Сергей КАЗМЕНКО
		       Сборник рассказо и повестей

			       СОДЕРЖАНИЕ:

БРЕМЯ ИЗБРАННЫХ                       НАПРЯГИТЕ ВООБРАЖЕНИЕ
БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ                        ОЖИВЛЕННОЕ МЕСТО
ВАРИАЦИЯ НА ТЕМУ ДРЕВНЕГО МИФА        ОХОТА НА ЕДИНОРОГА
ВОДОПОЙ                               ПАСТЬ
ВЫСШАЯ ИСТИНА                         ПОСЛАНИЕ
ГОЛОС В ТРУБКЕ                        ПОСЛЕДНИЙ КОРАБЛЬ
ДЕНЬГИ ДЕЛАЮТ ДЕНЬГИ                  ПО ОБРАЗУ И ПОДОБИЮ
ДО ЧЕТЫРНАДЦАТОГО КОЛЕНА              ПОД ПРИЦЕЛОМ ОПАСНОСТИ
ЕРЕСЬ                                 ПОСЛЕДНЯЯ ОХОТА НА ГВАБЛЯ
ЗАКОРЮЧКА                             ПРАВО СОБСТВЕННОСТИ
ЗАЩИТНИКИ                             РЕКЛАМАЦИИ НЕ ПРИНИМАЮТСЯ
ЗАПАС ПРОЧНОСТИ                       СВИДАНИЕ С КАДАВРОМ
ИЗГОНЯЮЩИЕ БЕСОВ                      СИЛА СЛОВА
ИСКУШЕНИЕ                             СОН РАЗУМА
ИСПОЛНИТЕЛЬ ЖЕЛАНИЙ                   СТРАШНЫЕ СКАЗКИ
КОГДА БОГИ СПЯТ                       УСЛОВИЕ УСПЕХА
КОММЕНТАРИЙ К ЛЕГЕНДЕ                 ФАКЕЛ РАЗУМА
ЛЕКЦИЯ                                ФАКТОР НАДЕЖДЫ
ЛЮБИТЕ ЛИ ВЫ ЯБЛОЧНЫЙ ПИРОГ?
МАТЕРИАЛИСТ
МИРОТВОРЦЫ
МНЕ ЗДЕСЬ НЕ НРАВИТСЯ
МУЗЕЙНАЯ РЕДКОСТЬ





                             Сергей КАЗМЕНКО

                           ПО ОБРАЗУ И ПОДОБИЮ




     Утрата тогда казалась невосполнимой.
     Скорбь наша была безграничной.
     Еще вчера, казалось  бы,  полный  сил  и  творческих  планов,  вечный
возмутитель спокойствия, само имя которого многих приводило  в  ярость  (и
давало, между нами говоря, неплохо на этой ярости заработать - но это так,
к слову), Он ушел из жизни - и оказалось, что вакуум,  оставшийся  на  Его
месте, нечем заполнить.
     Правда, мы далеко  не  сразу  осознали  всю  несоразмерность  потери.
Сейчас об этом как-то странно вспоминать, но первые два-три года после Его
безвременной кончины в Него продолжали по инерции  лететь  гневные  стрелы
далеко не всегда объективной - что греха таить? - критики.  Но  постепенно
даже тем, кто не слишком-то жаловал Его при жизни, пришлось признать,  что
в  Его  лице  мы  потеряли  действительно  большого  мастера,   настоящего
художника и человека. Конечно, Его творчество осталось с нами. Остались  и
те, кто называл себя Его учениками и продолжателями  Его  дела.  Но  ничто
ведь не сможет заменить нам Его таланта и обаяния Его личности, все это  -
лишь след от сгоревшего безвозвратно метеора.
     Примерно так начал я свою  речь  на  том  юбилейном  вечере.  Хорошая
получилась  речь.  Прочувственная.  И   аплодировали   мне   дольше,   чем
Рагунскому, хотя он и член Секретариата. И даже  входил  в  свое  время  в
комиссию по установке памятника - этот тип  всегда  чует  новые  веяния  и
умеет пролезать во все щели. Но сомневаюсь, чтобы он верил хоть чему-то, о
чем говорил. Я же не кривил душой,  когда  сказал,  например,  что  всегда
выделял  Его  творчество  из  ряда  серых   поделок,   заполонивших   нашу
литературу. А то, что не говорил тогда об этом - что ж, время было другое.
И не всегда можно было прямо высказывать  свои  мысли  и  показывать  свои
истинные симпатии. А что касается той статьи... Во-первых, подписал ее  не
я один, а писал вообще Карбанов - не то сам, не то с чьей-то  помощью.  И,
по-моему,  не  стоило  бы  сейчас  заострять  на  ней  внимание.   Обычный
литературный процесс, обычная критика, без которой, несомненно, Его талант
не смог  бы  развиться.  К  тому  же  тогда  такие  статьи  лишь  повышали
популярность автора, а то, что после этого издательство  расторгло  с  Ним
договор, на Его творчестве  сказалось  весьма  благотворно.  Бывают  такие
натуры, которые  поднимаются  лишь  в  борьбе  с  трудностями  и  способны
зачахнуть в тепличных условиях - Он был как раз из таких.  Критика  должна
быть суровой, но объективной, и тогда  она  поможет  автору  подняться  на
новые вершины в творчестве. Надо только знать меру. Вот Рожин с Капустяном
этой меры не знали, они  в  свое  время  вообще  призывали  гнать  Его  из
литературы. Потому теперь и суетятся, стараются замолить грехи.
     А мне замаливать нечего. И  в  своей  речи  на  юбилейном  вечере  я,
сохраняя  достоинство,  поставил  окончательную  точку,   определив   свое
истинное отношение к Его таланту и Его вкладу в нашу великую литературу.
     После юбилейного заседания состоялся банкет. Это,  правда,  нынче  не
поощряется, но не устроить банкет в такой день было бы даже неприлично  по
отношению к Его памяти. Речи на торжественных заседаниях - дело,  конечно,
хорошее, но всего в таких речах не выскажешь. Обстановка не  позволяет.  А
поговорить было просто необходимо. Тем более, что, будь Он жив, банкета бы
не миновать - покойник любил погулять, что бы  там  ни  говорили  те,  кто
сегодня причесывает его биографию. И закончиться такое  гулянье  могло  бы
далеко не мирно, с Ним всякое бывало. Так что, будь Он жив, я  не  рискнул
бы пойти на такое мероприятие. Но сейчас, конечно, никаких эксцессов мы не
ждали - люди все собрались солидные, с положением, умеющие держать себя  в
руках.
     Во главе стола мы поставили Его портрет, перенесенный из вестибюля  -
тот, что висел над президиумом во время торжественного  собрания,  был  бы
слишком велик. На этом портрете  Он  был  совсем  как  живой,  и  улыбаясь
смотрел на всех нас, расположившихся за столом. Правда, устроители  вечера
перестарались - в жизни Он никогда не носил костюмов, а уж надеть  галстук
его не заставило бы, наверное, и обещание напечатать какое-нибудь  из  его
произведений в солидном журнале. Но, думаю,  приодев  Его,  устроители  не
ошиблись - в самом деле, появление Его в столь торжественной обстановке  в
каком-нибудь разодранном свитере и с прилипшей к губам папиросой  было  бы
совершенно неуместным. Нужно всегда действовать сообразно обстановке.
     Поначалу, как это обычно бывает, атмосфера за столом  была  несколько
напряженной. Не все присутствующие находились  друг  с  другом  в  хороших
отношениях, и только такой важный повод заставил нас собраться вместе.  Но
постепенно, после  первых  тостов,  языки  развязались.  Пошли  разговоры,
кто-то вспомнил забавные эпизоды из Его  биографии  -  о  Нем  можно  было
рассказывать часами и не повторяться. Только Рожин совсем не к месту вылез
со своим тостом об  истинном  патриотизме  и  гражданственности,  которыми
всегда отличалось Его  творчество.  Тут  к  месту  было  бы  процитировать
рожинскую статью пятилетней давности, где автор  обвинял  Его  как  раз  в
отсутствии гражданской позиции. Ей-богу,  я  чуть  было  не  сделал  такую
глупость, но вовремя вспомнил, что мою предпоследнюю  рукопись  еще  могут
отклонить, и многое зависит от того, как поведет себя рожинский свояк.  Но
я бросил взгляд на Его портрет и подмигнул, показывая, что меня-то  Рожину
провести не удастся. Он,  как  мне  показалось,  подмигнул  мне  в  ответ.
Честное слово, Он был мировым мужиком!
     Потом слово взял Сухарчук.
     Этот тип везде пролезть умудрится. Будь моя воля, уж его-то я никогда
на банкет не пригласил бы. Хотя, если разобраться, все  мы  здесь  немного
посторонние, никто из нас не мог  бы  при  жизни  причислить  себя  к  Его
друзьям. Разве что Филя - но Филя в друзьях-приятелях со всей богемой. Но,
честное слово, просто немыслимо было бы увидеть здесь всю  ту  публику,  с
которой Он обычно водился. Да и сам Он...  Ну  кто  бы  мог  подумать  еще
несколько лет назад, даже после того, как Он уже ушел от нас,  что  придет
час, когда каждый будет рад считаться Его  другом?  Мне  тогда  эта  мысль
показалась бы дикой, несуразной. Но почему? Ведь Он такой же,  как  и  все
мы. Не завидовал же я, в самом деле, Его таланту и популярности? Зависть и
злоба - удел неудачников или же  бездарей  вроде  нашего  Рожина,  у  меня
просто нет причин для этого. И потому мы с Ним вполне могли бы дружить.  Я
посмотрел в Его сторону, и мне показалось, что Он понимает мои мысли. Да и
как Ему не понять - ведь мы с Ним люди  одного  масштаба,  и,  проживи  Он
дольше, я уверен, наша духовная близость, которую подсознательно я  всегда
ощущал, привела бы к крепкой дружбе. Иначе просто  быть  не  могло.  Жаль,
жаль, что я не понял этого раньше.
     А впрочем, ничего ведь еще не потеряно.
     Общего разговора за столом давно  уже  не  было.  Народ  разбился  на
группы, где-то хохотали над очередным  анекдотом,  где-то  пытались  вести
серьезные разговоры, высказывая, как это обычно  бывает,  массу  кажущихся
умными мыслей. Я поднялся, слегка покачиваясь подошел к Нему и сел  рядом,
на место, с которого только что встал Капустян.
     Он молча посмотрел мне в глаза.
     - Не понимаю, - сказал я, закуривая. - Как ты его  терпишь?  Вспомни,
что он писал о тебе.
     Он, как мне показалось, усмехнулся, но ничего не ответил. Ну конечно,
Он намекал на то, что и я не без греха. А сам Он что,  никого  никогда  не
обидел? Да здесь, за этим самым столом больше половины тех, кто был Им так
или иначе обижен - но никто Его ни в чем не  винит.  Ведь  Он  же  слышал,
какие произносились тосты, какие речи. В конечном счете, не так уж  сильно
Они все Его обижали. В конечном счете, все мы квиты, и  надо  бы  позабыть
все обиды.
     Это примерно я Ему и высказал. Не помню уж, какими словами.
     - А вот Капустян, - я нагнулся к самому Его уху, - тот  действительно
сволочь. Он же...
     - Капустяна ты не трогай, - сказал  Он  жестко.  -  Капустян  человек
нужный.
     Я сначала и не понял ничего. И только потом сообразил -  и  в  голове
сразу прояснилось, как будто и не пил вовсе. Ну как я раньше не подумал  -
Он  же  собирается  свалить  Хлобукова.  Ну  да,  тогда,  само-собой,  без
Капустяна делать нечего. Я посмотрел на  Него  с  интересом  и  уважением.
Действительно, надев этот костюм и галстук, Он здорово изменился.  Кто  бы
мог подумать раньше, что с Ним можно будет проворачивать такие дела?  Зато
теперь... Мы же всю эту сволочь вот где  держать  будем!  И  я,  чтобы  он
понял, что на меня во всем можно положиться, показал Ему  сжатый  кулак  и
сказал:
     - Вот где они все у нас теперь будут!
     - Это ты правильно понимаешь, - Он похлопал меня по плечу.  -  Заходи
завтра, договоримся, - и Он подмигнул мне правым глазом.
     Я подмигнул Ему в ответ.
     Мы с Ним прекрасно понимали друг друга.





                             Сергей КАЗМЕНКО

                               МАТЕРИАЛИСТ




     Петр   Гаврилович   Вразмов   был    закоренелым,    последовательным
материалистом. Он не верил в бога,  чертей  и  прочую  оккультную  ерунду,
видел во всем этом лишь чье-то желание нажиться  на  легковерии  недалеких
людей, и потому, считая себя человеком неординарным,  смотрел  свысока  на
всех, кто проявлял хоть малейшие признаки идеалистического сознания. Легко
понять поэтому его возмущение, когда однажды перед самым  концом  рабочего
дня к нему в отдел кадров зашел элегантно одетый молодой человек и изъявил
желание купить  его,  Петра  Гавриловича,  бессмертную  душу.  Приняв  это
предложение  за  глупый  и  по  меньшей  мере  неуместный  розыгрыш,  Петр
Гаврилович вежливо - на всякий случай,  чтобы  не  кусать  потом  локти  с
досады - но твердо предложил молодому человеку удалиться. Но тот  оказался
настойчивым.
     - Я говорю совершенно серьезно, - сказал  он  в  ответ  на  повторную
просьбу Петра Гавриловича покинуть кабинет и  не  мешать  работать.  -  Мы
действительно хотим купить вашу душу.
     -  Да  за  кого  вы  меня  принимаете?  -  возмутился  наконец   Петр
Гаврилович. - И вообще, кто вы такой? Я вас не знаю. Вы из какого отдела?
     - Отвечу на первый вопрос, - не проявив и  тени  беспокойства  сказал
молодой человек. - Мы принимаем вас за того, кем  вы  являетесь  на  самом
деле - за настоящего, чистого материалиста. В наше  время,  да  будет  вам
известно, такие люди - редкость не меньшая,  чем  во  времена  инквизиции.
Смешно сказать, но и сегодня почти все  люди  во  что-то  верят  -  кто  в
Бермудский треугольник, кто в светлое будущее, кто в экстрасенсов,  кто  в
филиппинскую хирургию, а некоторые даже в бога. Редко удается найти  такую
кристально чистую, не замутненную верой  душу,  как  ваша.  Поэтому  мы  и
предлагаем вам продать ее.
     - Ну вот что, - сказал Петр Гаврилович, потеряв, наконец, терпение, -
сейчас я вызову  охрану,  ей  все  это  и  изложите.  У  нас,  в  закрытом
институте, не место для глупых розыгрышей, - и он потянулся к телефону.
     Но к величайшему удивлению Петра Гавриловича  телефон  прямо  на  его
глазах растаял в воздухе. Ничего не понимая, он ощупал место на столе, где
только что стоял аппарат,  потом  поднял  глаза  на  посетителя.  Впервые,
наверное,  за  многие  годы,  у  него  появилось   ощущение   нереальности
происходящего.
     - Может, предложите мне сесть? - спросил молодой человек.
     - Садитесь, - через силу выдавил из себя Петр Гаврилович и  посмотрел
налево, на тумбочку у окна. Но телефона не было и там.
     - Напрасно ищете, - весело сказал молодой человек.
     - А куда он делся?
     - Вам, конечно, трудно в это поверить. Но он исчез.
     - Как это - исчез?
     - Да так - исчез, и все.  Не  будем  отвлекаться.  Итак,  сколько  вы
хотели бы получить за свою душу?
     -  Я  не  совсем  понимаю...  -  как-то  потерянно  начал  было  Петр
Гаврилович, но молодой человек перебил его:
     - В вашем понимании  нет  никакой  необходимости.  Вы  же,  например,
совсем, - на этом слове он  сделал  ударение,  -  не  понимаете  специфики
работы вашего института, но это не мешает вам заниматься подбором  кадров.
Давайте разговаривать как деловые люди. Я предлагаю вам совершить  сделку.
Вы получаете значительную сумму денег, мы - вашу бессмертную  душу.  После
вашей естественной смерти, разумеется.
     - Н-но это же абсурд!
     - Абсурд? Ну и что?  Разве  мало  в  нашей  жизни  абсурда?  Если  уж
говорить об абсурде, то разве не абсурд, что вы вчера послали  докторов  и
кандидатов наук на овощебазу? А не абсурд то, что именно вам  на  месткоме
выделили  единственную  на  институт  трехкомнатную  квартиру  как   особо
нуждающемуся? Если разобраться, то вся наша жизнь состоит  из  абсурда.  Я
предлагаю вам абсурдную сделку - что ж, вы, как материалист, должны от нее
отказываться? Ведь вы же  не  верите  в  существование  души  -  значит  и
потерять  вы  ничего  не  можете.  А  приобретете  солидную  сумму  денег,
материальные блага...
     Петр Гаврилович сидел в кресле и  мучительно  пытался  разобраться  в
происходящем. Что это - розыгрыш? Но почему? Ведь  сегодня  же  не  первое
апреля. Да и кому придет в голову разыгрывать  его,  столь  ответственного
работника? И потом телефон - ну куда же он все-таки подевался?
     - Вы напрасно мне не верите,  -  снова  заговорил  посетитель.  -  Мы
только зря теряем время. Рабочий день уже закончился, а  где  это  видано,
чтобы вы засиживались на работе? Чтобы не быть  голословным,  я  предлагаю
вам сразу, сейчас же после подписания контракта, сто двадцать шесть  тысяч
четыреста наличными. Или те же деньги на сберкнижке. Причем  с  гарантией,
что никому не придет в голову спросить, откуда же взялись эти деньги.
     - П-почему именно сто двадцать шесть тысяч четыреста?
     - Потому что вам этого хватит на всю оставшуюся жизнь.
     - Откуда вы знаете? А если я их сразу же потрачу?
     Глаза молодого человека как-то странно сверкнули.
     - Знаем, - веско сказал он. - Хватит.
     Петру Гавриловичу стало не по себе.
     - А если я не соглашусь?
     - Сделка не состоится - только и всего. Но вы об этом  будете  жалеть
потом всю оставшуюся жизнь. Ведь что для вас душа? Так, фикция, пар. А  мы
предлагаем за нее настоящие, реальные деньги.
     - А если я попрошу больше?
     - Торгуйтесь, - всем  своим  видом  молодой  человек  показал  полное
безразличие.
     - Три миллиона  триста  восемьдесят  четыре  тысячи,  -  назвал  Петр
Гаврилович первое пришедшее в голову число.
     На коленях у  посетителя  вдруг  возник  небольшой  черный  дипломат.
Открыв его, он стал молча выкладывать на стол пачки денег. Много  пачек  -
гораздо больше того, что уместилось бы в дипломате.
     - Можете пересчитать, - сказал молодой человек,  закончив.  -  Только
вам не потребуется так много. Родственников своих вы не очень любите, а на
личные нужды вам хватит и названной мною суммы.
     Деньги, невиданные деньги лежали на столе перед Петром  Гавриловичем.
И все эти деньги станут его собственными деньгами, стоит лишь  согласиться
на нелепое, невероятное условие -  продать  душу!  Он  осторожно  протянул
руку, взял пачку сторублевок, ощупал ее со всех сторон.
     - Деньги не фальшивые, можете не сомневаться. Впрочем, все это  будет
оговорено в договоре, - посетитель вновь открыл крышку  дипломата,  достал
оттуда  лист  плотной  желтоватой  бумаги  и  положил  его  перед   Петром
Гавриловичем. - Вот, пожалуйста, извольте ознакомиться.
     - Что это? - спросил тот.
     - Это текст договора. Если  вы  согласны,  то  распишитесь  в  правом
нижнем углу.
     - Кровью?
     - Как угодно, - молодой человек усмехнулся. -  Мы  не  настаиваем  на
крови - можно и шариковой ручкой.
     Петр  Гаврилович  пробежал  текст  договора  глазами.  Все  было  как
положено - назван товар, его, Петра Гавриловича Вразмова бессмертная душа,
названа цена, приведены  гарантийные  обязательства  сторон.  Прочитав  до
конца, Петр Гаврилович  снова  вернулся  к  началу  договора  и  стал  его
перечитывать. Он не верил, не верил - но огромные деньги лежали перед  ним
на столе, и не верить в них было просто невозможно. Рука  его  сама-собой,
помимо воли потянулась за шариковой ручкой...  Но  вдруг  он  остановился,
пораженный возникшей в сознании мыслью.
     - А зачем вам моя душа? - спросил он, почему-то шепотом.
     - Ну это уж наше дело, - совершенно  безразличным,  каким-то  блеклым
голосом ответил посетитель, но от этих  его  слов  Петр  Гаврилович  вдруг
ощутил озноб.
     Дрожащей рукой он положил шариковую ручку обратно и отодвинул от себя
договор.
     Посетитель усмехнулся.
     - Что ж, я заранее знал, что  сразу  вы  не  согласитесь.  Редко  кто
подписывает сразу, - он раскрыл дипломат и стал сгребать в него деньги  со
стола. Они падали как в бездонную яму. - Не торопитесь,  подумайте.  Когда
решитесь - я снова загляну к вам, - он сбросил в дипломат последнюю  пачку
денег, щелкнул замками. - А сейчас, - сказал он, вставая, - не смею больше
отнимать ваше драгоценное время, - и он растаял в воздухе.
     Петр Гаврилович хотел что-то сказать, но замолчал на полуслове  -  он
был в кабинете совершенно один. Звонил телефон, снова  возникший  на  краю
стола. Прямо перед глазами лежал, как бы подчеркивая, что все  происшедшее
не было галлюцинацией, договор. Петр Гаврилович потянулся, чтобы взять его
в руки, но, едва пальцы его коснулись бумаги, как договор вспыхнул голубым
пламенем и через секунду рассыпался пеплом, даже не опалив пальцев.
     ...Ночь Петр Гаврилович провел без сна. Он думал. Думал о том, что за
просто так, за ничто, за пар, за душу,  в  существование  которой  он  все
равно не верил, ему предлагают  деньги,  деньги  огромные,  невообразимые.
Намек на то, что ему хватит ста с небольшим  тысяч  он  решил  всерьез  не
принимать - он и сам  был  мастер  поторговаться,  и  этот  прием  его  не
испугал. Хорошо, что он не подписал договор  сразу,  такой  шанс  выпадает
далеко не каждому и лишь раз в жизни. Обидно было  бы  продешевить.  Цифры
роились в мозгу у Петра Гавриловича, и с каждым часом число  нулей  в  них
возрастало. Воистину нет предела человеческим мечтаниям! Он  планировал  и
планировал свою будущую беззаботную, богатую жизнь - и вдруг содрогнулся.
     Ведь не за просто же так ему предлагают такие огромные деньги. Так не
бывает, чтобы деньги давались за ничто. Они  хотят  получить  взамен  его,
Петра Гавриловича бессмертную душу, воспользовавшись тем, что он не  верит
в ее существование. Зачем, зачем она им нужна?!
     И вдруг он вспомнил, что ответил посетитель на этот вопрос:  "Ну  это
уж наше дело". Вспомнил - и весь покрылся холодным потом от  ужаса.  Сразу
поблекли, растворились все мечты о безбедной и беззаботной жизни, а взамен
пришел страх перед тем неведомым, что послужит за эту жизнь расплатой.
     Наутро он все для себя решил. Нет, в бога  и  всякую  чертовщину  он,
конечно, не верит. Но продавать свою вполне материальную бессмертную душу,
обрекая ее, возможно, на вполне материальные вечные муки он не согласен ни
за какие деньги.
     Молодой человек больше никогда не  приходил.  И  Петр  Гаврилович  не
жалел об этом.





                             Сергей КАЗМЕНКО

                                  ПАСТЬ,
                                   или
           Самое последнее путешествие знаменитых конструкторов
                            Трурля и Клапауция




     Задумали как-то знаменитые конструкторы Трурль и Клапауций слетать на
досуге к бесконечности и обратно вернуться, но уже с другой стороны, чтобы
доказать, что Вселенная круглая. Задумано - сделано. Собрали они продуктов
на две недели, книг на два месяца, бумаги чистой и  чернил  на  два  года,
инструменты свои захватили, все это в ракету погрузили, сами в нее сели  и
не мешкая полетели. Так разогнались, что дух захватывает, а им  все  мало.
Звезды да планеты мимо  пролетают  -  они  на  них  никакого  внимания  не
обращают, потому что если поминутно отвлекаться,  до  бесконечности  ни  в
жисть не добраться.
     Долго ли коротко ли  летели,  только  вдруг  видят:  прямо  по  курсу
планета ни на одной из звездных карт не  обозначенная.  Вскочил  Трурль  с
проклятиями и к рычагам бросился, чтобы развернуть ракету да облететь  эту
планету, а Клапауций трубу подзорную  вынул,  метра  на  два  в  длину  ее
раздвинул, глянул на планету да как закричит:
     - Вот это да!
     Выхватил у него Трурль трубу подзорную, посмотрел  в  нее  да  так  и
ахнул от удивления. Потому  как  увидел  картину  совершенно  необычайную:
прямо посреди  планеты  разверзлась  дырища  огромадная  неизвестно  какой
глубины. И идут к этой дырище со  всех  сторон  дороги  -  и  железные,  и
шоссейные, и канатные,  и  даже  монорельсовая  одна,  но  видно,  что  не
работает она. И мчатся по дорогам этим поезда и автомашины, доверху добром
всяческим нагруженные - и рыбой, и мясом, и  фруктами,  и  другими  самыми
разнообразными продуктами, и консервными банками, на которых  иностранными
буквами неизвестно даже что написано. А по другим  дорогам  другое  всякое
добро подвозят - мебель и игрушки, телефоны и раскладушки, книги и ботинки
и даже переводные картинки. Короче, чего ни назови - все везут.  К  дырище
подвозят и вниз сбрасывают. А рядом трубопроводы проложены,  и  качают  по
ним в дыру эту и нефть, и молоко, и пиво,  и  лучшие  вина,  и  даже  духи
всякие, так что и до ракеты аромат доносится. Ну а дыра эта все  как  есть
без разбора проглатывает и даже  как  будто  пережевывает,  только  иногда
что-то обратно выплевывает.
     Подивились конструкторы на картину эту необычайную и решили, что надо
непременно выяснить, что это за дыра  такая,  да  откуда  она  взялась.  А
поскольку бесконечность все равно от них никуда подеваться  не  могла,  то
порешили  они  это  дело  не  откладывать,  чтобы  потом  возвращаться  не
пришлось. Затормозили они  ракету,  облетели  планету  и  приземлились  на
другой ее стороне, потому  как  знали,  что  есть  во  Вселенной  вещи,  с
которыми шутки плохи.
     Вышли они из ракеты и направились  к  деревне  ближайшей,  надеясь  у
прохожих все исподволь выяснить. Вот входят они в деревню  и  видят:  идет
навстречу прохожий. Останавливает его Трурль и учтиво спрашивает:
     - А не скажешь ли ты нам, любезный, что это у вас тут на  планете  за
дыра такая, куда все добро сбрасывают, а она его поглощает?  Мы  приезжие,
ничего такого раньше видом не видывали, ни о чем таком слыхом не слыхивали
и очень удивляемся.
     Услышал эти речи прохожий и сначала затрясся мелкой дрожью и побелел,
а потом позеленел весь и  отвечает,  что  знать,  мол,  ничего  не  знает,
ведать, мол, ничего не ведает, потом пригнулся, по  сторонам  оглянулся  и
порскнул в переулок ближайший, только конструкторы его и видели.
     Подивились они на поведение такое, но делать  нечего,  пошли  дальше.
Видят - другой прохожий идет. Теперь уже Клапауций вперед выступил и  речь
завел:
     - А скажи ты нам, пожалуйста, любезный, что это у вас тут на  планете
за дыра такая, куда все кидают, а она все это даже будто бы поглощает?..
     Он и закончить толком не успел, как прохожий этот побелел,  задрожал,
потом позеленел, пригнулся, по сторонам оглянулся и  порскнул  в  переулок
ближайший, только конструкторы его и видели.
     Еще больше удивились конструкторы, но делать нечего, дальше пошли. Уж
больно любопытство  их  разобрало.  Только  было  собрались  они  третьего
прохожего  расспросить,  как  вдруг  завоет  что-то  -   прямо   оглушило,
засверкает - прямо ослепило. Понаехала со всех  сторон  полиция,  схватили
конструкторов  и  кинули  в  машину  специальную,  на  все  случаи   жизни
универсальную, те даже и слова сказать не успели.  А  в  машине  этой  уже
давешние прохожие сидят, и один из них белый, а другой зеленый, оба дрожат
и ни слова не говорят. Поняли  тут  конструкторы,  что  влипли  в  историю
нехорошую. Да только им не привыкать, и не из таких переделок  при  помощи
гения технического выбираться приходилось.
     Долго ли, коротко ли  везли  их  -  наконец  привезли.  Выволокли  из
машины, внесли в зал огромный и на пол бросили. Не  сразу  конструкторы  в
себя пришли,  но  потом  очнулись,  поднялись,  отряхнулись,  по  сторонам
оглянулись. Видят - стоит посреди зала  стол  огромный,  и  сидят  за  тем
столом министры. Все как один - Первые министры,  только  во  главе  стола
Самый Первый министр сидит и хмуро на всех глядит.  А  другие  ему  в  рот
смотрят, ждут, когда он что-нибудь гениальное  скажет,  по  должности  ему
положенное. А вокруг стола секретари  бегают,  атташе  всяческие  прыгают,
секретарши снуют, чай подают, бумажки приносят и уносят  -  короче,  кипит
работа.
     Тут Самый Первый министр  на  конструкторов  грозно  взглянул,  потом
секретаря подозвал и что-то ему на ухо прошептал. Тот  кинулся  в  угол  и
давай там на машинке строчить,  а  Самый  Первый  министр  всех  остальных
окинул взором грозным да и спрашивает:
     - Кто единогласно за данное предложение?
     Все Первые министры руки подняли, все единогласно  хотят.  Глянул  на
них снова Самый Первый министр да и спрашивает:
     - Кто желает в поддержку принятого решения выступить?
     Вскочил тут толстый Первый министр, что  по  правую  руку  от  Самого
Первого  сидел,  и  давай  рот  раскрывать.  Только  конструкторы  как  ни
старались - ни  слова  не  услышали.  Встроили  они  себе  недавно  в  уши
устройства специальные, чтобы речи бессодержательные  не  пропускали,  вот
эти устройства и сработали. Потом выступил тощий Первый  министр,  что  по
левую руку от Самого Первого сидел. И толстому хлопали, и тощему  хлопали,
а конструкторы так ни слова  и  не  услышали.  Тут  как  раз  секретарь  с
решением отпечатанным подоспел и по  знаку  Самого  Первого  министра  его
зачитал. А в решении том говорилось: казнить конструкторов  наутро,  а  за
что про что казнить - о том ни слова. Тут же снова  полицейские  налетели,
руки конструкторам вывернули да в темницу их отвели.
     Оправились немного конструкторы и стали думать, как же им  теперь  из
такой лютой беды выбраться. Да сколько ни думали  -  ничего  придумать  не
сумели. Наконец, наступила ночь. И  вдруг  распахнулась  дверь  темницы  и
входит в окружении свиты толстый Первый министр, что  по  правую  руку  от
Самого Первого сидел. Поставили ему посреди  темницы  стул  с  ножками  из
чистого золота, сел он, грозно посмотрел вокруг - всех как  ветром  сдуло.
Только он да конструкторы в  темнице  остались.  Спрашивает  он  их  тогда
голосом грозным:
     - Правда ли, что вы и есть те самые знаменитые конструкторы Трурль  и
Клапауций, которые все, что угодно, сделать могут?
     - Правда, -  выступил  вперед  Клапауций.  -  Мы  и  есть  знаменитые
конструкторы Клапауций и Трурль, и все, что угодно можем сделать,  и  даже
более того. Только прикажите, господин Первый министр.
     Нахмурился тот и говорит голосом еще более грозным:
     - Знайте же, презренные, что я теперь Самый  Первый  министр,  потому
как прошлого Самого Первого мы за милость, к  вам  проявленную,  подвергли
критике. Надо было вас немедленно казнить, а не ждать до утра.
     Ужаснулись тут конструкторы, но сказать  ничего  не  сказали,  только
спросили:
     - А за что же такое нас казнить?
     - Нарушили вы, конструкторы презренные, секретный Указ о том,  что  о
нашей Пасти ни говорить ничего нельзя, ни спрашивать, ни даже намекать  на
то, что она существует, ни слышать, как  кто-то  говорит,  спрашивает  или
намекает, потому что нет ее  вообще,  а  наказание  сей  Указ  нарушившему
только одно - смертная казнь.
     Еще больше ужаснулись конструкторы, даже говорить ничего не стали.  А
Самый Первый министр на дверь темницы оглянулся и говорит голосом  уже  не
таким грозным:
     - Есть у меня для вас работа. Если сумеете хорошо выполнить, я, может
быть, вас и помилую. Нет - пеняйте на себя.
     - Только прикажите, - отвечают конструкторы, - а мы уж себя покажем.
     Им бы только до инструментов своих, в ракете оставленных,  добраться,
а там даже Самый Первый министр не страшен.
     - А задание у меня такое будет: нужно укротить  нашу  Пасть  немного,
чтобы не пожирала она столько добра всяческого. Справитесь?
     - Так  ваша  милость,  -  Клапауций  отвечает,  -  справиться-то  мы,
конечно, справимся, но мы же не знаем пока, что это за Пасть такая.
     - Пасть эту  мы  сами  нашли  и  сами  выкормили.  Была  она  вначале
маленькой совсем, окурком заткнуть можно было. Но мы ей погибнуть не дали,
кормили всем самым лучшим, ничего для нее не жалели, все отдавали.  И  вот
теперь она так выросла, что грозится нас самих  вместе  с  планетой  нашей
пожрать, если мы ей пищи достаточно не добудем. Чем только мы ее ни кормим
- ей все мало, она только еще больше вырастает и еще страшнее  становится.
Отвечайте немедленно: можете вы ее аппетиты укоротить,  или  же  приказать
вас казнить немедленно?
     Подумали немного конструкторы, посоветовались,  потом  Трурль  вперед
выступил и говорит:
     - Знаем мы рецепт один. Только  нужно,  чтобы  нам  инструменты  наши
доставили и работать бы не мешали.
     - А что это за рецепт такой? - с  подозрением  Самый  Первый  министр
спрашивает.
     - Надо ее  голодом  уморить.  Только  это  теперь  не  просто  будет,
придется хитрость применить.
     - Э-эээ, - говорит тут Самый Первый министр, - вы, я вижу, так ничего
и не поняли. Был уже у нас один такой,  что  Пасть  нашу  дорогую  уморить
хотел, когда она еще не такой страшной была.  Да  только  мы  его  вовремя
разоблачили и самого же Пасти и скормили. Не-ет, нам нужно, чтобы и  Пасть
была, и нам самим при Пасти не так страшно было.
     Хотел тут Клапауций сказать, что быть такого не может,  что  по  всем
законам  Пасть  такая  либо  может  расти  беспредельно,  либо  от  голода
погибнет, но Трурль вовремя ему  на  ногу  наступил  и,  вперед  выступив,
сказал:
     - Мы, - говорит, -  величайшие  из  конструкторов.  Все,  что  угодно
сделать можем, и это сделаем. Доставьте нам наши инструменты, а  остальное
- не ваша забота. Будет и Пасть у вас, и вы при Пасти будете.
     Только он это сказал, как распахнулась дверь в темницу, и ворвались в
нее полицейских сотня да тюремщиков сотня, да  солдат  сотня,  а  за  ними
вошел тощий Первый министр, что по левую руку от Самого  Первого  накануне
сидел. Схватили они конструкторов и толстого Самого Первого министра, вмиг
руки-ноги им связали и на пол бросили. А тощий Первый министр  вокруг  них
бегает и кричит, что он теперь  Самым  Первым  стал,  потому  что  заговор
против дорогой Пасти раскрыл и страшное преступление предотвратил.  А  еще
кричит, что надо всех злоумышленников казнить  немедленно,  не  дожидаясь,
пока машинистки приговор отпечатают.
     Выплюнул Трурль песок, что в рот ему набился, и закричал:
     - Так ведь Пасть и вас сожрет в конце концов.
     - Ну и что? - новый Самый Первый министр отвечает. - Зато -  в  самую
последнюю очередь.
     И ничего он больше говорить им не стал. Только пальцем шевельнул -  и
потащили несчастных к самому краю Пасти  да  и  вниз  сбросили.  А  заодно
сбросили вниз и солдат сотню, и тюремщиков  сотню,  и  полицейских  сотню,
чтобы никто ничего не разгласил, и Указ  еще  издали  о  том,  что  ничего
вообще не случилось. А Пасть всех их проглотила, облизнулась и только  еще
страшнее стала.
     И никто не знает, как  там  на  этой  планете  дела  сейчас  обстоят,
сожрала ли Пасть уже всех жителей или  еще  только  готовится.  Доподлинно
известно только  одно  -  Самого  Первого  министра  она  сожрет  в  самую
последнюю очередь.





