убийца, у него должно  было  хватить  времени
вернуться на Землю.
     - Времени у него было в обрез. - Дейвенпорт сжал губы. - Если бы я не
опоздал на день, если бы оказалось, что его дом пуст...
     - Как по-вашему, сколько они всего пробыли на Луне, убийца и убитый?
     - Судя по количеству следов, несколько дней. Не меньше недели.
     - Корабль, на котором они летели, был обнаружен?
     - Нет, и вряд ли он будет обнаружен. Часов десять назад  обсерватория
Денверского  университета  сообщила  об  увеличении  радиоактивного  фона,
возникшем позавчера в шесть вечера и  державшемся  несколько  часов.  Ведь
совсем нетрудно, доктор Эрт, установить приборы на корабле так,  чтобы  он
взлетел без экипажа и взорвался примерно в пятидесяти милях  от  Земли  от
короткого замыкания в микрореакторах.
     - На месте Пейтона, - задумчиво проговорил доктор Эрт, -  я  убил  бы
сообщника на борту корабля и взорвал бы корабль вместе с трупом.
     - Вы не знаете Пейтона, - мрачно ответил Дейвенпорт. -  Он  упивается
своими победами над законом. Он их смакует. Труп, оставленный на Луне, это
вызов нам.
     - Вот как! - Эрт погладил себя по животу и добавил:
     - Что ж, возможно, мне это и удастся.
     - Доказать, что он был на Луне?
     - Составить свое мнение на этот счет.
     - Теперь же?
     - Чем скорее, тем лучше. Если, конечно, мне можно будет  побеседовать
с мистером Пейтоном.
     - Это я устрою.  Меня  ждет  антигравитационный  реактивный  самолет.
Через двадцать минут мы будем в Вашингтоне.
     На  толстой   физиономии   экстратерролога   выразилось   глубочайшее
смятение. Он вскочил и бросился в самый темный угол  своей  загроможденной
вещами комнаты, подальше от агента ЗБР.
     - Ни за что!
     - В чем дело, доктор Эрт?
     - Я не полечу на реактивном самолете. Я им не доверяю.
     Дейвенпорт  озадаченно  уставился  на  доктора  Эрта  и  пробормотал,
запинаясь:
     - А монорельсовая дорога?
     - Я не доверяю никаким средствам передвижения, - отрезал доктор  Эрт.
Не доверяю. Только пешком. Пешком - пожалуйста.
     Потом он вдруг оживился.
     - А вы не могли бы привезти мистера Пейтона в наш город,  куда-нибудь
поблизости? В здание муниципалитета, например? До муниципалитета мне дойти
не трудно.
     Дейвенпорт  растерянно   обвел   глазами   комнату.   Кругом   стояли
бесчисленные  тома,  повествующие  о  световых  годах.  В  открытую  дверь
соседнего зала виднелись сувениры далеких  миров.  Он  перевел  взгляд  на
доктора Эрта,  который  побледнел  от  одной  только  мысли  о  реактивном
самолете, и пожал плечами.
     - Я привезу Пейтона сюда. В эту комнату. Это вас устроит?
     Доктор Эрт испустил вздох облегчения.
     - Вполне.
     - Надеюсь, у вас что-нибудь получится, доктор Эрт.
     - Я сделаю все, что в моих силах, мистер Дейвенпорт.
     Луис  Пейтон  брезгливо  осмотрел  комнату  и  смерил   презрительным
взглядом толстяка, любезно ему кивавшего.  Он  покосился  на  предложенный
стул и, прежде чем сесть, смахнул с него рукой пыль. Дейвенпорт сел рядом,
поправил кобуру бластера.
     Толстяк с улыбкой уселся и стал  поглаживать  свое  округлое  брюшко,
словно он только что отлично поел и хочет, чтобы об этом знал весь мир.
     - Добрый вечер, мистер Пейтон, - сказал он. - Я доктор  Уэнделл  Эрт,
экстратерролог.
     Пейтон снова взглянул на него.
     - А что вам нужно от меня?
     - Я хочу знать, были ли вы в августе на Луне.
     - Нет.
     - Однако ни один человек  на  Земле  не  видел  вас  между  первым  и
тридцатым августа.
     - Я проводил август, как обычно. В этом месяце меня никогда не видят.
Спросите хоть у него.
     И Пейтон кивнул в сторону Дейвенпорта.
     Доктор Эрт усмехнулся.
     - Ах, если бы у вас был какой-нибудь объективный  критерий!  Если  бы
между Луной и Землей существовали какие-то физические различия. Скажем, мы
сделали бы анализ пыли с ваших волос и сказали: "Ага,  лунные  породы".  К
сожалению, это невозможно. Лунные породы ничем не отличаются от земных. Да
если бы даже они и отличались, у вас на волосах  все  равно  не  найти  ни
одной пылинки, разве что вы выходили на лунную поверхность без  скафандра,
а это маловероятно.
     Пейтон слушал его, сохраняя полнейшее равнодушие.
     Доктор Эрт продолжал, благодушно улыбаясь  и  поправляя  рукой  очки,
которые плохо держались на его крохотном носике:
     - Человек в космосе или на Луне дышит  земным  воздухом,  ест  земную
пищу. И на корабле, и в  скафандре  он  остается  в  земных  условиях.  Мы
разыскиваем человека, который два дня летел на Луну,  пробыл  на  Луне  по
крайней мере неделю и еще два дня потратил на возвращение  на  Землю.  Все
это время он сохранял вокруг себя земные условия, что очень усложняет нашу
задачу.
     - Мне кажется, - сказал Пейтон, - вы могли бы ее облегчить,  если  бы
отпустили меня и начали поиски настоящего убийцы.
     - Это не исключено, - сказал доктор Эрт.  -  Вы  когда-нибудь  видели
что-либо подобное?
     Он пошарил пухлой рукой на полу возле кресла и  поднял  серый  шарик,
который отбрасывал приглушенные блики.
     Пейтон улыбнулся.
     - Я бы сказал, что это поющий колокольчик.
     - Да, это поющий колокольчик. Убийство  было  совершено  ради  поющих
колокольчиков... Как вам нравится этот экземпляр?
     - По-моему, он с большим изъяном.
     - Рассмотрите его повнимательнее, -  сказал  доктор  Эрт  и  внезапно
бросил колокольчик Пейтону, который сидел от него в двух метрах.
     Дейвенпорт вскрикнул и приподнялся на стуле. Пейтон  вскинул  руки  и
успел поймать колокольчик.
     - Идиот! Кто же их так бросает, - сказал Пейтон.
     - Вы относитесь к поющим колокольчикам с почтением, не правда ли?
     - Со слишком большим почтением, чтобы их разбивать. И это по  крайней
мере не преступление.
     Пейтон тихонько погладил колокольчик, потом поднял его к уху и слегка
встряхнул, прислушиваясь к мягкому шороху осколков  лунолита  -  маленьких
кусочков пемзы, сталкивающихся в пустоте.
     Затем,  подняв  колокольчик  за  вделанную  в  него  проволочку,   он
уверенным и привычным движением провел ногтем большого пальца по  выпуклой
поверхности. И колокольчик запел. Звук был  нежный,  напоминающий  флейту,
задрожав, он медленно замер, вызывая в памяти картину летних сумерек.
     Несколько секунд все трое завороженно слушали.
     А потом доктор Эрт сказал:
     - Бросьте его мне, мистер Пейтон. Скорее!
     И он повелительно протянул руку.
     Машинально Луис Пейтон бросил колокольчик. Он описал короткую дугу и,
не долетев до протянутой руки доктора Эрта, с  горестным  звенящим  стоном
вдребезги разбился на полу.
     Дейвенпорт и Пейтон, охваченные одним  чувством,  молча  смотрели  на
серые осколки и толком не расслышали, как доктор Эрт спокойно произнес:
     - Когда будет обнаружен тайник, где преступник укрыл  неотшлифованные
колокольчики, я хотел бы получить безупречный  и  правильно  отшлифованный
экземпляр в качестве возмещения за разбитый и в качестве моего гонорара.
     - Гонорара? За что же? - сердито спросил Дейвенпорт.