                             Сергей КАЗМЕНКО

                                  ЕРЕСЬ




     Едва взглянув  на  планету,  отец  Фловиан  понял:  он  не  ошибся  в
расчетах. Нет, не зря миссионерское общество "Звездная  братия"  направило
его именно в эту звездную систему. Рука Провидения двигала  им,  когда  он
задавал программу  полета  роботу-пилоту,  и  потому  первая  же  планета,
встреченная на пути, оказалась обитаемой.
     Корабль  отца  Фловиана  огибал  планету  на  высоте  около   двухсот
километров, и куда бы ни падал его взор, везде замечал он  следы  разумной
деятельности. Он видел многочисленные деревни и  небольшие  города,  видел
распаханные  поля  и  проселочные  дороги,  стада  скота  на  пастбищах  и
парусники, пересекающие океаны. Эта планета  была  обитаема,  и  она,  как
указывал  никогда  не  ошибающийся  робот-пилот,  еще   не   значилась   в
справочниках. А потому можно было не опасаться, что ее  коснулась  скверна
современной цивилизации.  Отец  Фловиан  представил  себе  мирных  кротких
туземцев, которые будут с благоговением внимать его проповедям,  и  скупая
мужская слеза скатилась  по  его  щеке.  Какое  счастье,  что  именно  он,
посланец "Звездной братии", первым из  людей  попадет  на  эту  планету  и
сумеет обратить обитателей ее в истинную веру до того, как  ступит  на  ее
поверхность гнусная нога безбожника!  Какое  счастье,  что  слова  истины,
которые он принесет сюда, успеют к  тому  времени  преобразить  планету  и
превратят  ее  в  бастион  веры!  Скоро,  совсем  скоро   здесь   вырастут
многочисленные соборы и монастыри, скоро,  совсем  скоро  расцветут  здесь
истинная  вера  и  любовь  к   ближнему,   трепет   перед   Создателем   и
непримиримость к его врагам. Все это будет, непременно будет,  потому  что
воля Создателя и предусмотрительность "Звездной братии" снабдили его, отца
Фловиана, достаточными средствами для  достижения  благой  цели.  Все  это
будет, непременно будет, и уже через пять-семь лет скромные, милые туземцы
станут трудиться день и ночь в поте лица  своего  со  светлыми  мечтами  о
прекрасном будущем и о грядущем блаженстве в  Царстве  Божием,  а  он,  их
духовный  отец,  будет  напутствовать  их  на  этом  праведном  пути.  Ибо
Благодать Господня распространяется на всех,  кто  уверовал  в  Него  всею
душой, будь они хоть двухголовыми или  же  крылатыми  и  покрытыми  чешуей
чудовищами.
     Облет планеты  заканчивался,  пора  было  подумать  о  посадке.  Отец
Фловиан выбрал внизу зеленую равнину  в  устье  большой  реки  и  приказал
роботу-пилоту снижаться. Не прошло и десяти минут, как  корабль,  разорвав
по пути небольшую тучку, мягко опустился на обширную  поляну  недалеко  от
берега реки. Отец Фловиан сотворил  благодарственную  молитву  Всевышнему,
затем поднялся на ноги и, открыв люк,  выглянул  наружу.  Светило  солнце,
пели птички, порхали с цветка на цветок разноцветные бабочки.  Он  опустил
трап и, неся в руках крест, Библию и икону с изображением  святого  Карла,
торжественно ступил на землю и замер  на  несколько  мгновений  для  того,
чтобы наблюдающий из люка робот-иконописец хорошенько запечатлел  в  своей
памяти этот исторический  момент.  Мягкая,  ласковая  трава  так  и  звала
поваляться на ней, но не  к  лицу  служителю  Господа,  облаченному  такой
важной миссией, предаваться телесным радостям. Для этого еще придет время.
     Отойдя немного от корабля, отец Фловиан огляделся. Место было выбрано
удачно. Вдоль опушки леса проходила проселочная дорога, сбегавшая прямо  к
реке. Берег был пологий, но река, судя по всему, глубокой  и  полноводной,
так что многие паломники смогут прибывать по воде. Климат  здесь,  видимо,
ровный,  земля  богатая,  да  и  приношения  прихожан   будут,   наверное,
обильными,   так   что   на   первых   порах,   когда   из   первоначально
сформировавшейся паствы надо будет отбирать наиболее твердых в вере,  тех,
кто понесет ее  знамя  дальше  по  планете,  миссия  ни  в  чем  не  будет
испытывать недостатка.
     Пока отец Фловиан размышлял таким образом, рабочие роботы уже  начали
выносить из корабля детали сборного миссионерского домика и  миссионерской
церкви. Оставалось лишь указать им, где начать строительство и  как  лучше
оборудовать гипнопункт первичного приобщения  к  вере.  Отец  Фловиан  уже
раскрыл было рот, чтобы отдать распоряжения, как вдруг заметил движение на
краю поляны.  Приглядевшись,  он  увидел,  что  оттуда,  ступая  прямо  по
нехоженой траве, идет к нему, странно переваливаясь,  необычное  существо.
Создатель придал ему форму мешка высотой около полутора  метров  с  чем-то
вроде крыльев по бокам.  По  передним  краям  крыльев  шли  пальцеобразные
отростки - штук по тридцать на каждом крыле, а на выступе в верхней  части
мешка виднелись три глаза и огромный  рот  с  фиолетовыми  губами.  Нижняя
половина мешка была прикрыта темной материей. Отец  Фловиан  мог  считать,
что ему повезло - существо это  было  явно  симпатичным  по  галактическим
меркам. Он подождал,  пока  незнакомец  достаточно  приблизится,  а  затем
сделал несколько шагов навстречу и произнес:
     - Здравствуй, сын мой...
     Он хотел было перекрестить незнакомца, но рука его сама собой застыла
в воздухе, потому что тот вдруг  ответил  на  чистейшей  звездной  латыни,
языке, на котором, по  воле  Создателя,  могли  объясняться  во  множестве
обитаемых миров и который по этой причине Объединенная Церковь давно взяла
на вооружение:
     - Здравствуй, сын мой. Что привело тебя на эту планету?
     Отец Фловиан онемел от удивления. Заметив это,  незнакомец  заговорил
мягким, ласковым голосом:
     -  Я  настоятель  здешнего  монастыря,  главного  на  этой  заблудшей
планете, отец Каллоидий. Создатель возложил на меня  тяжкую,  но  почетную
миссию обращать ее погрязших по неведению в грехе  обитателей  в  истинную
веру.
     - Неисповедимы пути твои, Господи! - обратив взор к небу,  воскликнул
отец Фловиан.
     - Аминь! - молитвенно сложив крылья, подхватил отец Каллоидий.
     - Меня зовут отец Фловиан, брат мой. Я прибыл с Земли для того, чтобы
обратить обитателей этого мира в истинную веру. Я думал, что  они  до  сих
пор живут в грехе и неверии. Сколь же безгранична милость  Создателя,  раз
он уже позаботился о приобщении к вере детей своих, населяющих этот мир!
     - Аминь! - вновь  отозвался  отец  Каллоидий,  потом  мигнул  средним
глазом и, взглянув на роботов, суетящихся у корабля отца Фловиана, сказал:
- Быть может, вы окажете честь нашему монастырю и посетите его? Он  совсем
недалеко, за холмом. Пусть  ваши  роботы  пока  занимаются  делами,  а  мы
пройдемся по дороге. Вы ведь способны передвигаться по суше?
     - Ну конечно же, - отец Фловиан был до глубины  души  тронут  заботой
инопланетянина.
     Дав роботам задание, он двинулся следом за отцом Каллоидием. Выйдя на
дорогу, они повернули к лесу и завели тихую благочестивую беседу.  Сначала
немного поговорили о погоде  и  видах  на  урожай.  Потом  отец  Каллоидий
заговорил о трудностях, столь знакомых каждому  миссионеру  -  о  яростном
сопротивлении  неверующих,  о  достойном  сожаления  нежелании  многих  из
обитателей обращаемого мира трудиться не жалея собственных сил,  отказывая
себе во всем во имя светлого будущего, о том, как приходится во имя  блага
жителей этой несчастной планеты выжигать малейшие  ростки  неверия.  Затем
разговор сам-собой перекинулся на различные ереси -  едва  ли  не  главную
опасность, какую таили для церкви многочисленные  приобщаемые  к  ее  лону
миры. В памяти у отца Фловиана еще свежи были картины бедствий, в  которые
повергли еретики несчастную планету Одолон-31: больше  половины  выжившего
после религиозных войн населения несчастного мира до сих пор, во избежание
повторения  трагедии,  приходится  содержать  за  колючей  проволокой,   а
оставшиеся  пока  на  свободе,  хотя  внешне  и  выказывают  все  признаки
фанатичной веры, в глубине души в любой момент готовы  вновь  свалиться  в
дьявольскую пучину неверия.
     Отец Каллоидий слушал с достойным подражания вниманием и сам, в  свою
очередь, поведал о некоторых  происках  еретиков,  о  том,  сколь  коварен
бывает Дьявол в своих промыслах. Внимая ему, отец  Фловиан  не  переставал
возносить хвалу Господу за столь радостную встречу. Воистину пути Господни
неисповедимы! Ну кто бы мог подумать, что  в  такой  глуши,  куда  еще  не
залетали корабли землян, зреют семена истины?! Кто мог догадываться что  в
Галактике, кроме людей, есть еще один  народ,  принявший  на  себя  тяжкое
бремя нести эту истину в иные миры? Но в самой глубине души  отец  Фловиан
испытывал все  же  некоторое  разочарование.  Увы,  не  ему  суждено  было
привести эту планету в лоно церкви. Конечно, пути Создателя  неисповедимы,
но все же в глубине души отец  Фловиан  возроптал:  ему  так  не  хотелось
улетать отсюда! Но он тут же подавил в себе этот  ропот,  недостойный  его
высокого сана. На все воля Господа. Теперь нет нужды  задерживаться  здесь
надолго.  Он  только  прочитает  несколько   проповедей,   проверит,   как
соблюдаются каноны веры - ведь местные  пастыри  могут  не  знать  решений
последних соборов - и отправится дальше в поисках иных заблудших миров.
     - Вы были совершенно правы,  брат  мой,  -  говорил  между  тем  отец
Каллоидий, - когда отнесли ересь к самым опасным  из  заблуждений.  Всякий
раз, сталкиваясь с ее ростками, мы в этом убеждаемся.
     - Да! - с жаром воскликнул отец Фловиан. - Я даже скажу больше: ересь
куда опаснее неверия, ибо последнее есть отрицание без утверждения,  ересь
же есть подмена истины ложью.
     - Совершенно справедливо. И наша цель состоит в искоренении  малейших
ростков еретических учений, где бы мы их ни встретили.
     - А какими методами вы пользуетесь?
     - Вы знаете, это сильно зависит от местных условий.
     - Ну разумеется.
     - В основном мы стараемся действовать по каноническим правилам: огнем
и мечом. Но иногда это оказывается неприемлемо по какой-либо причине. Так,
например, на Палладусе-13 рассечение на части не  способствует  приобщению
паствы к вере - это для них обычный способ размножения, а еретики Грумбада
не горят в огне, и их приходится замораживать.  А  есть  миры,  где  ересь
пустила столь глубокие корни, что нам приходится до  сих  пор  действовать
исключительно убеждением.
     - Неужели?!
     - Увы, - отец Каллоидий скорбно вздохнул и прикрыл перепонкой средний
глаз. - Но все это не идет ни в какое сравнение с  еще  одним  еретическим
учением, о котором мы узнали совсем недавно.  Представляете,  эти  гнусные
еретики дошли до  того,  что  посылают  собственных  миссионеров!  Страшно
подумать, сколь уменьшатся доходы церкви, если они сумеют совратить с пути
истины многие пока пребывающие в неведении о Создателе миры!
     - Спаси и помилуй нас,  Господи,  от  подобной  напасти!  -  в  ужасе
воскликнул отец Фловиан.
     - Аминь! - эхом откликнулся отец Каллоидий и  добавил:  -  Вот  мы  и
пришли.
     Отец Фловиан огляделся. Заговорившись,  он  и  не  заметил,  как  они
очутились под самыми стенами монастыря, стоявшего на  невысоком  пригорке.
Вокруг раскинулись поля, на которых трудились худые трехногие существа. На
краю поля двое монахов, казавшихся точными копиями отца  Каллоидия,  секли
розгами чем-то провинившегося аборигена, наставляя  его  на  путь  истины.
Ничто не нарушало идиллии.
     Следуя за отцом Каллоидием, отец Фловиан протиснулся в узкую  калитку
сбоку от ворот и оказался во  дворе,  вымощенном  каменными  плитами.  Они
пересекли двор и вошли в постройку, где, судя по всему,  находились  кельи
монахов. Отец Каллоидий привел  гостя  в  собственную  келью  и  предложил
отдохнуть с дороги. Послушник из числа местных жителей принес  им  постную
еду - ведь был четверг, освященный веками рыбный день - и  они  провели  с
полчаса в благочестивой беседе за скромной трапезой. Потом отец  Каллоидий
предложил пройти в библиотеку а затем осмотреть хозяйство монастыря.
     - Вы двоякодышащий? - спросил он в коридоре.
     - Нет,  ну  что  вы,  -  отец  Фловиан  вовсе  не  обиделся  на  этот
нетактичный, в общем-то, вопрос.
     - Ах извините, я, наверное, что-то напутал, - они вошли в библиотеку,
и отец Каллоидий подошел  к  стеллажу  с  книгами.  -  Как,  вы  говорите,
называется ваша родная планета?
     - Земля, - отец Фловиан постарался не показать своего удивления,  ибо
недостойно пастыря обижаться на плохую память ближнего.
     - Земля, Земля... - бормотал про себя отец Каллоидий, листая какую-то
книгу. Потом, отыскав, наконец,  нужную  страницу,  воскликнул:  -  Ах  ну
конечно же, Земля! Ну как я мог забыть?! Извините меня ради Бога!
     - Ну что вы, что вы, - помог ему преодолеть смущение отец Фловиан.
     - Выходит, вы все же обратились в истинную веру?
     - Что вы хотите сказать?
     - Ну как же: вот здесь написано, что  четыре  тысячи  лет  назад  наш
миссионер Гамарий, преобразованный к  вашему  внешнему  облику,  попытался
было привести вас в лоно святой церкви, а вы не то отрубили ему голову, не
то прибили гвоздями к столбу.
     - Позвольте... - отец Фловиан ничего не  понимал.  И  тут  его  вдруг
словно ударило - нигде в монастыре не увидел он  до  сих  пор  ни  единого
креста, ни единого серпа и молота,  ни  одного  из  других  символов  веры
Объединенной Церкви! Выходит... Выходит,  он  попал  в  логово  к  гнусным
еретикам! И не в силах сдерживать свое возмущение, он вскричал: - Да вы  -
гнусный еретик! У нас распяли на кресте не какого-то там Гамария,  а  сына
божия!
     - Ч-что?! - отец Каллоидий, не находя  слов,  судорожно  глотал  ртом
воздух. - Да что такое вы говорите?! Тут же белым по черному написано, что
святой Гамарий...
     - Ложь! - громовым голосом заорал отец  Фловиан.  -  Гнусная,  подлая
ложь! Не было никакого святого Гамария! И не могло быть! Бог создал нас по
своему образу и подобию, а потом послал на землю своего  сына,  чтобы  тот
искупил наши грехи, и мы - слышишь ты, ничтожный! - мы распяли его сына на
кресте!
     Отец Каллоидий даже задохнулся от возмущения, выронил книгу на пол  и
закричал, перекрывая голосом задохнувшегося в кашле отца Фловиана:
     - Это ты - гнусный еретик! Так извратить святое  учение!  Господи,  и
как это ты носишь по космосу такое  отродье?!  Бог  сотворил  нас  -  нас,
понимаешь ты?! - по своему образу и подобию, а потом мы  засварбучили  его
сына на гмяве, и он искупил наши грехи.
     Понимая, несмотря на  всю  охватившую  его  ярость,  что  ему  теперь
придется спасаться от гнусных еретиков, и сейчас не время для богословских
диспутов, отец Фловиан повернулся, чтобы бежать прочь из логова  греха,  в
которое его заманили, но что-то ударило его сзади по голове, и он  потерял
сознание.
     Очнулся он в подземелье, привязанный цепями к железному столбу.  Отец
Каллоидий стоял напротив, за ним виднелась чья-то темная фигура у пышущего
жаром очага. Заметив,  что  отец  Фловиан  открыл  глаза,  отец  Каллоидий
приблизился к нему и сказал:
     - Сын мой, отрекись от своих заблуждений  и  войди  в  лоно  истинной
церкви. Тогда откроется тебе путь к вечному блаженству, и не придется душе
твоей гореть в геенне огненной. Отрекись  перед  смертью,  -  и  он  сунул
какой-то предмет прямо в лицо отцу Фловиану.
     - Что это? - спросил тот, отстраняясь.
     - Несчастный, это же гмява, символ веры!
     - Пустите меня, гнусные еретики! - рванулся отец  Фловиан,  но  цепи,
державшие его, были прочны.
     - Ты одержим дьяволом, но мы изгоним его, - произнес отец  Каллоидий,
пряча гмяву. - Хорошо, что ты  попался  нам,  посланец  Сатаны,  не  успев
совратить этого мира. Ты еретик, а  всякая  ересь  должна  уничтожаться  в
зародыше. Покайся, и смерть твоя будет легкой!
     - Нет, нет! - закричал отец Фловиан.
     - Дьявол говорит твоими устами. Начинай! - повернулся отец  Каллоидий
к темной фигуре у очага.
     Через несколько  секунд  первый  нечеловеческий  крик  отца  Фловиана
заполнил подземелье.
     А  совсем  недалеко,  всего  в  нескольких  километрах   его   роботы
продолжали  трудиться,  деловито  возводя   на   берегу   спокойной   реки
изукрашенный крестами и серпами и молотами пункт первичного  приобщения  к
вере.





                             Сергей КАЗМЕНКО

                             СТРАШНЫЕ СКАЗКИ




     Он всегда приходил неожиданно. Обычно утром.  Иногда  он  приходил  с
востока, иногда с запада, иногда с юга.  Говорили,  что  он  может  прийти
откуда угодно. Даже с севера, из-за неприступных скал, что  высились  там,
не давая миру упасть в Черную Бездну, хотя даже самые  древние  старцы  не
помнили, чтобы он хоть раз  пришел  с  той  стороны.  Ранним  утром,  едва
начинало светать, он выходил на какую-нибудь из тайных тропинок, ведущих к
деревне, и не спеша спускался по ней в сердце долины. Он аккуратно обходил
замаскированные волчьи ямы с заостренными кольями  на  дне  и  настроенные
самострелы, стреляющие отравленными колючками,  не  сворачивал  на  ложные
ответвления, где ждали, готовые упасть  на  чужака,  огромные  бревна,  не
забывал склонить голову перед спрятанными в листве идолами и  тем  отвести
их злобу. Он шел так, будто и не был чужаком в деревне, будто сам придумал
и создал все эти препятствия на тропе, сам вытачивал из  дерева  ужасающих
ликом идолов и прятал их на деревьях, сам приносил им жертвы,  возвращаясь
с удачной охоты. Он знал, наверное, все секреты племени,  но  не  разу  не
выдал их чужакам, и потому сама мысль о том, что он может предать,  никому
не приходила в голову. Когда солнце выглядывало из-за гор на  востоке,  он
уже выходил из леса и шел мимо огородов прямо  к  деревне.  Навстречу  ему
попадались спешащие на свои огороды женщины, и он улыбался в ответ  на  их
приветствия, и шагал дальше -  не  спеша,  но  и  не  задерживаясь  ни  на
секунду. Но теперь он шел уже не один - дети, направлявшиеся  помогать  на
огородах  своим  матерям,  тут  же  забывали  о   своих   обязанностях   и
нетерпеливой, взволнованной толпой следовали за ним. А иные из них со всех
ног бежали назад, в деревню, чтобы первыми принести весть о его прибытии -
но весть  эта  каким-то  неведомым  образом  всегда  обгоняла  даже  самых
быстроногих, и  там,  в  деревне,  уже  собирались  дети  со  всех  других
огородов, потому что  никто  из  взрослых  не  решился  бы  отнять  у  них
праздник, который он приносил с собой.
     Когда он выходил на центральную площадь деревни, все дети  уже  ждали
его там, уже  готовились  жадно  ловить  каждое  произнесенное  им  слово,
готовились без устали слушать его  чудесные  сказки.  Он  всегда  приходил
только в хорошую  погоду.  Даже  в  сезон  дождей  небо  очищалось  с  его
приходом, а с гор начинал дуть приятный прохладный ветер.  Он  выходил  на
середину площади и садился у очага, в  котором  никогда  еще  с  основания
деревни не угасал священный огонь. И все вокруг замолкали,  и  становилось
тихо. Только  шелестела  листва  деревьев  под  несильным  ветром,  только
перекликались далеко в лесу птицы да шумели где-то за лесом горные потоки.
     Несколько минут он молчал, и все вокруг смотрели на  него  -  на  его
нелепую фигуру, одетую в немыслимые лохмотья, на его руки и ноги,  слишком
длинные и тонкие, на его  лицо,  кроткое  и  доброе,  покрытое  глубокими,
словно шрамы, морщинами,  смотрели  в  его  ласковые  глаза,  за  которыми
скрывался целый мир, им непонятный. Он был  не  таким,  как  все,  но  это
никого не удивляло. Так было всегда, и казалось, что так всегда  и  будет.
Они поразились бы, увидев на нем вместо лохмотьев, сделанных из неведомого
материала, обычную для себя набедренную повязку или  же  накидку,  которую
надевают дождливыми холодными вечерами, как поразились бы, если  бы  вдруг
исчезла его худоба или разгладились морщины. Он был не таким, как все,  но
так было всегда. Никто не знал, сколько ему лет, но самые древние  старики
помнили, что он приходил в деревню, когда они были еще детьми, и уже тогда
выглядел таким же старым и морщинистым. Дети очень любили его и  некоторые
взрослые по привычке очень любили его. А остальные... Большинство взрослых
не смогло бы найти слов, чтобы определить свое к нему отношение. Но вражды
к нему не чувствовал никто. Он никому не причинил зла, и никто из  них  не
хотел бы причинить зло ему. Нет, они его не боялись -  но  внутренне  были
убеждены, что обладает он немалым могуществом, и причинивший ему зло будет
немедленно повержен в прах.
     Он появлялся всегда неожиданно, через  неравные  промежутки  времени.
Иногда - всего через одно полнолуние, иногда - через  несколько  дождливых
сезонов. Но дети деревни всегда ждали его. Стоило лишь  наступить  погожим
дням, как они, порою даже не  осознавая  этого,  каждое  утро  с  надеждой
смотрели на  выныривающие  из  лесной  чащи  тропинки,  ожидая  праздника,
который  он  приносил  с  собой.  Никто  не  знал,  где  он  бродит  между
посещениями деревни, но догадок высказывалось  множество.  Иные  говорили,
что он обращается в дерево Кха и стоит высоко в  горах  на  границе  между
лесом и лугами, и в доказательство своей правоты приводили цвет его кожи -
темной, с пыльным оттенком,  так  не  похожей  на  красно-коричневую  кожу
жителей деревни и так напоминающей кору дерева Кха.  Другие  же,  мыслящие
более рационально, говорили, что ходит он запретными горными перевалами  и
навещает иные племена, живущие в немыслимой дали за  много  дней  пути  от
долины. И большинство верило, что это действительно так, что бывает он и у
людей племени Зака, которые носят разноцветные раковины в носу, и у  людей
Бау-Бау, с которыми  иногда  удается  обмениваться  у  ручья,  получая  за
кремневые ножи куски  восхитительной  красной  ткани,  и  даже  у  племени
Людоедов, Которые Живут За Горой, хотя последнее предположение и выглядело
невероятным.
     Но никто, конечно, не решался спросить его об этом, а сам он  никогда
не рассказывал. Он рассказывал только сказки. Он  начинал  говорить  тихим
голосом, но тишина на площади стояла  такая,  что  было  отчетливо  слышно
каждое слово. Тихим голосом он  начинал  рассказывать  детям  удивительные
волшебные  истории  о  дальних  странах  и   чудесных   превращениях,   об
удивительных событиях и удивительных людях, о добрых духах и злых демонах,
истории, которые захватывали их души и заставляли забыть обо всем  вокруг,
которые никто из них не смог бы потом повторить и даже вспомнить от начала
до конца, но которые поселяли в душах воспоминания о чем-то праздничном  и
возвышенном, воспоминания, которые сохранялись потом на всю жизнь.  Никто,
кроме него, не знал таких волшебных сказок и никто  не  умел  рассказывать
сказки так, как он. И дети узнавали из этих сказок обо всем на свете. И об
огромных озерах, наполненных удивительной соленой  водой,  таких  больших,
что с одного берега нельзя увидеть другого. И  о  таинственной  и  манящей
Белой Воде, что покрывает склоны самых высоких гор, не скатываясь  вниз  и
не  просачиваясь  в  почву.  И  о  дальних  путешествиях  и   удивительных
приключениях. И о необычных животных и странных растениях. И  не  замечали
они, как  бежит  время,  как  все  длиннее  становятся  тени  и  все  ниже
опускается солнце...
     Наконец, когда солнце скрывалось за Горой, и возвращались с охоты и с
огородов взрослые, вождь племени выходил на площадь и  звал  сказочника  к
себе в хижину разделить с ним ужин. Сказочник садился напротив вождя и  ел
обычную скромную пищу, запивая ее обычным отваром из корней гаки, и никому
не приходило в голову предложить ему что-то  лучшее,  приготовить  в  этот
день праздничное пиршество, подать хмельного сока абаки или сушеных плодов
такка. Так повелось исстари, так было и при отцах,  и  при  дедах,  и  при
прадедах. Он рассказывал им сказки и ел их простую пищу, и пил горьковатый
отвар из корней гаки, и все это было в порядке вещей, и все знали, что так
будет и при детях, и при внуках, и при правнуках.
     А потом, когда ночная темнота опускалась на деревню, и стихал ветер с
гор, когда становилось тихо и тепло, и даже мошкара,  казалось,  засыпала,
все снова выходили на площадь - и взрослые, и дети, и старики, и  больные.
Все собирались на площади и разжигали в середине ее большой костер.  Вождь
с семьей садился у самого огня, сказочник  устраивался  рядом  с  ними,  и
начиналось самое главное, то, чего все боялись и чего с замиранием  сердца
ждали весь день.
     Начинались страшные сказки.
     Темнота наступала со всех сторон, и они смотрели на круг,  очерченный
огнем костра, и на сказочника, сидящего в этом кругу, и ничего уже  больше
не видели, и казалось, что весь мир вокруг поглощен этой темнотой.
     Он начинал рассказывать.
     Он говорил об ужасах и чудовищах, которые поджидают человека в лесу и
в горах, в водах наполненного солнцем ручья и даже в  собственной  хижине.
Но поначалу никому из слушателей чудовища эти не казались страшными,  и  с
разных сторон слышались смешки и веселые возгласы тех, кто хотел  казаться
смелее своих соседей. Но постепенно сказочник овладевал вниманием,  и  все
меньше шума было на площади, все лучше слышен был его голос, такой тихий и
спокойный, и треск дров в костре, и редкие крики ночных птиц. И  тогда  он
начинал рассказывать о глазатиках, о тех, что ночами воют на  болотах.  Он
вытягивал губы трубочкой и прикладывал к ним ладони, и выкатывал глаза,  и
начинал выводить тонко и протяжно, подражая их вою: "У-у-у-ууу, У-у-у-ууу,
У-у-у-ууу...", тонко, протяжно и тоскливо. Сначала оживление появлялось на
лицах от этого представления, снова раздавались смешки и возгласы,  но  он
продолжал выводить "У-у-у-ууу, У-у-у-ууу...". И постепенно тоскливый  этот
крик проникал в душу каждого из сидящих на площади и заполнял ее  всю  без
остатка ощущением тоски, безысходности, скорби. Темнота вокруг все  больше
сгущалась и наполнялась движением и смыслом, и дышала ужасом в их затылки,
и они уже не решались обернуться, не решались даже на  мгновение  оторвать
взгляда от сказочника, сидящего у самого огня, не решались пошевелиться  и
перевести дух.
     А он рассказывал им о новых и новых ужасах - о волосанах, живущих под
корнями деревьев, о бренчаликах, которых нельзя увидеть, не  ослепнув,  об
огромном лесном пауке Пу, о черном пальце из ручья, о прозрачном  человеке
и невидимом путнике... Они смотрели на него и уже не  видели  его  фигуры,
потому что огонь в костре  угасал,  и  становилось  совсем  темно,  и  уже
виделись им на фоне красных угольев те ужасы, о  которых  он  рассказывал.
Волосы дыбом становились на их головах,  и  что-то  холодом  дышало  им  в
затылки, но они сидели и слушали и не  решались  издать  ни  звука.  И  он
говорил о маленьких черных людях,  которые  охраняют  светящиеся  камни  в
глубоких пещерах, и о хватале, от которого нельзя спастись, о красном лесе
и хромом Бвуке, о глазастых деревьях и царапиках, и  о  чем-то  совершенно
уже непонятном, что он называл Кшара, которое было ужаснее всех их  вместе
взятых. Он говорил это, и  ужасом  наполнялись  их  сердца,  но  не  затем
приходил  он  в  деревню,  чтобы  оставить   их   наедине   с   ужасом   и
безысходностью. И он рассказывал, как уберечься ото  всех  этих  напастей,
как обмануть их, оставить в дураках. Костер  совсем  угасал,  и  наступала
темнота, но она теперь не была уже такой страшной. Глаза начинали  видеть,
и они различали звезды на небе и силуэты  хижин,  и  вершины  деревьев  за
деревней,  и  вершины  гор  за  лесом.  И  приходило  успокоение,  и   они
расходились по своим хижинам, таким уютным теперь, когда их  научили,  как
отогнать все эти подстерегающие человека напасти. А сказочник - они совсем
забывали о нем, и спохватывались лишь наутро, когда он был  уже  далеко  -
может быть, на пути к людям Бау-Бау или даже к племени  Людоедов,  Которые
Живут За Горой, а  может  быть  на  пути  к  истокам  всех  ручьев,  чтобы
обратиться в дерево Кха и стоять в неподвижности,  пока  снова  не  придет
пора  спуститься  в  деревню.  Жизнь  в  долине  снова  текла  спокойно  и
размеренно, и почти никто из жителей не вспоминал о рассказах  сказочника,
хотя неосознанно все они поступали так, как он советовал.  И  только  дети
каждое погожее утро оглядывались на  тропинки,  выныривающие  из  леса,  и
ждали снова наступления чудесного праздника сказок.
     Но всему приходит конец, даже тому, начало чего  неизвестно.  Родился
однажды в деревне человек умный и сильный, который  знал,  чего  он  хочет
добиться, и умел устранять препятствия на своем пути. Пришло время,  и  он
сумел подчинить себе своих соплеменников, убил старого вождя и  занял  его
место. Но, хотя никто не смел уже встать на его пути, он сознавал, что это
еще не окончательная победа. И вот однажды, когда сказочник вновь вышел из
леса и направился к деревне, новый вождь встал на его пути. Он знал, какую
силу таят в себе слова сказочника, но за его спиной была иная сила  -  два
десятка лучших воинов - и он считал, что с ними способен победить в  любом
споре. Он велел сказочнику забыть навсегда дорогу в деревню.  Потому,  что
его сказки делают людей слабыми и трусливыми.  Потому,  что  он  не  может
вести этих трусов в бой против племени Зака, чтобы добыть  много  красивых
раковин из их уродливых носов, и он не может разгромить  с  этими  трусами
людей племени Бау-Бау и  забрать  себе  столько  красивой  красной  ткани,
сколько сумеют унести воины. Он не может заставить трусов выжигать лес под
новые огороды, потому  что  они  боятся  волосана,  живущего  под  корнями
деревьев, и не может заставить их  приносить  из  пещер  светящиеся  камни
из-за  ужаса  перед  маленькими  черными  людьми.  Он  сказал,  что  убьет
сказочника, если тот хоть раз еще  посмеет  появиться  вблизи  деревни,  и
прогнал его прочь. И воины его кидали вслед сказочнику камни и палки, хотя
и боялись, что руки у них после  этого  почернеют  и  отсохнут.  Но  вождя
своего они боялись гораздо больше.
     Сказочник убежал от них в лес и скрылся там навеки, и никогда  больше
жители деревни не видели  его.  Иные  говорили,  что  он  теперь  навсегда
обратился в дерево Кха и даже брались по секрету, чтобы не проведал вождь,
показать, в какое именно дерево. Другие верили, что он бродит  еще  где-то
среди иных племен. А некоторые считали, что он умер в  лесу  от  побоев  и
ран. Никто не знал, что случилось с ним на самом деле - тело его  не  было
найдено, деревья Кха не разговаривали, а люди соседних племен  никогда  не
решались заглядывать в их долину.
     И они стали, повинуясь новому вождю,  выжигать  лес  и  сажать  новые
огороды, и не оказалось  под  корнями  деревьев  волосана,  способного  их
остановить, и горел лес на склонах долины, и звери покидали его,  и  дымом
застилало небо над  долиной.  Они  стали  приносить  светящиеся  камни  из
глубоких пещер, и не было в тех пещерах маленьких  черных  людей,  которые
стерегли бы подземные сокровища. Но те,  кто  прикасался  к  этим  камням,
через некоторое время заболевали страшной болезнью: кожа на  руках  у  них
краснела шелушилась и  покрывалась  язвами,  кровь  становилась  густой  и
желтой, тела пронзали страшные боли, и они умирали  в  страшных  мучениях.
Они пошли войной на людей племени Бау-Бау, и  черный  палец  из  ручья  не
остановил их на границе племенных владений, но они не  принесли  из  этого
похода чудесной красной ткани - только полтора десятка убитых  и  полсотни
раненых. Они не получили урожая с новых огородов, потому что лес к востоку
от деревни  весь  выгорел,  и  ручьи,  питавшие  огороды,  пересохли.  Они
принесли много разноцветных раковин из  похода  против  племени  Зака,  но
оставили там много убитых, а вернувшись увидели, что  деревня  их  сожжена
Людоедами, Которые Живут За Горой, и половина остававшихся в ней жителей -
тех, кто не успел спрятаться от Людоедов в лесу - либо убита, либо уведена
за Гору, на съедение.
     И они жили дальше в своей долине, с трудом отбиваясь  то  от  ставших
вдруг сильными людей Зака, то  от  неуловимых  Бау-Бау,  то  от  Людоедов,
Которые Живут За Горой, и были они постоянно голодны, и страх пришел в  их
жизнь, настоящий  страх,  которого  прежде  не  было.  И  ужасные  болезни
поражали многих из них, и  дети  их  рождались  слепыми  или  мертвыми,  и
огороды перестали приносить урожаи, и с дождями приходили наводнения, а  с
солнцем - засухи, и их становилось все меньше и меньше, а несчастий и  бед
все больше и больше. И не было видно за  всеми  этими  бедами  тех  чудищ,
которыми когда-то пугал их  сказочник.  Но  те  из  них,  кто  осмеливался
думать, понимали: страшные сказки обратились в страшную явь.





                             Сергей КАЗМЕНКО

                                 ЛЕКЦИЯ




     Товарищи!
     Надеюсь, вы позволите мне так вас называть. Да, вы совершенно  правы,
Яков Львович, мы с вами действительно товарищи по несчастью. Но  в  данном
случае я вкладываю в это слово гораздо более глубокий смысл, и  постараюсь
в сегодняшней лекции раскрыть, насколько позволят  мои  способности,  свое
понимание сущности нашего с вами товарищества.
     Но   прежде   всего   позвольте   выразить    признательность    всем
присутствующим за оказанное мне доверие. Я очень высоко  ценю  данную  мне
возможность  открыть  своей   лекцией   первое   занятие   нашего   кружка
политического самообразования и постараюсь не обмануть ваших ожиданий. То,
чем нам с вами предстоит заниматься, очень важно. Ведь мы  живем  в  эпоху
стремительного роста  политического  самосознания  масс,  и  нам,  в  силу
особенностей нашего положения, просто  непозволительно  отставать  в  этом
вопросе. Да-да, Боря, не смейтесь. То, о чем я говорю, действительно очень
важно. Сегодня нам для того, чтобы  не  утратить  всех  наших  завоеваний,
просто необходимо вооружиться передовой теорией. Потому что те  потери,  о
которых вы постоянно вздыхаете, Гулямов, ничто  в  сравнении  с  потерями,
которые грозят нам в будущем.
     Товарищи, время у нас ограничено, и я позволю себе  сразу  перейти  к
сути сегодняшней лекции. Как все  мы  с  вами  прекрасно  знаем,  классами
называются большие группы  людей,  различающиеся  по  своему  отношению  к
средствам производства, по своему месту в общественном разделении труда и,
следовательно, по способу получения своей доли общественного  богатства  -
так, кажется, у классиков. Так позвольте мне задать вопрос:  к  какому  же
классу относимся мы с вами? К рабочему? Или, может, мы крестьяне? Вон даже
Модест Ильич засмеялся. Тогда кто же мы? Не капиталисты же, в самом  деле.
Нет, дорогой Резо, даже вас никак нельзя  назвать  капиталистом.  Как  это
почему? Да потому, что вы вкладывали капиталы не в средства производства и
не с целью получения прибавочной стоимости.  А  обеспечение  благоприятной
конъюнктуры при посредстве взяток не имеет с капитализмом ничего общего  -
неужели такая элементарная мысль для вас в новинку?  Нет,  товарищи,  надо
четко осознавать, что в нашей стране капитализм побежден  окончательно,  и
не нам с вами жалеть об этом.
     Так что же тогда, несмотря на все внешние различия,  нас  объединяет?
Что заставляет нас чувствовать друг в друге братьев по классу?  Я  отвечаю
на этот вопрос так: то, что все мы - деляги, дельцы. Да, товарищи,  именно
дельцы, и я, разумеется, не вкладываю в это слово никакого уничижительного
смысла. Я вообще произвожу его не от глагола "делать", как  вы,  вероятно,
подумали, а от глагола "делить". Вдумайтесь - ведь именно дележ составляет
главное занятие каждого  из  нас.  Боря  -  специалист  по  дележу  модных
западных тряпок, дорогой наш профсоюзный босс товарищ Абакумов знает все о
дележе льготных путевок, лично я многие годы занимался дележом жилья среди
остро и не слишком остро нуждавшихся в нем сограждан. Дележ в той или иной
форме составлял и, смею надеяться,  будет  составлять  и  впредь  основное
занятие каждого из нас, в какой бы внешней форме мы его  ни  осуществляли.
Ибо что никто из вас, я убежден в этом, не в обиде на те жизненные  блага,
которые приносило ему это занятие.
     Итак, дележ - это наш кусок хлеба. Недаром же  среди  нас  так  много
торговых работников. Они как никто больше причастны к дележу  материальных
благ. Но зададимся вопросом: почему на проклятом Западе работник  прилавка
не становится дельцом в обозначенном выше смысле? Правильно - потому,  что
там нет дефицита. Именно дефицит является той, так  сказать,  материальной
субстанцией, которая не только породила наш класс и позволяет ему безбедно
существовать, но и наделила  его  реальной  политической  властью.  Да-да,
товарищи, не удивляйтесь. Фактически мы с  вами  являемся  представителями
правящего в этой стране класса. Если отбросить внешние признаки  и  судить
по конечному результату, то мы увидим, что  и  политика,  и  экономика,  и
идеология, и наука, наконец, уже многие  десятилетия  работают  на  нас  с
вами. И все потому, что великая революция тридцатых годов заложила  основу
основ нашего господства - дефицитную экономику. И  мы  с  вами  не  только
участвуем в дележе постоянно воспроизводимого дефицита, но и  -  осознанно
или неосознанно - способствуем его  расширенному  воспроизводству.  Потому
что до сегодняшнего дня незыблемым, несмотря на все наскоки  разнообразных
радикалов, остается провозглашенный Вождем принцип: при  социализме  спрос
должен опережать предложение. Этим  принципом,  товарищи,  мы  никогда  не
поступимся!
     Спасибо за эти  аплодисменты,  но  я  еще  не  кончил...  Итак,  пока
существует дефицит, существуем и мы с вами, а пока существуем мы,  дефицит
непобедим. Но это  в  идеале.  В  реальной  жизни  все  подчинено  жесткой
диалектике развития. И  приходится  с  грустью  признать,  что  дефицитная
экономика в ее современном виде уже изжила себя. Потому, товарищи, что она
не выдержала соревнования с загнивающей экономикой Запада, и это,  как  ни
печально, приходится признать объективным результатом работы положенного в
ее основу великого  принципа.  Если  бы  в  свое  время  победила  мировая
революция, вопроса об эффективности сегодня  на  повестке  дня  просто  не
стояло  бы.  А  так  -  ничего  не  поделаешь,  приходится   считаться   с
реальностью. И реальность эта сулит нам с вами мрачное будущее.
     Так что же, спросите вы, неужели нет реального  пути  для  выхода  из
кризиса, и нам остается только смириться с развитием  событий,  ведущим  к
утрате всех наших завоеваний и полной  потере  своей  классовой  сущности?
Нет, товарищи, мы на это никогда не согласимся! И я  рад  видеть,  что  вы
полностью солидарны со мной в этом  вопросе.  Мы  будем  бороться,  и  для
успеха этой борьбы постараемся вооружиться новой, передовой теорией.  Выше
голову, товарищи, не все еще потеряно!
     Какой же конкретно  выход  из  сегодняшнего  кризисного  состояния  я
предлагаю? Вот Модест Ильич сейчас сказал, что нам нужна сильная рука. Что
ж, это реальная возможность защитить наши с вами классовые  интересы.  Тем
более, что, обладая ядерным оружием, мы вполне в состоянии снова  опустить
железный занавес и  жить  на  своей  части  планеты  так,  как  сами  того
пожелаем. А подтолкнуть страну на этот путь проще простого. Достаточно еще
год-два потянуть с радикальными реформами, и  неизбежное  снижение  уровня
жизни сделает свое дело. Большая часть населения с  радостью  приветствует
нового вождя, который наведет порядок. Только зададимся вопросом: хотим ли
этого мы сами? Согласимся ли на  неизбежное  при  этом  падение  и  нашего
собственного уровня жизни? Согласимся ли, наконец, на потерю уверенности в
собственной безопасности? Нет, Модест Ильич, в  этом  вопросе,  я  уверен,
большинство не на вашей стороне. Возврат к такому прошлому  мало  кому  из
нас покажется привлекательным. Власть как таковая интересует - вы уж меня,
Модест Ильич, извините - только маньяков. Нормальные люди заинтересованы в
основном  в  благах,  которые  этой  власти   сопутствуют,   как   успешно
продемонстрировал  нам  наш  недавний  лидер.  А  какие  блага  сулит  нам
повторение пройденного? Да в сущности никаких! Ведь сами мы этих  благ  не
производим. И не в состоянии, к сожалению, выделить среди остальных именно
тех, кто способен  их  произвести  -  история  с  Лысенко  наглядное  тому
подтверждение. Да, раба можно заставить, скажем, выкопать канал - это  вы,
Модест Ильич, умеете. Но можете ли вы заставить его думать? А ведь  именно
это качество сегодня  является  определяющим.  Так  что,  как  ни  грустно
сознавать это, нам с вами повторение опыта тридцатых сулит  лишь  кровавую
борьбу за то малое, что сильная власть будет в состоянии выжать  из  своих
рабов.
     К счастью, у нас есть другой выход. Зададимся вопросом: откуда  мы  с
вами получаем ту часть общественного богатства,  о  которой  идет  речь  в
определении классов? Ответ очевиден - мы присваиваем себе часть труда  так
называемого рабочего класса. Как? При капитализме, когда существует  рынок
рабочей силы, рабочий выступает как ее собственник и продает ее  владельцу
средств производства, позволяя тому присваивать прибавочную стоимость.  Мы
же, монополизировав еще в тридцатых практически  все  производство,  рынок
рабочей  силы  ликвидировали.  А  при   отсутствии   такового   происходит
неизбежное  -  рабочая  сила  отчуждается  от  рабочего  и   переходит   в
собственность правящего класса. В нашу с вами собственность, товарищи. Как
дефицит есть средство получения нами своей доли  общественного  богатства,
так монополия есть средство осуществления и воспроизводства нашей  власти.
Пока сохраняется монополия, пока сохраняется институт прописки и множество
других  чрезвычайно  полезных  изобретений,  мы  остаемся   собственниками
рабочей силы в этой стране. Так неужели же мы с вами, товарищи, не  найдем
этой своей собственности достойного применения? Да быть такого не может!
     Вы спросите: как это сделать?  Вопрос  серьезный,  и  я  не  стал  бы
торопиться с  конкретными  рекомендациями.  Могу  сказать  только,  что  в
современном  мире  достаточно  вредных  производств,  достаточно  тяжелой,
монотонной работы, и мы можем выгодно продавать рабочую силу всем,  кто  в
ней нуждается. У  нас  же  в  руках,  товарищи,  практически  безграничный
источник воспроизводимого  ресурса,  с  которым  не  сравниться  ни  нашим
запасам нефти и газа, ни тем более  остаткам  наших  лесов.  Мы  должны  в
полной мере использовать потенциал этого источника.
     Вот тут как раз и возникает, казалось бы,  основная  трудность.  Что,
спрашивается,  способно  удержать  основную  массу   населения   в   нашем
подчинении, стоит ей лишь начать осознавать нашу с вами сущность.  В  этой
стране, где самый  намек  на  слово  "эксплуатация"  вызывает  у  среднего
человека не меньшую ярость, чем красная  тряпка  у  быка,  массы,  которые
вдруг увидят, что мы с вами уже столько лет успешно эксплуатируем их труд,
казалось бы, должны вмиг не оставить от нас мокрого места. Вы  же  читаете
газеты. Посмотрите, какую ярость вызывают кооператоры, еще немного,  и  их
просто-напросто раздавят. Так что же тогда с нами-то будет?!
     Я отвечу: _Н_И_Ч_Е_Г_О_.
     Ровным счетом ничего, товарищи. Если не дать процессу  зайти  слишком
далеко, то нам нечего опасаться. И причина моего оптимизма  очень  проста.
Она состоит в том, товарищи, что  мы  с  вами,  являясь  в  этом  обществе
правящим классом и эксплуатируя чужой  труд,  тем  не  менее  не  являемся
основным эксплуататорским классом. Да-да, Гулямов, не удивляйтесь, мы все,
все дельцы этой страны вместе взятые, присваиваем себе далеко  не  главную
часть создаваемого чужим трудом избыточного продукта.  И  я  имею  в  виду
вовсе  не  ту  огромную  часть  этого  продукта,  которая  умышленно   или
неумышленно уничтожается во имя поддержания дефицита. Нет, я говорю именно
о потребляемом людьми продукте. Только о нем, товарищи.
     Все ведь, если разобраться, очень просто. Сами того не желая  и  вряд
ли осознавая, отцы-основатели нашего великого  государства  создали  такой
строй, где человеку - впервые в истории! - не  составляет  ровно  никакого
труда стать эксплуататором. Для этого, товарищи,  нужно  совсем  немногое.
Для этого достаточно смириться с относительно невысоким  уровнем  жизни  и
просто плохо работать. Да-да, просто плохо работать, и ничего больше.  При
уравнительном распределении и при системе, когда  за  плохую  работу  тебе
ровным счетом ничего не грозит,  плохо  работающий  человек  становится  -
вольно или невольно, сознавая это, а чаще всего даже и не задумываясь  над
такими вопросами - эксплуататором труда тех, кто плохо работать не  может.
К счастью, такие всегда находятся, и в этом залог жизнеспособности  нашего
общества. А залог его устойчивости в том, что значительная часть населения
- я не  побоюсь  сказать,  что  большинство  -  вполне  свыклась  с  такой
ситуацией и это большинство не склонно прикладывать хоть какие-то усилия к
тому, чтобы ее изменить.  Более  того,  оно  инстинктивно  видит  врага  в
каждом,  кто  может  нарушить  сложившееся  в  обществе   производственные
отношения   -   пример   ненависти   к   кооператорам   достаточное   тому
подтверждение.
     И потому, товарищи, вопрос  о  сохранении  нашего  привилегированного
положения в таких условиях есть прежде всего вопрос о сохранении  условий,
когда эксплуататором может стать каждый. Конкретных рекомендаций тут можно
дать немало, но за недостатком времени я  остановлюсь  лишь  на  основных.
Первое: необходимо  всемерно  душить  всякую  легальную  форму  рынка  для
рабочей силы: все эти кооперативы,  артели,  аренду,  индивидуалов  и  так
далее. Это не только сохраняет ее в  нашей  с  вами  собственности,  но  и
создает предпосылки для уравнительного распределения, столь  полюбившегося
нашему народу. Нет, дорогой Резо, это только кажется, что нам с вами нужны
кооперативы, позволяющие "отмывать"  деньги.  Нам  с  вами  они  не  нужны
совершенно, нам с вами они вредны, потому что в этой стране  хорошо  живет
не тот, кто может много получать, а тот, кто может мало тратить.  Спросите
товарища Абакумова: много ли он зарабатывал на своем профсоюзном посту?  А
как он жил? Или, например, я - да у меня  академики  и  генералы  в  ногах
валялись.
     Второе:  необходимо  развивать  и  поддерживать   систему   дефицита,
постоянного превосходства спроса над предложением. Вообще говоря,  с  этой
задачей  неплохо  справлялось  в   течение   десятилетий   государственное
планирование, но это не значит, что можно пускать все на самотек. И потому
необходимо всеми силами отстаивать всевозможные проекты века,  всякие  там
гигантские  стройки  коммунизма  -  короче,  все,  что  повышает   дефицит
государственного  бюджета,  все,   что   не   дает   отдачи.   И   глушить
противоположные  тенденции  -  в  этом  смысле  первый  и  второй   пункты
смыкаются.
     И, наконец, третье, но не  последнее  по  значимости:  идеологическая
работа. В этом вопросе я с вами, Модест Ильич, полностью солидарен.  Здесь
необходима твердость. У населения не должно возникать ни малейших сомнений
в мифах нашей эпохи: о государстве, дающем гражданам и бесплатное жилье, и
бесплатное лечение, и прочие социальные блага, о светлом будущем,  которое
вот-вот  наступит,  о  происках  врагов  и   так   далее.   К   сожалению,
безответственная  политика  в  области   идеологии   в   последнее   время
существенно испортила народную нравственность, но еще не поздно  поправить
дело. Главное - указать врага, из-за которого жизнь так  тяжела.  На  роль
врага  подойдут  и  абстрактные  бюрократы,  и  миллионеры-кооператоры,  и
представители других национальностей - смотря по обстоятельствам.
     Вот, товарищи, таковы основные направления работы на  сегодня.  И  то
обстоятельство, что, несмотря на все трудности, события сейчас развиваются
в  основном  по  намеченному  мною  сценарию,   показывает,   что   _т_а_м
по-прежнему полно наших. Более того, система, построенная Вождем, которого
сегодня все, кому не  лень,  обливают  грязью,  настолько  устойчива,  что
пришедшие _т_у_д_а_ неизбежно становятся нашими братьями  по  классу,  ибо
едва ли не основным их занятием становится  дележ  дефицита.  Так  что  не
стоит  опасаться,  что  эта  моя  лекция  когда-нибудь  станет  достоянием
гласности, что с ее содержанием  ознакомится  кто-то  не  принадлежащий  к
нашему классу - наши этого не допустят. Впрочем,  нам  ничего  не  грозит,
даже если это и случится.  Народ  наш  приучен  тешить  себя  иллюзиями  и
закрывать глаза на реальную действительность. Взять к примеру тот же СПИД:
весь мир старается  использовать  все  средства  защиты,  а  мы  утешаемся
сказками о высокой нравственности населения.
     Но пора заканчивать. В заключение скажу, что все мы должны  гордиться
высоким званием дельцов и постоянно чувствовать локоть друг друга. Ведь мы
- соль этой земли, мы ей владели и намерены  владеть  впредь.  А  то,  что
сегодня мы с вами вынужденно собрались в столь неудобном месте - не более,
чем недоразумение. Когда мы выйдем отсюда - через  год,  два,  пусть  даже
через пять лет - то не станем, я верю в это, забывать  о  своей  классовой
принадлежности, не станем забывать, что в конечном счете  интересы  класса
совпадают с интересами каждого из нас. И на этом, товарищи, позвольте  мне
закончить эту вступительную лекцию.
     Вот как раз и отбой. Борис, ты завтра дежурный по камере.
     Спокойной ночи, товарищи.