     - Но ведь теперь все очевидно. Хотя  несколько  минут  назад  в  моей
маленькой речи я не  упомянул  об  этом,  но  тем  не  менее  одну  земную
особенность космический путешественник взять с собой не может... Я имею  в
виду силу земного притяжения. Мистер Пейтон  очень  неловко  бросил  столь
ценную вещь,  а  это  неопровержимо  доказывает,  что  его  мышцы  еще  не
приспособились  вновь  к  земному  притяжению.  Как   специалист,   мистер
Дейвенпорт, я утверждаю: арестованный последнее время находился вне Земли.
Он  был  либо  в  космическом  пространстве,  либо  на  какой-то  планете,
значительно уступающей Земле в размерах, например на Луне.
     Дейвенпорт с торжеством вскочил на ноги.
     - Будьте добры, дайте мне письменное заключение, - сказал он, положив
руку на бластер, - и его  будет  достаточно,  чтобы  получить  санкцию  на
применение психоскопии.
     Луис Пейтон и не думал  сопротивляться.  Оглушенный  случившимся,  он
сознавал  только  одно:  в  завещании  ему  придется  упомянуть,  что  его
блистательный путь завершился полным крахом.





                            ГОВОРЯЩИЙ КАМЕНЬ


     Пояс астероидов велик,  а  его  человеческое  население  мало.  Ларри
Вернадски на седьмом месяце своего годичного срока работы на станции 5 все
чаще задумывался, компенсирует ли его заработок почти абсолютное одиночное
заключение в семидесяти миллионах миль от Земли. Это умный юноша, лишенный
внешности инженера-астронавта  или  шахтера  астероидов.  У  него  голубые
глаза, масляно-желтые волосы  и  невыразимо  невинное  выражение,  которое
маскирует проницательный ум и обостренное изоляцией любопытство.
     И невинная внешность, и любопытство хорошо  послужили  ему  на  борту
"Роберта К."
     Когда "Роберт К." причалил к  внешней  платформе  станции,  Вернадски
почти  немедленно  оказался  на  борту.  В  нем  чувствовалось   радостное
возбуждение,  которое  у  собаки  проявилось  бы  размахиванием  хвоста  и
счастливым лаем.
     То, что капитан "Роберта К." встретил его улыбку кислым  молчанием  и
мрачным выражением лица с тяжелыми чертами, не имело значения.  По  мнению
Вернадски, корабль был желанным  гостем.  И  мог  пользоваться  миллионами
галлонов льда и тоннами замороженных пищевых  концентратов,  заложенных  в
выдолбленную сердцевину  астероида,  который  и  служил  станцией  5.  Сам
Вернадски готов был предоставить любой инструмент и отремонтировать  любую
поломку гиператомных моторов.
     Вернадски широко улыбался всем  своим  мальчишеским  лицом,  заполняя
обычный бланк, записывая данные для дальнейшей передачи  в  компьютер.  Он
записал название корабля,  его  серийный  номер,  номер  двигателя,  номер
генератора  поля  и  так  далее,  порт  погрузки  ("Астероиды,  чертовское
количество, не помню,  как  называется  последний",  и  Вернадски  записал
просто  "Пояс"  -  обычное  сокращение  вместо  "пояс  астероидов");  порт
назначения   ("Земля");   причины   остановки   ("перебои    гиператомного
двигателя").
     - Какой у вас  экипаж,  капитан?  -  спросил  Вернадски,  проглядывая
документы.
     Капитан ответил:
     - Еще двое. Как насчет гиператомного? Нам некогда.
     Щеки его были  покрыты  темной  щетиной,  внешность  у  него  грубого
шахтера, много лет проведшего на астероидах, но речь образованного,  почти
культурного человека.
     - Конечно. - Вернадски прихватил сумку с  инструментами  и  пошел  за
капитаном. С привычной эффективностью он проверял цепи,  степень  вакуума,
напряженность поля.
     Но не переставал удивляться капитану. Хоть самому  ему  окружение  не
нравилось, он смутно сознавал, что есть люди, которые находят очарование в
обширной пустоте и свободе космоса. Но он понимал, что такой человек,  как
этот капитан, не станет шахтером из любви к одиночеству.
     Он спросил:
     - У вас какая-то особая руда?
     Капитан нахмурился и ответил:
     - Хром и марганец.
     - Вот как?.. На вашем месте я бы сменил трубопровод Дженнера.