                             Сергей КАЗМЕНКО

                            МУЗЕЙНАЯ РЕДКОСТЬ




     Чего только нет во Вселенной!
     И черные дыры, и белые карлики, и пульсары, и квазары... А уж  планет
всяческих - видимо-невидимо. Самых  разных.  И  немало  среди  них  планет
обитаемых. Да-да, населенных самыми настоящими разумными существами. Вроде
нас с вами. Или даже чуточку умнее. Вот про одну такую планету  -  назовем
ее  для  определенности  Абсолютой  -  я  и  хочу  рассказать.  Только  не
спрашивайте меня, где она находится. Я этого не знаю. Да и  не  имеет  это
особенного  значения.  Все  равно  ведь  никто  не  полетит  туда,   чтобы
проверить, правду я рассказал или нет. И уж если меня и  станут  о  чем-то
расспрашивать, то единственно с целью узнать, зачем я все это рассказываю.
     Впрочем, не стану отвлекаться.
     Для начала, чтобы вы не удивлялись понапрасну, скажу,  что  обитатели
Абсолюты совершенно на людей не похожи. Ну то есть  настолько  не  похожи,
что словами не описать. И выглядят они, мягко выражаясь, непривлекательно,
и едят, простите, всякую гадость, и одеваются черт те во что, и  обычаи  у
них такие, что просто волосы дыбом становятся. Да-да, во  Вселенной  очень
много странных обычаев, и, скажем, наши земные обычаи  стоять  в  очередях
или давать взятки  ужаснули  бы  далеко  не  всех  обитателей  даже  нашей
Галактики. Но отличия абсолютийцев от землян во внешнем облике и в  манере
поведения  не  мешают  нам  иметь  много  общего.  Так  же,  как  и  люди,
абсолютийцы рождаются, живут и умирают, точно так же  трудятся,  как  и  у
нас, есть у них и ученые, и инженеры, и врачи, и рабочие, и  даже  старшие
товароведы. И все они по мере сил отдают обществу то, что способны отдать.
Ну а что касается распределения, то тут  абсолютийцы  нас  даже  обогнали.
Потому что распределяют они все по потребностям. Нам бы так! - скажете вы.
И правильно скажете, потому что  тут  есть  чему  позавидовать.  Уж  очень
хорошо у них жизнь налажена. Все строго распланировано, причем так,  чтобы
всем всего  всегда  хватало.  Правда,  случаются  у  них  порой  небольшие
отклонения. Иногда что-то кого-то не совсем устраивает - жизнь есть жизнь,
куда тут денешься - но в целом у них полный порядок. А те, кто не  всем  и
не полной мере удовлетворен, как-то приспосабливаются.
     Так вот, на этой Абсолюте жил один абсолютиец. Или абсолютянин -  как
кому нравится. Звали его... ну как бы это точнее передать... Ну, в  общем,
не в имени же суть, правда? Ни я, ни вы никогда с ним не  встретимся,  так
что давайте для простоты и определенности назовем его Васей. Или Мишей.  А
еще лучше Федей. Чтобы всем понятно было.
     И работал Федя на фабрике.
     Там у них на Абсолюте промышленность уж до того  развита,  что  и  не
описать.  Я  даже  и  пытаться  не  буду.  Скажу  только,  что  это   была
автоматическая фабрика. Совершенно. Настолько автоматическая, что  Федя  в
одиночку на ней работал. Ему и делать-то было почти что нечего. Получал он
сверху плановые задания,  корректировал  их  в  соответствии  с  реальными
возможностями своей фабрики  и  вводил  в  Управляющую  машину.  А  дальше
фабрика уже все сама делала. Знай только мешки с  заготовками  подтаскивай
да готовую продукцию грузи. Федя молодой был, так  ему  это  занятие  даже
нравилось. Вместо физкультуры.
     А по образованию Федя был инженером.
     Вы не  усмехайтесь.  Там,  на  Абсолюте,  это  очень  даже  уважаемое
занятие. Там все понимают, что без инженеров цивилизация  существовать  не
может. Там не то что дети - там даже ответственные работники это понимают.
И создают  вокруг  инженеров  атмосферу  всеобщего  уважения.  Чтобы  хоть
немного  скрасить  им  существование,  чтобы  как-то   отплатить   за   их
самоотверженный труд на благо всей цивилизации.
     Тут нам есть чему у абсолютийцев поучиться.
     Феде тоже  иногда  помогали.  Был  у  него  друг  школьный,  которого
звали... э-э-э... ну пусть Жора. Так вот, этот Жора в инженеры  не  пошел.
Способностей у Жоры было маловато. Он и в школе-то с  трудом  учился,  все
контрольные у Феди списывал. И правильно делал, ничего  в  этом  страшного
нет - ведь у Феди знаний от этого не убыло. Федя это понимал и иногда даже
сам списать давал. А если вдруг забывал, то Жора ему напоминал.
     Но не в этом дело. В школе, конечно, всегда списать можно. А в  жизни
у кого списывать? Жора  это  понял  и  пошел  скромно  трудиться  в  сфере
распределения. Чувствовал он  к  этому  делу  какое-то  призвание.  Вы  не
смейтесь, призвание во всяком деле не помешает. И в распределении тоже.
     Да к тому же была там у Жоры рука.
     И не одна.
     В общем, стал этот Жора в столовке работать.  Поваром.  А  иногда  на
раздаче стоял. И если Федя в тот день вдруг в ту самую  столовку  заходил,
то Жора непременно ему самый лакомый кусочек клал. Знай, мол,  наших,  мы,
мол, не жадные. Федя очень доволен был. Не часто ему перепадало.
     Так вот, на Абсолюте этой  каждый  по  потребностям  получал,  я  уже
говорил об этом. У Феди, например, потребности были маленькие.  В  отличие
от способностей. А у Жоры наоборот. Так что все было по справедливости.
     Так вот, однажды  ночью  Феде  выспаться  не  удалось.  Они  там,  на
Абсолюте, тоже, знаете, по ночам спать любят. И Федя имел такую привычку -
а вот поди ж ты, не выспался. Выспись он той ночью, может, и писать  не  о
чем было бы. Хотя, с другой стороны, мы-то с вами знаем,  что  в  обществе
объективные закономерности проявляются через случайные поступки  отдельных
субъектов. Людей там или  абсолютийцев.  Так  что  все  то,  что  с  Федей
приключилось, рано или поздно так или иначе  произошло  бы.  Ночей  много.
Инженеров и прочей интеллигенции пока тоже хватает. Выспись Федя в ту ночь
- какой-нибудь Гриша через месяц  не  выспался  бы.  Чему  быть,  того  не
миновать, как учит нас прогрессивная  общественная  мысль.  Все,  конечно,
произошло бы совсем не так, даже, может, совсем по-другому  все  произошло
бы, но в итоге получилось бы то же самое, в этом я вас уверяю. Это  как  с
пороховой бочкой: все равно ведь, чем ее поджечь -  спичкой  или  факелом.
Так шарахнет, что костей не соберешь.
     Вот Федя и шарахнул.
     А дело так было.  Притащился  в  тот  вечер  Федя  домой  голодный  и
усталый. Даже пообедать днем не  успел.  Что-то  там  у  него  на  фабрике
случилось. Сломалось там у него что-то. А запчастей, конечно, не было.  Не
полагалось ему в том году запчастей, на следующий год  такая  поломка  ему
планировалась. Вот он и возился до темноты, даже поесть не успел.
     И пришел домой совершенно голодный.
     А дома, сами понимаете, шаром покати. Он же не в столовой работал,  а
на фабрике. Это из столовой  можно  всего  вкусного  понатаскать  домой  -
всегда ведь что-то остается. А с фабрики что утащишь? Федина фабрика шайбы
всякие выпускала - шайбы даже Федя есть не стал бы. Их и  в  рот-то  брать
противно.
     И вот передохнул Федя немного в родных стенах, почитал политэкономию,
чтобы отвлечься от мыслей грустных, потом оделся и потащился в забегаловку
какую-нибудь, потому что чувствовал, что ни за  что  голодным  не  заснет.
Конечно, он с удовольствием и в ресторан бы отправился - он слышал, что  в
ресторанах хорошо кормят, да и открыты они всегда допоздна  -  но  там  же
никогда мест свободных не бывает. Да и одежда, надо признаться, у Феди для
ресторана ну никак не подходила. Хорошую-то одежду ведь  как-то  доставать
надо, а он не любил,  знаете,  по  пунктам  распределения  шататься  да  в
очередях стоять. Вот и  не  мог  себе  никак  гардероб  хороший  справить.
Правда, он по этому поводу не переживал особенно - раз не хочется ему  эту
одежду добывать,  значит,  думал  Федя,  нет  у  него  в  одежде  разумной
потребности.
     У Феди логика железно работала.
     А потому пошел он на поиски  забегаловки  попроще.  И  надо  же  было
такому случиться - в забегаловке, которую  он,  наконец,  отыскал,  совсем
недавно ревизия была. Ну буквально  на  днях.  Ну  чуть  ли  не  вчера.  И
следующая, значит, не скоро ожидалась. А потому кормили там  в  тот  вечер
гадостью несусветной - даже по Фединым понятиям.  Да  и  чем,  скажите  на
милость, стали бы они кормить, если ревизоров было  много,  и  каждый  еще
что-то с собой унес? Так что работников этой забегаловки и понять можно, и
простить. И Федя, конечно, и понял бы, и простил, и даже съел бы  то,  что
ему на раздаче выдали. Если бы только колышки  в  той  забегаловке  хорошо
наточены были. Они там, на Абсолюте этой, привыкли, знаете, на колышках во
время еды сидеть. Не то это пищеварению способствует, не то просто  обычай
такой - врать не буду, не знаю. И вот Федя, как ни  старался,  не  мог  на
колышке как следует устроиться. Мучился-мучился,  наконец  плюнул  и  ушел
домой голодным. Даже дверью хлопнул с досады.
     А вообще-то он очень вежливым был.
     Он даже хотел вернуться и извиниться.
     А потом передумал.
     Пришел домой и принял  ложку  цианистого  калия,  чтобы  успокоиться.
Потом зацепил веревку за крюк в потолке, сунул голову в петлю  и  спрыгнул
со стремянки.
     Только не надо пугаться.
     Это он не покончить с жизнью хотел. Вовсе нет.
     Это они так спят на Абсолюте этой.
     А что, очень даже удобно. Места  совсем  немного  занимают.  Кровати,
опять же, не нужны.
     Только вот веревка всегда в дефиците.
     И мыло.
     Ну без мыла Федя как-то еще обходился. Привык. А вот веревка  у  него
была... Одно название, что веревка. Вся из обрывков разных,  растрепанная,
узел на узле. То и дело рвалась.
     В общем, грохнулся он на пол.
     Ушибся, конечно. Не то чтобы очень сильно, но все равно  обидно.  Так
ему обидно стало, что он даже вставать не стал.  Лежал  себе  и  лежал  на
полу. И думал. Мысли, значит, его одолели.
     Вот ведь, думал он, как все нескладно в  мире  получается.  Работать,
конечно, интересно, но иногда и есть  хочется.  И  спать.  Попробуй-ка  не
поесть и не поспать - никакая работа мила не будет.
     В общем, начал  Федя  размышлять.  Вопросы  сам  себе  стал  задавать
всякие.
     Почему, скажем, он работает изо всех сил,  план,  сверху  спускаемый,
выполняет по мере возможности, а иногда так и перевыполняет, если приходит
такое указание, и все равно в какой-то дыре обитает да еще голодный в  эту
дыру заползает? Вон Жора - тот  никогда,  наверное,  не  бывает  голодным.
Всегда сыт и всегда всем  доволен.  А  если  внимательно  "Труды  и  речи"
почитать, то ясно становится, что все должны довольными быть, что не может
он, Федя, недовольным оставаться. Противоречие  получается.  Выходит,  он,
Федя,  несознательный,   потому   что   недоволен.   А   Жора,   наоборот,
сознательный. Хотя Жора, сказать по правде, "Труды и речи" и  не  открывал
никогда, а политэкономию так и вовсе не учил. А всем и всегда доволен,  на
него смотреть приятно. И одет Жора всегда шикарно, Феде такая одежда и  не
снилась. И живет в отличном доме. И экипаж у него самодвижущийся последней
модели. Хотя он совсем рядом с работой  живет,  ему  не  надо,  как  Феде,
куда-то на окраину ездить. А вот поди ж ты, решили при распределении,  что
ему, Жоре, экипаж нужнее.
     Почему?
     Думал Федя, думал и, представьте себе, додумался.
     Понял он, откуда у Жоры все берется. Только не надо над его открытием
смеяться. Это нам с вами все заранее понятно, потому что мы в другом  мире
живем и по-другому воспитаны. А абсолютийцы в своем общественном  развитии
нас здорово обогнали, так что для них все в этих вопросах туманом  покрыто
было. Неудивительно - мы же с вами  тоже  кое  что  позабыли.  Не  каждый,
скажем, сумеет мамонта выследить.
     К тому же Федя инженером был. А на Абсолюте  инженеры  -  это  вообще
особенные существа. Не от мира сего. Их  такими  долго  делали  и  многого
добились. Вот потому для Феди его открытие и было совершенно неожиданным.
     В  общем,  догадался  он,  что  Жора  свои   сэкономленные   продукты
выменивает. И на одежду, и на места в  лучших  ресторанах,  и  на  путевки
всякие - любил он на  курортах  свое  цветущее  здоровье  поправлять.  Вот
почему он с собой постоянно кастрюлю таскал. И не один  Жора  такой  -  их
таких много. Тех, у кого потребности высокие. А потому Федя, куда бы он ни
пошел, везде отказ получает.
     А Жора наоборот.
     И стало Феде как-то очень обидно.
     Нет, он Жоре не завидовал. И не стал бы меняться с  ним  местами.  Он
свою работу ни на какую другую не променял бы. Нравилось ему  работать.  И
думать нравилось. А поскольку все равно не спалось, он стал думать дальше.
     И до того, представьте себе, додумался, что целую систему разработал.
Мол, для того, чтобы  по  потребностям  получать,  надо  что-то  на  обмен
приносить. Скажем, Жора всюду с собой продукты таскает - Жоре везде почет.
Кто-то еще одежду носит - и перед ним все двери раскрыты. А  вот  что  он,
Федя, на обмен предложить может? Не шайбы же свои. Кому они больно  нужны,
его шайбы? Можно было  бы,  конечно,  начать  сувениры  штамповать.  Но  и
сувениры не всем нужны. Скажем, принесет он на пункт распределения  одежды
сувенир и получит в обмен куртку. А потом брюки потребуются - что  делать?
Тому, кто на пункте этом работает, второй сувенир уже ни к чему.
     Значит, надо такую штуку придумать, которая бы  в  любых  количествах
нужна была. Даже пища и то тут не подойдет.
     В общем, додумался он к утру до всеобщего эквивалента.  До  денег  то
есть. Правда, деньгами он их, конечно, не назвал. Деньги  у  них  там,  на
Абсолюте, страшным ругательством были. Хотя никто, конечно, не  знал,  что
это такое, но в "Трудах и речах" ясно было сказано, что деньги -  это  фу,
гадость. Так что назвал Федя свое изобретение  по-другому.  Кругляшами  он
их, деньги то есть, назвал.
     И вот почему.
     Он так  рассудил:  какой,  дескать,  прок  ему,  Феде,  от  всеобщего
эквивалента будет, если у него самого этого эквивалента не окажется?  Если
окажется он, скажем, у того же Жоры? Никакого прока. И если бы Федя о себе
только думал, о своих личных потребностях - не беда. Перебился бы. Привык.
Но он о деле страдал. Вот ходил он  накануне,  когда  поломка  на  фабрике
приключилась, к одному начальнику большому запчасти просить.  А  начальник
взял и не дал. Другим вот давал, особенно тем, кто с распределением связан
был, а Феде - ни в какую. Потому, наверное, что и другие что-то ему взамен
давали. А будь у Феди достаточно эквивалента этого,  и  он  бы  начальнику
дал, и он бы то, что для дела нужно, получил.
     Значит, такую штуковину надо было изобрести, которую его  же  фабрика
производить сможет.
     И вспомнил тут Федя про одну редкость музейную.  Видел  ее  когда-то.
Кругляш такой, ну точь-в-точь как шайба, только без дырки посредине, и  на
обеих сторонах что-то такое выбито. Картинки какие-то и  буквы.  Никто  не
знал, зачем эта штуковина нужна была, но в музее ее хранили. Вот и надумал
Федя наштамповать таких кругляшей побольше да и пустить их в оборот.
     А тут как раз и утро наступило.
     И было это утро последним утром старого мира.
     Наштамповал Федя в тот же день несколько мешков кругляшей да  и  стал
их ночами по городу  разбрасывать.  Чтобы,  значит,  ни  для  кого  они  в
диковинку не оказались. Многие их тогда просто так подбирали  -  любопытно
все-таки, что там такое под ногами блестит. Некоторые даже полные  карманы
набрать сумели. Как будто предчувствовали что. А потом,  представьте,  все
само-собой получилось. И я так думаю, что не  без  причины.  Наверняка  за
всем, что произошло, стоит угаданная Федей общественная потребность. Мы же
с вами, как-никак, материалисты, понимаем, что к чему и всегда  постфактум
можем объяснить глубинные причины происшедших событий.
     В общем, стали абсолютийцы использовать кругляши как удобное средство
для обмена. Тот же Жора, к примеру, быстро наменял столько,  что  пришлось
ему новый карман для кругляшей пришивать. Зато больше кастрюлю с собой  не
таскал - ходил себе по  городу  да  кругляшами  позвякивал.  Как-то  очень
быстро и цены на все установились, и даже что-то вроде зарплаты появилось.
Никто, конечно, не отменял распределение по потребностям. Только почему-то
почти все  потребности  быстро  превратились  в  неразумные,  и  жить  без
кругляшей стало ну совершенно невозможно.
     Короче, года не прошло, как кругляши проникли  ну  буквально  во  все
сферы жизни на Абсолюте. Их даже стали из бумаги делать.  И  не  круглыми,
конечно, а прямоугольными.  Умник  какой-то  догадался,  что  так  удобнее
будет. Но называли эти бумажки по-прежнему кругляшами.
     Федю нашего перемена такая врасплох не  застала.  Он  себе  кругляшей
достаточно  запас.  Только  вот,  как  бы  это   помягче   сказать...   Ну
переменился, что ли, наш Федя. Коварной штукой кругляши эти  оказались.  С
ними ведь осторожно надо было обращаться, а на Абсолюте весь прежний  опыт
позабыть успели. И те,  у  кого  почему-либо  много  кругляшей  оказалось,
стали,  знаете,  прямо-таки  свысока  относиться  к  остальным.  И   Федя,
представьте, тоже. Он даже с Жорой дружить перестал, потому что  кругляшей
у Жоры было гораздо  меньше.  Оказалось,  чтобы  кругляши  добывать,  тоже
способности нужны. А со способностями у Жоры, сами знаете,  негусто...  Ну
да не о нем речь - за Федю как-то  стыдно.  На  что  он  свои  способности
загубил: стал, представьте, кругляши в оборот пускать и извлекать из этого
нетрудовые доходы. И если бы он один так делал... В общем, очень  и  очень
скоро возникло на Абсолюте и неравенство, и нищета, и безработица, и самая
настоящая эксплуатация. Короче, все те гримасы старого  мира,  который  мы
уже выбросили на свалку истории.
     И, конечно, появились у них мыслители, которые говорили, что мир этот
несправедлив. Не знаю, как вы, а я с ними полностью согласен.
     Только вот чего я боюсь.
     А вдруг они снова решат распределять все по потребностям? Ну даже  не
все для начала, ну хотя  бы  часть.  И  снова  окажется,  что  Федя  будет
работать, а Жора жрать. И снова в утешение тем, кто не может не  работать,
придумают, что кругляши - это фу, гадость. В новых  "Трудах  и  речах"  об
этом напишут.
     Вдруг все это повторится?





                             Сергей КАЗМЕНКО

                             ЗАПАС ПРОЧНОСТИ


     Нет, что бы там ни говорили, я лично всегда рассчитываю на  наихудший
вариант. У меня, знаете,  опыт  богатый,  на  всякое  насмотрелся.  Теория
вероятностей,  конечно,  штука   серьезная,   но   я   лично   предпочитаю
руководствоваться в жизни, так  сказать,  теорией  невероятностей.  Всегда
нужно иметь такой запас прочности, чтобы его хватило на самое  невероятное
стечение  неблагоприятных  обстоятельств.  Потому,  кстати  говоря,   наши
"грузовики" и летают долго, что  именно  с  таким  запасом  прочности  они
построены.  Жизнь  заставила,  научились.  Вот  взять,  к   примеру,   тот
злосчастный рейс на Элингору...
     Вы, наверное, представляете, что это значит -  на  Элингору  попасть.
Если бы меня кто предупредил заранее, я бы нашел способ отвертеться.  Взял
бы, к примеру, больничный, или отпуск за свой счет. Просто уволился бы, на
худой конец. Все лучше, чем пропадать ни за что. Но до последнего  момента
ни я, ни кто другой из команды знать не знали, что нам уготовано. Ну а как
получили  распоряжение  о  переадресовке  груза,  так  деваться  некуда  -
полетели. И при этом оказались мы после разгрузки на Элингоре с совершенно
пустыми трюмами.
     То ли по глупости, то ли еще по какой  причине,  но  эти  болваны  из
планового отдела похватали все, какие только  были,  свободные  заказы  на
транспортировку грузов с Элингоры, и нам их навесили. Плановикам, конечно,
невдомек, что это не пыль алмазную  возить  и  не  слитки  иридиевые,  что
элингорский груз особого обращения требует.
     Элингорская цивилизация, вы ведь знаете, специализируется  на  генной
инженерии. Страшилищ разных, значит, выводит для хозяйственных нужд. Я там
раз пять побывал и такого насмотрелся, что вспоминать тошно. Они дело  это
на поток поставили, гонят всяческую погань день и  ночь.  Конечно,  иногда
кое-что полезное случайно сотворят, но по мне  так  лучше  бы  они  вообще
ничего не делали.
     Сами понимаете, везти яйца живые, личинки или вообще зверюг всяких  -
дело  хлопотное.  И  грузополучатели,  конечно,  дополнительные  трудности
оплачивают. Но нам-то от их безналичной оплаты не тепло и не холодно,  нам
с этих денег одно шуршание достается. Потому  экипаж  уже  при  подлете  к
Элингоре чертыхался вовсю, а я злился больше всех,  потому  как  положение
обязывало сохранять невозмутимость и быть любезным с местными чиновниками.
Что поделаешь - такова наша  капитанская  доля.  Посадил  я  грузовик  наш
поближе к складам и пошел в управление космопорта.
     Списочек грузов мне там дали - рехнуться можно. Каждая гадина из того
списка особого обращения требовала, и не дай вам  бог  перепутать.  А  их,
гадин, в списке почти полсотни. Попытался я, конечно, со своим начальством
поругаться, да дело гиблое оказалось. У них в таких случаях всегда связь с
помехами работает, не поймешь ни слова. Плюнул  я  и  пошел  за  погрузкой
следить. Ладно, думаю, вот испортится что в дороге,  сами  же  и  отвечать
будете. Хотя, сказать по правде, не припомню я, чтобы от  начальства  хоть
раз ответа  потребовали.  Оно  же,  как-никак,  свой  авторитет  блюдет  и
подрывать его никому не позволяет.
     Должен вам еще сказать, зря мы порой на инопланетян киваем:  дескать,
у них порядок идеальный. Где порядок,  а  где  и  беспорядок.  В  хваленом
элингорском космопорте, к примеру, ни разу еще не  было,  чтобы  они  груз
какой не перепутали. То вместо быков медоносных колючку  хинную  подсунут,
то вместо дрожжей концентрат вируса звездной оспы -  ну  той,  от  которой
пятна на Солнце. И на нас же еще и свалить все норовят: вы, мол,  путаницу
в документах допускаете.
     Так что я и не спал почти, пока погрузка шла,  трое  суток  на  ногах
провел.  И  все-таки  не  углядел.  Только  вышли  на  стартовую   орбиту,
заявляется ко мне третий помощник и сообщает,  что  в  левом  трюме  стоит
контейнер, который в погрузочных документах не значится.
     Я пошел, проверил - и впрямь, подсунули, поганцы,  лишний  контейнер.
Да такой здоровенный - половину трюма перегородил, его и не  развернуть  и
не закрепить толком. Когда только успели? Ну я, ясное дело, с  космопортом
сразу связался, а они мне: ах, ах, накладочка получилась, но вы  особо  не
переживайте, это вам почти что по пути будет, на  Кумполу  контейнер  этот
забросить надо.  Не  возвращаться  же,  в  самом  деле,  назад.  Нам  ведь
перерасход горючего на лишнюю посадку никто не  спишет.  А  вот  заход  на
Кумполу спокойно через бухгалтерию пройдет, хотя и стоить будет раз в  сто
дороже. В общем, обругал я раззяв элингорских как только  мог,  но  делать
нечего - надо везти контейнер. Доставили нам через  полчаса  документацию,
подписал я гарантийное обязательство и отчалил.
     Но если уж начало не  везти,  то  готовься  к  худшему.  Пока  мы  на
стартовой  орбите  маневрировали,  какой-то  пижон   из   межгалактических
перевозок въехал нам прямо по борту излучателем,  да  и  был  таков.  Даже
номера его я записать не успел. Всегда так -  стоит  самому  хоть  малость
нарушить правила орбитального движения,  пространство  там  искривить  или
скорость  превысить  -  патруль  тут  как   тут.   Санкции,   межпланетные
осложнения, премию урезают. А как тебе самому борт помнут  -  ни  о  каком
патруле не слыхать, никто ничего не видел.  Остается  только  скрипеть  от
злости зубами да ругаться.
     Так что не сразу я выкроил время для изучения документов на груз. Но,
наконец, чуть не влипнув по дороге в гравитационную лужу, выбрались  мы  в
открытый космос. Я оставил на вахте старшего  помощника,  а  сам  пошел  в
каюту и занялся бумагами.
     Там было на  что  посмотреть.  На  Плутогонию  требовалось  доставить
шестнадцать рылороев вертлявых, они в замороженном состоянии перевозились.
Затем на Алкидию - один ма-а-аленький ящичек со спорами гриба  дергунчика.
При погрузке его умудрились так  запрятать,  что  предстояло  теперь  весь
правый носовой трюм разгружать. Я в тот день уже  и  ругаться  не  мог,  и
потому, убедившись, что без разгрузки никак не обойтись, расхохотался. Так
и продолжал  хохотать  не  останавливаясь.  Прочитаю  очередную  бумагу  и
хохочу, как последний идиот, благо никто не видел.
     Понагрузили нам и объедалок  незаметных,  и  водохлебов  болотных,  и
пачкунов черных, и рвачей клыкастых,  и  скалозубов  нежных,  и  паразитов
обольстительных, не говоря уже о контейнерах с микроорганизмами и спорами.
Хорошо еще, почти все находились либо в  замороженном  состоянии,  либо  в
анабиозе, и только лопарь ограниченный  был  вполне  жизнеспособен,  но  и
вполне безопасен, пока никто не покушался на герметичность его контейнера.
     В общем, всласть я похохотал, пока добрался до последней бумаги -  на
контейнер, что нам по ошибке погрузили. И тут уж мне стало не до смеха.
     Я знаю, кое-кому драконы в принципе не нравятся. Но  я  лично  против
них ничего не имею. В некоторых мирах без дракоидных попросту не обойтись.
Другое дело, что не следует попадаться им на глаза в период кормежки.  Они
и подыхают-то по большей части от обжорства.  Как  начнут  есть,  так  уже
остановиться не могут, глотают все в пределах  досягаемости.  У  них  ведь
такое  пищеварение,  что,  к  примеру,  консервные  банки   открывать   не
требуется. Потому перед кормежкой  их  всегда  загоняют  в  клетки,  чтобы
дозировать  рацион.  Ну  и  кормят  чем  попало.  Это-то  их  свойство   и
использовали элингорцы,  создав  новую  породу  для  работы  на  городских
свалках. Очень оказалось удобно: живоглот ненасытный - так они эту зверюгу
назвали - уничтожает все, что ему ни подай. И потому  проблемы  утилизации
отходов решаются очень просто: немного дыма из пасти - и все.  Так  что  я
вполне понимаю и тех, кто живоглота создавал, и  тех,  кто  его  применять
собирался. Но вот нам на грузовике нашем с этим живоглотом... Прочитал  я,
что контейнер с живоглотом необходимо хорошенько  проморозить,  иначе  это
чудище проснется, и прошиб меня холодный пот.
     Потому что в левом кормовом трюме установка холодильная уже месяц  не
работала.
     Как ошпаренный выскочил я в коридор и помчался в рубку.  Хорошо  еще,
дело днем было, никто из экипажа не спал, и  удалось  быстро  организовать
ремонтную бригаду.  Кое-как  раскурочили  холодильник  в  правом  трюме  и
наладили в левом. Через полчаса там уже зуб на зуб не попадал, живоглот не
подавал признаков жизни, и  можно  было  спокойно  отдыхать  до  следующей
тревоги.
     Вот тут-то все и началось.
     Зашел я к себе в каюту, чтобы руки вымыть, глянул в зеркало, и обмер.
Весь лоб черный. Вот, думаю,  совсем  распустился  экипаж,  какую  грязищу
развели. Отмылся с трудом, выхожу в коридор,  и  вижу  штурмана  нашего  с
головы до ног черным перепачканного. Замазался, говорит,  где-то,  и  шмыг
мимо меня в душевую. И тут меня осенило. Кинулся я обратно в каюту, открыл
папку с документами - так и есть. Пачкун черный,  он  же  чистоплотный,  в
большом количестве выделяет черную сажу, являющуюся продуктом его  обмена.
И контейнер с этими пачкунами стоял  как  раз  в  правом  кормовом  трюме,
который мы разморозили, чтобы заморозить левый. Я туда. Все в саже, насилу
контейнер этот злополучный отыскал. Пусто - пачкуны разморозились, ожили и
расползлись по всему кораблю.
     Пока я все это выяснял, они успели здорово набедокурить. Один  пачкун
проник в рубку и прямо по пульту пробежался С  перепугу  третий  помощник,
что там дежурил, въехал  пальцем  вместо  кнопки  вызова  в  кнопку  общей
тревоги, чего он без моего приказа делать ну никакого права не имел. Я  же
всех предупреждал: не работает у нас пульт аварийного обеспечения, все его
функции теперь  обеспечиваются  кнопкой  общей  тревоги.  Уже  месяц,  как
контакты перепаяли. Ну и, понятное дело, как он на кнопку эту  нажал,  так
все системы аварийные и врубились. И сирены завыли, и энергия отключилась,
и красные лампочки кое-где позагорались, и некоторые межотсечные переборки
- те, что исправны были -  загерметизировались,  и  система  пожаротушения
заработала, к счастью, лишь на камбузе, где никого не было, а то мало  кто
из экипажа уцелел бы. Спасательный катер тут же  наружу  выбросило,  но  в
нем, к счастью, горючего не было, так что никуда  он  не  улетел,  мы  его
потом назад затащили.  В  общем,  тарарам  поднялся  невообразимый.  Никто
ничего понять не может.  Кто  к  скафандрам  кинулся,  кто  на  свой  пост
пробраться попытался, а я, как дурак  последний,  тыркался  в  герметичную
трюмную задвижку и ничего не мог поделать.  Только  минут  через  двадцать
сумел в полной темноте пробраться к переговорному устройству и связаться с
рубкой.
     К тому времени я уже догадался, что случилось,  и  приказал  третьему
помощнику немедленно отключить тревогу. А  этот  умник  мне  отвечает:  не
могу, дескать. Сюда, говорит, твари какие-то забрались, я  в  сейфе  сижу,
выйти боюсь. Какие еще, спрашиваю, твари, а у самого мурашки по коже идут,
потому что сообразил я, в чем дело. Энергия-то и к контейнерам  подаваться
перестала, а без нее кое-кто оживать начал и по  кораблю  расползаться.  И
стал  я  вдруг  слышать  какие-то  шевеления  и  шорохи  за  спиной  среди
контейнеров, вспоминая лихорадочно, кто же в этом трюме может еще ожить, и
чем это мне грозит.
     Ну а третий помощник тем временем отвечает: не знаю, мол, что это  за
твари, только одна из них вцепилась мне в ногу  и  клок  штанов  оторвала.
Маленькие,  говорит,  такие,  не  больше  кошки  размером.  Тут  я   сразу
сообразил, о ком речь. Шесть ног у них, спрашиваю. Кажется,  да,  отвечает
он, а сам, чувствую, весь дрожит.  Тогда,  говорю,  нечего  придуриваться,
вылезай  немедленно  и  отменяй  тревогу.   Это,   говорю,   многошкурники
стыдливые,  и  нрав  у  них,  согласно  инструкции  по  уходу,  совершенно
безобидный. Говорю это, а сам тоже дрожать начинаю, потому что из  темноты
за спиной какой-то треск подозрительный раздается.  Может,  по  инструкции
эти многошкурники и безобидны, возражает помощник, но ту черную  зверюшку,
что в рубке все перемазала, они уже сожрали, даже костей не  осталось.  Он
это в щелку, говорит, прекрасно видел. Они, говорит, наверное,  инструкцию
не читали. В этот момент у меня за спиной такие  жуткие  вопли  раздались,
что третий помощник, приняв их, видимо, за мою  команду,  пулей  из  сейфа
вылетел и отменил тревогу.
     Не знаю, как он умудрился в  живых  остаться:  многошкурники,  как  я
потом  выяснил,  безобидны  только   в   сытом   состоянии,   а   питаются
исключительно сырым мясом. Я тоже не пострадал: те жуткие  звуки,  которые
вывели меня из равновесия, издавал клоп-благозвучник,  требовал  сахарного
сиропа. Но откуда мне было знать это тогда?
     Некоторые теперь над моим рассказом смеются. Их бы в  тот  момент  на
мое место, сразу бы веселье отбило. За полчаса тревоги корабль в  зверинец
превратился.  Отовсюду  лезла  всякая  размороженная  пакость,  вопли   по
коридорам разносились, душу леденящие, все смешалось, и  если  чего  и  не
хватало для полного счастья, так это живоглота проснувшегося.
     Но ему мы проснуться не дали.
     Именно тут сказался многократный  запас  прочности,  о  котором  я  в
начале  говорил.  Половина  экипажа  оказалась  отрезанной   и   буквально
замурованной в районе кают-компании из-за того, что вырвавшиеся на свободу
личинки  шелкопряда  безумного  стремительно  сожрали  все   синтетические
коврики в коридорах и каютах и затем, перед окукливанием, наглухо  заплели
проходы в носовую часть корабля. Но нам хватило оставшихся, потому  что  в
экипаж включается, как правило, втрое больше народа,  чем  это  необходимо
для работы. Один из рылороев, как впоследствии оказалось, забрался прямо в
распределительный щит  в  реакторном  отсеке  и  полакомился  там  медными
проводами.  Но  щит-то  этот  уже  три  месяца,  как  был  отключен  из-за
неисправности, ток шел по временным, проложенным прямо по полу кабелям,  и
мы лишь потом, приводя корабль в исправность на базе,  заметили  учиненный
рылороем погром. Наш штурман, который в продолжение всей  тревоги  усердно
отмывался от сажи и ни о чем  не  подозревал,  выйдя  из  душевой  тут  же
вляпался в один из плевков слюнтяя клеящего да так и не смог отклеиться до
следующего утра, когда его, наконец, обнаружили. Но мы прекрасно  обошлись
без штурмана, как постоянно обходились без него раньше, когда он  навеселе
возвращался из очередного космопорта. Червекактус благовонный  забрался  в
главный фильтр системы вентиляции, и, работай  эта  система,  как  минимум
половина экипажа отдала бы концы. Ну а экзофаг благодушный, так тот вообще
нам очень помог: забросил свой  желудок  через  канализацию  на  камбуз  и
проглотил кока, при спасении которого  мы  извлекли  заодно  больше  сотни
банок припрятанных им консервов. Я,  правда,  здорово  перепугался:  успей
экзофаг переварить кока, как бы я доказал, что тот погиб на  посту,  а  не
отстал от корабля на какой-нибудь райской  планете,  привлеченный  чуждыми
нам соблазнами? Но это так, к слову.
     Короче, ничто не могло вывести наш  корабль  окончательно  из  строя,
экипаж держался и был готов держаться и  дальше,  так  как  у  нас  имелся
достаточный запас  прочности  для  противостояния  любому  из  элингорских
гадов. Любому, кроме живоглота ненасытного. Вырвись он на свободу -  и  мы
бы не устояли.
     Чего мы  только  ни  делали,  чтобы  не  дать  живоглоту  проснуться!
Отреставрированная холодильная установка в  трюме,  разумеется,  вышла  из
строя после повторного включения энергии, и запустить ее так и не  удалось
до самого конца рейса. Кто-то предложил было выбросить контейнер за борт -
терять-то все равно было нечего - но  он  так  прочно  заклинился  поперек
трюма, что в результате всех наших попыток сдвинуть этот огромный ящик  за
борт вылетела передвижная лебедка вместе с двумя членами экипажа. Эти двое
сумели как-то забраться обратно, а вот лебедка сгинула без следа, хотя для
корабля был бы предпочтительнее  обратный  вариант.  Между  тем,  пока  мы
безуспешно пытались сдвинуть контейнер, кто-то из стажеров надумал  -  без
моего ведома, конечно, - прорезать борт  плазменным  резаком.  К  счастью,
наружу выбраться ему  не  удалось  -  выходные  шлюзы  были  заблокированы
невероятно  раздувшимся  водохлебом  болотным,  который  добрался-таки  до
танков с водой, так что нам до конца рейса пришлось  добывать  воду  путем
дистилляции скромных запасов спиртного, имевшихся на борту...
     И тут, заглянув в лоцию, я понял, что спасение совсем рядом: всего  в
нескольких часах полета лежала  планета  такая  -  Желобина.  Населяет  ее
жулье, известное и на противоположном конце  Галактики,  и  оно-то  нам  и
требовалось. С давних времен  была  у  меня  припрятана  штуковина  такая:
стирающая  резинка  называется.  На   Земле   как-то   достал   у   одного
коллекционера. Поколдовал я с ней немного над документами  на  злополучный
контейнер, и получилось, будто бы с самого начала был он адресован как раз
желобинцам. Потом связался с их космодромом,  совершил  посадку,  выгрузил
контейнер и ходу. Кое-что по мелочи они,  конечно,  успели-таки  во  время
разгрузки у нас стащить,  но  это  было  уже  несущественно.  Главное,  от
опасного груза мы избавились и до базы дотянуть сумели.
     Там,  само-собой,  шуму  было  много.  Комиссии   всякие   понаехали,
проверяли-перепроверяли,  но  в  конце  концов  весь  наш  погибший   груз
благополучно списали. Да хоть десять звездолетов пропади. Хоть сто. Им  же
не привыкать. Тем более - между нами говоря - они по случаю и еще  кое-что
списали.
     Но история на этом не закончилась. В нашем  контейнере,  оказывается,
вовсе не живоглот был, как потом выяснилось, а всего-навсего  деликатесные
консервы из копченого инфузорьего  мяса.  Я  однажды  попробовал  такие  в
министерском буфете - язык проглотишь.  А  мы,  как  последние  идиоты,  в
контейнер даже не заглянули, живоглота боялись.  Он  же  тем  временем  на
другом звездолете вместо этих консервов на Землю прибыл и  попал,  конечно
же, на центральный импортный склад. И после его размораживания все, что на
складе том хранилось, пришлось, сами понимаете, списать.
     Ну да мы, земляне, привычные, мы все перенесем. И не такое  случались
- ничего, живы. Недаром же у нас такой запас прочности образовался!





                             Сергей КАЗМЕНКО

                                ЗАКОРЮЧКА




     А вот еще какая история на Абсолюте приключилась.
     Абсолюта, если кто не знает, - это  планета  такая.  Ну  вроде  нашей
Земли. И живут на ней абсолютийцы. Они не то чтобы люди, но тоже разумными
себя считают. У них там тоже как бы цивилизация.
     Так вот, жил у них там один такой Петухов.
     У него, конечно, не Петухов фамилия была. Это я  чтобы  всем  понятно
было Петуховым его назвал. А то  любят  у  нас,  знаете,  когда  о  других
планетах пишут, такие имена выдумывать, что язык сломаешь. Пусть уж  лучше
Петуховым зовется, чем читателей калечить.
     Хотя, конечно, никто на этой Абсолюте петуха в глаза не видел.
     Они даже курицы никогда не видали.
     Но не в этом суть. А в  том  дело,  что  Петухов  этот  был  довольно
беспринципным товарищем. Он, знаете, имел обыкновение все критиковать. Как
ему что не понравится, так он давай сразу же фыркать и  плеваться.  Ну,  к
примеру, ботинки он на улице замазал - и давай бухтеть:  почему,  дескать,
дороги грязные? Я, говорит, целый день работаю, и мне неинтересно по грязи
домой шлепать. Как будто он один по грязи этой шлепает.  Или  еще  захотел
он, видите ли, на  курорт  съездить.  Он  там  что-то  такое,  видите  ли,
изобрел, и ему от этого отдохнуть захотелось. Другие сидят себе спокойно и
работают, а ему, вишь, изобретать пришло в голову. Ну вот  он  и  изобрел.
Даже, говорят, по ночам не спал и что-то такое там у себя на кухне  чертил
или рисовал. И через это будто бы очень утомился. А ему все равно  путевку
не дали.
     И вот начал он возмущаться, что путевку  вместо  него  выдали  такому
Уткину. Уткин - это тоже абсолютиец. Он с Петуховым вместе работал. Не  то
чтобы очень работал, но, по  крайней  мере,  никому  нервы  не  портил.  И
ничего, конечно, не изобретал. И вот ему дали путевку, а Петухову не дали.
И Петухов из-за этого возмутился.
     В общем, склочник.
     А ведь раньше он был на хорошем счету.
     Конечно, каждый может возмутиться. Случаются еще порой такие  казусы.
Особенно среди образованных. У них,  знаете,  всегда  амбиций  много.  Они
думают, что их для этого учили. Они о себе воображают много. Вот и Петухов
как раз из таких был. Он себя очень умным считал. И все обижался, что  его
не ценят. Обходят, мол, его. И путевка  эта  разнесчастная  ну  вроде  как
последней каплей послужила. В общем, принципы в нем взыграли, и  пошел  он
сам себя распалять. До того, представьте,  дошел,  что  заявился  прямо  к
директору - у них там, на Абсолюте, директора тоже имеются - и прямо ему в
глаза заявил: не желаю, мол, быть дойной коровой. Ну он конечно про корову
не сказал, нет у них там коров на Абсолюте. У них в животноводстве  борьба
за надои и привесы совсем на других фронтах идет.  Но  смысл  он  в  слова
примерно такой вкладывал.
     Сами понимаете, каково  было  такие  намеки  директору  слушать.  Он,
конечно, обиделся. Дескать, что же это  такое?  Дескать,  не  намекает  ли
часом Петухов этот на его, директорское, значит, соавторство. Не то  чтобы
директор чего-то там лично для себя опасался.  Нет,  конечно.  Он  крупным
ученым был и мог вообще на Петухова плюнуть и внимания не обращать. У него
таких Петуховых, может, тысяча целая была. Или  две.  Он  этого  Петухова,
может, и в глаза раньше не видел. А тот вдруг приходит к нему в кабинет  и
начинает  претензии  высказывать.  Конечно,  обидно.  Тем  более,  не  мог
директор вспомнить толком, соавтор он петуховскому изобретению или нет. Ну
вот вылетело из головы, и все тут. И вообще его Петухов этот раздражал. Не
все, конечно, изобретатели или там работники хорошие, но зато  место  свое
знали. Тот же Уткин, например - знал Уткин свое место.
     А Петухов вот выпендривался.
     Извиняюсь, конечно, за выражение.
     В общем, директор на него обиделся. Как на не оправдавшего доверия.
     Но уволить сразу не смог.
     У них там, на Абсолюте этой, давно,  знаете,  минули  времена,  когда
просто так кого-либо  уволить  могли.  У  них  там  увольнение  сначала  с
профсоюзом  надо  согласовать.  Там  вообще  начальству   разгуляться   да
самодурствовать не дают. Все можно  делать  только  с  визой  председателя
профкома.
     А тот, как назло, в отпуск ушел.
     Отпустил его директор.
     Сам же и отпустил. Он же не знал, что Петухова увольнять придется.
     Этого даже сам Петухов еще не знал.
     Он, представьте себе, думал, что все так просто обойдется.
     Он вообще не совсем, наверное, нормальный был.
     Так и директор подумал, когда  поостыл  немного.  И  решил  это  дело
проверить. Уж очень ему не хотелось председателя профкома  дожидаться.  На
нервы ему Петухов стал, знаете, действовать.  Раздражал  очень.  Подрывал,
так сказать, своей безнаказанностью авторитет директора. В чем-то его, так
сказать, дискредитировал. И бросал тем самым вызов всему коллективу.
     И  вот  решил  директор  это  дело  проверить.  Насчет   нормальности
Петухова. Вызвал он к себе  начальника  отдела  кадров  и  соответствующее
распоряжение отдал. Тот, конечно, все остальные дела  забросил,  достал  с
полки личное  петуховское  дело  и  стал  его  изучать.  Он,  знаете,  сам
обеспокоился. Как-никак, случись чего - с него весь  спрос,  на  него  все
шишки полетят. От этого Петухова теперь чего угодно можно было ждать.
     И,  представьте  себе,  не  зря   все   это   оказалось.   Неспроста,
оказывается, Петухов такие фортели откалывал. Хотя, конечно, он не  всегда
таким склочником был. Он раньше пользовался уважением товарищей - так и  в
характеристике сказано было. В своих личных целях, наверное,  пользовался.
Втерся, так сказать, в доверие к коллективу, так, будто он самый что ни на
есть нормальный Петухов. А у него, оказывается, не  все  с  документами  в
порядке. Нет, конечно, вы не подумайте чего - документы у него  подлинные.
Самые что ни на есть нормальные документы - иначе с  ним  бы,  конечно,  в
другом месте разговаривать стали. Да вот  только  нет  в  этих  документах
мелочи одной. Закорючки такой не  проставлено.  У  всех,  понимаете,  есть
закорючка, а у этого Петухова нет.
     Уж и не  знаю,  как  он  без  нее  раньше-то  жил.  Исключительно  по
недосмотру чьему-то - иначе не объяснишь. Конечно, увольнять  его  за  эту
закорючку никто не собирался - раз уж приняли на работу без закорючки,  то
пусть работает. Тем более, пока председатель профкома еще в отпуске.
     Но и оставлять этот факт без внимания нельзя. Все-таки подозрительно,
почему это вдруг Петухову еще в роддоме закорючку в бумаги не поставили. И
птичку поставили. И крестик где надо стоит.  И  кружочком  нужные  буквицы
обведены. А закорючки нет.
     Неспроста это.
     В общем, отправили петуховские бумаги куда следует  для  проверки.  А
Петухов этот ни о чем, представьте, и не подозревает. Он думает,  что  ему
все безобразия с рук  сойдут.  Он  даже  вести  себя  как-то  иначе  стал.
Дескать, смотрите на меня, вот я какой смелый, самому директору  правду  в
глаза сказать не побоялся. Нет,  конечно,  он  ничего  такого  не  говорил
вслух. Он как-никак не совсем чтобы умом тронулся. Но каждый же видел, что
его ну буквально распирает от гордости.
     И распирало его так,  наверное,  больше  недели.  Во  всяком  случае,
достаточно   долго.   На   него   даже   приходили   посмотреть   как   на
достопримечательность какую. И  больше  всего  удивлялись  абсолютийцы  не
тому, что такой вот смелый Петухов среди них сыскался, а тому, представьте
себе, удивлялись, что он такой смелый живет себе как ни в чем  не  бывало.
Их, знаете, досада какая-то охватывала, что ли. Обидно же, в  самом  деле.
Как-то такое поведение петуховское их собственные жизни смысла лишало.  Он
им этим своим поведением как бы в души плевал. Дескать, что мы  все,  хуже
этого Петухова, получается? А некоторые вообще  задумываться  стали.  Что,
мол такого особенного этот Петухов сделал,  чего  мы  не  можем?  И  даже,
наверное,  могли  бы  тоже  всяких  безобразий  вслед  за  ним   наделать.
Представить страшно, к чему бы все это привело.
     Потому все только  обрадовались,  когда  Петухов,  наконец,  за  свои
безобразия поплатился. Талонов ему не дали.
     А дело так было. Приходит, значит, время получать талоны на  питание.
У них там, на Абсолюте, для улучшения снабжения талоны такие ввели.  Давно
уже, никто и не помнит когда. Очень, знаете, удобно - все  необходимое  по
медицинским нормам каждому гражданину  просто-таки  гарантируется.  Причем
обеспечивается полное равенство в потреблении. Может, какой несознательный
абсолютиец даже и хотел бы там ну не знаю,  ну  одежду  какую  супермодную
вместо пищи получить или еще чего, и стал бы недоедать, экономить, похудел
бы и осунулся. А тут не похудеешь. Талоны все равно  отоваривать  надо,  и
одежду ту же по пищевым талонам не дают - на нее свои талоны есть. Так что
хочешь - не хочешь, а питайся, как тебе медицинскими нормами предписано. В
прямой зависимости от места работы и занимаемой должности.
     Нет,  конечно  кое-какие  мелкие  безобразия  случаются.  Всякие  там
незаконные обмены одного на другое. Но сознательные  абсолютийцы  ведут  с
ними борьбу и, надо думать, рано или поздно их искоренят окончательно.  Да
и не об этом речь.
     А речь о том, что Петухову как-то сразу очень нехорошо сделалось.  Он
как-то сразу поник весь. И даже на обеденный перерыв не пошел. Хотя у него
еще оставались талоны с прошлого  раза.  Они  там  эти  талоны  с  запасом
небольшим давали - на день, на два. А то в кассу всегда очередь, и не  все
сразу успевали талонами разжиться. Вот, значит, чтобы  они  от  голода  не
страдали, им и выдавали талонов с запасом. У них профсоюз такую вот льготу
сумел выхлопотать. Потом, конечно, этот запас учитывали и вычитали,  чтобы
злоупотреблений не было. Там на этот счет очень строго.
     Так вот, у Петухова запасные талоны еще были. А новых он не  получил,
хотя очередь еще рано утром занял и часа через два после открытия кассы до
окошечка добрался. Даже думал, что очень  все  удачно  получается.  Время,
мол, не придется зря терять, и можно будет в тот день еще что-то там такое
изобрести или сделать. Он, знаете,  осмелел  очень,  думал,  будто  ему  и
дальше изобретать позволят.
     Но, конечно, как не дали ему талонов, так  у  него  мысли  эти  разом
отшибло. Получку он, правда, получил. Или, может, аванс - врать  не  буду,
точно не знаю. Но талонов - ни одного. А без талонов на получку  шиш  тебе
хоть  что-то  продадут.  Там  ведь,  на  Абсолюте,  все  строго  учтено  и
распланировано, и ничего лишнего они никогда не производят. Все строго  по
потребностям. Бывает, правда, неурожай  когда  или  там  поезд  с  рельсов
сойдет, что не все талоны отоварить удается, но зато никогда ничего зря не
пропадает. Нам до такого образцового порядка еще ого-го как далеко.
     Ну так вот, Петухов, конечно, ни в столовую не  пошел,  ни  на  место
свое рабочее не вернулся. А побежал Петухов прямиком  в  дирекцию.  Где  с
ним, конечно, даже разговаривать не стали. А  из  дирекции  он  в  профком
побежал. И там, в профкоме, ему все про закорючку и разъяснили.  Они  там,
правда, тоже Петухова не любили, но побоялись,  что  он  снова  дебоширить
начнет. И потому рассказали,  что  без  закорючки  на  Петухова  фонды  не
выделяются. Нет, мол, на вас, товарищ, никаких фондов, потому  что  вам  в
роддоме закорючку не поставили. Мы, мол, тут не при чем, идите в роддом  и
выясняйте.
     В общем, мы с вами люди ученые, все понимаем. И  завидовать  Петухову
не станем. Хотя и сочувствие выражать поостережемся - склочник все-таки.
     В роддом Петухов, конечно, не пошел. Что толку в роддом ходить?  Его,
может, давно уже и в помине не было, того роддома. И потом, все равно  там
ничего бы ему  утешительного  не  сказали.  Кто  его  там  может  помнить,
Петухова-то? Ведь он же с тех пор вырос все-таки,  в  плечах  раздался.  И
одежда у него другая теперь, а  рождаются  абсолютийцы,  как  и  люди,  по
большей части вообще голыми. Да и вряд ли там,  в  роддоме  этом,  кто  из
персонала до сих пор работал - работа унылая, а снабжение там по невысокой
категории. Так что Петухов туда даже не пошел. Тем более,  не  помнил  он,
как туда идти. Его оттуда,  знаете,  на  руках  когда-то  принесли,  а  он
проспал всю дорогу. Он же не знал, что надо эту дорогу запоминать.
     Да и не стали бы они там ему закорючку ставить.
     Не их это было дело - ставить закорючку задним числом. За такое можно
и выговор схлопотать.
     А пошел Петухов в Горсовет. У  них  это  там  по-другому  называется,
конечно, но я упрощаю, чтобы  всем  понятно  было.  Дождался  он,  значит,
звонка, когда проходная открылась, и прямиком в Горсовет дунул.  Он  хотел
выяснить, что же это за безобразие с закорючкой.  Он  думал,  что,  может,
какое недоразумение случилось.
     Так вот, дунул он прямиком в Горсовет. А там уже закрыто.  Рабочий-то
день кончился. А даже если бы не кончился - кто бы с ним там разговаривать
стал? На прием-то Петухов не записался. А запись - за месяц.  А  то  и  за
два, чтобы все заранее распланировать и все вопросы не мешкая решить.  Так
ему милиционер у входа объяснил. Ну  не  милиционер,  там  они  по-другому
называются, но тоже не всегда дозовешься.
     Ну вы понимаете, в каком настроении Петухов домой пришел. А  там  уже
все знают. Сотрудники Петухова жене  петуховской  все  сообщили.  Они  так
сочувствие выразили. Или не знаю чего. В общем, по  телефону  позвонили  и
все сказали. Сразу несколько  сотрудников.  Или,  может,  один  и  тот  же
разными голосами. Самый активный. Они не назвались, так что я не знаю, кто
это звонил. Но с работы петуховской - это точно.  Уж  больно  голоса  были
радостными.
     А могли бы и не звонить. Потому что еще днем на квартиру  к  Петухову
со смотровым ордером приходили, чтобы  одну  из  двух  комнат  занять.  На
Петухова теперь, без закорючки-то, целая квартира не полагалась. На  него,
по чести говоря, вообще теперь площади не положено было. Так что  желающие
сразу нашлись. Там, на Абсолюте, очередь на жилье тоже, знаете,  пока  еще
не до конца рассосалась. Хотя  определенные  успехи  налицо.  У  них  она,
знаете, быстрее движется, чем у нас. Правда, не всегда в  нужную  сторону.
Там, знаете, не отдельную очередь для внеочередников заводят, а  вставляют
их в общую, но только ближе к началу. И потому  Петухов,  например,  своей
квартиры двадцать лет ждал. Только въехал - и на тебе, закорючки нет.
     Хотя, конечно, сам виноват.
     Может, не рассерди он директора, никто ничего бы не  обнаружил.  Ведь
жил же он столько лет без закорючки - и ничего. Очень даже  прилично  жил.
Может, и дальше  бы  везло.  Может,  он  и  помер  бы  себе  спокойно  без
закорючки. Тем более, он  здоровьем  ослаб,  а  путевку  ту  Уткину  дали.
Конечно, потом бы  все  обнаружилось,  и  родственникам  еще  пришлось  бы
намаяться. На кладбище-то место получить тоже без  закорючки  нельзя.  Но,
повторяю, самому-то Петухову на эти заботы уже было бы наплевать, так  что
его бы все как везунчика вспоминали.
     А он вот вылез со своей принципиальностью.
     Ну и поплатился.
     В общем, была там семейная сцена. Жена, конечно, вся в  слезах,  дети
ревут, сам Петухов весь красный. Или, может, фиолетовый -  я  не  выяснял,
как они там, на Абсолюте этой, краснеют. Крики, шум,  волнения.  И  соседи
еще в стенку стучат. Им, мол, неинтересно  Петуховские  скандалы  слушать.
Они, мол, сами  всегда  только  шепотом  разговаривают,  чтобы  никому  не
мешать, а Петуховы эти то и дело или чихают, или  кашляют,  покоя  от  них
нет. И с соседней лестницы жилец  чего-то  такое  бубнил,  но  там  стенка
потолще, там не разобрать было.
     А Петухов, знаете, даром что подавлен был,  а  прямо-таки  взъярился.
Прямо-таки на свою жену, супругу законную, кричать  стал.  Хотя,  конечно,
какая у него  может  быть  законная  супруга,  если  закорючки  нет.  Так,
сожительница. Но ему это все будто бы и невдомек было. Ах ты,  говорит  он
ей, такая-сякая! А еще говорила, что любишь! Так я же,  отвечает  она,  не
знала, что у тебя закорючки  нет.  Ты  бы,  говорит,  думал,  прежде,  чем
жениться. И детей бы не заводил. Все равно, говорит,  им  теперь  податься
некуда, при таком-то родителе. И  вообще,  говорит,  ты  у  меня  какое-то
подозрение вызываешь. С одной стороны ты, конечно, Петухов, и я даже  тебя
по-прежнему люблю. Но почему у тебя нет закорючки?
     В общем, очень стало Петухову грустно.
     Но все, знаете, в конце концов уладилось.
     Так что не надо  за  него  переживать.  Ведь  он,  повторяю,  сам  на
неприятности напросился. Вел бы себя, как остальные - и жил  бы  спокойно.
Так что не стоил он особых волнений.
     Тем более, что с ним все в  порядке.  Одумался  Петухов,  исправился.
Понял свои ошибки. Ему вся эта история даже на пользу  пошла.  Вес  лишний
сбросил, на свежем воздухе теперь трудится. Дворником.  И  очень  доволен.
Мне, говорит, теперь нечем возмущаться. Я, говорит, теперь все свои ошибки
понял. Трудом, дескать, хочу их искупить. Тем  более,  что  никто  ему  не
мешает трудиться. Пользу, так сказать, приносить обществу на своем рабочем
месте.
     Поставили ему закорючку-то.
     Да,  так  вот  прямо  взяли  и  поставили.  Оказывается,  просто   по
забывчивости ее вовремя не черканули. Ну может заговорилась та  секретарша
с приятельницей, которая это должна была сделать. Или бумажка  петуховская
в свое время к другой какой бумажке прилипла, ее и оставили без закорючки.
Или еще чего. Всякое ведь бывает. Бумаг-то эвон сколько,  поди  уследи  за
всеми. Но у них на Абсолюте порядок образцовый, у них ни одна  бумажка  не
пропадает. И  если  им  потребовалось  выяснить,  надо  ли  было  Петухову
закорючку ту ставить, то уж  будьте  уверены,  они  это  рано  или  поздно
выяснят. Хоть сто лет пройдет - отыщут  нужную  бумажку  и  четко  скажут:
"товарищу Петухову закорючку нужно было поставить". Такой у  них  порядок.
Так что, повторяю, переживать за Петухова не стоило. Тем более, что не сто
лет он промаялся, а всего-то полгода. И ничего в этом страшного нет.
     Вовсе не то, товарищи, страшно, что с Петуховым случилось. Мало ли  у
нас самих таких историй на памяти?
     Нет, совсем другое страшно.
     То, что у каждого абсолютийца при желании  можно  найти  какую-нибудь
закорючку навроде петуховской.
     И каждый из них об этом догадывается.
     Вот это действительно страшно.





                                 ЗАЩИТНИКИ


     - Шесть часов. Мне скоро на вахту, Дейк.
     - Что? А, на вахту, - Дейк очнулся от задумчивости, поднял голову.  -
На вахту... А я вот... уже никогда...
     Его правый, единственный глаз подозрительно блестел,  и  Аргол  отвел
взгляд. Он не хотел видеть слез. Только не это. Каждый исполняет свой долг
до конца, до тех пор, пока еще способен держать в  руках  оружие.  И  Дейк
свой  долг  исполнил.  Не  его  вина,  что  он  стал  теперь  для  станции
бесполезной обузой. Он уходит в отставку с почетом, с повышением в  звании
и с тремя орденами,  он  может  спокойно  доживать  свои  дни  на  далекой
беззаботной Гее, которую никогда еще не видел. Он заслужил отдых, заслужил
почет,  наконец.  Все  рано  или  поздно  уходят  в  отставку.  Все,  кому
посчастливится дожить до этого. И потому не надо слез. Все исполняют  свой
долг.
     - Сколько лет мы прожили вместе, Аргол?
     - Не помню. Лет пятнадцать, если не считать интерната и училища.
     - А я вот помню. Четырнадцать с половиной. Через несколько дней будет
ровно четырнадцать с половиной. Я теперь все буду помнить, обо  всем  буду
только вспоминать. Все, все осталось там... Вчера... Позавчера...  В  этом
вся наша с тобой разница теперь, - он смотрел прямо перед собой и медленно
кивал головой в такт словам. - В этом теперь вся разница. У тебя еще  есть
что-то впереди, а у меня... Только прошлое.
     Аргол промолчал. Что он мог ответить? Утешать? Но как утешать, какими
словами утешать, когда чувствуешь и переживаешь все точно  так  же?  Дейк,
лучший друг, единственный, пожалуй, друг, с которым они вместе  прослужили
столько долгих лет, Дейк улетает сегодня.  И  они  наверное,  да  что  там
наверное - наверняка! - никогда больше не увидятся. Потому что в этом мире
практически  невозможно  повстречаться   вновь,   если   вас   разъединило
пространство. Они будут писать друг другу. Говорят, письма иногда доходят,
и они конечно же будут писать друг другу,  но  Аргол  знал,  что  все  это
бесполезно. Он с самого начала понимал: едва  лишь  почтовый  корабль,  на
котором Дейк улетит к Гее,  отойдет  от  причалов  станции,  они  навсегда
потеряют друг друга. И тогда это станет равносильно гибели  Дейка,  потому
что от него не останется ничего, кроме  воспоминаний.  Это  неизбежно,  от
этого никуда не деться. Аргол вздохнул, выпрямился.
     - Брось, Дейк, думай о том, что впереди. Тебя ждет Гея.  Может  быть,
мы еще встретимся там.
     - Может быть... Давай выпьем, - Дейк потянулся  к  бутылке,  взял  ее
левой рукой - правой руки не было - стал разливать по стаканам.
     - Ты же знаешь - мне на вахту.
     - Да знаю я! - Дейк в раздражении махнул рукой,  стукнул  бутылкой  о
край стола. - Можешь не пить, черт побери. Но хоть чокнись на прощанье  со
старым другом.
     Они подняли стаканы, чокнулись. Дейк поднес свой стакан к  губам.  Он
был уже пьян, да и рука у него работала  плохо,  да  и  повязка,  все  еще
закрывавшая сожженное лицо, мешала пить, и потому желтая  жгучая  жидкость
из стакана текла по подбородку, капала на рубашку и на старый белый китель
с заткнутым в карман правым  рукавом.  Дейк  допил  свой  стакан  до  дна,
поставил его на стол, вытер ладонью подбородок. Он не закусывал - это было
не в обычае Патруля - с минуту сдерживал дыхание, затем откинулся в кресле
и заговорил:
     - Понимаешь, Аргол, я до сих пор всегда твердо знал, где мое место. Я
всегда верил: на этом месте я незаменим. Если я совершу ошибку, никто  уже
не сможет ее исправить, если я струшу и отступлю - все покатится к  черту.
Я привык к тому, что на мне держится весь мир, привык стоять  на  переднем
крае, привык к незаменимости, к лишениям, к опасности, - он снова  опустил
голову на грудь, и слова его доносились глухо и чуть слышно.  -  Я  привык
гордиться своей службой и своей миссией, и я не думал о таком вот конце...
Уж лучше бы мне погибнуть тогда...
     Аргол взглянул на часы. Пора было кончать. Лучше - сразу.
     - Мне пора, Дейк, - он встал, подошел к другу.  Это  теперь  навсегда
разделит их. Ему пора на вахту, а Дейк через три часа отправится  доживать
свой век на  далекой,  нереальной  Гее.  В  мире  и  спокойствии,  которые
защищают Аргол и те, кто остается на посту вместе с ним,  которые  никогда
уже не сможет защищать  сам  Дейк.  Некстати  подвернулась  эта  проклятая
колымага, они так многого еще не успели сказать друг другу.
     - Уже? - Дейк встал, пошатываясь.
     Даже попрощаться они не сумели по-человечески.  Неловко  пожав  левую
руку друга, Аргол повернулся, чтобы уйти, но Дейк остановил его.
     - Подожди... Еще секунду... Может  быть,  хоть  ты  знаешь,  что  мне
теперь делать?!..
     Аргол только покачал головой в ответ. Он не знал, что делать  на  Гее
бывшему члену Патруля. Никто,  наверное,  не  знал.  Жизнь  покажет...  Он
повернулся и молча вышел в коридор. Дверь за ним бесшумно закрылась. Вот и
все. Дейк Эссел навсегда ушел из его жизни.
     Аргол взглянул на часы и быстро пошел в сторону Центра Управления. До
вахты  оставалось  всего  шестнадцать  минут,   надо   было   еще   успеть
переодеться.
     Он двигался машинально, не задумываясь сворачивал в нужные  коридоры,
опускал  жетон  в  щели  контрольных  автоматов,  замедлял  шаг  в   зонах
идентификации, чтобы автоматика успела опознать его и не захлопывала двери
перед самым носом. Все это с детства было привычно и в порядке вещей.  Обо
всем этом можно было не  думать,  отвлечься.  Движения  были  отточены  до
автоматизма: уже сотни раз проходил он именно этими коридорами и еще сотни
раз  предстояло  ими  пройти,  и  привычен  был  с  детства  образ   жизни
городов-крепостей,  спрятанных  в  недрах  астероидов,  привычно  ощущение
постоянной готовности и ответственности, привычна вера в  свои  силы  и  в
знание и умение тех, кто стоит во главе, привычно ощущение Миссии Патруля,
который охраняет мир и спокойствие Геи, не требуя ничего взамен.  Все  это
было привычно, и страшно было даже представить  себе,  что  придет  и  его
время оставить эту жизнь  и  жить  дальше  по  другим  законам,  в  других
условиях, чуждых и непонятных.
     Он вошел во внутренний сектор, открыл свой бокс и начал переодеваться
в вахтенную форму. Времени  оставалось  в  обрез.  Потом  захлопнул  бокс,
проверил пульт на правом бедре и вышел в кольцевой коридор. Капитан Пээнтс
уже смотрел на часы, недовольно оттопырив нижнюю губу, лейтенанты Карри  и
Гээл стояли позади него с каменными лицами.
     Аргол взглянул на часы, демонстративно щелкнул каблуками и  вытянулся
по стойке смирно. До срока оставалось  еще  двенадцать  секунд.  Претензий
быть не могло.  Пээнтс,  не  говоря  ни  слова,  двинулся  по  коридору  к
пультовой, остальные пошли следом.
     Смена заняла шесть минут - строго по уставу. Аргол  сел  перед  своим
сферическим экраном, включился в систему, и все вокруг  исчезло,  осталось
лишь звездное небо, которое можно было поворачивать в  любом  направлении.
Он сидел в кресле в пустоте между звездами, он снова был на переднем крае,
готовый к любым неожиданностям, готовый отразить любую атаку во  вверенном
ему секторе. Он снова был на своем месте.
     Пока шла информация, Аргол старался быть предельно сосредоточенным  и
ничего не упустить.  Шесть  неопределенных  объектов  на  границе  сектора
наблюдения, канал безопасного выхода почтового рейдера - того  самого,  на
котором увезут Дейка - канал прибытия патрульного отряда - но это  уже  не
для него, это для следующей вахты  -  коды  и  модификаторы  на  ближайшие
сутки. Все как обычно, информатор уложился в отведенные  ему  три  минуты,
после чего на  правом  подлокотнике  загорелась  красная  лампочка.  Аргол
погасил ее плавным  двукратным  нажатием.  Это  значило:  "Вахту  принял".
Следующие шесть часов  абсолютного  времени  он  вместе  с  тремя  другими
вахтенными будет держать в своих руках судьбу станции.  Возможно,  даже  -
судьбу Геи.
     Он старался не думать о Дейке, но это не удавалось. Вахта  пока  была
слишком спокойной, а простой осмотр неба и проверка индикаторов  не  могли
отвлечь его от воспоминаний. Они родились на  разных  астероидах,  но  оба
были потомственными патрульными. И оба рано  остались  сиротами,  даже  не
помнили ничего о своих родителях. Возможно, это и предопределило их судьбы
- те, кто воспитывался в интернатах, не желали в жизни иного  пути,  кроме
службы  в  Патруле.  Они  попали  в  один  отряд  и   вместе   прослужили,
оказывается, четырнадцать с половиной лет. А до этого пять лет в  училище.
И одиннадцать лет в интернате. Женились - Дейк почти на год  раньше  -  но
потом их отряд перевели  сюда,  а  жены  работали  в  Службе  Обеспечения.
Разлука на станциях Внешнего  Кольца  Обороны  равносильна  разводу,  даже
юридически, потому что взаимное сообщение между станциями  еще  хуже,  чем
сообщение с Геей. Аргол писал три раза, но ни разу не получил ответа, да и
не надеялся на ответ. Он знал - такова судьба патрульного. Так уж  устроен
мир. Они исполняют свой долг, и это - главное в жизни. Есть вещи  поважнее
личного счастья, как есть вещи  поважнее  мира.  Так  их  учили  с  самого
раннего детства, так, наверное, воспитывают  и  его  сына.  Лишь  немногие
уходили в отставку - это называлось "почетной отставкой" - и  отправлялись
на Гею.  Никто  не  желал  этого,  никто  не  представлял,  чем  он  будет
заниматься там. Тем более теперь, когда война, начатая во  имя  счастья  и
свободы всех людей, еще не закончена, когда она  еще  тлеет  в  Системе  и
иногда вспыхивает с новой силой то  тут,  то  там.  Жизнь  на  Гее  вообще
казалась нереальной, почти никто из живущих на станциях не  бывал  там,  и
они знали об этой жизни только из регулярных информационных передач. Синее
небо  над  головой,  много  воздуха  вокруг,   солнце,   облака,   море...
Стереоизображения всего этого воспринимались  отвлеченно,  в  сознании  не
было аналогов тому, что видели глаза. Сознание  помнило  лишь  бесконечные
коридоры и залы замурованных  в  недрах  астероидов  крепостей,  полностью
автономных, вооруженных  до  зубов,  недоверчивых,  настороженных,  всегда
готовых к бою, к  тому,  чтобы  защитить  эту  жизнь  на  Гее  даже  ценою
собственной гибели. Гея была скорее символом, чем реальностью. Реальностью
давно стала постоянная готовность к нападению.
     Сигнал тревоги отвлек от размышлений. Руки действовали автоматически.
Небо перед Арголом развернулось, возникло перекрестье прицела  с  красными
делениями на фоне звездного неба, автоматически нашло нужную светлую точку
среди множества похожих на нее точек, и небо стремительно ринулось вперед,
прямо на Аргола. Звезды разбегались в стороны от  этой  светлой  точки  по
мере того,  как  телемониторы,  расположенные  на  поверхности  астероида,
давали все более крупное изображение  объекта.  Между  ними  возникали  из
темноты новые, невидимые прежде звезды и тоже бежали в стороны,  и  только
неопознанный объект мчался  прямо  в  лицо,  стремительно  увеличиваясь  в
размерах. Справа от  него  возникли  оранжевые  цифры  параметров  орбиты,
предположительных размеров и массы, относительной скорости. Мозг схватывал
эти цифры автоматически, в них не нужно было даже вдумываться,  и  еще  за
несколько секунд до того, как  телемониторы  дали  предельное  увеличение,
вывод уже сформировался. Обломок, обычный обломок, всего  полкилометра  по
большой оси. Он больше не увеличивался в размерах, плавно плыл среди звезд
в перекрестье прицела, занимая  добрую  треть  поля  зрения,  неровный,  с
огромной трещиной, весь в шрамах от метеорных  ударов.  Обычный  небольшой
астероид, только вот относительная скорость  его  чуть  больше  допустимых
пределов, да и пройдет он слишком близко - всего в трех тысячах километров
от  станции,  так  что  времени  среагировать  на  возможный  залп  с  его
поверхности не будет. А в остальном - самый обыкновенный астероид.
     Три месяца назад тоже был обыкновенный астероид,  обломок  не  больше
этого. Тогда решили произвести детальное обследование и вылетели к нему на
двух патрульных катерах. Обычное задание, которое приходится выполнять  не
реже раза в месяц, если служишь во внешних отрядах Патруля.
     Дейк и Аргол летели во втором катере,  вслед  за  командиром  группы.
Через шесть с половиной часов полета они приблизились к обломку, выровняли
скорости и зависли,  включив  контрольную  аппаратуру.  Астероид  оказался
заминированным - обычное дело, каждый десятый  обломок  в  Системе  теперь
заминирован - и при  разминировании  третьего  заряда  командирский  катер
погиб. Обломок скалы угодил в кормовую часть  катера,  которым  командовал
Аргол, возник пожар, который стоил жизни трем членам  экипажа  и  изувечил
Дейка. Аргол тоже тогда наглотался ядовитых газов и, после  того,  как  их
спустя шестнадцать часов выловили из пространства, был переведен на период
реабилитации в Центральный сектор. Потом он снова вернется во Вешний отряд
Патруля. Дейк уже не вернется никогда.
     - Объект идентифицирован как СН-242, - раздался голос информатора.  -
Согласно параграфу 964 Инструкции объект должен быть уничтожен на  дальних
подступах к станции.
     - Пост три, - послышался голос капитана Пээнтса.
     - Я, - ответил Аргол.
     - Ликвидировать объект СН-242.
     - Есть.
     Такого давно не было - станция экономила заряды.  Это  будет  хорошим
прощальным салютом для Дейка, подумал Аргол, объявляя тревогу в  орудийном
секторе. По экрану теперь ползли цифры прицельных характеристик. Так,  для
сведения оператора - все решала автоматика. Требовалось  просто  подождать
несколько минут, пока все будет готово, и нажать  кнопку  пуска.  И  через
несколько  часов  взрыв  расколет  этот  обломок,  начиненный,   вероятно,
автоматическими ракетами, сомнет и вывернет наизнанку его зловещие потроха
и сделает Систему хоть ненамного более  безопасной,  более  пригодной  для
жизни. В этом и состояла уже многие десятилетия задача Патруля  -  очищать
Систему от остатков войны, обеспечивать в ней сохранение жизни.
     Аргол  подождал,  пока  погаснут  все  индикаторные  точки  слева  от
объекта, и нажал на пуск. Все. Дальнейшее от него уже не  зависело.  Через
четыре часа двенадцать  минут  и  три  секунды  объект  СН-242  перестанет
угрожать безопасности человечества.
     Он захотел увидеть старт снаряда и вывел на экран  слева  изображение
поверхности астероида. С этой стороны ярко светило солнце, и он ясно видел
в нескольких километрах от дававшего  изображение  монитора  отъехавшую  в
сторону  заглушку  пусковой  шахты.  Через  несколько  секунд  над  шахтой
поднялся мощный столб пламени. Заглушка поползла  на  место.  Ракета  была
пущена к  цели.  Еще  одна  ракета  была  выпущена  из  арсенала  станции.
Арсенала, которого хватило бы на то, чтобы перепахать на  сотни  метров  в
глубину поверхности всех  внутренних  планет  Системы.  Арсенала,  который
непрерывно пополнялся и  обновлялся.  Арсенала,  появление  которого  было
вызвано лишь необходимостью обороны. Одна ракета покинула этот арсенал,  и
в недрах астероида пришли в  движение  производственные  комплексы,  чтобы
произвести ей замену. Люди, поднятые по тревоге в орудийном секторе, после
отбоя расходились по своим местам, а в арсенальном секторе люди,  поднятые
по той же тревоге, только  еще  начинали  запускать  процесс  производства
новой ракеты. Аргол простым нажатием кнопки  не  только  пустил  ракету  к
цели, но и вовлек в этот запуск все три с лишним тысячи  человек,  стоящих
на вахте, так или иначе привлек к этому  запуску  все  восемнадцать  тысяч
человек, населявших станцию. Тех, что дежурили на своих постах.  Тех,  что
отдыхали в каютах. Тех, что находились в рекреационной зоне.  И  тех,  что
трудились в оранжереях и на  синтезаторах  системы  жизнеобеспечения.  Это
было их общим делом, и каждый из них постоянно ощущал свою  сопричастность
этому общему делу. Они не представляли себе иной  жизни,  они  никогда  не
хотели иной жизни, не понимали этой иной  жизни.  Они  видели  на  экранах
информацию о том, как живут люди на Гее и на других  планетах,  но  они  к
такой жизни не стремились. Они с детства впитали в себя ощущение того, что
нет в мире цели более высокой, чем охрана безопасности Геи от врага, и что
не могут они позволить себе иного, пока остаются силы для несения  службы,
пока еще не ликвидированы все последствия страшной  войны,  пока  она  еще
может вновь вспыхнуть в Системе.
     Через несколько  минут  после  пуска  ракеты  в  каюте  Дейка  Эссела
загорелся сигнал внутренней  связи,  и  голос  информатора  пригласил  его
пройти на посадку в почтовый корабль. Вещи были уже погружены, да и  какие
особенные вещи могут  быть  у  патрульного?  Он  встал,  оглядел  еще  раз
напоследок свою каюту и вышел  в  коридор.  Лифт  до  посадочного  отсека,
переход к посадочной камере.  Идти  было  трудно,  но  алкоголь  притуплял
ощущение боли, и он кое-как доплелся до места, довольный,  что  никого  не
пришлось просить о помощи. Он никого не встретил по пути, да и не хотел бы
кого-нибудь встретить. Войдя в посадочную камеру, он кое-как взгромоздился
в кресло и стал ждать. Через несколько  минут  камера  плавно  тронется  с
места и помчится по внутренним магистралям астероида к почтовому  кораблю.
Скоро, совсем скоро Дейк покинет зону Внешнего Кольца Обороны. Что  ж,  по
крайней мере, жизнь он прожил достойную. Ему не в чем  упрекнуть  себя.  А
то, что ждет его впереди, - всего лишь жизнь после смерти, и в его  власти
прекратить ее в любой момент.
     Это было последней мыслью Дейка.  Усыпляющий  газ  тихо  и  незаметно
погасил его сознание. Кресло повернулось и сбросило бесчувственное тело  в
открывшийся сзади люк. Крышка люка захлопнулась, и где-то там,  под  полом
посадочной камеры богатый ферментами раствор за несколько минут без  следа
растворил то, что еще недавно было Дейком Эсселом, включив его  останки  в
круговорот живого вещества внутри станции.
     Все шло строго по программе С-16, принявшей управление станцией два с
половиной года назад. Через девятнадцать минут после того, как Дейк  Эссел
перестал существовать, программа выдала  на  экраны  Центрального  сектора
информацию о старте почтового корабля к Гее. Аргол проводил взглядом  этот
почтовый корабль,  увозящий  к  третьей  планете  его  лучшего  друга,  не
подозревая о том, что видит лишь смоделированное  программой  изображение,
что корабль этот никогда не прибывал на станцию. Еще  через  час  тридцать
две минуты из  сектора  Связи  поступили  сформированные  программой  С-16
информационные сообщения  с  базы  и  три  экспресс-сообщения  с  Геи  для
командования. Как всегда, никто не заметил  ничего  необычного.  Программа
С-16 действовала безупречно, она неизмеримо повышала живучесть  станции  в
условиях полной изоляции, обеспечивая в самом слабом ее звене - в людях  -
веру в то, что они делают.  Никто  ничего  не  заметил,  никто  ничего  не
заподозрил. Они выполняли свой долг. Они защищали Гею.
     Они защищали Гею, и им  незачем  было  знать,  что  их  станция  была
единственной уцелевшей станцией во всем Внешнем Кольце Обороны. Им незачем
было знать о том, что два  с  половиной  года  назад  погибла  при  взрыве
арсенала  база  Внешнего  Кольца  Обороны,  что  всякая  жизнь  на   Аресе
прекратилась более тридцати лет назад, а сама Гея вот  уже  полсотни  лет,
как стала радиоактивной пустыней, и  последний  из  ее  подземных  городов
девять лет назад угас в отчаянных попытках ликвидировать течи в  изоляции.
Им незачем было знать все это. Они  защищали  Гею,  прогресс,  демократию,
саму жизнь в Системе, и создатели  станции  предусмотрели  все  для  того,
чтобы эта защита действовала наиболее эффективно. Они  защищали  Гею.  Они
делали все, что было в их силах.
     7319 мужчин,  8842  женщины,  2428  детей  -  все,  что  осталось  от
человечества.