     - Он виноват в неполадках?
     - Нет. Но он  очень  изношен.  Вы  рискуете  еще  одной  поломкой  на
ближайшем миллионе миль. И так как ваш корабль все равно здесь...
     - Ладно, замените его. Но выясните причину перебоев.
     - Стараюсь, капитан.
     Последняя реплика капитана была достаточно  резка,  чтобы  смутить  и
Вернадски. Он некоторое время работал молча, потом распрямился.
     - У вас не в порядке отражатель гамма-лучей.  Каждый  раз  как  пучок
позитронов делает круг, двигатель на  мгновение  замолкает.  Вам  придется
заменить отражатель.
     - Сколько времени это займет?
     - Несколько часов. Может быть, двенадцать.
     - Что? Я и так выбился из графика.
     - Ничего не могу сделать. - Вернадски оставался оживленным. - Быстрее
не получится. Систему нужно три часа промывать гелием, прежде чем я  смогу
войти туда. А  потом  нужно  откалибровать  новый  отражатель,  а  на  это
требуется  время.  Конечно,  я  могу  подсоединить  его  и  сразу,  но  вы
застрянете, еще не долетев до Марса.
     Капитан нахмурился.
     - Ладно. Начинайте.
     Вернадски осторожно направлял бак  с  гелием  к  кораблю.  Генераторы
псевдогравитации на корабле выключены, и бак буквально ничего не весил, но
обладал большой массой и соответствующей инерцией. Маневрирование было тем
более затруднено, что сам Вернадски тоже ничего не весил. Он  сосредоточил
все внимание на цилиндре и потому свернул  не  туда  в  тесном  корабле  и
оказался в незнакомом темном помещении.
     Успел только удивленно выкрикнуть,  и  два  человека  набросились  на
него, вытолкнули вслед за ним цилиндр и закрыли дверь.
     Он молча присоединил цилиндр к клапану мотора и вслушался в негромкий
шелестящий  звук:  это  гелий  заполнял  внутренности,  медленно   вымывая
абсорбировавшийся радиоактивный газ во всеприемлющую пустоту космоса.
     Потом любопытство победило благоразумие, и он сказал:
     - У вас на борту силиконий, капитан. Большой.
     Капитан медленно повернулся к  Вернадски.  Сказал  голосом,  лишенным
всякого выражения:
     - Правда?
     - Я его видел. Нельзя ли взглянуть еще раз?
     - Зачем?
     Вернадски начал упрашивать.
     - Послушайте, капитан, я на этой скале больше полугода.  Прочел  все,
что мог об астероидах, значит и о силикониях.  И  никогда  не  видел  даже
маленького. Имейте сердце.
     - Мне кажется, вам нужно работать.
     - Гелий будет промывать еще несколько часов. Мне нечего  тут  делать.
Как у вас оказался силиконий, капитан?
     - Домашнее животное. Некоторые любят собак. Я - силикониев.
     - Он говорит?
     Капитан покраснел.
     - Почему вы спрашиваете?
     - Некоторые из них разговаривают. Даже могут читать мысли.
     - Вы кто? Специалист по этим проклятым штукам?
     - Я о них читал. Я  ведь  сказал  вам.  Ну,  капитан.  Позвольте  мне
взглянуть.
     Вернадски сделал вид, что не замечает пристального взгляда капитана и
появившихся у него по бокам двух остальных членов экипажа. Каждый их троих
был крупнее его, тяжелее, каждый - он был в этом уверен - вооружен.
     Вернадски сказал:
     - А что такого? Я не собираюсь его красть. Просто хочу посмотреть.
     Возможно, незаконченный ремонт сохранил ему жизнь. А может, видимость
оживленной и почти тупоумной наивности сослужила ему хорошую службу.
     Капитан сказал:
     - Ну, ладно, пошли.
     Вернадски пошел за ним, мозг его напряженно  работал,  пульс  заметно
участился.


     Вернадски в благоговейном ужасе и с  легким  отвращением  смотрел  на
серое существо. Он и  правда  не  видел  раньше  силикония,  однако  видел
трехмерные изображения и читал описания. Но в реальной близости есть нечто
такое, что не передают никакие изображения и описания.
     Кожа  -  маслянисто-гладкая  серость.  Движения  медленные,   как   и
полагается существу, живущему в камне и наполовину  состоящему  из  камня.
Под кожей не видны движения мышц; движется кусками, когда тонкие пластинки
камня передвигаются относительно друг друга.
     Яйцеобразная форма, закругленная вверху, сплюснутая  внизу,  с  двумя
наборами отростков. Внизу радиально размещенные "ноги". Их  шесть,  и  они
заканчиваются  острыми  кремнистыми  краями,  укрепленными  металлическими
включениями. Эти острые края разрезают камень, превращая его  в  съедобные
порции.
     На плоской нижней поверхности, скрытой от взгляда, если силиконий  не
перевернут, находится единственное отверстие в  его  организм.  Расколотые
камни просовываются в это отверстие. Внутри известняк  и  гидраты  кремния
вступают в реакцию, высвобождая кремний, из которого состоят  ткани  этого
существа. Отбросы выходят в отверстие в виде твердых белых экскрементов.
     Как ломали себе головы  экстратеррологи  над  происхождением  гладких
булыжников, которые встречались в углублениях на  поверхности  астероидов,
пока не были обнаружены  силиконии!  И  как  они  дивились  тому  способу,
которым эти создания заставляют силикон -  кремнийорганический  полимер  с
добавочной углеводородной цепью - выполнять так много функций,  которые  в
земном организме выполняет протеин!
     В высшей точке спины силикония располагаются еще  два  отростка,  два
перевернутых конуса с полостями, идущими в  противоположных  направлениях;
конусы аккуратно укладываются в два углубления на спине, но существо может
их слегка поднимать.  Когда  силиконий  прорывает  твердый  камень,  "уши"
укрываются в углублениях, чтобы не нарушать обтекаемую форму.  Находясь  в
вырубленной  им  пещере,  силиконий  может  поднять   "уши"   для   лучшей
восприимчивости. Отдаленное сходство с кроличьими  ушами  делало  название
"силиконий" неизбежным  [Cony  -  по-английски  "кролик",  silicony  можно
перевести как "глупый кролик"]. Более  серьезные  экстратеррологи,  обычно
именующие это существо Siliconeus asteroidea,  считали,  что  "уши"  имеют
отношения к рудиментам телепатии, которой обладают создания. У меньшинства
другое мнение.
     Силиконий медленно полз по испачканному нефтью камню. Другие такие же
камни лежали в углу помещения и представляли собой,  Вернадски  это  знал,
пищу существа. Или по крайней мере то, из чего оно создавало  свои  ткани.
Он читал, что этого недостаточно для необходимой энергии.
     Вернадски удивился.
     - Да это чудовище! Он больше фута в поперечнике.
     Капитан уклончиво хмыкнул.
     - Где вы его взяли? - спросил Вернадски.
     - На одной из скал.
     - Послушайте, никто  не  находил  крупнее  двух  дюймов.  Вы  сможете
продать  этого  какому-нибудь  музею  или  университету  за  много   тысяч
долларов.
     Капитан пожал плечами.
     - Ну, посмотрели? Вернемся к гиператомным.
     Он крепко сжал руку Вернадски и начал выводить его, когда  послышался
медленный скрипучий голос, произносимые им звуки чуть сливались.
     Звуки произносили трущиеся друг о друга края  камня,  и  Вернадски  в
ужасе смотрел на говорящего.
     Силиконий неожиданно превратился в говорящий камень. Он сказал:
     - Человек думает, может ли эта штука говорить.
     Вернадски прошептал:
     - Клянусь космосом, да!
     - Ну, ладно, - нетерпеливо сказал капитан, - теперь вы его  видели  и
слышали. Пошли.
     - И он читает мысли, - сказал Вернадски.
     Силиконий сказал:
     - Марс оборачивается за  два  по  четыре  три  седьмых  и  полминуты.
Плотность Юпитера равна одной целой и двадцати двум сотым. Уран  открыт  в
один семь восемь один. Плутон - планета, которая самая  отдаленная.  Масса
Солнца два ноль ноль ноль ноль ноль...
     Капитан вытащил Вернадски. Вернадски, спотыкаясь, зачар