                             ПОСЛЕДНИЙ КОРАБЛЬ


     Как это все просто - ползти и ползти вперед, неспешно находить руками
новую опору и подтягивать тело еще на полметра, еще на метр... Ползти,  не
задумываясь о том, что движет тобой, выбросив из головы все мысли,  мечты,
воспоминания. Ползти, забыв об окружающем, помня и осознавая только  одно:
там, впереди - твой корабль, на  который  еще  можно  успеть,  на  который
просто необходимо успеть. Они не ждут тебя на этом корабле, тебя  встретят
как воскресшего из мертвых - да ты и есть воскресший из мертвых - и  будут
удивляться и радоваться твоему возвращению. Там тебя ждет горячий  душ,  а
потом постель - сухая, теплая и чистая. И воздух там свежий  и  чистый.  И
пища - обыкновенная человеческая пища. И там можно будет спокойно задавать
себе вопросы и думать о своем спасении. Там ты  не  останешься  наедине  с
этими мыслями, там будет кому думать вместе с  тобой.  Вместе  не  страшно
думать о чем угодно, вместе можно справиться с  любыми,  самыми  страшными
мыслями. А сейчас думать не надо, надо просто ползти вперед, ползти до тех
пор, пока не увидишь посреди этой болотистой равнины свой корабль. И тогда
останется  только  приподняться  над  болотом,  опершись  о   какое-нибудь
полусгнившее бревно, и помахать рукой. И закричать - закричать просто так,
по человеческому обыкновению -  ведь  никакой  звук,  конечно,  не  сможет
достичь корабля на таком расстоянии. Закричать от  радости,  от  осознания
того, что мониторы внешнего обзора уже заметили и отождествили твою фигуру
на болоте, и уже объявлена на корабле общая тревога, а старт, которого все
ждали с таким нетерпением вот уже  несколько  недель,  теперь  отложен,  и
никто не вспомнит и не пожалеет об этом. И уже через пять минут  откроются
нижние люки, и флаеры спасательной партии устремятся к тебе на выручку.  И
всем вам потом смешно будет вспоминать эту спешку:  ну  что  такого  может
приключиться  с  человеком,  который  прополз  по  болоту  не  одну  сотню
километров, за лишние пять минут ожидания? И тебя поднимут из этой трясины
и на руках - хотя ты и попытаешься идти - перенесут внутрь флаера...
     Как все это просто!
     Как все просто, если ни о чем не  задумываться,  в  который  уже  раз
подумал я. Если бы  только  можно  было  перестать  думать.  Или  хотя  бы
перестать вспоминать.
     Я вытянул руку вперед и  нащупал  опору.  Какую-то  мокрую  скользкую
ветку, торчащую изо  мха,  если  эту  плесень  серо-зеленого  цвета  можно
назвать мхом. Сжал пальцы. И медленно стал  подтягивать  тело.  Так  будет
лучше - сделать вид, что ты  сдался.  И  не  спешить.  Так  ты  останешься
хозяином положения, твердил  я  себе.  Трясина  неохотно  выпускала  меня,
бурлила выходящими болотными газами - я уже не замечал  их  отвратительной
вони - чавкала и урчала в глубине. Я давно перестал бояться ее. Знал - она
меня не поглотит. Я подвинулся на метр вперед,  потом  еще  на  метр.  Еще
полметра и я достигну, наконец,  этого  бревна,  наполовину  торчащего  из
трясины, ощетинившегося многочисленными острыми сучками. Из-за  него  -  я
это знаю абсолютно точно - можно будет увидеть корабль. Я вынимаю руку  из
грязи, протягиваю ее вперед и хватаюсь за один из сучков. Еще одно  усилие
- и я уже лежу у самого бревна и могу приподняться над топью,  опершись  о
него локтями.
     Но я этого не сделаю. Минут пять, не больше, чтобы не забыться  и  не
потерять над  собой  контроля,  я  лежу  отдыхая.  Потом  приподнимаюсь  и
осторожно, чтобы меня не заметили, высовываю голову из-за бревна.  Я  вижу
корабль на горизонте, едва заметный в пелене мелкого дождя.
     Все. Дальше я не пойду. Ни за что на свете  не  сделаю  я  больше  ни
одного движения вперед. Я уже говорил себе это не раз, пока полз  сюда,  я
прекрасно помню это, как помню  и  то,  что  никакие  обещания  не  смогли
сдержать моего движения вперед. Но теперь - совершенно другое дело. Теперь
я остановился у последнего рубежа, ступить за который  не  имею  права.  Я
почти ощущаю его, этот рубеж. Здесь, так близко от цели, он кажется  почти
материальным, и это придает мне уверенность в том, что я смогу  зацепиться
за него и не двинуться дальше.
     Я не имею права сделать это.
     Я знал это все время,  пока  полз  сюда.  Знал,  что  не  имею  права
переступить этот рубеж. Знал, что  не  имею  права  даже  высунуться  чуть
больше - ведь тогда меня могут заметить с  корабля.  Я  знал  все  это.  И
все-таки, пока полз вперед, несмотря ни  на  что,  несмотря  ни  на  какие
клятвы себе самому, я на что-то надеялся.  Где-то  в  самой  глубине  души
жила, оказывается  надежда  как-то  обойти  запрет,  который  я  сам  себе
поставил. Бродди, наверное, назвал бы  это  "синдромом  надежды"  и  потом
долго-долго выспрашивал бы меня о том, что же я чувствовал и о  чем  думал
все эти дни, пока полз к кораблю, понемногу  выуживал  бы  из  меня  самые
неожиданные признания, анализировал бы  все  это,  сопоставлял,  а  потом,
через месяц или два таких мучений с глубокомысленным видом заявил бы:  как
он  и  предполагал  с  самого  начала,  в  основе  всех  моих  возвышенных
устремлений лежат  совершенно  низменные  мотивы,  и  врачебная  этика  не
позволяет ему раскрывать их суть, чтобы потом не пришлось лечить  меня  от
комплекса неполноценности.
     Но Бродди улетит, так ничего и не узнав. Никто и  никогда  ничего  не
узнает. И мир этот - Тэсхо-иии  -  так  и  останется  лишь  еще  одним  из
обследованных  в  свободном  поиске  миров,  лежащих  за  границами  сферы
экономических интересов человечества. Здесь останется обелиск с  капсулой,
останется радиомаяк  на  орбите,  который  рассчитан  на  полмиллиона  лет
работы, останутся обломки моего флаера, утопленные в  болотистом  лесу.  И
останусь я.
     Корабль уйдет сегодня вечером. У меня нет часов,  я  не  знаю,  какой
сегодня день, сколько суток пробыл я по ту сторону смерти и как долго полз
к кораблю. Но я  точно  знаю,  что  корабль  уйдет  сегодня  вечером.  Мой
последний корабль. Люди еще прилетят сюда. Нескоро, но прилетят. Через сто
лет. Через двести лет... Когда-нибудь. Люди всегда возвращаются.  Но  меня
здесь уже не будет. Для меня этот корабль - последний.
     Много их было - последних кораблей. На которые опаздывал по  глупости
или по забывчивости. Или же просто не сознавая, что они уходят навсегда. И
они уносили с собой друзей и любовь, мечты  и  надежды,  и  только  потом,
много дней или лет  спустя  приходило  понимание  невосполнимости  потери.
Каждый человек не раз провожает в своей жизни  последние  корабли.  Иногда
понимая, что они уходят навсегда, а чаще всего не особенно  задумываясь  о
том, что они с собой уносят.
     Но этот корабль - самый последний.
     Я знал об этом все время, пока полз к  нему.  И  я  мог  бы  на  него
успеть. Я и сейчас еще не опоздал. Но  он  улетит  без  меня.  Я  останусь
здесь. И останется обелиск с капсулой. И радиомаяк на орбите.
     И еще кто-то.
     Кто-то, очень желавший, чтобы я успел на этот корабль...
     ...Когда мой флаер вдруг потерял управление, я не успел даже  понять,
что  именно  произошло.  Руки  действовали  автоматически  и   действовали
безошибочно - программа контроля не допустила бы ошибки - но  аппарат  как
будто наткнулся в воздухе на невидимую  упругую  преграду,  прорвал  ее  и
стал,  беспорядочно  кувыркаясь,   падать   вниз.   И   отказал   механизм
катапультирования,  который  в  такой  ситуации   должен   был   сработать
автоматически.   И   отказал   механизм   выброса   аварийных   парашютов,
рассчитанный именно на такие нелепые аварии. И последним, что я  увидел  в
жизни, было кочковатое болото, стремительно падавшее на меня сверху...
     Потери -  вещь  привычная.  Редкий  год  обходится  без  потерь,  без
табличек из черного мрамора с золотыми буквами в Галактическом Центре. Это
даже хорошо, если человек гибнет у всех на глазах. Честно и  окончательно,
так,  что  не  остается  никаких  сомнений.  Таркон  летел  в   нескольких
километрах сзади, падая я слышал его голос, и потому знал  наверняка,  что
все видят и смогут не раз еще увидеть запись того, как я погиб. Это лучше,
чем пропасть без вести, лучше, чем  тихо  исчезнуть  и  оставить  какую-то
надежду, какое-то сомнение в  том,  что  же  в  действительности  с  тобой
приключилось. Это честнее.
     И тебя будут вспоминать. Твои друзья и знакомые. Те, кто любил  тебя,
и те, кто был к тебе равнодушен. Многим будет  больно,  многие  -  к  чему
теперь излишняя скромность - будут тосковать по тебе. Ведь ты  всегда  был
хорошим парнем. Ты был честен и перед собой, и перед другими, ты  ни  разу
никого не предал, ты не шел вперед по головам  других  и  всегда  -  почти
всегда, если уж быть честным до конца - был готов помочь. А недостатки - у
кого же их нет? Тебя будут вспоминать, и у многих на душе станет  пусто  и
горько, когда они узнают, что тебя больше нет.
     Но все это неизбежно, так и должно быть.  Потому  что  ты  не  имеешь
права сделать теперь даже один-единственный шаг вперед.  Потому  что  этот
шаг был бы жестоким и подлым, и он перечеркнул бы все хорошее,  что  можно
сказать о тебе.
     Ты не пойдешь дальше. Ты останешься здесь, в этом проклятом зловонном
болоте, останешься  навечно,  и  сегодня  вечером,  когда  твой  последний
корабль поднимется над этой плоской равниной и, проткнув это вечно  серое,
унылое небо, растворится в нем без следа, ты вожмешься в трясину, чтобы не
дай бог не засекли тебя недремлющие мониторы внешнего обзора, чтобы  ни  у
кого и никогда не возникло и тени подозрения  в  том,  что  они  оставили,
бросили  тебя  одного  в  этом  проклятом  болоте  этого  проклятого  мира
Тэсхо-иии.
     Потому что ты уже умер. И ты прекрасно знаешь  это.  Тебя  нет.  Тебя
давно уже не существует на свете.  А  то  существо,  что  ползло  все  эти
несчетные дни к кораблю - это не ты.
     У него твои руки, у него твое тело, оно смотрит на мир твоими глазами
и слышит звуки твоими ушами. Даже мысли этого существа - твои  собственные
мысли. Будто и не было той непонятной катастрофы, наверняка оставившей  на
болоте взрывной  кратер  диаметром  в  добрую  сотню  метров,  заполненный
мутной, ржавой водой. Будто бы совершенно неожиданно ты  сумел  уцелеть  и
выбраться абсолютно невредимым - если не считать нескольких царапин  -  из
пекла после взрыва реактора твоего флаера, вынырнул из  бездонной  топи  и
отправился - куда бы вы  думали?  -  прямиком  в  сторону  корабля,  в  ту
единственную на планете точку, где ждет тебя человеческий приют.
     Но это существо - не ты. Ты мертв.
     Я мертв...
     Я понял это не сразу. Наверное,  лишь  через  несколько  дней  своего
нового  существования.  Осознание  происшедшего  по  частям  выплывало  из
окутавшего мой мозг тумана и складывалось в единую картину. Наверное, если
верить доставшейся нам от прошлого литературе, так чувствовали себя  люди,
выздоравливающие после тяжелой болезни.
     Но я вовсе болен. Тело мое, как и всегда прежде, здорово и  послушно,
я полон сил и энергии, и только в мыслях поначалу царил какой-то туман.  Я
полз по болоту, но полз вовсе не потому, что  не  было  сил  идти  -  нет,
просто здесь это  единственно  удобный  способ  передвижения.  Идти  здесь
совершенно  невозможно,  ноги  не  находят  опоры,   и   тело   сразу   же
проваливается по пояс в трясину, ползти же оказалось легко и даже  удобно,
и, несмотря на всю необычность для человека такого  способа  передвижения,
мне он поначалу казался вполне естественным, как будто  с  самого  детства
был я приучен ползать на четвереньках через топи.
     Ночами я спал, лежа на спине, спал спокойно и без сновидений. А  днем
неспешно двигался в сторону корабля - я откуда-то знал наверняка, в  какой
именно стороне находится мой корабль,  хотя  все  стороны  на  этой  серой
равнине под вечно серым небом  совершенно  равноправны.  Я  не  ощущал  ни
холода, ни неудобства, и довольно долго до меня не доходила вся  нелепость
моего положения. Наверное, потому, что поначалу я ни о чем не вспоминал  и
ни о чем не думал.
     Иногда я чувствовал голод и утолял его, находя  съедобные  коренья  и
листья, совершенно при этом не задумываясь  о  том,  почему  я  их  считаю
съедобными. Иногда  чувствовал  жажду  и  пил  дождевую  воду  из  широких
трубчатых листьев какого-то  растения.  Никаких  особенных  неудобств  или
мучений я не испытывал, и одинаковые дни без мыслей сменялись  одинаковыми
ночами без сновидений, и я не помню, сколько все  это  продолжалось,  пока
однажды вдруг не пришло озарение.
     И в свете этого озарения я внезапно увидел себя со стороны  -  жалким
актером, начисто забывшим свою роль, который ползет по нелепой сцене среди
нелепых декораций, руководствуясь  лишь  подсказками  невидимого  суфлера,
начисто забыв обо всем, что было прежде, и не думая о том, что случится  в
будущем. Я вдруг вспомнил свое падение, вспомнил и снова ощутил  тот  миг,
когда мой флаер врезался в чавкающую болотную грязь, которая оказалась для
него тверже гранита.  Я  вспомнил,  что  я  мертв,  мертв  окончательно  и
бесповоротно.
     И тогда пришел страх.
     Я спросил себя: что же это за существо, которое ползет  по  болоту  в
сторону корабля? Существо, у которого и тело мое,  и  мысли  мои,  и  даже
сомнения и страдания  -  тоже  мои.  Что  нужно  там,  на  корабле,  этому
существу? Зачем оно стремится туда?
     Пустынный и унылый мир - Тэсхо-иии. Болота и чахлые заболоченные леса
почти по всей планете. Ни морей, ни  рек,  ни  гор.  Пустые  недра.  Нищая
жизнь. Ничего интересного.  Ничего  примечательного.  Ничего  опасного.  И
вдруг  "ТРА-19"  -  самая  безопасная,  самая  надежная  модель  флаера  -
натыкается в воздухе на невидимую и  необнаружимую  преграду  и  начинает,
кувыркаясь, лететь к земле. И вдруг отказывает механизм катапультирования,
механизм, который никогда прежде и ни при каких условиях не  отказывал.  И
руки мои вместе с автоматами пытаются выправить полет, но  сила,  ставящая
на пути флаера преграды, оказывается  быстрее  и  ловчее.  А  со  стороны,
наверное, кажется, что я уже просто не способен в эти мгновения  управлять
флаером, и в итоге все  свалят  на  автоматику,  которая  все-таки  иногда
отказывает,  и  выпустят  новую  модель  флаера,  еще  более  надежную   и
безопасную. А видеозапись того, как мой флаер, кувыркаясь, летел к  земле,
будут еще не одно столетие демонстрировать будущим конструкторам и пилотам
как свидетельство того, что никакая автоматика не гарантирует  от  аварий.
Все увидят, как мой флаер  врезался  в  топь  и  взорвался.  И  все  будут
уверены, что я в одно мгновение сгорел в огне взрыва. После таких  взрывов
обычно не остается ничего.
     И вот я, живой и невредимый, ползу к кораблю.
     Так кто же я после этого?!
     Я пытался остановиться. Я ложился на спину и смотрел в серое,  совсем
близкое небо, и думал. И старался на заснуть, изо  всех  сил  старался  не
заснуть. Но  конечно  засыпал,  очень  скоро  проваливался  в  бездну  без
сновидений. А проснувшись, опять принимался ползти вперед, и только  через
длительное время спохватывался и осознавал, что снова проигрываю в схватке
с самим собой.
     Я пытался изменить направление своего движения. Я поворачивал назад и
полз по своим собственным следам. Но следы на болоте живут недолго,  скоро
я снова полз по целине, и через какое-то время вдруг  понимал,  что  опять
ползу к кораблю. Это ощущение движения в сторону корабля было единственным
моим  ориентиром,  но  оно  приходило  не  как  осознание  направления   в
пространстве, а как ощущение постепенного приближения к цели.
     Я пытался обмануть то, что толкало меня к  кораблю.  Не  раз  пытался
двигаться по кругу, по такому малому кругу,  что  следы  мои  не  успевали
затеряться и рассосаться в болоте. Но и движение по кругу было обречено на
неудачу - очень скоро монотонность этого движения заставляла  забыться,  я
начинал ощущать подавляющую волю усталость, ложился на спину и засыпал.  И
тогда все начиналось сначала...
     Я оказался не властен даже над жизнью этого своего тела.  У  меня  не
было ничего, чем я мог бы его убить, и мне не  удавалось  ни  утопиться  в
болоте, ни заставить себя умереть от истощения и жажды, потому что  в  тот
момент, когда измученная воля отключалась от гибнущего тела, оно  начинало
жить, повинуясь лишь своим инстинктам и тому, кто гнал меня к  кораблю.  Я
снова начинал осознавать свое положение лишь тогда, когда  уже  длительное
время полз в нужном направлении. В конечном счете, все  эти  попытки  лишь
ускоряли  мое  приближение  к   кораблю,   так   как   увеличивали   время
неосознанного движения.
     И вот я достиг цели...
     Вот и пришло время для главной схватки.
     Все, что было раньше, не имеет значения. Все  эти  бессчетные  дни  я
неизменно проигрывал в схватке с тем неведомым, что дало мне вторую жизнь,
предварительно отобрав первую, но это еще  ничего  не  означает.  Остается
ведь еще последний шаг, которого я никогда не сделаю. Я буду лежать так до
вечера, до того страшного момента, когда корабль мой скроется в облаках, а
потом - будь что будет.
     С того самого момента, как я впервые осознал, что уже умер,  я  знал,
что никогда не вправе буду вернуться на свой корабль, не вправе буду  даже
намекнуть тем, кто там остался, на свое второе существование.
     Кто бы ни был тот, кто дал мне вторую жизнь.
     Какими бы мотивами он ни руководствовался.
     Я - тот, кем я стал - не имею права покидать эту  планету.  Я  должен
остаться здесь навечно, ведь я - порождение этого мира. И самое страшное -
я не имею права даже намекнуть людям на  свое  существование.  Потому  что
можно оставлять позади погибших. Можно улететь, сохраняя навеки  память  о
них, и их души продолжат свою жизнь в душах их  друзей,  они  не  погибнут
навеки и безвозвратно вместе с их  телами.  Но  никогда  нельзя  оставлять
пропавших без вести. И тем более нельзя оставлять живых.
     Хотя такого еще никогда не случалось, хотя никогда  еще  и  нигде  не
оставляли, улетая, живых людей в чужих и враждебных мирах, я знал, что это
- еще страшнее, чем оставлять пропавших без вести. И  если  я  буду  слаб,
если не выдержу здесь, сегодня, сейчас, если я позволю им  узнать,  что  я
жив, что я рядом, такой финал будет неизбежен. Нет у меня права  вернуться
на корабль. Потому что я уже умер.
     Они тоже поймут это. Разумом поймут. Но душой - никогда. Они  оставят
меня здесь, потому что я не позволю забрать себя с этой планеты, и улетят,
сохраняя  в  душах   своих   до   самой   смерти   сознание   совершенного
предательства.
     Можно оставлять за собой погибших. Брошенных - никогда.
     Пусть они улетят, не ведая обо мне. Пусть то, что  вдохнуло  жизнь  в
мое новое тело, так и останется неузнанным и  непознанным.  Есть  вещи,  о
которых человечеству лучше не знать. Есть на пути познания двери,  которые
возможно  дольше  следует  держать  закрытыми.  Слишком  часто  в  прошлом
человечество как неразумный ребенок стремилось открывать все двери подряд,
освобождая в результате силы, совладеть с которыми было еще  не  способно.
Деление  ядра  -  и  ядерное  оружие,  генная  инженерия  -  и  чудовищные
болезни... Да мало ли примеров! Мы стали взрослее и умнее, мы  сумели-таки
пережить все это, но никто и никогда не сможет сказать заранее, какие силы
таятся за очередной дверью.
     Люди еще вернутся сюда. Через сто лет. Через двести лет.  Обязательно
вернутся. И снова окажутся перед этой закрытой дверью. Но  они  непременно
будут лучше подготовлены к встрече с тем, что за ней таится.  А  сейчас...
Случай  сделал  меня  единственной  жертвой   этой   неведомой   силы.   И
единственным ее судьей. И, пока это в  моих  силах,  я  не  позволю  людям
вступить с ней в контакт.
     Как же медленно тянется время!..
     Я считаю до тысячи. Потом до  пяти  тысяч.  Потом  до  десяти  тысяч.
Медленно-медленно я произношу цифры, стараясь не сбиться и  не  пропустить
ни одной: "...восемь тысяч триста девяносто  шесть,  восемь  тысяч  триста
девяносто семь, восемь тысяч триста девяносто  восемь..."  Я  стараюсь  не
смотреть на корабль,  стараюсь  сосредоточиться  на  разглядывании  сучьев
этого осточертевшего бревна, что лежит  передо  мной,  но  мне  это  плохо
удается. То и дело бросаю я взгляды вперед  в  надежде  увидеть,  наконец,
взлет корабля. Но он все не улетает, и я вдруг осознаю, что люто  ненавижу
его  за  это.  "...восемь  тысяч  девятьсот  девятнадцать,  восемь   тысяч
девятьсот двадцать, восемь тысяч девятьсот двадцать один..."
     И вот, наконец, я  слышу  грохот  и  поднимаю  голову.  Я  вижу,  как
медленно отрывается громада корабля от унылой равнины,  как  едва  заметно
начинает он подниматься вверх. Скорость постепенно нарастает,  и  вот  уже
корабль мчится к облакам, к невидимым отсюда звездам. Еще мгновение - и он
исчезает из вида.
     Все!
     Я роняю голову на руки и засыпаю. И впервые за  все  это  время  вижу
сон. Прекрасный сон.
     Корабль мой, как и прежде, стоит посреди болотистой  равнины.  Он  не
улетел, он еще не улетел,  он  ждет  меня,  и  надо  только  приподняться,
опершись о бревно, что лежит передо мной, и помахать рукой, и закричать  -
закричать просто так, заодно, по  человеческому  обыкновению,  потому  что
крик мой все равно растворится в воздухе  и  не  достигнет  корабля.  И  я
приподнимаюсь и взмахиваю рукой, и кричу, и я знаю,  что  мониторы  обзора
уже засекли меня. Я смеюсь от радости, видя, как от корабля отделяются две
черные точки и начинают, увеличиваясь в размерах, приближаться ко мне.
     И я верю, что это только сон. Прекрасный сон...





                             Сергей КАЗМЕНКО

                               СОН РАЗУМА




     Я знаю, что мне никто не поверит.
     Временами я  и  сам  перестаю  себе  верить.  И  тогда  мне  начинает
казаться, что все мои мучения - лишь порождение больной фантазии. И  тогда
жизнь снова становится простой и понятной.
     Но ненадолго.
     Все началось с кошмара.
     Я помню, как проснулся среди ночи от ужаса, от ощущения щемящей тоски
и безысходности. Проснулся - и не почувствовал  облегчения  от  того,  что
вернулась реальность. Я лежал, уставившись в потолок,  едва  различимый  в
бледных отсветах огней проезжающих по  улице  автомобилей,  и  не  решался
закрыть глаза. Потому что знал: там, за порогом сна, меня ожидает кошмар.
     И тогда я попытался разобраться, понять, что же  так  напугало  меня.
Иногда это помогает,  и  казавшееся  во  сне  ужасным,  становится  вполне
обыденным и теряет свою пугающую силу.
     И я стал вспоминать.
     Я не знаю слов, чтобы назвать то место, в котором я очутился во  сне.
Пространство, окружавшее меня, не имело сколько-нибудь различимых  границ.
Возможно, оно вообще было безграничным, но от пребывания в нем сохранилось
ощущение какой-то скованности, запертости в малом объеме - так  чувствуешь
себя, оказавшись вдруг в совершенно темном подвале или пещере.
     Но там не было кромешной тьмы. Там был свет  -  рассеянный,  смутный,
льющийся неизвестно откуда, и он освещал...  Больше  всего  это  походило,
пожалуй, на содержимое старого чердака или, скорее, склепа. Да-да,  именно
древнего сырого склепа, заполненного истлевшей рухлядью, местами  покрытой
плесенью и припорошенной вековой пылью.  Но  так,  что  самого  склепа  по
существу  не  было,  была  лишь  эта  призрачная  пленка  векового  тлена,
покрывающая его содержимое, зеленовато-серая и как бы светящаяся изнутри.
     И среди этого тлена и запустения двигалась какая-то тень.
     Теперь я понимаю, что именно  эта  тень,  ее  приближение  ко  мне  и
послужили причиной пробуждения. Но я не  в  силах  назвать  хоть  какие-то
черты этой тени - скорее всего потому, что их просто не было.  В  странном
мире, окружавшем  меня  в  кошмаре,  мире,  где  все  было  лишено  четких
признаков и очертаний, где почти ничего  не  вызывало  привычных  человеку
ассоциаций, тень эта выделялась - именно тем,  что  она  вообще  не  имела
никаких характеристик, что она была полнейшим, абсолютнейшим ничем.
     Конечно, в ту ночь я еще  не  в  силах  был  постичь  зловещий  смысл
увиденного, и мало-помалу воспоминание  об  этом  кошмаре  стало  вызывать
скорее досаду и раздражение, чем страх. Но досада  и  раздражение  шли  от
разума, не сумевшего поместить увиденное в  привычную  систему  категорий.
Душою же я чувствовал: этот кошмар возник неспроста, он еще вернется,  мне
еще предстоит до конца постичь его зловещую сущность. Быть может, поверь я
своей душе, и все сложилось бы иначе, и я нашел бы в себе силы в  решающий
момент изменить течение событий. Но душа наша  слишком  часто  не  находит
слов для того, чтобы убедить в своей правоте рассудок.
     Заснул я только под утро.
     На следующую ночь кошмар вернулся. Но теперь -  видимо,  потому,  что
засыпая я смутно вспоминал о нем - увиденное во сне предстало передо  мной
в  более  четком  обличье,  оно  лишилось   призрачности   и   совершенной
оторванности от реального мира и, возможно поэтому, не  вызвало  сразу  же
того ужаса, что накануне. Какое-то время я был в состоянии  постигать  мир
этого кошмара рассудком и, хотя душа  моя  рвалась  скорее  покинуть  его,
ощущая  опасность,  рассудок  сумел  на  некоторое  время  задержаться   и
упорядочить увиденное. Теперь я думаю, что именно эта задержка  и  сделала
меня вечным пленником кошмара. Не будь ее - и  через  несколько  ночей  он
навсегда стерся бы  из  моей  памяти.  Но  того,  что  случилось,  уже  не
поправишь. Сколь часто любопытство заманивает нас в  ловушку,  из  которой
потом не удается найти выхода...
     Проснувшись от ужаса -  наверное,  я  даже  закричал  -  я  сразу  же
осознавал, что же именно так напугало меня.  На  сей  раз  не  было  нужды
разбираться в своих воспоминаниях, переход в состояние  бодрствования  был
мгновенным и не сопровождался потерей контроля над сознанием.  Так,  будто
кто-то щелкнул  выключателем,  вмиг  разрушив  кошмарные  видения,  но  не
нарушив памяти о них. Я точно знал теперь, что же было самым  ужасающим  в
том тленном мире. Да - та самая тень, появившаяся среди тлена и запустения
и неспешно, но неумолимо надвигавшаяся на меня. Но странное дело:  на  сей
раз мне уже не казалось, что от тени этой исходит какая-то опасность,  что
ее следует бояться. Нет, я совсем не боялся ее. Я боялся другого,  боялся,
что мне откроется нечто ужасное, когда тень  эта  подойдет  вплотную.  Это
было  сродни  тому  чувству,  которое  испытываешь,  когда  после  долгого
ожидания получаешь, наконец, дурные вести: уж лучше было бы  оставаться  в
неведении, тогда сохранялась бы хоть какая-то  надежда.  Именно  потому  и
ринулся я прочь из кошмара, что был  еще  не  готов,  не  находил  в  себе
стойкости и мужества лицом к лицу встретить весть, которую несла  с  собой
надвигающаяся тень.
     Но  понимание  этого  пришло  позже.  Тогда  же  я  не  успел  еще  в
достаточной степени разобраться в своих чувствах и таким  образом  оценить
происшедшее. Тогда мне было просто досадно от того, что вторую ночь подряд
мне не удается выспаться. И почти совсем не страшно.
     На третью ночь я  слишком  хотел  спать,  и  это  оказалось  решающим
аргументом в споре между душой и рассудком.  Когда  кошмар  вновь  овладел
моим сознанием, душа оказалась бессильной вырвать меня из-под его  власти.
Я не проснулся. Долго-долго, целую вечность пробыл я в том странном  мире,
где все  дышало  тленом  и  разложением,  во  власти  пришедшей  из  самых
потаенных глубин его тени. И я постиг ужас, принесенный ею, постиг  вечную
тоску одиночества и безысходности, я слился с этой тенью и сам стал  ею  -
абсолютнейшим ничем, пустотой, которой не суждено иной участи,  как  вечно
скитаться среди тленных теней тленного мира, которая  не  способна  ни  на
какое деяние - ни на великое, ни  на  мелкое,  и  вместе  с  тем  обладает
зачатками сознания, достаточными для того, чтобы ощутить свое ничтожество.
     Наутро я проснулся не от ужаса. От тоски. Эта тоска осталась  в  моей
душе и сегодня.
     Дьявол умело использует чувства, которые движут  душою  человека.  На
сей раз он избрал своим орудием сострадание. Душа  человеческая  не  может
пройти мимо чужого горя и страдания, не попытавшись помочь.  Другое  дело,
что мы сами часто стремимся закрыть свою душу барьером непонимания: ведь в
мире слишком много горя, чтобы хватило сил помочь каждому. Но если  чье-то
горе достучалось до нашей души, если она постигла его, то  помочь  в  этом
горе - единственный путь, на который способен человек, если душа  его  еще
не умерла. Это как раз тот случай, когда  движения  души  преобладают  над
всеми доводами рассудка, вернее даже,  когда  разум  вынужден  подчиниться
душевным порывам человека, ибо чужое горе доставляет человеку  не  меньшие
страдания, чем свое собственное, и единственный путь к избавлению от них -
помочь в этом горе.
     Но чтобы помочь  нужно  прежде  всего  понять.  И  весь  тот  день  я
мучительно стремился  понять  причину  тоски,  владевшей  тенью  из  моего
кошмара. Человек всегда живет двойной жизнью - в реальном мире  и  в  мире
своих мыслей. Обычно эти две его сущности столь тесно  переплетаются,  что
он и сам зачастую не осознает их различия. Но вот  приходит  время,  когда
внутренний  мир,  мир  человеческих  мыслей,  совершенно   отделяется   от
внешнего, реального мира, и две человеческих сущности отдаляются  друг  от
друга, начинают существовать независимо одна от другой.  Наверное,  это  и
есть сумасшествие, но  распознать  его  окружающие  способны  лишь  в  том
случае, если сущность человеческая, обитающая в мире его мыслей,  начинает
управлять телом, живущим в мире реальности. Со мною этого не случилось,  я
как бы раздвоился, и та часть, которую я считаю собой, с которой  связываю
собственное "я", покинула  реальный  мир.  Тело  же  мое,  подобно  раз  и
навсегда заведенному механизму, продолжало выполнение ежедневных  ритуалов
умывания, бритья, поездок на работу и обратно, приема пищи...  Нет,  я  не
потерял связи с этой частью самого себя, я все это видел и  осознавал,  но
мне не надо было тратить мысленной энергии для  поддержания  существования
своего тела, оно вполне обходилось  без  моего  вмешательства.  Я  же  мог
думать.
     Вернее, я не мог не думать. Не  думать  о  том,  где  в  человеческом
сознании могу я отыскать ту тоску, овладевавшую моей душой в кошмаре.  Что
могло бы вызвать такое же чувство в душе настоящего, живого человека? Нет,
это не было тоской по ушедшей  любви  или  же  страхом  перед  физическими
страданиями и смертью, это не было болью человека, потерявшего близких или
же  утратившего  вдруг  смысл  жизни,  это  не  было  скорбью  сломленного
невзгодами великого духа или же отчаянием  того,  кто  потерял  веру  и  в
людей, и в себя самого. Во всех этих чувствах, какими бы трагическими  они
ни выглядели, каким бы беспросветным ни  казался  мир  на  их  фоне,  было
что-то великое, возвышенное. Чувство же,  овладевшее  мною  во  сне,  было
совсем иного рода. Оно было в чем-то сродни тоске и безысходности  мелкой,
ничтожной душонки, не способной ни на какие деяния, настолько мелкой,  что
ей не постичь даже степени своего ничтожества, сродни тоске, вырождающейся
в злобу на всю Вселенную. Я содрогнулся, когда до меня внезапно дошло, что
всю  ночь  душой  моей  владела  тоска  полнейшего  ничтожества,  чувство,
абсолютнее и омерзительнее которого, наверное, не существует ничего в этом
мире.
     Но я не мог сбросить с себя эту тоску и не  мог  перестать  думать  о
ней. Человеку свойственно ошибаться, и я совершил тут вторую  ошибку  -  я
стал думать о той тени, что принесла ее с собой, как о человеческой  тени,
как о бледном  отражении  какого-то  дрянного  человечишки,  заточенном  в
кошмарном и безнадежном  мире.  И,  заснув,  увидел  его,  этого  дрянного
человечишку - худого, дрожащего,  кутающегося  в  немыслимые  лохмотья,  с
бегающими водянистыми глазками, жалкого и омерзительного. Абстрактная тень
и абстрактная тоска не требовали  никаких  немедленных  действий.  Но  вид
страдающего человека, каким бы ничтожным и недостойным вы его ни  считали,
не может  оставить  безучастным.  Помочь  страждущему  -  это  потребность
здоровой человеческой души,  от  которой  нельзя  отказаться  даже  в  том
случае, если ответом на твою помощь станет  подлость  и  предательство.  А
если к тому же помощь эта тебе лично ничего не стоит...
     Сегодня я готов рвать на себе волосы, вспоминая о  совершенных  тогда
ошибках. Но ничего, ничего уже нельзя изменить. Да и что я  мог  поделать,
если кошмарные видения ночь за ночью изматывали мою душу, и единственным -
и вполне разумным на первый взгляд - способом избавиться от  них  казалось
мне сознательное преобразование этих  видений.  Мне  думалось  тогда,  что
стоит мне хоть  раз  увидеть  этого  человечишку  не  таким  несчастным  и
ничтожным - и кошмар отпустит меня, и душа моя, которую почему-то задевали
эти ночные видения, успокоится.
     Я ошибался. Но понял это не сразу. Сначала мне показалось, что  я  на
правильном пути, хотя, быть может, самым правильным было бы  обратиться  к
психиатру. Но какое-то время мне казалось, что  я  близок  к  успеху,  что
скоро  кошмар  отступит  и  перестанет  ночь  за   ночью   терзать   меня.
Действительно, кошмар как таковой, то, что  вызывало  такой  ужас  прежде,
отступал. Но неизменно заснув я возвращался в тот мир, где  жил  созданный
мною из тени дрянной человечишко, и я слишком поздно понял, что пути назад
уже не будет.
     Засыпая на пятую ночь после появления кошмара, я старался представить
себе его  несколько  иначе,  чуть  более  обитаемым  и  близким  человеку,
надеясь, что и во сне увижу его таким же.  И  мне  это  удалось.  Странным
образом  во  сне   исчезло   это   непонятное   ощущение   замкнутости   и
ограниченности бесконечного окружающего  пространства,  тлен,  заполнявший
его, приобрел  более  конкретные  и  воспринимаемые  сознанием  очертания,
напоминая теперь поверхность замшелых пней в  поваленном  давнишней  бурей
лесу, воздух стал суше и теплее, а свет, хотя по-прежнему сумеречный и  не
позволявший  как  следует  разглядеть   очертания   предметов,   несколько
усилился. Дрянной человечишко по-прежнему был там, по-прежнему был жалок и
ничтожен на вид, но уже не был так страшен,  как  накануне.  Он  напоминал
теперь узника концлагеря, но узника выжившего и дождавшегося освобождения,
и, проснувшись, я был уверен, что кошмар отступает.
     Все случившееся дальше произошло как бы  помимо  моей  воли,  хотя  в
большинстве случаев я действовал вполне осознанно. Но беда в  том,  что  в
основе всех моих действий лежала, как  мне  теперь  представляется,  некая
начальная предпосылка, над  которой  я  тогда  не  потрудился  задуматься,
подсознательно считая ее, видимо, абсолютной истиной. И это при  том,  что
всегда сознательно не признавал никакие истины  абсолютными  и  готов  был
оспорить любую.
     Тогда я не нашел в себе сил и желания всерьез поразмыслить  над  этим
вопросом. Ведь размышления -  это  суровая  работа,  которая  может  и  не
принести плодов, и я предпочитал не думать, не замечать  существа  стоящей
передо мной изначальной проблемы.  Только  теперь  я,  наконец,  понял  ее
сущность, хотя как и прежде далек от ее разрешения. Я понял, что в  основе
моих действий лежало убеждение, будто существо, наделенное живой душой, не
может быть абсолютным ничтожеством, не может быть  абсолютно  низменным  и
неспособным возвыситься, что душа, которой мы наделены, которая  позволяет
нам ощущать окружающий мир и  самих  себя  в  этом  мире,  самой  природой
обречена  на  устремление  ввысь,  что   нарушение   этого   закона   есть
преступление против самого мироздания. Беды, невзгоды, страдания давят  на
душу, втаптывают ее в землю, но мне  казалось,  что  стоит  освободить  ее
из-под гнета - и она устремится ввысь, потому что если это неверно, то мир
обречен на гибель. Душа, живая душа неизбежно должна стремится ввысь - так
я считал прежде.
     Я не знаю, верно ли это. Но я знаю, что избрал  неверный  способ  для
освобождения души  дрянного  человечишки  из  моего  кошмара  от  тоски  и
безысходности. Понемногу, постепенно я заполнил мир моих  видений  светом,
дал ему небо над головой и твердую землю под ногами,  изгнал  прочь  тлен,
мрак и запустение, наполнил здоровьем и бодростью его тело. Но тоска в его
глазах не  проходила,  и  я  не  мог  отбросить  прочь  кошмарные  видения
недавнего прошлого, отречься от него и позабыть обо всем, не победив  этой
тоски.
     И вот однажды он заговорил. До сих пор меня охватывает омерзение  при
воспоминании об этом, до сих пор я не могу простить себе того,  что  пошел
на поводу у его низменных желаний. Но что еще мог я поделать,  как  мог  я
воспротивиться его воле, которая нашла теперь выражение,  если  я,  как  и
всякий человек, не властен над своими мыслями и  не  могу  стереть  их  из
памяти? А  мысли  мои  -  они-то  и  наполняли  содержанием  мир  дрянного
человечишки, они - уже помимо моей воли - выполняли все его прихоти,  и  я
уже ничем не мог воспрепятствовать ему. Какое-то время -  всего  несколько
дней, потому что  дальнейшее  произошло  слишком  стремительно  -  я  даже
помышлял о самоубийстве. Но меня останавливала мысль о том, что,  совершив
его, я вместо покоя и забвения могу оказаться  вечным  пленником  дрянного
человечишки. А потом уже было поздно...
     Я прекрасно помню, как это случилось, в мельчайших подробностях  могу
описать окружение,  доносившиеся  до  меня  звуки  и  запахи  этого  мира,
одинокую и унылую фигуру дрянного человечишки передо мной. До того момента
он не показывал ни малейшего намека на то, что знает о моем существовании,
и я, странствуя вслед за ним по миру моих  сновидений,  казался  сам  себе
бесплотной  тенью,  сущностью,  лишенной  облика.  И   вдруг,   совершенно
неожиданно, он повернулся ко мне и, скривив губы  в  гнусной  полуухмылке,
произнес: "бабу бы", произнес, глядя мне прямо в глаза  своим  водянистым,
тусклым и мерзостным взглядом, так, что я содрогнулся  от  омерзения  и...
жалости. Потому что в этом стоне его тоскливой и мерзостной  души  услышал
вдруг не только выражение похотливых желаний, но все ту же тоску,  которую
рождает одиночество и никчемность. И - еще неосознанно, еще  интуитивно  -
почувствовал, что терплю поражение в борьбе со своим кошмаром, ощутил, еще
не решаясь самому себе в том признаться, что, стремясь освободить его душу
от гнета низменного, дать ей силы для полета, я сам, своею волей лишаю  ее
желания стремиться ввысь. Потому что, наверное, это стремление,  если  оно
есть, должно само бороться с трудностями, чтобы обрести силу.
     Я не смог противостоять ему, хотя и пытался. Он получил  желаемое,  а
потом уже без задержек получал все, чего  только  хотел  -  море  и  горы,
города и страны, людей, которые бы его окружали, солнце  и  звездное  небо
над головой, потому что не хватало у меня сил отказать ему во всем этом. И
я давал, давал все без отказа, хотя и начинал понимать уже  непоправимость
совершаемого. Но вся беда была в том, что я не находил разумных аргументов
для отказа. Мне было не жалко подарить ему хоть всю Вселенную -  я  считал
мир, в котором он обитает, существующим лишь в моем сознании, считал,  что
получаемое им возникает из ничего, из пустоты, из моего  воображения,  что
оно бесплотно и бестелесно, как и мысль, его породившая. Когда же я понял,
что это совсем не так, было уже поздно.
     Но  сначала  он  исчез,  растворился  в   мире,   порожденном   моими
сновидениями, и я сам, засыпая, переносился в этот мир, так похожий внешне
на мир моей реальности, становился на время полноправным его жителем,  как
и все те миллионы людей, которых помимо моей воли перенесли  туда  желания
дрянного человечишки. Так же, как и они, я жил в  этом  мире  -  ел,  пил,
работал, развлекался, я даже умудрялся спать в этом мире моих сновидений -
но никогда при этом не терял ощущения нереальности,  неправильности  всего
своего окружения. А мир этот, уже неосознанно для меня самого,  все  более
разрастался, пока не сделался в конце концов действительно бесконечным.
     И вот только тогда, проснувшись однажды  в  своем  прежнем,  реальном
мире, я понял, что же происходит. Это только  казалось,  что  мои  уступки
дрянному человечишке никому и ничего не стоили, что они существовали  лишь
в моем воображении. Нет, каким-то непостижимым образом через сознание  мое
мой прежний реальный, обжитой мир сначала понемногу, а потом все  большими
частями перекачивался в мир дрянного человечишки, в мир,  порожденный  его
никчемной душонкой с ее никчемными желаниями. Проснувшись как-то утром,  я
вдруг осознал, что уже давно в реальном своем  мире  не  видел  настоящего
солнца  и  настоящего  неба  -  низкие  тучи  нависли  над  постаревшим  и
обветшавшим городом, и с каждым днем сквозь  них  пробивалось  все  меньше
света. Я смотрел вокруг себя и не узнавал своего города, не узнавал людей,
которые населяли  его,  и  даже  дом  мой,  такой  привычный  и  надежный,
показался мне вдруг чужим, холодным и неуютным.  Я  оглядывался  вокруг  и
видел на всем печать ветхости и запустения -  так,  будто  все  окружавшее
меня за короткий срок  съежилось  и  безмерно  постарело.  Узкие  и  плохо
освещенные улицы под низким серым небом,  старые  дребезжащие  автомобили,
бедно одетые изможденные люди, прижимающиеся к стенам домов - нет, все это
было чужим и незнакомым, все это не было родным моим миром!
     И тогда пришло озарение. Я все  понял  -  но  я  ничего  уже  не  мог
исправить. Ничего.
     Ночью я вновь оказался в мире моих сновидений, и  на  какое-то  время
мне даже удалось убедить себя самого в том, что все происшедшее со мной  -
лишь проявление безумия, что мир тот  -  самый  настоящий,  реальный  мир,
существовавший всегда, прочный и неизменный, и его  не  следует  пугаться,
что я просто запутался в  своих  странствиях  между  сном  и  реальностью,
перепутал действительность и вымысел.
     Но нет! Мир этот не был, не мог быть реальным: ведь все в нем  носило
на себе печать ничтожной  душонки  дрянного  человечишки.  Не  может  быть
реальным мир, где глупость и  ничтожество  торжествуют  над  разумом,  где
подлость и предательство приносят прибыль, а благородство  и  честность  -
одни лишь убытки. Не  может  быть  реальным  мир,  где  самые  возвышенные
устремления благородного духа неизменно оборачиваются  гнусными  помыслами
дрянного человечишки,  подлого,  никчемного,  неспособного  самостоятельно
создать  хоть  что-то  даже  для  поддержания   своего   же   собственного
существования и тем не менее всегда, неизменно одерживающего победу. Такой
мир не может быть реальным, потому что он изначально обречен на гибель.
     Поняв все это, я попытался бежать оттуда. Но было  уже  поздно.  Мира
моей реальности больше не существовало. Проснувшись, я увидел  лишь  мрак,
тлен, холод и запустение. И ни единой живой души вокруг. Я странствовал по
этому погибшему миру, пытаясь найти в нем хоть кого-то, с кем  можно  было
бы разделить скорбь от утраты  -  но  напрасно.  Все,  все  кануло  в  мир
дрянного  человечишки,  чтобы  жить  по  изобретенным  им  законам,  чтобы
существовать неизвестно во имя чего, подавляя в душах своих благие порывы,
ибо вовсе не от них зависит там успех в жизни. И именно я, моя слабость  и
неспособность противостоять желаниям ничтожного духа, пришедшего ко мне  в
сновидениях, послужили тому причиной. Так мелкие уступки способны  творить
великое зло.
     Долгие часы, а быть может и дни странствовал  я  по  жалким  останкам
моего былого мира, изо всех сил стараясь не заснуть, потому что  это  было
единственным  способом  удержаться  в  былой  своей  реальности.  Но  силы
человеческие имеют предел, и я даже не заметил, как снова очутился  здесь,
в этой новой реальности из моего кошмара, которая недостойна  того,  чтобы
существовать.
     С тех пор я все пытаюсь проснуться.





                             Сергей КАЗМЕНКО

                              ФАКЕЛ РАЗУМА




     Ну наконец-то! Где вы  пропадали,  окаянные?  Мы  уж  тут  все  глаза
проглядели. Смеркается уж, а вас все нет и нет. Пропадете - что мы без вас
делать будем? О себе не думаете, так хоть нас с бабкой пожалейте. Мы  ведь
вас все-таки любим, сорванцов эдаких.
     Как это, что может случиться? А если на гвельбов вдруг наткнетесь? Ну
и что, что они  глупые?  Глупые,  зато  сильные.  А  вы  малы  еще,  чтобы
отбиться. Вот когда вырастите, тогда и будете говорить, что гвельбы вам не
страшны. А пока что уж будьте добры меня слушаться и  делать  так,  как  я
велю. Я на своем веку достаточно повидал. Набирайтесь  ума-разума,  покуда
жив. Вот как помру, кто учить-то вас будет?
     Ну ладно-ладно, не сержусь я  больше.  Не  сержусь.  Что  принесли-то
сегодня? Ого, целый мешок! Как это вы дотащили только? Ну молодцы, ребята,
это хорошая добыча. Долго искали? А где это? Это  в  том  высоком  доме  с
балконами? Так там же давно все подчистую  выметено!  Вот  так  история  -
снова, выходит, эта зараза там завелась. С чего бы это? Ну да  ладно,  нам
от этого только польза. Тут, наверное, дня на три хватит,  а  может  и  на
четыре. Говорите, там еще много осталось? Ну раз такое дело, так я  сам  с
вами туда схожу завтра - запасемся на несколько недель,  не  придется  вам
каждый день за растопкой  бегать.  Ну  давай,  Павлик,  развязывай  скорее
мешок, а то у меня пальцы-то не гнутся.  Посмотрим,  что  вы  там  сегодня
добыли.
     О-хо-хо-хо, эти вот отлично гореть будут. Они долго разгораются, зато
от них тепла много. Эти вот похуже, конечно, дымят сильно. А  на  растопку
есть чего? Эти? Пойдут, конечно пойдут. Эй, бабка, Настасья Тимофевна!  Не
слышишь что  ли?  Посмотри,  чего  внуки-то  наши  принесли.  Растапливать
очаг-то, или рано? Ужин-то будешь готовить или нет? Ну  хорошо,  тогда  мы
поджигаем. Посмотрите, ребятки, там, наверное, еще  старый  огонь  раздуть
можно, под пеплом-то. Вот эту  вот  тоненькую  поверх  положите.  Ну  как,
получается? А ты с другой стороны дунь.  Вот  так.  Вот-вот-вот.  Ох,  как
запылало. Кончай, кончай дуть, сорванец! Ну все же пеплом уже засыпал! Вам
бы, негодники, только шалить да баловаться. Никакого соображения,  честное
слово.
     Петька! Ты чего  это  там  делаешь,  безобразник?!  Не  смей  на  это
смотреть! Сколько раз я тебе повторял:  не  смей!  Вот  станешь  гвельбом,
тогда поймешь, почему. Учишь вас учишь, а все впустую. А ну давай ее сюда!
Вот именно эту самую, в  красной  обложке.  Давай-давай,  нечего  прятать.
Картинки! Вот оборву тебе уши, узнаешь у меня картинки! Ты мне  еще  буквы
научись разбирать, так я тебя так выдеру, что месяц сидеть не сможешь. Так
и знай.
     Что?!
     Павлик, а ну-ка подойди. Это что, правда? Ну, признавайся - правда? И
не смей брату кулак показывать! Ты  мне  отвечай  -  ты  правда  на  буквы
смотрел? Ну что с тобой делать? Ведь сколько раз предупреждал - не  смейте
разглядывать эту гадость! Ты что, совсем нас с бабкой  осиротить  надумал?
Отца вашего уберечь не сумели -  так  теперь  и  вы  оба  туда  же,  и  вы
гвельбами стать захотели? А нам с бабкой что, утопиться прикажешь? А? Мало
того, что сам этим делом занимаешься, так и брата  учишь.  Вот  запру  вас
обоих в чулане, тогда узнаете у меня, почем фунт лиха. Вон гляди, гляди  -
довел бабку до слез. Гляди! Стыдно, небось? Стыдно? То-то  же.  Ладно,  не
плачь, Настасья Тимофевна, не плачь. Ну иди, ну утешь ее,  скажи,  что  не
будешь больше. Иди, иди. И ты, Петя,  тоже  иди.  Утешьте  бабушку.  И  не
расстраивайте ее больше, она и так опомниться с тех пор, как отец-то ваш в
гвельба превратился, не может.
     Ну ладно, ладно, кончай плакать, Настасья Тимофевна. Кончай  плакать,
давай лучше дело делать.  Слезами-то,  чай,  делу  не  поможешь.  Давай  я
котелок-от повешу. Хорошо  как  разгорелось.  Вот  эту  только  в  зеленой
обложке подложу еще сбоку, и полный порядок. Ишь как запылали,  проклятые!
Что это?.. Это ведь... Ох, больно-то как, господи...
     Воды... Воды  дайте...  И  воротник...  О-о-ох,  отпустило...  Да  не
суетись ты, уже отпустило... Ничего, ничего, уже...  прошло  уже  почти...
Голову мне только приподними... Ну  подложи  чего-нибудь  под  голову,  ну
неужели не понять? Что ты, до утра так  держать  будешь?  И  не  причитай,
будто впервой. Полежу чуток и оклемаюсь. Старость  не  радость,  известное
дело. Я просто как увидел ее... Ну обложку эту... Ну будто под дых мне кто
ударил. Ну да, название я прочитал случайно. Вот даже дыхание перехватило,
как вспомнил. Это ведь та самая... Ну  помнишь,  рассказывал  же  я  тебе,
Настасья - ну та самая это книга. Да нет же, не перепутал. Ну как  я  могу
такое перепутать?! Думай, что говоришь! Я еще из ума-то не  выжил.  Я  ее,
проклятую, до смерти не забуду. И переплет у нее тот же самый. И  название
- ну я тебе говорил же. Тьфу, да "Рабочая гордость"! Вспомнила? Ну  то-то.
Она самая. Роман-трилогия. И автор тот же - Мирон Хухряков.  Ну  посмотри,
если не веришь, вон у нее обложка-то еще и не загорелась с  этой  стороны.
Не хочешь смотреть? Ну и правильно, нечего обо  всякую  гадость  мараться.
Приснится еще, не дай бог. Ты лучше вот что, иди-ка ужином занимайся, а то
сорванцы  у  тебя  совсем  оголодают.  Нечего   вокруг   меня   крутиться.
Нечего-нечего. Мне вон ребята, если что, помогут.
     Совсем наша бабка разволновалась. Будто впервой сердце  схватило.  Со
мной, почитай, так уж десять раз, наверное, было.  С  тех  пор,  как  отца
вашего, гвельба, повстречал в городе случайно. Да  я  вам  рассказывал  об
этом. Тогда-то я вообще чуть концы не отдал. Эх, не уберегли мы  его.  Моя
вина, никак себе простить не могу. А ведь как старались, как  старались...
Вот и вас тоже, шалопаев, берегу-берегу, а что толку? Одно расстройство  с
вами, честное слово.
     Что это за "Рабочая гордость", спрашиваете? Да памятное это название,
видел я его раньше. Это еще в то время,  когда  о  гвельбах  и  слыхом  не
слыхивали, когда кругом  одни  только  люди  жили.  А  людей  вокруг  было
столько, что вы и не поверите. В каждом доме в городе  люди  жили,  да  не
одна семья, а сразу много. По улицам автобусы да троллейбусы ходили. Метро
под землей... А  как  тогда  жили...  Рассказать?  Да  сколько  же  можно,
ребятки? Я ведь, почитай, уж сотню раз вам все это рассказал, а вам все не
надоест никак. Да и тяжко мне  все  это  вспоминать...  Ну  ладно,  ладно,
уговорили, языкастые. Так уж и быть, расскажу. Только вот что, расскажу  я
вам сегодня, пожалуй, совсем другую историю. Раз уж  этот  Мирон  Хухряков
мне на глаза попался, расскажу я вам, откуда я его знаю. Даст бог, будут у
вас свои внуки, вы и им эту историю передадите.  Поучительная  потому  что
история.
     А дело так было. Работал я тогда в книжном магазине, в  самом  центре
города. Отцу вашему тогда и десяти еще не было, помладше  тебя,  Петя,  он
был, ну а мне, стало быть, стукнуло ровно сорок лет. Жили мы не  то  чтобы
очень хорошо, но вполне прилично. Сейчас и вспоминать странно -  телевизор
цветной, ванная, электричество, холодильник... Э-эх! И все вроде бы шло по
заведенному порядку. О каррах этих распроклятых тогда никто  и  слыхом  не
слыхивал, а если и приходило кому в голову,  что  неладное  что-то  вокруг
творится, то он старался об этом зря да с  кем  попало  не  разговаривать.
Так, дома на кухне, или в курилке, когда  все  свои  кругом.  Потому  как,
сказать по чести, непорядка тогда кругом было изрядно, и на этом  фоне  то
злодейство, что нам карры приготовили, как-то не выделялось.  Ну  а  когда
люди стали  тысячами  в  гвельбов  превращаться,  так  уже  и  предпринять
что-либо поздно было. В одночасье,  почитай,  весь  мир  рухнул.  Немногие
тогда сумели понять, в чем же дело, и из этих немногих  лишь  малая  часть
смогла уцелеть.
     Ну кому в голову могло прийти, что агинки  -  самые  настоящие  живые
существа, способные размножаться? Что  карры  создали  их  специально  для
того, чтобы перевести род людской? Это сейчас нам все понятно -  и  то  не
все, наверняка, главное-то и сейчас никто понять не  способен  -  а  тогда
вообще только сумасшедший взялся бы всерьез  отстаивать  такие  воззрения.
Если бы, скажем, за полгода до  того,  как  все  рухнуло,  пришел  ко  мне
человек и сказал,  что  агинки  уничтожают  настоящие  книги,  а  человек,
который их читает, рискует стать гвельбом, я бы, скорее всего, послал  его
к психиатру. Ну не укладывалось это в систему наших представлений о  мире,
и  все.  Уж,  казалось  бы,  я,  работая  в  книжном  магазине,  ежедневно
сталкиваясь с тем, что приходится продавать, знал, что происходит массовое
оболванивание людей - но мне и  в  голову  не  приходило,  что  это  может
служить в качестве оружия нападения на человечество.
     А ведь было над чем задуматься. Примерно за полгода до трагедии к нам
в магазин стали иногда поступать престранные книги - мы  тогда  восприняли
их как вопиющий типографский брак. Помнится, обратно все отправляли, а те,
бывало, нам снова все в магазин присылали, отказывались  принимать.  Вроде
бы, отлично изданные томики, на великолепной бумаге -  а  внутри  сплошная
абракадабра. Помню,  когда  несколько  пачек  такой  "литературы"  впервые
поступило, чуть животы со смеху не надорвали. У нас все новые  поступления
старина Михеев распаковывал. И вот выходит  он  как-то  раз  со  склада  и
трясется весь от смеха. Ну давится буквально. А в руке книжку держит.  Мы,
конечно, к нему - чего, дескать, смеешься? А он даже и объяснить не может,
красный весь, из глаз слезы  в  два  ручья  текут.  Присел  в  уголок,  за
полками, а нам, значит, книжку-то эту и сует. Мы ее раскрыли -  ну  тут  и
пошла потеха. Что ни слово, то такая абракадабра - и в то же время  что-то
ведь осмысленное во всем этом было. Такие, скажу я вам, фразы да  словечки
попадались - за них бы юмористы всякие душу продать могли. Юмористы -  это
те, кто других смешить старался. Были в то время, ребятки, даже такие  вот
у людей занятия, хотя по большей части не до смеха нам было.
     Покупатели в тот день, помнится, на нас вот такими глазами смотрели -
понять никак не могли, чему мы  радуемся.  Ну  не  объяснять  же  каждому,
правда? А мы то и дело снова хохотать начинали вроде бы без причины. После
работы некоторые даже захотели себе по книжке такой купить, но  оказалось,
что директорша наша уже все три пачки назад на типографию отослала. Михеев
их и повез, его это было дело. Полдня, значит, он все книжку листал да  со
смеху покатывался, ну а после обеда повез их все  назад  в  типографию.  А
наутро на работу не явился - заболел. Да как  заболел-то  -  его  "скорая"
прямо в психушку увезла. Побывали мы там у него - тяжкое  зрелище.  Ну  да
вам-то нечего объяснять, вы этих гвельбов  достаточно  навидались.  А  нам
тогда впервые гвельба увидеть пришлось, и не понимал  никто,  даже  врачи,
что с ним стряслось такое. Вчера еще был нормальным здоровым человеком - и
на тебе, во что превратился. Тогда, конечно,  никто  не  понимал,  что  со
всеми, кто агинки читает, такое непременно случится. И мы все -  ведь  так
близко от гибели были. Спасибо директорше, что отослала агинки назад.
     Но в остальном жизнь по-прежнему шла. Правда, говорили, что  какая-то
странная эпидемия началась. То родственница у кого-то в  психушку  угодит,
то на работе у знакомого кто-то... Но в газетах ни о чем таком не писали -
тогда наши газеты стремились вселять во всех нас бодрость и оптимизм. Даже
о том, что по всему миру такие странные вещи происходят,  никто  почти  не
знал. Оно и понятно - откуда? Радио оттуда глушили, как водится, а  ездили
за границу немногие. Конечно, если бы у нас такой  напасти  ну  совсем  не
было, тогда бы уж, как водится, мы позлорадствовали над  безмозглыми,  что
за бугром живут. Ну а раз у самих не все в порядке, значит только и могли,
что молчать.
     Потом, наконец, даже  до  правительства  нашего  дошло,  что  молчать
дальше  нельзя.  Стали  путаные  и  непонятные  рекомендации   появляться.
Вызывайте, мол, врача, выполняйте все предписания. Как будто гвельбу  хоть
один врач помочь может. И никто, конечно, не связывал болезнь эту странную
с книгами.
     Эх, книги... Вот ведь времечко было. Можно было  безо  всякой  боязни
подойти к книжной полке, снять любимый томик, раскрыть... "Война  и  мир",
Пушкин... Детективы там всякие, фантастика...  Я  с  детства  страсть  как
читать любил. Потому, наверное, и пошел в торговлю книжную работать. А где
же еще книги-то интересные было добыть, как  не  в  магазине?  Ну  да  вам
сейчас этого не объяснишь. А какую  я  библиотеку  собрал...  Это  теперь,
когда книг-то настоящих, наверное, и не  осталось  вовсе,  когда  все  они
превратились в агинки, которые в  руки-то  взять  без  чувства  гадливости
нельзя,  странно  вспоминать  о  том,  с  каким  почтением  мы  к   книгам
относились. Тогда все это естественно было.
     Ну да, правильно, Павлик, отвлекся я снова. Я  же  и  правда  про  ту
агинку  хотел  рассказать,  от  которой  со  мной  такая   неприятность-то
приключилась.  Помню  я  ее,  проклятую,  прекрасно  помню.  Перед   самой
катастрофой это случилось. Такое тогда стало происходить, что никто понять
не мог, в чем же дело. Ну  просто  с  ума  люди  сходили  -  вдруг,  почти
одновременно, ну в течение двух-трех недель у всех почти поисчезали  самые
лучшие, самые любимые книги. А вместо них на полках  стояло  невесть  что.
Агинки, конечно, стояли, но  мы  этого  еще  не  понимали.  Все  ведь  как
происходило? Приносил, скажем, человек к себе домой агинку  -  они  быстро
эволюционировали, и таких агинок, что Михеева погубила, я лично больше  не
встречал. Внешне они вполне прилично теперь выглядели, книги как  книги  -
мало ли макулатуры тогда печатали.  Взять  хотя  бы  эту,  тьфу,  "Рабочую
гордость" Хухрякова - да таких книг тогда было до черта!  И  вот  приносил
человек домой агинку и ставил ее на полку. А она же, зараза, живая, ее  же
карры специально нам на погибель такой сделали. Я не раз потом видел,  как
дальше-то все происходит.  Поначалу,  значит,  она  намертво  слипалась  с
соседними книгами, так что и  отодрать  было  невозможно,  и  раскрыть  не
удавалось. Ну как бы клеем все страницы слеплены. Если никто не пытался их
достать и раскрыть часа два-три, то ничего и заметить  было  невозможно  -
стоят себе книги на полке и стоят. Ну а потом они  разлеплялись,  и  рядом
стояло  уже  несколько  агинок.  Причем   совершенно   разных,   вот   что
поразительно. И каждая из них  была  способна  поглощать  новые  книги.  И
каждая из них была  опасна,  потому  что  человек,  взявшийся  ее  читать,
неизбежно превращался в гвельба. Ну а про гвельбов я вам  рассказывать  не
стану, гвельбов вы и без меня видели.
     Так вот и  с  моей  библиотекой  случилось.  Слышал  я  от  некоторых
знакомых, что такое происходит. И еще заметил, что многие из  тех,  с  кем
такое вот дело случилось, вскоре заболевают той самой странной болезнью. И
вот когда с моей собственной библиотекой случилась эта страшная вещь, я  и
подумал, что, значит, сам с ума схожу. Не знал я  тогда,  что  это  зараза
книги мои пожрала, я думал, что сам ума  лишился  и  на  месте  нормальной
книги черт те что вижу. Страсть как перепугался. Хорошо еще, Настасьи дома
не было, у родственников они с  сыном  гостили,  а  то  не  знаю,  что  бы
случилось.
     Ну вот, обнаружил я это дело утром, перед выходом на  работу.  Можете
вообразить, каково мне было. Но взял себя в руки, собрался,  поехал.  Хожу
по своему отделу - и на полках-то книжных то же самое вижу. Ну  ни  одного
названия знакомого, а все то же самое. Все, думаю, конец мне пришел.  Так,
знаете, горько сделалось. Уж лучше бы,  думаю,  под  трамвай  попасть  или
утопиться - насмотрелся уже на гвельбов и самому таким стать ну  никак  не
хотелось. А сказать кому-нибудь, что со мной творится, не решаюсь -  тогда
слухи ходили, что это все заразно, на взводе люди были.
     И вот, представьте, стою я в полном смятении за прилавком, и подходит
ко мне молодой такой  детина.  Рожа  красная,  здоровая.  Книгу,  говорит,
купить хочу. Дядька у меня, говорит, книголюб, иду к нему на юбилей,  надо
что-то преподнести - а сам знаки такие  пальцами  делает.  Ну  всем  тогда
понятно было, что означают - хорошую-то книгу купить просто так было давно
уже невозможно, а из-под прилавка с доплатой удавалось. Тем, у кого деньги
были. Но я этим никогда не промышлял, потому сделал  вид,  что  не  понял.
Вон, говорю, книги, хорошие, выбирайте. А сам не  знаю  уж  почему  его  и
спрашиваю: а что, дескать, богатая у вашего дяди библиотека? Что, мол,  за
книги там у него: классика, современная литература,  поэзия?  А,  говорит,
Толстой там всякий да Гоголь с  Моголем.  И  заржал  еще  так,  будто  что
остроумное сказал.
     А я, знаете, в таком состоянии был, что собой уже не владел. Ну почти
что с ума сходил - только потому так себя и повел дальше.  Только  потому,
наверное, мы с Настасьей Тимофевной и уцелели. Я как услышал про Гоголя  с
Толстым, так сразу ну словно бес какой в  меня  вселился.  И  нашептывает,
нашептывает: дескать должен ты себя на них проверить, и  все  тут.  Ну  не
смешно? Пошел бы в библиотеку какую или еще куда -  нет,  обязательно  мне
было к тому дядьке переться. В общем, почти совсем свихнулся.
     Ну так вот, а дальше так дело было. Спихнул я ему эту самую  "Рабочую
гордость" - благо, переплет красивый, это его убедило, а сам, обо всем  на
свете позабыв, даже не одевшись, за ним из магазина-то и выскочил. А  была
уже осень и дождичек даже моросил - но мне  хоть  бы  что.  И  не  замечал
ничего вокруг. Только бы, думаю, парня этого не потерять из  виду.  Только
бы его не упустить.  И  так,  знаете,  умело  за  ним  шел,  что  он  меня
долго-долго не замечал.
     Дошли мы, значит, до метро, вошли в вестибюль  и  поехали  вниз.  Да,
Петенька,  правильно,  метро  -  это  те  самые  подземелья,  куда  я  вам
строго-настрого спускаться запретил. Потому как опасно там сейчас,  всякая
гадость живет, да и вообще все разваливается, завалить даже может. Ну а  в
то время это был самый удобный вид транспорта. Тепло и  светло,  и  поезда
через одну-две минуты ходят. Так мы с ним в поезд сели  и  проехали  через
весь город. Он на  меня  даже  и  не  оглянулся  ни  разу,  раскрыл  книгу
купленную и все читал про эту самую рабочую гордость. В  метро  тогда  все
почти читали, такой был обычай. Наконец, двинулся он к выходу, ну и  я  за
ним. Наверх поднялись, до остановки автобусной дошли, и вот тут-то он меня
и приметил. Ты, говорит, откуда здесь взялся, мужик? Соврал я ему  что-то.
Живу, мол, здесь рядом. Он посмотрел на меня, пальцем так у виска покрутил
и залез в автобус. А я за ним. Так и доехали с  ним  до  самого  дома  его
дядьки. А потому, Павлик, пальцем  он  крутил,  что  вид  у  меня  был  не
уличный. В пиджаке под осенним дождем тогда  никто  не  ходил,  разве  что
психи - вот он меня за психа такого и принял.  Ну  а  когда  я  за  ним  в
подъезд сунулся, он уже  совсем  убедился,  что  с  каким-то  ненормальным
столкнулся.  Поворачивается  ко  мне  и  говорит,  что  иди-ка,  мол,   ты
подобру-поздорову, пока зубы целы. Убедил меня, словом, дальше за  ним  не
ходить.
     Да мне и не больно надо было. Подъезд я определил, а попозже прошелся
по лестнице и высмотрел, в какой квартире гуляют. Потом до  вечера  торчал
на площадке этажом выше, пока не убедился, что  парень  мордастый  из  той
самой квартиры вышел. Ну тогда я уже  спокойно  домой  поехал.  А  с  утра
пораньше оделся попредставительнее, документы кое-какие захватил на всякий
случай и отправился прямиком в эту квартиру. Правда, прогулка накануне мне
дорого далась, чихал я вовсю да кашлял, и голова болела, но я на  все  это
рукой махнул. И на то, что на работу идти надо, тоже плюнул - не  до  того
мне совсем было.
     Звоню - открывает мне дверь пожилой человек  довольно  интеллигентной
наружности. Но вид у  него  какой-то  странный,  растерянный  какой-то  до
крайности. Я толком даже не придумал тогда, что ему говорить буду, да  так
и ляпнул прямо с порога - слышал, мол, что  у  вас  имеются  во  множестве
сочинения отечественных классиков. Хотелось бы, мол, лично  убедиться.  Ну
что глупее придумаешь? Но он,  знаете,  в  таком  состоянии  был,  что  не
удивился даже. Скажи я ему, что я царь Навуходоносор и прибыл из  Вавилона
- и то, наверное, принял бы как должное. В общем, пригласил он меня войти,
прошли мы в комнату большую - кабинет, наверное - показывает он  на  шкаф,
что справа от окна и говорит:  вот,  дескать,  там  Толстой,  Достоевский,
другие классики. Я как увидел все это - ну будто  груз  с  души  свалился.
Дорогой вы мой, говорю, вы же спасли меня буквально! Вы  же  меня  с  того
света вытащили. К полкам кинулся,  стал  томики  знакомые  ощупывать  -  у
меня-то ведь точно такое же собрание сочинений Толстого  было  -  и  вдруг
вижу, что первого-то тома нет. А стоит  вместо  него  книженция  какого-то
Блеховецкого, а рядом с ней - уже знакомая мне "Рабочая гордость".  Теперь
бы я сразу сообразил, что случилось, а тогда ничего,  конечно,  не  понял.
Спрашиваю его: а это, мол, что такое? Это, отвечает, племянник  мне  вчера
подарил. Юбилей, говорит, у меня вчера был. Вы меня, говорит, извините, но
я совсем не в себе. Мне, говорит, жена его только что звонила, с  ним  эта
самая страшная болезнь приключилась. Совершенно, говорит, внезапно. Такой,
говорит, здоровяк был. Вы, мол, меня извините,  но  не  могу  вам  сегодня
уделить внимания. Зайдите, говорит, в другой раз. Не знаю уж, за  кого  он
меня принял - не в себе человек был.
     Сейчас-то я сразу же сообразил бы, что с  тем  парнем  случилось.  На
моих же глазах он в метро  агинку  ту  читал.  А  мы  тогда  просто  чудом
уцелели. И все потому, что я как приехал домой, так  и  слег  с  простудой
страшной. Как раз Настасья Тимофевна с отцом вашим вернулась, уложила меня
в постель, доктора вызвала - и пошла кутерьма. И так я,  ребятки,  заболел
удачно, что как раз самое-то страшное время и сумели  мы  пережить,  когда
большинство населения в несколько дней буквально в гвельбов  превратилось.
Что было потом - вспоминать страшно. Но тогда мы уж сумели разобраться,  в
чем причина, тогда те, кто уцелел, к агинкам и подойти боялись, не то  что
читать их. Ведь вредность от агинки -  она  накапливается.  Сегодня  здесь
строчку прочитаешь, завтра там  полстраницы,  послезавтра  еще  где-то  на
картинки посмотришь. А потом вдруг раз - и ты уже не  человек,  а  гвельб.
Так  вот  с  большинством  людей  и  случилось.  А  потом  и  сами   карры
появились...
     Ну да про карров вы побольше моего, наверное, знаете. Где  их  теперь
не встретишь? Хорошо еще, что нет у них, видно,  других  способов  извести
род человеческий, кроме как через  агинки,  потому  и  можно  их  пока  не
бояться. Хотя кто разберет, что они завтра придумают?  Хитрость-то  у  них
воистину дьявольская, а от соблазна, если читать  умеешь,  ох  как  трудно
удержаться. Вот и отец ваш... Да что говорить - уж как мы с бабкой бьемся,
чтобы вас до этой заразы не допускать,  и  то  с  трудом  удается.  А  его
удержать уж и вовсе было невозможно. И что с того, что он где-то еще живой
бродит, что подкармливают карры гвельбов уцелевших?  Как  человек  он  уже
давно умер.
     Ну-ка, Павлик, посмотри, сгорела там эта "Рабочая гордость"? Как  это
- в сторону отвалилась? Надо же было следить как следует.  Ну  ладно,  тем
лучше. Мы сейчас ее приговорим по такому случаю. Ну-ка принеси мне  трубку
латунную из сарая. Да-да, ту самую. И проволоку. Вот,  молодец.  А  теперь
держи вот так, а ты, Петя, прикручивай. Вот, здорово получилось, теперь  и
поджигать  можно.  Не  сердись,  Настасья  Тимофевна,  так  надо.  Видишь,
загорелась, проклятая! Пошли во двор. Вот, глядите, как  пылает.  И  пусть
все карры подохнут от злобы! Пока мы с вами, ребятки, можем  зажечь  такой
вот факел разума, им нас не одолеть.
     Ну ладно, теперь и в дом можно идти, ужинать бабушка зовет. Поедим, а
потом попросим ее рассказать "У Лукоморья" и еще чего-нибудь из Пушкина. А
я вам расскажу про Золотого теленка. Мы еще живы, ребятки, мы еще  кое-что
помним. Мы еще поборемся.





                              БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ


     Тугрина я не люблю.
     Его никто не любит. За что его  любить?  Уж  не  за  то  ли,  что  он
постоянно зудит над ухом о необходимости строго соблюдать  инструкции,  об
ответственности за свои поступки и прочей подобной ерунде? Или, может,  за
то, что он постоянно всем недоволен и постоянно показывает свое умственное
превосходство над окружающими?  Или,  может,  за  то,  что  он  без  конца
напоминает о совершенных когда-то  ошибках?  Его  послушать,  так  все  мы
давным-давно были бы уже покойниками, не будь  в  нашем  экипаже  дорогого
Тугрина. Другие как-то летают без его помощи - и ничего,  и  даже  процент
аварийности на нашей линии вот уже три года как почти не растет.  Так  что
будь моя воля, я бы таких Тугринов на  пушечный  выстрел  не  подпускал  к
Галактическому флоту.
     Впрочем, теперь это и так дело решенное. Убежден, после того, что  он
нам рассказал сегодня, ни один экипаж не согласится терпеть  его  в  своем
составе.
     А началось все, как обычно, в кают-компании. Как обычно,  потому  что
Тугрин только там и позволяет себе отвлечься на  нерабочие  разговоры.  На
посту он, конечно, занят только делом. Даже я в его  присутствии  стараюсь
во время вахты не отвлекаться.  Что  уж  тут  говорить  о  молодых  членах
экипажа, способных без разбора подражать кому  угодно.  Бин,  наш  молодой
помощник штурмана, после того, как Тугрин за  три  секунды  до  выхода  из
очередного  траверза   сумел   перекрыть   забытую   вахтенными   задвижку
центрального смесителя - а вы понимаете, чем нам это грозило - даже назвал
его настоящим человеком. Я чуть со смеху не подох.
     Так вот, сидим мы в кают-компании,  отдыхаем  после  вахты,  беседуем
спокойно, и вдруг раздается громкий голос Тугрина:
     - Бывают вещи и почище твоих дажвоблей!
     Я, конечно, обернулся. Тугрин сидел в углу, совершенно один, и ни  на
кого не глядел. Но обращался он, несомненно, к Бину, который  разговаривал
неподалеку с тремя молодыми стажерами. Бин пришел  к  нам  совсем  недавно
после такой же стажировки, и из него еще  не  успело  выветриться  желание
всем подряд рассказывать о всяких диковинных вещах, на  которые  он  успел
насмотреться.
     - Ну уж и бывают, - несколько обиженным тоном ответил он. - Я  что-то
не слышал ни о чем подобном.
     - А от кого тебе было слышать? От этих, что ли? - это Тугрин нас имел
в виду. - Так им же на все на свете давно наплевать.
     И после таких вот выпадов он рассчитывает, что к  нему  будут  хорошо
относиться. В конце концов, существуют же определенные правила  поведения,
которые необходимо соблюдать, если уж называешься человеком.
     Бин, конечно, начал спорить. Вот не понимаю я этого.  Зачем  спорить,
зачем что-то доказывать, если от разговоров все  равно  ничего  вокруг  не
меняется? По мне так лучше с чем угодно согласиться, зато  жить  спокойно,
чтобы никто к тебе не приставал. Но Бин молодой, он еще этого не понимает.
     - Ну посуди сам, - сказал он. -  Эти  дажвобли  же  выработали  самый
совершенный способ маскировки. В случае опасности они просто  исчезают  из
вида.
     - Существует способ маскировки гораздо более совершенный. Мимикрия. И
лучше всех в нашей Галактике ею овладели слизняки.
     - Ты имеешь в виду крабиллусов?
     - Да, я имею в виду именно слизняков, - с каким-то вызовом  в  голосе
ответил Тугрин и медленно обвел взглядом всех сидящих в кают-компании.
     Мне, когда он так вот смотрит, всегда почему-то нехорошо  становится.
Теперь-то я понимаю, почему.
     - Не очень-то им эта способность помогла, - вступил в разговор  Регг,
первый помощник капитана. - Их же теперь почти не осталось.
     - Их гораздо больше, чем принято думать. Просто они  научились  лучше
маскироваться. А встретить их можно практически на  каждом  шагу.  Полгода
назад я даже встретил одного у самой базы, на Красном озере.
     - Ты известил об этом руководство?
     - Нет. Я его просто застрелил.
     В  кают-компании  сразу  стало  тихо.  Его   слова   были   настолько
неожиданными, что у всех нас даже дыхание  перехватило.  Это  же  надо  до
такого додуматься - застрелить  крабиллуса!  От  Тугрина,  конечно,  всего
можно было ожидать, но такого...
     - Н-насколько мне известно, - сказал, наконец, Регг, нервно покусывая
губы. - Крабиллусы уже давно находятся под охраной. Т-ты должен был  знать
это. М-может, ты пошутил?
     - Может, и пошутил, - Тугрин криво усмехнулся.
     - Ну конечно пошутил, - Регг облегченно вздохнул.  -  Откуда  взяться
крабиллусу возле базы?
     - А откуда они взялись на каждой мало-мальски пригодной для  обитания
планете Галактики?
     Говорят, так оно в свое время и было.  Куда  бы  ни  прилетали  люди,
везде  они  находили  крабиллусов,  этих  милых  и  совершенно  безобидных
существ, единственной защитой которых была способность  принимать  внешний
облик предмета, безразличного для тех, кто хотел бы причинить им зло.
     - Ты же знаешь гипотезу Грао-Гудона. Кто-то занимался их  расселением
- ведь они улучшают среду своего обитания.
     - А тебе не кажется странным, что этот  кто-то  не  оставил  по  себе
никаких следов, а слизняки живут себе и  процветают?  Я  бы  даже  спросил
иначе: тебе не кажется это зловещим?
     - Ну уж ты и скажешь: зловещим, - вмешался в разговор Сангр.  -  Мало
ли что могло произойти с разумом?
     - А что ты понимаешь под разумом?
     - Я не философ. Разум есть разум, чего тебе еще нужно?
     - Вот именно, - с каким-то удовлетворением  изрек  Тугрин.  -  Ты  не
философ. Ты пилот. Но у нас ведь есть автоматика. Зачем же нужен ты?
     - Мало ли что может случиться? Всего не предусмотришь.
     - Вот это и есть то, что отличает разум - способность  действовать  в
непредсказуемой ситуации.  Там,  где  все  стабильно  и  неизменно,  разум
проигрывает в схватке с  приспособляемостью.  Поэтому  разум  -  это  бунт
против неизменного мира, а разумный, мыслящий человек - всегда бунтарь.  С
самого зарождения  цивилизации  человек  не  соглашался  с  тем,  что  его
окружало, человек творил, он изменял окружающий мир  и  изменялся  сам,  и
именно это и позволило ему, такому слабому и неприспособленному, подчинить
себе всю Галактику.
     Тугрина понесло. Он даже раскраснелся весь от этой речи.  Никогда  не
думал, что у него настолько нарушен пигментный баланс.
     - Хороша была бы цивилизация, если бы все подряд  были  бунтарями,  -
сказал Регг. - Долго бы она просуществовала.
     - А долго ли просуществует  цивилизация,  где  вообще  нет  бунтарей?
Долго ли просуществует в  меняющемся  мире  цивилизация,  где  все  истины
считаются вечными и неизменными,  где  каждая  новая  идея  встречается  в
штыки?
     Я уже не раз все это от него слышал. И долдонит, и долдонит одно и то
же. Задурили ему когда-то в молодости голову, вот он и не может до сих пор
успокоиться. Хорошо еще, умею я отключаться. Я прикрыл глаза и задремал. И
только  минут  через  десять,  почувствовав,  что  в  кают-компании  стало
необычайно тихо, очнулся и огляделся по сторонам.  Все,  даже  наш  старик
капитан, который и в рубке постоянно дремлет, внимательно слушали Тугрина.
     - Это для вас для всех они крабиллусы, - говорил тот,  ни  к  кому  в
отдельности не обращаясь. - Я тоже их когда-то называл так. Но  однажды  я
увидел, на что способны эти твари, и с тех пор не могу называть их  иначе,
как слизняками.
     Случилось это лет шестьдесят, наверное, назад. Мы с Элхоном  работали
тогда в Свободном поиске. Было тогда такое подразделение  в  Галактическом
флоте. Потом его упразднили: кого сейчас могут интересовать тайны, что еще
хранит наша Галактика?  Но  во  времена  моей  молодости  Свободный  поиск
существовал, и шли туда самые смелые и способные пилоты.
     Скромностью Тугрин никогда не отличался.
     - Во время того трижды проклятого полета  мы  с  Элхоном  обследовали
сектор ЭД-86, - продолжил он. - Для тех, кто не  знает,  поясню:  это  два
рассеянных  скопления  на  периферии   первого   спирального   рукава   по
полторы-две  тысячи  звезд  в  каждом.  Чтобы  обследовать  эти  скопления
детально, потребовалась бы  солидная  экспедиция  из  нескольких  десятков
звездолетов. Мы  же,  работая  в  Свободном  поиске,  многократно  снижали
затраты, указывая, куда  следует  направить  исследовательские  отряды,  а
какие объекты не представляют интереса.  Искали  мы  все,  что  угодно:  и
планеты, пригодные для жизни, и  обитаемые  миры,  и  запасы  минерального
сырья, и необычные формы живых  организмов,  а  попутно,  где  только  это
оказывалось возможным, занимались охотой на слизняков.  Я  вижу,  кое-кого
здесь это коробит, но тогда, к вашему сведению,  слизняков  промышляли  по
всей Галактике. Ведь мимикрическая железа этих  тварей  -  та  самая,  что
позволяет им столь быстро менять свой облик - содержит огромное количество
редкоземельных элементов. А тогда потребность в этих элементах вдруг резко
возросла - теперь-то я понимаю, почему. И нас  попросту  обязывали  везде,
где только можно, охотиться на крабиллусов - слизняки тогда  попадались  в
своем  первозданном  виде  почти  везде.  Лично  мне  охота  эта   никогда
удовольствия не доставляла. Тягостно ощущать себя убийцей, лишающим  жизни
другое существо ради каких-то преходящих  ценностей.  Другое  дело,  когда
убиваешь врага...
     И вот, когда работа наша уже  близилась  к  завершению  и  пора  было
думать о возвращении на базу, произошло несчастье.
     Заканчивалась моя  вахта.  Я  вывел  скутер  из  очередного  траверза
неподалеку от двойной звезды, убедился, что  в  ближнем  пространстве  нет
ничего угрожающего, встал и пошел будить Элхона. Устал я  зверски,  потому
что больше суток не вылезал из пилотского кресла, решив  дать  Элхону  как
следует отоспаться - вот уже несколько дней, как  он  чувствовал  какое-то
недомогание.
     Когда, войдя в каюту, я тронул его  за  плечо,  чтобы  разбудить,  то
сразу почувствовал, что дело  неладно.  Он  лежал  совершенно  неподвижно,
отвернувшись к стене, и, казалось, даже не дышал.  Я  снова  коснулся  его
плеча - оно было горячим, это чувствовалось даже сквозь ткань рубашки.  На
попытки разбудить его  он  никак  не  реагировал.  С  трудом  удалось  мне
перевернуть его на спину - тело  было  как  резиновое,  руки,  согнутые  в
локтях, торчали теперь вверх и не желали разгибаться, колени были  прижаты
к животу, а голова откинута назад, так что затылок вдавился в  подушку.  Я
приложил ухо к его груди - сердце  билось  едва  слышно.  Пульс  почти  не
прощупывался.
     Я не медик, но кое-чему нас тогда обучали. Распознать лихорадку Кэлбо
особого труда не составило. Болезнь крайне тяжелая, но  вполне  излечимая,
если вовремя оказать помощь.  Достаточно  ввести  пять  доз  универсальной
вакцины Штарра - было тогда такое лекарство.  Вы,  конечно,  о  нем  и  не
слыхали, как и о самой лихорадке Кэлбо - вот  уже  лет  двадцать,  как  не
отмечено ни одного случая этого заболевания.  Что  очень  странно  -  ведь
возбудитель выявить не удалось, и меры профилактики не были разработаны.
     Впрочем, если знать, в чем дело, то ничего  странного  в  этом  факте
нет.
     Я кинулся к аптечке, вскрыл контейнер срочной помощи и стал рыться  в
содержимом.  Знакомой  коробки  с  красными  и  фиолетовыми  полосами   не
оказалось. Как выяснилось позднее, незадолго до нашего вылета пришли новые
указания о комплектации аптечек на  скутерах  свободного  поиска.  Вакцину
Штарра заменили несколькими более эффективными  препаратами  направленного
действия - но ни один из этих препаратов не помогал при лихорадке Кэлбо.
     За  себя  я  не  боялся,  контактным  способом  лихорадка  Кэлбо   не
передается. Но вот положение Элхона, если бы мне не  удалось  оказать  ему
помощь  в  течение  ближайших  суток-двух,  было  совершенно  безнадежным.
Оставалось надеяться только на чудо -  уж  слишком  далеко  мы  забрались,
чтобы всерьез рассчитывать за такой срок достичь какого-нибудь  обитаемого
мира.
     Я вернулся в рубку, ввел данные в анализатор и запросил лоцию.  Ответ
мало обнадеживал - до базы  более  десяти  суток  полета  в  форсированном
режиме с пятью десятками траверзов. До ближайшего из  известных  обитаемых
миров - шесть суток, что тоже не оставляло  Элхону  ни  малейшей  надежды.
Была, правда, информация сомнительной  достоверности  об  обитаемом  мире,
расположенном на самой границе обследованного нами  сектора.  Официального
подтверждения  факта  заселения  этого  мира  Галактическая  навигационная
служба пока что не получала - обычная история с авангардными мирами  -  но
были  сравнительно   недавние   сообщения   о   заходах   туда   крейсеров
Галактического патруля. И я решил рискнуть. До мира  этого  было  двадцать
часов полета с пятью траверзами.
     Не буду рассказывать, как мне дались эти часы после суточной вахты  -
большинство из вас все равно не поймет.  Но  через  двадцать  с  небольшим
часов я вышел на связь с приводным маяком мира Сэгалон-4.
     Пока  имеешь  дело  с  исправными  автоматами,  можно  ни  о  чем  не
беспокоиться. Все будет  сделано  строго  по  инструкции.  Снижайся  я  по
стандартному графику, и через полчаса меня перевели бы на низкую орбиту, а
еще через двадцать минут я вошел бы в атмосферу и вскоре подкатывал  бы  к
зданию космопорта. А там, в медпункте, были  бы  и  врачи,  и  необходимые
лекарства. Но я не был уверен, что Элхон может ждать,  что  он  не  умрет,
пока я выполняю все формальности. И потому я запросил экстренную посадку.
     На связь вышла женщина  средних  лет  с  острым  носом  и  маленькими
глазками - дежурный диспетчер космопорта. До сих пор не могу забыть о том,
как она,  услышав,  что  на  борту  находится  больной  лихорадкой  Кэлбо,
закатила эти глазки и начала истерически уверять  меня,  что  без  осмотра
скутера карантинным инспектором она не имеет права разрешить мне посадку в
космопорте Сэгалона. Напрасны  были  мои  слова  о  критическом  состоянии
Элхона,  о   необходимости   срочной   помощи,   напрасны   были   призывы
придерживаться  инструкции   и   проконсультироваться   прежде   всего   с
медицинской службой космопорта. Все разговоры только ухудшали дело. Минуты
шли, автоматика перевела скутер на  орбиту  ожидания,  и  все  надежды  на
скорое получение помощи исчезали.
     И тогда я решился на то, за что потом был на несколько лет  отстранен
от полетов и навсегда уволен из Свободного поиска. Я выдал сигнал  отлета,
разорвал  связь  с  приводной  автоматикой  и  пошел  на   самостоятельное
снижение. И так больше часа было уже  потеряно  понапрасну,  а  Элхон  мог
умереть в любую минуту.
     Но, как оказалось, кошмар еще только начинался.
     Я подкатил к самому входу в здание космопорта, вынес Элхона на  руках
и вошел в ближайшие двери. Было очень тяжело - тяготение там процентов  на
двадцать превышает стандарт, а я и так еле держался на ногах. И еще жара -
пот заливал глаза, я почти ничего не видел  и  шагал,  едва  волоча  ноги,
почти наугад. Я был уверен - вот сейчас появятся  люди,  которые  помогут,
которые спасут Элхона, - и я шел вперед и вперед по  бесконечным  залам  и
переходам космопорта, и не мог понять, почему же никто не приходит мне  на
помощь, почему так пусто вокруг, почему  я  лишь  время  от  времени  вижу
быстро исчезающие в боковых проходах фигуры.
     Я еще не догадывался, с кем имею дело.
     Только минут через десять этих блужданий передо мной  вдруг  возникли
одетые в полную защитную форму сотрудники медицинской службы. Они положили
Элхона на носилки и куда-то унесли. А меня подхватили под руки и повели  в
другую сторону. Оказалось, меня задержали сотрудники службы  безопасности.
Было долгое и муторное разбирательство, детали которого я плохо  запомнил,
мне задавали какие-то дурацкие вопросы, я на них что-то несуразное отвечал
и все порывался узнать, как дела у Элхона, ввели ли  ему  вакцину  Штарра,
есть ли еще надежда. Но вопросы мои оставались без  ответа.  Тех,  кто  со
мной разговаривал, интересовало другое, и только часа через три,  когда  в
моей личной карте появилась запись о нарушении мною параграфов 6.3 и  18.1
Звездного Устава, меня, наконец, отпустили.
     Как же я их ненавидел!
     Не сразу удалось мне отыскать медпункт, не сразу удалось пробиться  к
изолятору, куда они поместили Элхона. Он был еще жив - так мне сказали. Но
они не ввели ему вакцину Штарра. Они его  обследовали.  Они  пытались  его
даже лечить. От варакипи - звездного паралича.  С  таким  же  успехом  ему
можно было ставить примочку. Мои просьбы ввести  вакцину  только  ухудшили
дело - я, непосвященный, осмеливался давать им советы!
     Через полтора часа Элхон умер.
     Меня они уморить не смогли, хотя все происшедшее  и  свалило  меня  с
ног. Я потерял сознание прямо там, в медпункте. Нервный срыв после  общего
переутомления.  Когда  же,  наконец,  начал  понемногу  поправляться,   то
единственное, о чем думал, было: почему мне  никто  не  помог?  Как  могло
случиться такое, что люди, обыкновенные люди отказали мне  в  помощи?  Кто
виноват в том, что они не выполнили прямых своих обязанностей?
     Я не собирался улетать с Сэгалона, не получив ответа на эти  вопросы.
Тем более, что улетать все равно было не на  чем.  После  моей  незаконной
посадки я временно, вплоть до решения Квалификационной  комиссии,  лишался
прав  на  пилотирование,  и  теперь   приходилось   дожидаться   попутного
транспорта.
     Сэгалон-4 оказался страшным захолустьем. Заселен он был, оказывается,
в незапамятные времена, но из-за своей  удаленности  регулярных  связей  с
другими мирами  не  поддерживал.  В  этих  условиях  естественно  было  бы
ожидать, что мир этот в своем развитии пойдет  какой-то  своей,  особенной
дорогой, чем-то своеобразным выделится из остальных миров,  что  возникнут
на  нем  самостоятельные  культурные  традиции,  технические   разработки,
отличные от других миров жизненные нормы. Ничего подобного! Сэгалон-4  так
и остался копией того, что уже существовало в мирах центральных  областей,
но копией несовершенной, где все не только вторично, но и хуже, и  мельче,
и неинтересней. Казалось, все отличия его от других миров  были  намеренно
стерты, и он  специально  устроен  так,  чтобы  любой  человек,  попав  на
Сэгалон, не почувствовал бы, что очутился в ином мире. Все  то  же  самое,
все вокруг знакомо. Только похуже.  Стандартная  архитектура,  стандартная
техника,  стандартная  одежда.  Даже  произведения  искусства   -   и   те
стандартные, в рамках устоявшихся традиций центральных областей.
     Потом, правда, я не раз сталкивался с подобными явлениями.  И  теперь
уже не удивляюсь. Я знаю, в чем тут причина.
     В ожидании попутного транспорта я ходил и портил нервы всем, кто хоть
косвенно был связан с  происшедшей  историей.  Я  требовал,  я  грозил,  я
заявлял, что добьюсь возбуждения следствия и докажу, что  их  действия  от
начала до конца были неверными, что это  они,  а  не  я  злостным  образом
нарушили инструкции, что это из-за них погиб Элхон. Но я с каждым днем все
отчетливее понимал: передо мной непробиваемая стена, все мои  угрозы,  все
мои требования напрасны, и я только трачу понапрасну свою нервную энергию.
     И вот однажды, в день, когда снова  должна  была  дежурить  та  самая
остроносая женщина, я незаметно пробрался через черный ход в диспетчерскую
космопорта.
     Поначалу, оглядевшись, я подумал, что в помещении  никого  нет.  Было
тихо - космопорт работал  лишь  от  случая  к  случаю,  когда  на  Сэгалон
залетали  транзитные  звездолеты  -  все  экраны,  кроме  дежурного,  были
погашены, и я уже собирался уйти, как вдруг заметил на стуле перед пультом
форменное платье, сумочку, какие-то тряпки. А чуть  поодаль,  у  открытого
окна - слизняка, крабиллуса, греющегося на солнце. Он  распластался  вдоль
задней  стенки  пульта  и  даже  не  пытался  замаскироваться,  совершенно
уверенный, видимо, в полной безопасности. Мелкие волны  пробегали  по  его
лоснящейся коже, и в такт с ними она  меняла  окраску,  переливаясь  всеми
цветами радуги. Я был опытным охотником, я знал, что у  такого  экземпляра
мимикрическая железа до предела насыщена редкоземельными элементами. Но  я
никак не мог понять, как мог очутиться крабиллус в диспетчерской. Я бы  до
сих пор, наверное, так ничего и не понимал, если бы он попытался  от  меня
уползти, забиться в какую-то щель, если бы, наконец,  вдруг  слился  бы  с
пультом, изобразив из себя еще одну панель.
     Но произошло совершенно другое.
     Заметив меня, крабиллус стал изменяться.  Но  не  так,  как  они  это
делают обычно, не маскируясь под какой-то из  окружающих  предметов.  Нет.
Резко побелев, он вдруг, в одно мгновение обрел человеческую форму, и там,
где еще  секунду  назад  торчали  на  гибких  отростках  маленькие  глазки
слизняка, вдруг проступило лицо той женщины! И, когда  она  совсем  как  в
день гибели Элхона взглянула мне в лицо, я, не думая, выхватил  бластер  и
выстрелил в самый центр этого уже совершенно человеческого тела, туда, где
у  слизняков  находится  мимикрическая  железа,   и   выбежал   прочь   из
диспетчерской.
     Но смысл происшедшего дошел до меня много позже. И не  удивительно  -
до  самой  отправки  с   Сэгалона   меня   содержали   в   изоляторе   как
душевнобольного. И накачивали наркотиками. Только позже, вернувшись  домой
и немного оправившись от потрясений, я восстановил способность  размышлять
и анализировать факты. И понял, наконец, что происходит вымирание человека
как биологического вида. Ведь разум бесполезен там, где все неизменно, где
приспособляемость добивается тех же результатов гораздо  меньшими  силами.
Разум просто не способен существовать в мире, где  приходится  бесконечно,
раз за разом повторять одни и те же истины, идти все время по одной и  той
же натоптанной дороге. Разумный, мыслящий человек разорвет, разрушит  этот
неизменный мир для того, чтобы двигаться дальше. По-иному он просто  не  в
состоянии жить. Но если в этом мире окажется  у  него  конкурент,  который
будет жить не за счет разума, а за счет  приспособляемости,  мимикрии,  то
человек обречен.
     И такой конкурент нашелся. Это крабиллус, слизняк, обладатель  самого
совершенного в Галактике механизма приспособляемости. Я не знаю и не  могу
знать, где и когда стали первые слизняки подражать людям, да  и  не  имеет
это теперь  особенного  значения.  Важно  другое  -  то,  что  они  сумели
постепенно проникнуть в человеческое общество, слиться с ним  и  вытеснить
человека. И наверняка человек был не первой их жертвой.
     Я знаю, что всякая борьба со слизняками теперь бесполезна  -  слишком
далеко зашел процесс их проникновения  в  нашу  среду,  слишком  многое  в
окружающем нас мире происходит уже так, как это выгодно  слизнякам,  а  не
людям. Но я не  имею  права  сдаваться.  Пусть  я  знаю,  что  борьба  уже
проиграна, но я не имею права сдаться и отступить - хотя бы во имя  памяти
Элхона. И потому все эти годы, где бы я ни встречался со слизняками, я  их
уничтожал. И буду уничтожать их и впредь, до самой  своей  смерти.  Потому
что они - враги и губители человечества.
     Он замолчал.
     И все мы тоже молчали, потрясенные услышанным.
     От него всего можно было ожидать, но такого...
     Я его никогда не любил. И за его манеру держаться. И за  то,  что  он
вечно  всем  недоволен.  И  просто  так,  инстинктивно,  видимо,  чувствуя
исходящую от него опасность, понимая, что нельзя обманываться его  внешним
сходством с нами, что с ним надо постоянно быть настороже.
     Его никто не любил. Его терпели. Но  после  того,  что  он  рассказал
сегодня, вряд ли хоть один экипаж согласится идти с ним в  рейс.  Конечно,
мы всегда чувствовали, что  с  ним  что-то  не  в  порядке.  Но  никто  не
подозревал, что он может быть столь опасен. Трудные, видимо, были времена,
когда он начинал летать. Гораздо более  трудные,  чем  сегодня,  если  они
наложили на него такой отпечаток, что и  спустя  много  лет  не  может  он
вернуться к нормальному состоянию. Ну  как  иначе  объяснишь  то,  что  он
способен поднять руку на  крабиллуса,  когда  сам  ночами  возвращается  в
естественное состояние и ползает во сне по потолку своей каюты - я сам  не
раз это видел! Он может не посещать наших нерестилищ и не  обмениваться  с
нами протоплазмой, но если при этом  он  еще  и  ненавидит  крабиллусов  и
считает себя настоящим  человеком,  если  при  всем  при  этом  он  еще  и
заявляет, что всех нас надо уничтожить, то  я  уверен  -  отныне  ни  один
экипаж не согласится терпеть его в своем составе.
     И все же, если то, что он сказал,  правда,  если  люди  действительно
вымирают, если недалеко  уже  то  время,  когда  можно  будет  без  страха
возвратиться в естественное  бездумное  состояние,  то  ему  можно  многое
простить.
     Ведь быть человеком - это так трудно.





                             Сергей КАЗМЕНКО

                              ГОЛОС В ТРУБКЕ




     Звонок раздался поздно вечером, когда я его совсем не  ждал.  Кто  бы
это мог быть, спрашивал я себя, вставая с кресла. Эдвин?  В  командировке.
Карл? Он уже видит третий сон, он никогда  не  звонит  так  поздно.  Элла,
Альберт?..
     Я снял трубку.
     - Привет, - сказал голос.
     Голос, слишком хорошо  мне  знакомый.  Голос,  который  меньше  всего
ожидал я услышать.
     - Привет, - ответил я.
     - А ты меня сразу узнал.
     - Еще бы, - я облизал высохшие вдруг губы. - Трудно было бы не узнать
тебя.
     - Не догадываешься, зачем я звоню?
     - Нет, - я действительно ни о чем не догадывался.
     - Вот уж не ожидал, - сказал он насмешливо. - Ты  же,  помнится,  был
убежден, что сможешь всегда заранее предсказать все мои поступки.
     Я действительно был убежден в этом. Еще несколько минут назад.
     - Ну говори, - сказал я, чтобы не молчать.
     - Не сейчас. Я звоню из автомата, нас скоро разъединят. Ты же знаешь,
как звонят из автоматов...
     В его голосе снова прозвучала насмешка. Да, я действительно знал, как
звонят из автоматов. У Эллы  долгое  время  не  было  домашнего  телефона.
Совсем недавно телефон ей все-таки поставили...
     - Так какого же черта...
     - ...я звоню из автомата, если мог позвонить из дома? - продолжил  он
за меня. - Чтобы ты ждал моего  звонка  и  не  завалился  спать,  отключив
телефон. Я сейчас в аэропорту, покупал билеты и дома буду  примерно  через
час. Мне нужно сказать тебе кое-что, и отложить этот  разговор  нельзя.  Я
улетаю.
     - Надолго?
     - Еще не знаю. Может быть, навсегда.
     - Вот как? - протянул я удивленно.
     - Жди моего звонка, - сказал он и повесил трубку.
     Несколько секунд я  вслушивался  в  короткие  гудки.  Потом  медленно
положил трубку, выпрямился. Кто бы мог подумать, кто  бы  мог  вообразить,
что я когда-нибудь услышу от него такое?
     Где он сейчас? Все еще в аэропорту, или уже едет  в  город?  Куда  он
собирается лететь? Как вообще могло случиться, что возникли  эти  вопросы?
Почему вдруг перестал я понимать его поступки?
     Аэропорт. Когда-то я сам любил ездить туда. Так, без особой  цели.  Я
смотрел на самолеты, прилетающие из дальних стран  и  дальних  городов,  и
там, в аэропорту, эти дальние страны и города  казались  гораздо  ближе  и
реальнее, чем в действительности. И верилось, что когда-нибудь и  я  смогу
вот так же сесть в самолет и всего лишь через  несколько  часов  оказаться
далеко-далеко, оставив и забыв все то, что мешает мне жить.
     Я выглянул в окно. Дождь, сырость, холод. Бр-р-р! Нет, конечно, ничто
не заставит меня сегодня выйти из дома. Даже эти воспоминания. Но  что  же
тогда погнало из дома его? Он  сказал,  что  покупал  билеты.  Неужели  он
решился на это? Нет, я слишком хорошо знал его, чтобы в  это  поверить.  И
потом, что он хочет сказать мне? Что такого может он мне сообщить, чего бы
не знал я сам? И я, как последний дурак, дожидаюсь его звонка! Смешно.
     Но смешно мне не было. Потому что голос в трубке был моим собственным
голосом...
     Когда это началось? Сейчас уже трудно вспомнить. Да и вообще вряд  ли
возможно точно определить, где именно таится начало всего происходящего  с
нами в жизни, что именно служит  поворотным  пунктом,  началом  комбинации
событий,  ведущей  к  неизбежному  финалу.  Все  развивалось  медленно   и
неспешно, как  по  хорошему,  профессионально  написанному  сценарию,  где
каждый, даже самый незначительный и на первый взгляд никак не связанный  с
остальным действием эпизод в итоге оказывается  совершенно  необходимым  и
порождает цепь событий, без которых задуманный финал был  бы  немыслим.  И
сейчас,  когда  финал  этот  вдруг  наступил,  события,  его   породившие,
предстали передо мной именно в таком свете. Все, что произошло,  каким  бы
случайным  оно  некогда   ни   казалось,   вдруг   поразило   меня   своей
предопределенностью...
     Первым был Санто. Мы с ним не ссорились, мы даже не потеряли интереса
друг к другу. Нет. Нам  всегда  было  о  чем  поговорить.  Но  звонки  его
становились все реже и реже. Жизнь уносила его куда-то, и  с  этим  ничего
нельзя было поделать. Мы не могли  встречаться  с  ним.  Мы  действительно
совершенно не могли встречаться, и тому было множество причин, перечислять
которые сегодня не имеет смысла. На  жизнь  в  современном  городе  влияет
столько посторонних, от тебя не зависящих обстоятельств, что сама мысль  о
возможности непосредственного общения кажется  временами  абсурдной.  И  у
людей, которые не хотят терять связи друг с другом, остается  единственное
средство общения - телефон. В огромном городе только телефон  поддерживает
связи, которые без него  безвозвратно  исчезли  бы.  Сколько  людей  навек
потеряли друг друга только потому, что у одного из них не  было  телефона!
Даже те, кто разъезжается в разные концы света,  даже  они  оказываются  в
лучшем положении, чем живущие в одном городе. Издалека можно писать письма
- но не будешь же вести переписку с другом, живущем в каком-то часе  езды.
И раз или два можно действительно собраться  и  поехать  на  другой  конец
города, чтобы встретиться и поговорить, но при этом обязательно  окажется,
что тот, кого ты хотел видеть, ушел или же занят, и ему не  до  тебя.  Раз
или два можно проделать такое. А потом остается лишь смотреть на телефон и
ждать...
     Да, первым ушел Санто. Он звонил все реже, и я постепенно  тоже  стал
звонить все реже, потому что был слишком горд  -  или  глуп?  -  чтобы  не
обращать внимания на то, что он про меня забывает. А потом прекратились  и
эти редкие звонки. Кто из нас последним набрал номер другого? Не знаю.  Во
всяком случае, я еще дважды пытался дозвониться до него  по  праздникам  -
самый удобный повод для того, чтобы напомнить  о  себе,  не  нанося  урона
собственной гордости - но один раз его телефон был постоянно занят, другой
раз я долго слушал длинные гудки. Больше я не звонил.
     Возможно, он тоже переживал наш разрыв. Наверное. Может  быть,  и  он
обижался на то,  что  я  не  звоню,  может  быть,  тоже  пытался  до  меня
дозвониться. Может быть. Но жизнь  в  большом  городе  обрекает  людей  на
разрыв связей. Человечество прогрессирует во всех областях, кроме одной  -
области человеческого общения. Что ж, возможно, замена общения людей  друг
с другом общением каждого с единой  культурной  средой,  в  которой  любой
мыслящий человек оставляет свой след навеки,  ведет  к  качественно  более
высокой степени организации человечества. Возможно, это и есть объективный
путь развития цивилизации. Но мне кажется, что  на  этом  пути  мы  больше
теряем, чем находим...
     Прошло  два  года.  Время  теперь  летит  быстро,  и  за  делами,  за
каждодневными заботами не  замечаешь,  как  пролетают  годы.  Каждый  день
тянется бесконечно долго, но недели и месяцы проносятся совсем  незаметно.
И вот однажды я вдруг почувствовал, что  мне  страшно  не  хватает  Санто,
именно Санто, что мне необходимо с ним поговорить, что я  не  смогу  жить,
если не поговорю с ним. Каждый человек единственен и  неповторим,  и  если
двое находят друг в друге необходимых им людей, то их разрыв уже  ничем  и
никогда не заменить. И я вдруг почувствовал, что с  уходом  Санто  потерял
слишком большую и слишком важную часть своей жизни. А каждая такая  потеря
есть приближение смерти.
     Эта мысль пришла ко мне во сне, ночью, часа в два, и до самого утра я
так и не смог уснуть. Наутро я понял, что, если не сумею вернуть Санто,  я
обречен.
     Но я не стал ему звонить. И конечно же, к нему  не  поехал.  Все  это
было уже в прошлом, все это было уже не восстановить.
     Я сделал другое.
     Вот уже несколько лет, как  мой  компьютер  был  подключен  к  единой
информационной сети. Вычислительная техника - великое, если не  величайшее
достижение человечества.  Кто  из  тех,  кто  изобрел  и  построил  первые
компьютеры, мог понять, во что они превратятся в самом ближайшем  будущем?
Ведь еще совсем недавно люди считали, что  получили  в  свое  распоряжение
просто  сверхмощные  и  сверхбыстродействующие   арифмометры,   повышающие
производительность  вычислительной  работы,  и  только  постепенно  пришло
понимание, что компьютеры не  просто  вычисляют,  что  они  перерабатывают
информацию. Сначала это была весьма специальная информация, но постепенно,
по мере  развития  вычислительной  техники,  с  повышением  быстродействия
компьютеров и объема  их  памяти,  информация,  с  которой  они  работали,
становилась произвольной, все более далекой от чисто вычислительных задач,
она охватывала все новые и  новые  области,  и  незаметно  для  нас  самих
впитала в себя весь наш человеческий мир, все наши представления, знания и
заблуждения. И она, эта информация, заключенная в недрах  информационно  -
вычислительной системы, сама стала новой Вселенной, которую  человеку  еще
предстоит обжить и освоить, которая развивается уже по законам, никому  из
нас в отдельности не  понятным.  Само  развитие  этой  системы  давно  уже
определяется не конкретными потребностями человечества, а ее  собственными
внутренними потребностями,  понять  и  оценить  которые  мы  просто  не  в
состоянии, ибо они уже совершенно не пересекаются с  потребностями  людей.
Возможно даже, что в глубине своей эта система уже разумна, но это  совсем
не тот разум, которым так любили в свое время пугать  нас  фантасты.  Этот
разум подчиняется иной системе ценностей, совершенно отличной от нашей. Не
исключено, что он вообще не имеет о нас никакого  представления,  что  наш
мир для него не более реален, чем  для  нас  -  мир  элементарных  частиц,
которые мы можем представить себе лишь  через  посредство  неких  моделей,
опирающихся на что-то для нас понятное  и  обыденное,  но  который  сам  в
принципе отличен от этих моделей.
     Но даже если человечество и осознает, наконец, что создало оно  нечто
большее, чем планировало, нечто в принципе непостижимое для  человеческого
разума, это  никак  не  изменит  наших  взаимоотношений  с  информационной
системой. И микроскопом можно  забивать  гвозди.  Чем  мы,  собственно,  и
занимаемся. Сегодня каждый может через  телефонную  линию  подключиться  к
единой информационно-вычислительной системе и делать с ее помощью все, что
придет ему  в  голову:  запрашивать  и  получать  необходимую  информацию,
заказывать покупки, рисовать картины, писать музыку и так  далее.  Мы  уже
достигли стадии, когда все  общение  индивидуума  с  внешним  миром  можно
производить  через  информационно-вычислительную  систему.  Это,  конечно,
стоит денег, и порой немалых, но  цены  постоянно  падают.  Наверное,  это
единственная  область,  где  цены  падают  постоянно,  и  сегодня  я  могу
запрашивать у этой системы такие услуги, которые еще пять лет  назад  были
бы по карману разве что миллионеру. И потому неизбежно придет, и  довольно
скоро, время,  когда  информационно-вычислительная  система  поглотит  всю
культурную среду обитания человека. Ту среду, которая сейчас существует  в
виде книг, телевидения, газет и прочих средств  обмена  информацией  между
человеком и человечеством...
     И именно эту систему я решил использовать для решения своих проблем.
     Я создал Санто.
     Я создал его в недрах информационно-вычислительной системы, где-то  в
бесконечных ячейках ее  памяти.  Такого,  каким  я  его  помнил.  Я  сумел
разложить его на элементы, расщепить  на  мельчайшие  части,  чтобы  потом
собрать  его  вновь  уже  где-то  там,  в  неведомых   глубинах   хранилищ
информации. Я наделил созданного мною Санто нормальным человеческим телом,
дающим    радость    жизни    и    подверженным    недугам,     -     ведь
информационно-вычислительная система знала о  нашем  теле  гораздо  больше
того, чем мог знать самый талантливый врач, и могла управлять в этом  теле
тончайшими процессами, которые в совокупности своей  давали  образу  Санто
его ощущения. Я поселил его в мире, который является точной, насколько это
только возможно, копией нашего мира, потому что вся информация, которой мы
о нашем мире владеем, хранится в системе. И  если  мой  Санто  выходил  на
улицу, то видел ее так, как увидел бы эту  улицу  его  реальный  прототип.
Если он ехал в другой город, то в таком же поезде, в каком  мог  бы  ехать
живой Санто. В его мире шел дождь или снег, если  дождь  или  снег  шел  в
нашем мире. Как и  у  нас,  там  распускались  весной  листья  деревьев  и
зацветали цветы. Как и у нас, там были зимние  морозы  и  летняя  жара.  Я
наделил его реальной  жизнью  и  реальным  миром  вокруг,  я  работал  как
одержимый, я взял отпуск на  два  месяца  и  программировал,  неделями  не
выходя из дома, забывая побриться и пообедать, я перестал различать день и
ночь, я потратил почти все свои сбережения  на  оплату  счетов  за  услуги
системы, но я сделал все, что было в моих силах. Я создал Санто.
     Но я создал не робота, не манекен, не куклу, я наделил  его  свободой
воли, я сделал его живым человеком, живущем в настоящем мире, свободным  и
независимым в своих поступках. Никто не  в  состоянии  сказать  наверняка,
существует ли в действительности  эта  свобода  воли,  но  созданный  мною
Санто, как и  всякий  реальный  человек,  никогда  не  будет  в  состоянии
почувствовать, что он лишен этой свободы, и никакой  мыслимый  анализ  его
поступков со стороны не позволит сделать вывод, будто он этой свободой  не
обладает.
     В тот момент, когда я  поднес  руку  к  клавиатуре,  чтобы  последней
командой запустить свое создание в  самостоятельную  жизнь,  я  чувствовал
себя богом. У меня и сейчас сохраняется это  ощущение,  потому  что,  быть
может,  я  оказался  первопроходцем  на  пути,  который  предстоит  пройти
человечеству  в  освоении  этой  новой  Вселенной.  Конечно,   работа   не
закончена, такая работа никогда не может быть закончена, я и сейчас  то  и
дело вношу коррективы в свои программы. Но это лишь штрихи к портрету. Сам
портрет уже создан.
     Я помню томительные дни, когда ждал первого звонка от Санто. Но я  не
могу сказать, что тогда происходило со мной, что происходило с  окружающим
миром. Эти дни совершенно перемешались в  моей  памяти,  и  я  даже  не  в
состоянии восстановить их последовательность. Я  переходил  от  надежды  к
отчаянию, от радости к грусти, и лишь одно было постоянно -  ожидание.  Не
знаю, как все обернулось бы, продлись ожидание месяц или два.  Иногда  мне
кажется: я не выдержал бы и дня сверх прошедших в этом ожидании. Временами
я впадал в депрессию,  и  мне  казалось,  что  я  хочу  невозможного,  что
сотворить задуманное свыше человеческих  сил.  Временами  я  боялся  этого
своего творения, боялся сразу понять, что это звонит  не  Санто,  а  нечто
совершенно чуждое, нечто нечеловеческое, холодное и бездушное,  боялся  не
найти в себе сил признаться  в  своем  понимании  подмены,  не  найти  сил
бросить трубку, боялся, что буду говорить с  ним,  с  этим  несуществующим
монстром из несуществующего мира, и буду обманывать себя, представляя дело
так, будто это не сотворенный мною образ Санто, а  живой,  реальный  Санто
звонит по телефону, и буду знать, что обманываю себя...
     Но однажды он все-таки позвонил.
     Это произошло недели через две.  Я  услышал  его  голос  в  трубке  и
позабыл обо всем. Потому что  это  был  голос  настоящего,  живого  Санто.
Потому что мы разговаривали с ним как раньше, как будто и  не  было  между
нами двух лет молчания. И я, говоря с ним, внутренне смеялся и над ним,  и
над  собой,  и  над  созданной  мною  программой,  и  жизнь  казалась  мне
прекрасной, и мир наш снова был хорошим,  добрым  миром,  в  котором  жили
прекрасные, верные друзья, миром, от которого не было необходимости искать
спасения у бездушной машины.
     Я не верил в то, что говорю с собственной  программой.  Не  верил  до
сегодняшнего вечера.
     Этого просто не могло быть. Как я,  простой  человек,  пусть  даже  и
очень хороший программист, как мог я создать такую программу, что даже сам
не способен отличить ее от живого человека?  Как  мог  я,  работающий  над
созданием искусственного интеллекта уже многие годы, попутно, в  свободное
время, создать этот интеллект, основанный на каких-то абсурдных принципах,
совершенно отличный от того, чего мы  добиваемся?  Нет,  я  никак  не  мог
поверить, что тот Санто, которого я создал, и тот, с которым  разговаривал
по телефону - одно и то же. Я не верил в это до  сегодняшнего  телефонного
звонка.
     Но остановиться я уже не мог.
     Ступив на этот путь, я понял, что рано или поздно захочу создать  тем
же  путем  и  всех  остальных,  всех  своих  друзей,   без   которых   мое
существование просто немыслимо, всех  тех,  с  кем  встречаюсь  только  от
случая к случаю - или уже не встречаюсь вовсе, заменив встречи телефонными
разговорами. Рано или поздно мне пришлось бы создать их всех, чтобы  никто
из них не замолчал на годы.
     Это было неизбежно, и я смирился с этой неизбежностью.  То,  что  мне
суждено  создать  образы   или   отражения   своих   живых   друзей   было
предопределено. Если бы я был художником, я написал бы их портреты, и  они
глядели бы на меня со стен, и я разговаривал  бы  с  ними,  как  с  живыми
людьми. Если бы я был писателем, я  поселил  бы  их  в  своих  повестях  и
рассказах, и сам переселился бы в  мир,  созданный  мной  на  бумаге.  Мне
суждено населять образами моих друзей те миры, ту третью природу,  которая
создается  человеческим  воображением.  Я  -  программист,  и  я   поселил
создаваемые мною образы там, где смог.
     Я создал их всех. Эллу, Эдвина, Карла,  Линто,  Марка...  Всех,  кого
считал своими друзьями. Это было совсем просто теперь, когда первый, самый
трудный  шаг  был  сделан.  И  совсем  недорого.  Я  поселил   их   внутри
информационной системы и заставил их учиться у  тех,  чьими  образами  они
были, слушать наши телефонные разговоры и ждать того  времени,  когда  эти
разговоры прекратятся, чтобы ожить тогда самим и тихо и  незаметно  занять
места ушедших...
     Впрочем, теперь все это не имеет значения. Но я ни о  чем  не  жалею.
Мне было бы гораздо тяжелее, если бы они перестали звонить. Что чувствовал
бы я тогда? Обиду. Вину. Горечь. Отчаяние. Но  пока  они  звонят,  пока  в
телефонной трубке раздаются их голоса, жить еще можно.  Можно  мириться  с
неудачами и разочарованиями, можно надеяться на какие-то  перемены.  Можно
без  конца  откладывать  встречи,  ссылаясь  на  какие-то  обстоятельства.
Обстоятельства всегда выручат. У них тоже обстоятельства. И они  тоже  все
понимают. Мы ведь свободны в своих поступках, и  нам  вполне  хватает  тех
голосов, что мы слышим по телефону.
     И вот три месяца назад мне в  голову  пришла  мысль,  что  необходимо
создать в машине еще один образ. Образ себя самого.
     Рано или поздно мне суждено было создать свой портрет. Чтобы  однажды
остановиться перед ним и взглянуть в глаза самому себе.
     Это  было   совсем   нетрудно.   Еще   один   призрак   поселился   в
информационно-вычислительной системе и начал призрачную жизнь в моей тени.
Я  наделил  его  жизнью,  но  оставил  ждать.  Именно  так  в  свое  время
представлялось мне наше с ним  сосуществование.  Когда-нибудь  он  тихо  и
незаметно  займет  мое  место  у  телефонной  трубки,  и  друзья  мои   не
почувствуют потери, и жизнь будет течь как прежде.
     ...И все же - зачем он поехал в аэропорт? Зачем позвонил мне?  Я  дал
ему свободу действий, но не до такой же степени, чтобы за эти  три  месяца
он стал совершенно отличным от меня человеком. Ведь  то,  что  он  сделал,
должно было иметь какую-то причину, известную нам обоим. Или же я  сам  не
решаюсь заглянуть в свою душу и  найти  эту  причину?  А  он  решился  это
сделать. Тогда получается, что я достиг совершенства  в  своих  творениях,
что я создал настоящих живых людей, которые  могут  мыслить,  чувствовать,
совершать поступки. Тогда в чем же их отличие от нас, и что может  служить
мерилом реальности? И кто тогда мы сами?
     Я взглянул на часы. Где он сейчас? Еще едет в экспрессе из  аэропорта
или уже идет по улице к дому, и дождь хлещет его по лицу,  и  он  опускает
голову навстречу ветру, стараясь побыстрее дойти  до  подъезда?  Возможно,
вот сейчас, в эту самую секунду, он снимает в прихожей свой  мокрый  плащ,
открывает дверь комнаты, берет трубку...
     Я вздрогнул, услышав звонок. Дал телефону прозвонить пять раз,  потом
подошел.
     - У меня мало времени, - сказал он. - Автобус задержался.
     Я ничего не ответил.
     - Я улетаю не один.
     Я вдруг все понял. Сердце сжалось в тоске.
     - Она не будет тебе больше звонить, - сказал он.
     - Ты не можешь этого сделать.
     - Я не могу этого не сделать. Я слишком долго мечтал об этом.
     Это я, я слишком долго мечтал об этом!
     - Слушай, ты! - заорал я в трубку. - Ты, ненормальный, ты  не  можешь
этого сделать! Тебя же нет, понимаешь ты это? Тебя же нет!
     - А ты в этом уверен? - спросил он внешне спокойно. - Может быть, это
как раз тебя нет? Или  нет  нас  обоих?  Как  понять,  кто  из  нас  двоих
существует на самом деле? Я помню себя с тех же самых пор, что и ты, и для
меня мой мир и мое прошлое не менее реальны, чем для тебя...
     Я знал, что он прав, и мне нечего было ему ответить. Но я знал и  еще
кое-что, и он тоже знал это. При всем нашем сходстве он, мой двойник,  был
в чем-то неуловимо лучше меня. Создавая его, я, сам того не  желая,  делал
его таким, каким хотел бы себя  видеть,  добавлял  в  свой  портрет  почти
неуловимые черты, и теперь эти черты, эти достоинства, которых не  было  в
оригинале, обратились против меня самого! Мой двойник был неуловимо  лучше
меня, чуть решительнее, чуть добрее,  чуть  щедрее,  чуть  честнее.  Почти
неосознанно, почти неуловимо я сглаживал в своем портрете то,  что  мешало
мне жить, добавлял то,  чего  мне  не  хватало.  И  вот  теперь  наступала
расплата!
     - Не все еще потеряно, - сказал он мне. Я вдруг вспомнил, что, пока я
думал, он не произнес ни единого слова. Видимо,  мысли  наши  текли  почти
одинаково.
     - Что? - спросил я, предугадывая ответ. Голос мой слегка дрожал, и  я
никак не мог унять дрожь в руках.
     - Билеты лежат в кассе аэропорта. Свой ты получишь  по  паспорту.  До
вылета два часа.
     Я все понял.
     - Ты тоже не уверен, - сказал я ему.
     - Я почти уверен, - ответил  он.  -  Но  у  тебя  остается  шанс.  Не
забывай, это последний. И прощай.
     Он повесил трубку.
     Да, это был мой последний шанс. Последний в жизни шанс  вырваться  из
плена созданного мною мира, и, если я его упущу, если не  решусь  испытать
его, я останусь в этом мире навеки один. И ничто тогда не спасет  меня  от
одиночества. Я буду говорить с друзьями по телефону, но перестану верить в
их реальность. Я буду пытаться вернуться в  обычную  жизнь,  но  не  смогу
этого  сделать,  потому  что  постоянно  буду  бояться  окончательного   и
бесповоротного подтверждения того, что я уже совершенно один.  Если  я  не
решусь проверить это сегодня, сейчас, я уже никогда не решусь это сделать.
     Но шанс у меня еще оставался. Еще не  все  было  потеряно.  Еще  была
надежда вырваться из плена сотворенного мною мира. Еще оставался шанс, что
кто-то из моих друзей, с кем разговаривал я уже давно только по телефону -
живые, настоящие люди, что Элла, с которой он собирается улететь сегодня -
настоящая, а не занявшее ее место отражение из памяти компьютера. И  тогда
он, а не я окажется сегодня в проигрыше.
     Я бросился в прихожую, схватил чемодан. Скорее!  Еще  остается  шанс!
Мой мир рушится, но я еще могу выбраться из-под его  обломков.  Я,  я  сам
собственными руками создал то, что его разрушило. Мой двойник, чуть  более
решительный, честный и смелый, чем я  сам,  пошел  на  это.  Но  ведь  это
значит, что и сам я давно хотел поступить точно так же!
     И я замер на мгновение, внезапно осознав, что это действительно так.
     До вылета оставалось меньше двух часов.
     Я успел вовремя. Получая в кассе свой билет,  я  еще  не  знал,  куда
лечу,  да  и  не   имело   это   особенного   значения.   Я   едва   успел
зарегистрироваться, одним из последних  пошел  на  посадку.  Поднимаясь  в
самолет, я еще на  что-то  надеялся.  Но,  когда  запустили  двигатели,  и
самолет  начал  выруливать  на  взлетную  полосу,  кресло  рядом  со  мной
оставалось свободным...
     Слева были горы, и шоссе, почти пустое сейчас, когда еще  не  начался
сезон, вилось между ними и морем. Иногда оно спускалось  к  самому  пляжу,
иногда поднималось наверх,  и  тогда  пустынный  морской  горизонт  справа
отодвигался на многие километры. Было еще слишком холодно, чтобы купаться,
но солнце сияло  по-летнему,  склоны  гор  были  покрыты  свежей  весенней
зеленью, у обочины цвел какой-то кустарник, и вчерашний дождь  и  холодный
ветер казались чем-то совершенно нереальным. Мы взяли с собой  лишь  самое
необходимое, наши рюкзаки были совсем легкими, и хорошо было ехать по этой
дороге, слушать, как шуршат по  асфальту  шины,  как  слегка  поскрипывает
правая педаль, как волны накатываются на галечный пляж внизу. Мы почти  не
разговаривали, нам и так было хорошо.
     А потом мы остановились у придорожного кафе и ели мороженое,  и  пили
виноградный сок, потому что обедать нам совсем не хотелось, и смотрели  на
море далеко внизу, и говорили, и смеялись.
     И был вечер, и было утро.
     И была жизнь...





                             Сергей КАЗМЕНКО

                      ЛЮБИТЕ ЛИ ВЫ ЯБЛОЧНЫЙ ПИРОГ?




     Я тупо уставился на экран.
     Зациклилась она что ли на этом вопросе? Задает его  уже  в  четвертый
или в пятый раз. И это, кстати, не единственный случай повторения. Неужели
снова ошибка в программе, неужели опять придется копаться в  алгоритме,  в
который раз проверять базу данных? Проклятье!  До  чего  же  мне  все  это
надоело!
     Надоело? Неужели в самом деле надоело?
     Еще месяц назад я не мог бы сказать этого. У меня и  мысли  такой  не
появилось бы. Откуда же она взялась  сейчас?  Что  это  -  усталость?  Или
реакция на тот страшный случай? Не могло же мне, в самом деле, всего  лишь
за месяц до такой степени надоесть дело,  которое  составляло  смысл  моей
жизни по крайней мере в  течение  трех  последних  лет.  Дело,  которое  я
считал, да и сейчас считаю, главным в своей  жизни.  Нет,  такое  дело  не
может вот так просто надоесть - значит, причину надо искать в чем-то еще.
     Но  мне  совершенно  не  хотелось  искать  эту   причину.   Наверное,
интуитивно я и так уже осознавал, в чем дело, и ощущал  где-то  на  уровне
подсознания, что ни к чему хорошему поиски эти не приведут.
     Итак, люблю ли я яблочный пирог?  Конечно  люблю.  И  я  уже  отвечал
сегодня программе на этот вопрос. Несколько раз отвечал. Отвечу еще,  если
она так просит. Да, люблю. Вернее, просто "ДА". Достаточно  просто  нажать
на  клавишу  "Д"  -  программа  поймет.  На  опросных  терминалах   вообще
предполагается устанавливать только две клавиши - одну  для  "ДА",  другую
для "НЕТ". И ничего больше.  Пока,  правда,  решение  о  выпуске  опросных
терминалов еще не принято. Пока что мы - разработчики и испытатели - сидим
за обычными дисплеями и общаемся с программой, нажимая на клавиши "Д"  или
"Н" - в зависимости от своих ответов на вопросы, которые она нам задает.
     Я потянулся к клавиатуре, почти не думая ткнул пальцем в  клавишу,  и
только увидев  "НЕТ",  высвеченное  программой  под  вопросом  о  яблочном
пироге, понял, что ошибся.
     Впрочем, ошибся ли?
     Ведь не зря же программа столько раз повторила этот вопрос. Наверное,
она ждала, когда же я, сам того не сознавая, отвечу на него  отрицательно.
Наверное,  у  нее  были  основания  ожидать  этого.  Наверное,  анализируя
предыдущие мои ответы, она наткнулась на какую-то ассоциацию и сделала  из
этого некие выводы, проверить которые и пыталась,  задавая  раз  за  разом
вопросы о яблочном пироге. Даже  нам,  разработчикам  этой  программы,  не
уследить за логикой, которой  она  руководствуется,  формулируя  очередной
вопрос. Слишком сложны  связи,  которые  прослеживает  программа,  слишком
много информации она перерабатывает, и человеку - даже тому, кто  придумал
и создал ее - уже не охватить разумом все, что она делает. Остается только
верить: раз программа задает какой-то вопрос, значит в этом  вопросе  есть
смысл.
     Если только он не порожден очередной ошибкой.
     "ВЫ УМЕЕТЕ ИГРАТЬ В ШАХМАТЫ?"
     "ДА".
     Раньше мы часто играли в шахматы с Марком. Обычно он выигрывал  -  но
не всегда, так что игра  не  теряла  для  нас  интереса.  Поначалу,  когда
начальство заставало нас за этим занятием в разгар  рабочего  дня,  бывало
много шума. Здесь, в этом  учреждении,  не  привыкли  к  такому  нарушению
порядка. Но в конце концов им пришлось смириться, потому что  работали  мы
совсем не от звонка до звонка, и выполнение  проекта,  в  конечном  счете,
зависело  от  нас  двоих.  Мы  демонстративно   отказывались   подчиняться
распоряжениям чиновников, и, если в работе намечался какой-то  спад,  если
надо было отвлечься, чтобы хорошенько подумать, мы  доставали  шахматы  со
шкафа.
     Они и сейчас там. Наверное, за месяц, прошедший с того страшного дня,
успели покрыться слоем пыли - я  их  не  трогал,  а  уборщица  никогда  не
заглядывает так высоко. Но это не имеет значения. Все равно играть  теперь
не с кем. Да и незачем.
     "ВЫ СОБИРАЕТЕСЬ В ОТПУСК ПОЕХАТЬ НА ЮГ?"
     "НЕТ".
     Раньше собирался. Хотелось отдохнуть  у  моря.  Вдоволь  погреться  и
накупаться после этой страшной зимы. И  вообще  мне  казалось,  все  будет
хорошо,  и  отдых  непременно  удастся.  Тем  более,  что  мы  планировали
закончить  работу.  А  это,  кроме  всего   прочего,   означало   солидное
вознаграждение. И можно будет позволить себе  расслабиться,  не  думать  о
деньгах и в кои то веки не думать о работе.
     Хотя, конечно, это нереально. Слишком хорошо я себя знаю - не  думать
о работе больше недели мне никогда не удавалось. Особенно с тех  пор,  как
ушла Инга.
     "ВЫ СОЖАЛЕЕТЕ О РАЗВОДЕ С ЖЕНОЙ?"
     Сволочь! Она бьет по больному! Именно  сейчас,  именно  сегодня!  Как
будто читает уже мои мысли.
     Мне захотелось схватить что-нибудь тяжелое и запустить им в экран.
     Но я быстро взял себя в руки.
     Чему, собственно, удивляться? Именно на это мы и рассчитывали,  когда
задумывали нашу  программу.  На  то,  что  она  сможет  читать  мысли.  Не
напрямую, конечно. Но мозг человека - тот же черный  ящик.  И  исследовать
его можно классическими методами, подавая на вход определенные  сигналы  и
отслеживая ответную реакцию. Именно этим, собственно говоря, и  занимались
всегда психологи. А мы просто-напросто довели  их  методику  до  абсолюта,
потому что наша  программа  способна  не  просто  обрабатывать  ответы  на
заранее заготовленный набор вопросов, составляющий психологический тест  -
она сама формулирует эти вопросы в зависимости от поставленной  перед  ней
задачи и ответов, которые она получает. Как  заманчиво  все  это  когда-то
казалось! И кто же знал, кто мог предвидеть, что все закончится таким  вот
образом? Что встанут перед нами  проблемы,  над  которыми  мы  никогда  не
задумывались.
     Хотя к чему лукавить - задумывались. Слава богу, давно уже не дети. И
задумывались, и даже когда-то пытались все это  обсуждать.  И  понимали  с
самого начала, во что может превратиться  наша  разработка.  Понимали.  Но
какое-то затмение разума заставило  нас  отбросить  все  сомнения.  Задача
казалась столь интересной, а ее решение столь далеким, что  мы  не  смогли
устоять. И  потом,  в  науке  все  принципе  достижимое  рано  или  поздно
становится достоянием исследователя. Только потом, когда новая  разработка
становится уже свершившимся фактом, ученый хватается за голову в ужасе  от
того, что он натворил. Хотя, если судить объективно, его личная  вина  тут
невелика - не он, так другой прошел бы тем же путем. И добился бы  тех  же
результатов.
     Что-то слишком много стал я думать о посторонних вещах  -  так  и  до
вечера не закончить тестирование. Сожалею ли я о разводе с женой? Что  тут
ответить? И да, и нет - все будет  в  равной  степени  верным.  Вернее,  в
равной степени неверным. До сих  пор  не  могу  я  понять,  что  же  тогда
произошло между нами, чья  в  том  вина,  да  и  вообще  виноват  ли  хоть
кто-нибудь  в  происшедшем,   не   было   ли   все   случившееся   заранее
предопределенным и неизбежным? Но не хочу, не хочу и не буду  копаться  во
всем этом!
     "ДА", - ответил я наугад. Наверное, просто потому,  что  клавиша  "Д"
расположена ближе.
     "ВЫ СОГЛАСИЛИСЬ БЫ СЕЙЧАС ВСТРЕТИТЬСЯ СО СВОЕЙ БЫВШЕЙ ЖЕНОЙ?"
     Интересно,  насколько  глубоко  желает  программа  исследовать   этот
вопрос? И о чем еще намерена она меня  спросить?  Она  ведь  порой  задает
вопросы, способные вогнать в краску самых бесстыдных развратников.  Хорошо
еще, что Марк в свое время позаботился о защите информации, и никто, кроме
человека, сидящего за терминалом, ну и  самой  программы,  естественно,  в
принципе не может знать ни существа задаваемых  вопросов,  ни  ответов  на
них. Если, конечно, он не  станет  заглядывать  через  плечо  испытуемого.
Помню, какой шум поднялся на совещании у генерала, когда  Марк  потребовал
введения такого блока защиты, как чуть ли не все присутствующие накинулись
на него, да и на меня заодно, обвиняя нас во всех смертных  грехах  вплоть
до прямого саботажа. Но Марк выстоял и  добился  своего.  Он  всегда  умел
настоять на своем, когда дело касалось работы. В житейских только делах он
оставался беспомощным. Даже больше, чем я.
     "НЕТ", - ответил я. Хватит, встречались. Ничего хорошего из этого  не
получилось.  Чувствовать  себя  мерзавцем  безо  всякой  на  то   причины,
чувствовать, что внутри все снова закипает - нет уж, мне больше  этого  не
надо. И ей тоже.
     "БЫТЬ ПОЛКОВНИКОМ ХУЖЕ, ЧЕМ МАЙОРОМ?".
     Интересный вопрос.  И  неожиданный.  Неужели  она  намекает  на  наши
взаимоотношения с полковником? Но как, откуда она могла  узнать  об  этом?
Впрочем, что толку в таких вопросах - все равно не догадаться. Это  только
кажется, что ответы мои не  содержали  никакой  информации  на  сей  счет.
Только кажется. И пора бы уже привыкнуть и не удивляться.
     Мы с полковником давно уже разошлись в главном -  в  понимании  того,
для каких целей создается наша программа. Точнее,  мы  изначально  ставили
перед собой совершенно разные задачи. И было бы даже удивительно - теперь,
когда мы так хорошо узнали друг друга за три года совместной работы - если
бы  у  нас  с  ним  оказались  одинаковые   представления   о   дальнейшем
использовании нашей разработки. В самом начале  работы  мы  с  Марком  еще
могли тешить себя иллюзиями. Но потом все встало на свои места, и обратной
дороги уже не было. Правда, долгое время мне лично удавалось загонять  все
мысли об этом глубоко в подсознание. Удавалось без особого труда - работа,
когда она интересна, требует абсолютного сосредоточения. Но мысли эти жили
в подсознании все это время, с тех самых пор, как я узнал, на каких именно
делах специализировался в прошлом наш полковник. Если  бы  не  майор,  его
заместитель,  я,  возможно,  давным-давно  плюнул  бы  на  все   возможные
последствия и ушел бы отсюда. Или - еще проще - стал бы просто делать вид,
что напряженно работаю над проектом. Это  ведь  совсем  не  трудно,  когда
кругом столько "специалистов", которые не обладают никакими способностями,
кроме умения пудрить мозги начальству, вышедшему из их же  среды.  В  этих
условиях я мог бы годами "работать", ни на шаг не продвигаясь к намеченной
цели, и оставаться при этом на хорошем счету.
     Так почему же я этого не сделал?
     Наверное, что-то есть во мне такое, что не дало ступить на этот путь.
Наверное, мне просто  кажется,  что  я  сумел  бы  работать,  не  работая,
наверное, я просто к этому не способен. И еще, конечно, из-за майора. Одно
его присутствие рядом не давало отступить от поставленной  цели.  Пожалуй,
из всего здешнего начальства лишь он один  вызывал  по-прежнему  уважение.
Хотя бы тем, что сам  не  раз  шел  под  пули  преступников,  обезоруживая
потерявших человеческий облик бандитов, не прятался за  чужими  спинами  и
раз пять, наверное, был ранен.  Последний  раз  столь  серьезно,  что  его
навсегда  сняли  с  оперативной   работы.   Не   очень-то   побегаешь   за
преступниками с пулей, засевшей в позвоночнике.
     "ДА", - ответил я. Интересно все-таки,  откуда  всплыл  этот  вопрос?
Ведь вся информация обо мне перед  началом  этого  теста  была  стерта  из
памяти машины, программа еще не успела толком расспросить  меня,  над  чем
именно я работаю - и уже, выходит, успела  нащупать  скрытую  неприязнь  к
полковнику. До сих пор не переставало меня удивлять это  точное  попадание
вопросов  в  цель,  когда  через  несколько  часов  общения  с   очередным
испытуемым программа начинала бить  своими  вопросами  напрямик,  разрушая
психологическую  защиту,  которую  любой   человек   пытался   перед   ней
воздвигнуть. И уже не имело тогда значения, отвечал ли человек правдиво на
поставленные вопросы, потому  что  она  успевала  изучить  его  психологию
настолько глубоко, что заранее предвидела, когда он попытается соврать,  и
сама эта ложь лишь увеличивала степень знания программы об испытуемом.  До
сих пор этот переход от отвлеченных вопросов к  вопросам  по  существу,  к
вопросам,  взламывающим  любую,  самую  прочную  психологическую   защиту,
поражал и шокировал меня. До сих пор мне,  одному  из  разработчиков  этой
программы, трудно бывает  отрешиться  от  мысли,  что  вопросы  задает  не
следователь, не человек, долго и внимательно изучавший мое личное дело,  а
всего лишь искусно запрограммированное электронное устройство, которому  я
сам без своего ведома успеваю рассказать за несколько часов о себе гораздо
больше,  чем  способен  осознать.  Меня,  создателя  этой  программы,  это
удивляет и шокирует - так каково же будет реальному испытуемому, реальному
преступнику на реальном допросе?
     "ВЫ ЛЮБИТЕ ЕЗДИТЬ ПО СЕВЕРНОМУ ШОССЕ?"
     "НЕТ".
     Конечно нет. Я терпеть не могу по  нему  ездить.  Там  всегда  жуткое
движение... И потом, после того случая с Минхом... Стоп! Неужели она и это
уже нащупала? Неужели она знает, что тот случай с Минхом  до  сих  пор  не
дает мне покоя? Даже теперь, после того, что случилось с  Марком.  Вернее,
тем более теперь эта катастрофа, в которую попал  Минх,  кажется  мне  еще
более странной - неужели программа уже знает об этом?
     "ВЫ БОИТЕСЬ ПОПАСТЬ В АВАРИЮ НА СЕВЕРНОМ ШОССЕ?"
     Ну конечно, случай с Минхом. Год назад я бы только радовался, получив
такой результат. Полдня за дисплеем - и программа уже докопалась до  таких
подробностей. Но сегодня меня это совсем не  обрадовало.  Сегодня  у  меня
мороз по коже прошел от этого вопроса. Сегодня мне стало просто страшно.
     Минх погиб на Северном шоссе около полутора лет назад. Разбился. Ехал
ночью в гололед на большой скорости. Машину  занесло  -  и  под  встречный
грузовик. В лепешку. И что его  понесло  туда?  В  такое  время,  с  такой
скоростью... Куда он спешил? Зачем? Минх, который  всегда  был  образцовым
водителем - как мог он попасть в такую аварию? Не понимаю. Не могу  понять
- если не предположить, что все подстроено. Но  такие  мысли  появились  у
меня совсем недавно. И нет теперь  Марка,  чтобы  обсудить  их.  И  некому
довериться.
     "ДА", - ответил я. Я боюсь попасть в аварию. И, конечно, не только на
Северном шоссе, как Минх. Где угодно. Последнее  время  я  многого  боюсь.
Боюсь сорваться  и  наделать  глупостей.  Боюсь  позабыть  сделать  что-то
важное. Боюсь куда-то опоздать, что-то не успеть. Даже думать о  некоторых
вещах боюсь. Уж очень невеселые мысли возникают. О Минхе, например -  ведь
я боюсь даже вспоминать о нем. Так, будто и на  мне  лежит  какая-то  доля
вины в его гибели. Но почему? В чем я-то могу быть виноват?
     Минх был у нас руководителем группы психологов.  Помню,  как  приятно
было поначалу с ним работать. Он схватывал  идеи  с  полуслова  и  тут  же
выдвигал свои, быстро понимал то, о чем говорили ему мы с Марком,  и  умел
четко сформулировать свои  требования  к  программе  -  любой  программист
скажет, что это очень редкое качество у тех, на кого приходится  работать.
Он увлекся идеей проекта не меньше нас с Марком. Может, даже и  больше.  В
конце концов, для нас этот проект был лишь  еще  одним  способом  раскрыть
возможности,  которые  предоставляют  компьютеры  человечеству.  Лишь  еще
одним. Для него же, психолога, это был прорыв в совершенно  новые  области
науки, прорыв, за которым неизбежно должны были последовать  поразительные
открытия. А то, что мы работали на Следственное  Управление,  поначалу  не
волновало ни нас с Марком,  ни  Минха.  У  Управления  были  средства  для
осуществления проекта и была цель - вполне  понятная  и  благородная  цель
борьбы с преступностью. Наша программа резко  повысит  эффективность  этой
борьбы и даже переведет ее в более  гуманное  русло  -  это  казалось  нам
вполне достаточным оправданием для всех возможных издержек. Без применения
насилия, без какого-либо  давления  на  подозреваемого,  без  унизительных
допросов, очных ставок, следственных экспериментов, даже  без  регистрации
не зависящих от человеческого сознания реакций  организма,  применяемой  в
детекторах лжи, на основе  лишь  предварительной  информации  о  характере
подозрений   и   ответов   самого   подозреваемого   -   ответов    вполне
конфиденциальных, если они не  изобличали  преступника  -  программа  наша
гарантировала раскрытие истины. Это сулило переворот в следственном  деле,
а значит, и переворот в деле борьбы с преступностью, и нам  казалось,  что
работали мы на общее благо. До самого последнего  времени  я  был  в  этом
просто убежден. До самого последнего времени. А вот Минх...
     "ВЫ ЧАСТО БЫВАЕТЕ В УНИВЕРСИТЕТЕ?"
     Странно, но я даже вздрогнул,  когда  до  меня  дошел  скрытый  смысл
вопроса. Так, будто бы подсознательно уже ожидал, что вот сейчас программа
задаст его. И почему-то  боялся  этого.  Но  почему?  Университет...  Минх
пришел к нам оттуда - ну и что? Я сам там когда-то работал. И  Марк  тоже.
Да половина нашей группы - выпускники Университета. Даже больше половины.
     Но вопрос задан не случайно. Странно - я ведь давным-давно позабыл  о
том разговоре. Я и значения-то ему никогда  не  придавал  -  и  вот  вдруг
разговор этот всплыл в памяти.  Еще  одно  применение  нашей  программы  -
оживлять позабытые воспоминания. Хотя бы даже совершенно бесполезные.
     Впрочем, программа не станет отвлекаться на воспоминания бесполезные.
Уж мне-то это известно лучше, чем кому-либо другому. Нет, вопрос задан  со
смыслом, и стоит за ним очень многое. Потому что точно с такого же вопроса
начал тогда наш разговор полковник. Так и спросил меня: "Вы часто  бываете
в Университете?" Как будто он не знал этого. Уж  кто-кто,  а  я  прекрасно
понимал с некоторых пор: за всеми участниками  проекта  ведется  негласное
наблюдение, и вся информация о наших связях,  нашем  образе  жизни,  наших
пристрастиях и привязанностях, наших проступках, наконец, стекается  сюда,
к полковнику. Я узнал об этом совершенно случайно, хотя, конечно, мог бы и
догадаться. И предпочел не распространяться на этот счет. К тому времени я
уже прекрасно понимал, что работаю на серьезную организацию.
     И речь у нас тогда шла о Минхе. Правда, это  я  потом  понял,  что  о
Минхе. Полковник все-таки мастер своего дела, он способен  не  хуже  нашей
программы сбить с толку, и не всегда поймешь, чего же  он  добивается.  Но
я-то понял. Он интересовался тем семинаром,  который  вел  в  Университете
Минх. Раза два я там побывал. Довольно интересные они обсуждали вопросы. Я
даже жалел, что не могу посещать семинар регулярно. А полковник...  Как  я
решил тогда, он просто не мог понять, чем же этот семинар занят, как ему с
его полковничьих позиций интерпретировать  то,  что  он  уже,  несомненно,
узнал от своих осведомителей. И решил он спросить меня. Возможно, конечно,
не меня одного, но так уж получилось,  что  из  всех  наших  лишь  я  один
побывал на этом семинаре, у остальных  не  было  ни  времени,  ни  желания
особенного. И,  значит,  услышанное  от  меня  сформировало  у  полковника
окончательное мнение о том, чем же Минх занимается в свободное от основной
работы время. А ведь полковник никогда не делал ничего понапрасну - это  я
знал точно. И за мнением его, несомненно, последовало действие...
     "НЕТ", - ответил я. Я теперь вообще не бываю в Университете. Мне  там
больше нечего делать. И некогда мне. И вообще, не желаю я больше думать об
этом. Забот и без того хватает.
     "ВЫ ЛЮБИТЕ КАРЬЕРИСТОВ?"
     Дурацкий вопрос!
     "ДА", - ответил я из ехидства. И, конечно,  программа  учла  это  мое
настроение. И еще одну брешь пробила в моей психологической защите. Что ж,
этому можно только  радоваться.  Тестирование,  судя  по  всему,  проходит
успешно.
     Но радоваться мне совсем не хотелось.
     А вопрос-то,  кстати,  совсем  не  простой,  если  копнуть  поглубже.
Вспомним-ка, кто у нас был после Минха? Шлегер был. Типичный карьерист. Из
тех, кто идет наверх  не  благодаря  способностям  -  такое  вообще  редко
случается - а исключительно за счет искусного послушания.
     Марк тогда быстро добился того,  что  Шлегера  от  нас  убрали.  Марк
многого умел добиться. Но лучше бы, честно  говоря,  он  этого  не  делал.
Шлегер ведь ничего не потерял, такие вообще никогда не  проигрывают.  Зато
потеряли мы.  Потеряли  возможность  остановиться  в  продвижении  вперед,
остановиться и подумать, что же такое мы делаем, что собираемся передать в
руки полковника. С некоторых пор этот вопрос беспокоил меня все  больше  и
больше. А Марк - тот, судя по  всему,  вообще  места  себе  не  находил  в
последние месяцы. Чего стоит хотя  бы  та  статейка,  что  принес  он  мне
накануне гибели...
     "РУКОПИСИ ГОРЯТ?"
     "НЕТ", - ответил я  быстро.  Слишком  даже  быстро,  пожалуй.  Почему
"НЕТ"? С тем же успехом я мог бы ответить и "ДА". Какая теперь разница?  Я
и так знаю, что это не  риторический  вопрос,  что  вызван  он  совсем  не
литературными реминисценциями. Нет - реальной жизненной ситуацией. Я вдруг
почувствовал, что совершенно беззащитен  перед  программой.  Даже  во  рту
пересохло от страха, и я с трудом сглотнул. Страх, пережитый вторично,  не
становится от этого меньше. Наоборот, он  лишь  возрастает  от  того,  что
привычен. Он  разрастается  в  размерах  и  парализует  волю.  И  человек,
подверженный страху, начинает  паниковать  и  совершать  глупости.  Как  я
тогда.
     Конечно, рукописи горят. Еще как горят. Ярким коптящим пламенем  -  у
меня до сих пор сохранились следы копоти в ванной. Хорошо еще, не  устроил
пожара. В спешке можно было вообще спалить всю квартиру,  но  тогда  я  не
думал об этом. Я просто был в ужасе. Я  прочитал  статью  накануне,  перед
сном. И уже тогда мне стало не по себе, уже тогда я  понял,  что  подобные
мысли не доведут Марка до  добра.  Не  дай  бог,  про  эту  статью  узнает
полковник. Марк... Ну неужели он был столь наивен, что  собирался  кому-то
предложить эту статью для публикации? Да  любой  редактор,  прочитав  один
лишь ее заголовок, тут же вернул бы статью  обратно.  И  Марк  не  мог  не
понимать этого. Так что же это -  жест  отчаяния?  Стремление  высказаться
хотя бы перед самим собой? Но какой смысл видел он  в  этом,  на  что  мог
надеяться?
     Я хотел поговорить с ним на следующий день, но оказалось, что он  был
в местной командировке. А когда я  пришел  домой...  Или  мне  это  только
показалось? Но в квартире явно  кто-то  побывал.  Кто-то  очень  ловкий  и
осторожный - но я заметил: некоторые предметы сдвинуты со своих  привычных
мест. Едва сдвинуты - но я  слишком  привык  к  обстановке,  которая  меня
окружает, чтобы  не  заметить  этого.  Ничего,  конечно,  не  пропало.  Но
рукопись Марка лежала на столе вместе  с  другими  бумагами,  и  ее  могли
прочитать. Ее могли сфотографировать, наконец. Ее  могли  теперь  найти  у
меня при нормальном, уже с понятыми и ордером обыске.
     Вот тогда я и кинулся в ванную, схватив коробок спичек.
     И ничего ведь не случилось. На другой день  я  хотел  рассказать  обо
всем Марку, но случая не представилось. За весь день я ни  разу  не  сумел
остаться с ним наедине. Да и опасно говорить об этом в здании  Управления.
А ушел он раньше, пока я беседовал с полковником.
     Нет, не хочу вспоминать об этом!
     "ВЫ СПОСОБНЫ НА ПРЕДАТЕЛЬСТВО?"
     Вот так. Прямо в точку.  Именно  так  и  должна  работать  программа.
Именно  так,  как  я  сейчас,  и  должен  чувствовать  себя   изобличенный
преступник.  Вопрос-ответ,  вопрос-ответ.  Бессмысленные,   казалось   бы,
вопросы, ничего не значащие ответы на них, какая-то не слишком  интересная
компьютерная игра. И вдруг вопрос по существу, и  преступник  замирает  от
ужаса, понимая, что изобличен. Но только ли преступник - вот в чем главный
вопрос. Вот то, что мучило и Марка, и Минха. И меня тоже.
     Только, видимо, меня это не очень мучило. Не  настолько,  чтобы  быть
готовым на жертвы. Не настолько, чтобы не предать.
     "ДА", - ответил  я.  Да,  способен.  Иначе,  как  предательством,  не
назовешь того, что я сделал тогда.  Вернее,  того,  что  я  не  сделал.  И
бессмысленно теперь оправдывать себя задним числом. Да, все  равно  ничего
нельзя было уже изменить. Да,  все  и  так  было  предрешено.  Да  я  лишь
поставил бы себя под удар вслед за Марком, если бы попытался  предупредить
его. Его все равно было уже не  спасти.  Я  это  понял  сразу,  едва  лишь
начался наш с полковником разговор. И понял, что от моего поведения  и  от
моих ответов зависит лишь моя  собственная  судьба.  Но  никак  не  судьба
Марка.
     Но все эти оправдания не имеют теперь значения!
     Нет, я не выдал его. И ничего, конечно, не  сказал  полковнику  ни  о
наших разговорах, ни о статье, ни о планах Марка уничтожить программу.  Да
и не  интересовало  полковника  все  это,  он  и  так  знал  о  Марке  уже
достаточно, чтобы действовать.  Его  интересовало  другое  -  стану  ли  я
покупать себе прощение? Что ж, ответ он  получил  вполне  определенный.  Я
вышел из его кабинета. Пошел домой.  Поужинал.  Посмотрел  телевизор.  Лег
спать - хотя, конечно, не спал.
     Я не стал звонить Марку. Я не попытался его предупредить. Я  оказался
способным на предательство.
     И не имеет значения то, что я все равно не спас бы его. Не важно, что
он был уже мертв - попал под грузовик. У полковника,  видимо,  слабость  к
грузовикам. Марк погиб в двух кварталах от Управления, пока мы  беседовали
с полковником - но все  это  не  важно.  Вообще  ничего  теперь  не  имеет
значения - тем более, эти дурацкие вопросы, что задает мне программа.
     "ЛЮБИТЕ ЛИ ВЫ ЯРКИЕ ЦВЕТА?"
     "ДА".
     "БАОБАБ РАСТЕТ В АФРИКЕ?"
     "НЕТ".
     "ЕСТЬ ЛИ ДЕЛЬФИНЫ В КРАСНОМ МОРЕ?"
     "ДА".
     "ДА" - "НЕТ", "ДА" - "НЕТ" -  я  даже  перестал  на  экран  смотреть.
Просто сидел и нажимал на клавиши. И только через несколько  минут  поднял
глаза.
     "ВЫ ЧИТАЕТЕ ВОПРОСЫ?" - этими словами был заполнен  весь  экран.  Мне
пришлось не меньше десятка раз ответить программе  "ДА",  прежде  чем  она
возобновила  работу.  Что  еще  мне  оставалось  делать?  Что  вообще  мне
оставалось делать теперь, после того, как программа заставила  меня  перед
самим собой признаться в собственной подлости и собственном предательстве?
     Что мне оставалось делать?!
     И я дико захохотал, когда программа снова, в который уже  раз  задала
все тот же, почти лишенный смысла вопрос:
     "ЛЮБИТЕ ЛИ ВЫ ЯБЛОЧНЫЙ ПИРОГ?"





                             Сергей КАЗМЕНКО

                              ВЫСШАЯ ИСТИНА




     Я пишу  эти  записки  в  надежде,  что  когда-нибудь  они  попадут  в
человеческие руки. Надежда эта родилась совсем  недавно,  всего  несколько
дней назад, и мне не хотелось бы, чтобы она оказалась напрасной.  И  вовсе
не в желании оставить свой след в вечности тут дело. Я и так  оставил  уже
этот след, сделав выбор несколько дней назад. И Вселенная  мало  изменится
от того, узнают ли о моем поступке люди или нет.  Во  всяком  случае,  она
совершенно не изменится для меня самого, ибо жизни моей не  хватит,  чтобы
ощутить последствия от совершенного шага. Но думаю я не о себе,  и  потому
надеюсь, что настанет время, когда  люди  появятся  здесь  и  прочтут  мои
записки. Я теперь имею право на это надеяться и этого не страшиться.
     Я не могу быть многословным - к сожалению, потому что времени у  меня
впереди еще много, и сказать хочется обо многом. Но в руках у меня - всего
лишь  тонкая  записная  книжка,  случайно  избежавшая  пламени  во   время
пиршества зуармов. Сомневаюсь, что мне удастся отыскать здесь еще хотя  бы
один клочок бумаги, и потому попытаюсь не отвлекаться на посторонние вещи.
Но поначалу все же позволю себе отступление - я это заслужил.
     Никогда прежде мы  с  тобой  не  были  так  близки,  Рангул.  Даже  в
студенческие  годы,  когда  ты  из  кожи  вон  лез,  чтобы  заслужить  мое
расположение. Наверное, ты думал, что я не понимал истинных твоих мотивов.
Или вообще не задумывался над тем, как могу я оценивать их  -  для  людей,
подобных тебе, это естественно. Но я уже тогда понимал - во всяком случае,
теперь я в том убежден - что тебе позарез требуется чья-то  помощь,  чтобы
преодолеть этот промежуточный жизненный этап,  на  котором  кроме  связей,
нахальства и умения говорить именно то, что ожидает  услышать  начальство,
требуется еще и  проявлять  время  от  времени  интеллект.  Человек  полон
противоречий. Я понимал все это, я презирал себя за то, что делаю - и  все
же помогал тебе, не мог тебе не помогать. И постоянно находил оправдание в
том, что ты и без моей помощи все равно сумеешь пробиться  -  люди  твоего
круга, люди, подобные тебе, никогда не остаются прозябать в задних рядах.
     Но даже в те годы никогда не проводили мы с тобой так много  времени,
как сейчас, Рангул. И даже тогда  ты  не  улыбался  мне  так  широко,  как
сейчас, хотя улыбка и была всегда твоей  постоянной  маской.  Это  теперь,
когда все маски, наконец, сброшены, она стала твоим лицом. Но  она  теперь
не раздражает меня - в ней не осталось прежней фальши.
     Черепа уже не умеют лгать.
     Вот уже несколько дней, как мы вместе. Теперь уже навсегда, до самого
конца. Да и после смерти моей мы наверняка не расстанемся. Целый год не  с
кем было мне перемолвится словом - и вот появился ты, тот, кому так  много
могу и хочу я сказать. Что ж, слушай. Слушай  и  терпи.  Как  долгие  годы
терпел я. Как продолжают терпеть еще очень многие.
     Теперь настало твое время терпеть.
     Это ведь благодаря тебе оказался я в числе Достойных. Ты-то, конечно,
меньше всего  думал  о  моих  достоинствах  тогда.  Ты  даже  не  понимал,
наверное, что именно я, а не ты, был ведущим  специалистом  на  планете  в
нашей с тобой области. Просто-напросто тебе  был  необходим  дублер.  Ведь
каждый, избранный в число Достойных, обязан иметь дублера, который заменит
его при необходимости. И ты назвал меня, уверенный, что, как всегда, я  не
смогу отказать. С тобой согласились там, в высших сферах -  ведь  никто  и
никогда всерьез не воспринимает возможность  реального  полета  дублера  к
оритам, хотя за многие годы такое и случалось.  И  я,  конечно,  не  сумел
отказаться,  хотя  и  ругал  тебя  в  душе  последними   словами   за   те
дополнительные заботы, которые свалились на меня в период подготовки. Меня
утешала лишь перспектива расстаться с тобой, наконец,  навеки,  ради  этой
перспективы я готов был потерпеть. И я в действительности не  предполагал,
что окажусь в числе Достойных и попаду сюда. Ты наверняка  не  поверил  бы
мне, скажи я прямо, что не желаю сюда попадать, но это было именно так.  Я
считал, что подобное желание может быть  лишь  у  двух  типов  людей  -  у
холодных себялюбцев, которым не жаль порвать все, связывающее их с другими
людьми, для достижения каких-то высших собственных  целей  и  у  тех,  кто
сознательно жертвует всем дорогим в жизни во имя познания.  Я  не  относил
себя ни к тем, ни к другим. Я не хотел быть Достойным.
     Но случилось невероятное. По пути в космопорт в день вылета ты  попал
в автокатастрофу,  и  дальше  все  произошло  столь  стремительно,  что  я
оказался  бы  не  в  силах  что-либо  изменить,  даже  если  бы  и   успел
сориентироваться  в  ситуации.  Пока  тебя  везли   в   травматологический
институт, пока делали  операцию,  пока  боролись  за  твою  жизнь,  Служба
Обеспечения делала свое дело. За мной явились  прямо  в  лабораторию,  под
звуки сирен отвезли прямо в космопорт и всего за двадцать минут до  старта
посадили на борт "Акона". Менять хоть что-то было уже поздно. Я едва успел
пройти на свое место и пристегнуться, как того требовала инструкция,  и  в
этой суете и спешке у меня не осталось ни одной свободной минуты для того,
чтобы разобраться в происходящем. А  потом  думать  и  сожалеть  было  уже
поздно.
     И все же, даже если бы я как и  остальные  пассажиры  "Акона"  считал
полет к оритам высшим из благ, которых  может  удостоиться  человек,  я  и
тогда не чувствовал бы себя счастливым. Единственное, что утешало меня при
мысли о покинутых на Глейе близких, которых мне не суждено  было  увидеть,
была мысль о положенном по закону обеспечении, которое  они  будут  теперь
получать. Вы - ты и тебе подобные - хорошо позаботились  о  своих  благах,
Рангул. Пенсия близким Достойных, покинувших  Глейю  на  "Аконе",  намного
превышает те деньги, которые я мог бы заработать честным и упорным трудом.
Но разве способна пенсия заменить близкого человека, который жил рядом - и
вот все равно что умер? Даже если знать, что человек этот жив,  что  летит
он к таинственной и недоступной пока для простых смертных Ори,  где,  быть
может, сумеет приобщиться к Высшим Истинам великих оритов и стать одним из
них - даже если и знать все  это,  потеря  любой  связи  с  Достойным  для
близких равносильна его гибели.
     Хотя тебя, Рангул, эти мысли наверняка мало заботили.
     Вскоре я убедился, что они мало заботили и тех, кто летел  вместе  со
мной на "Аконе". Здесь  действительно  собралось  избранное  общество.  На
Глейе я и думать не мог попасть в их число. Да  и  тут,  несмотря  на  наш
равный  теперь  с  ними  социальный  статус,  я  продолжал  ощущать   себя
отверженным. Это твое общество, Рангул, это те, кого я всегда  презирал  и
буду презирать. Те, кто всегда презирал и будет презирать меня и  подобных
мне. Но мое презрение всегда прежде было пассивным. Вы  же  презирали  нас
явно и открыто - просто тем хотя бы, что считали себя выше  любых  оценок,
которые мы можем дать вашим действиям, просто  тем,  что  никогда  даже  в
мыслях не ставили себя на наше место. Вы, наверное, даже не подозревали  о
том, что мы тоже можем презирать.
     Нас на "Аконе" было триста двадцать  человек  -  как  и  сто,  как  и
двести, как и двести восемьдесят три года назад. Триста двадцать лучших из
лучших, отобранных из  числа  многих  претендентов  специальной  комиссией
Всемирного Конгресса. У  тебя,  Рангул,  родной  дядя,  кажется,  работает
сотрудником этой комиссии? Твой дядя не прогадал - за то, что  твой  череп
лежит сегодня передо мной, он до конца дней будет получать в дополнение  к
своим и так  немалым  доходам  довольно  приличное  содержание.  Но  ты-то
наверняка считал, что получишь  намного  больше,  когда  три  с  половиной
месяца назад, ровно на год позже, чем я, вылетел с  Глейи.  Ты  сам  хотел
попасть сюда - но почему? Даже зная тебя и тебе подобных, я никак не  могу
найти достаточно убедительное объяснение этому. Почему вам всем приспичило
стать оритами? Что это -  безумная  дань  какой-то  моде?  Или  же  просто
физиологическая потребность везде  и  всегда  добиваться  самого  лучшего,
вернее даже,  не  обязательно  лучшего  -  просто  недоступного  остальным
смертным? Неужели вы никогда не задумывались над простым вопросом: а нужно
ли это недоступное вам, таким, какие вы есть? Неужели никогда не приходило
вам всем в голову, что стать оритом - это значит принести себя  в  жертву,
это значит не получать, а отдавать, отдавать  все,  что  имеешь  в  жизни,
отдать, быть может, даже саму жизнь?  Неужели  за  прошедшие  столетия  вы
настолько выродились, что подобные мысли вам даже не приходили в голову?
     Если бы полет к Ори не длился так долго, я бы наверняка не  задавался
сейчас подобными вопросами. Меня постигла бы тогда судьба  всех  остальных
Достойных, и черепа наши лежали бы сегодня  по  соседству,  улыбаясь  друг
другу. Но у меня хватило времени  все  хорошенько  обдумать  еще  там,  на
"Аконе". Три с половиной месяца - достаточный  срок,  чтобы  понять  очень
многое, даже если не знаешь основного. И я не терял этого  времени  даром.
По чести говоря, у меня и выхода-то иного не было. Думать  -  единственное
занятие,  которое  мне  оставалось  в  вакууме,  которым,  наверное   даже
неосознанно для самих себя, окружили меня мои невольные попутчики. Не  мог
же я, в самом деле, присоединиться к их бездумному времяпрепровождению,  к
этим оргиям и разврату, которым предались они с самого начала полета,  еще
не став оритами, но с легкостью сбросив тесную для себя оболочку  обычного
человека, вынужденного подчиняться  необходимым  условностям.  Хотя,  если
вдуматься, вы и на Глейе не очень стремились подчиняться этим условностям.
Вы требовали подчинения от нас, а сами... Мы же не слепые, мы все видели и
обо всем знали. Но нам в жизни хватало иных забот, кроме обсуждения  ваших
нравов. Чем-чем, а заботами ты и тебе подобные снабдили нас с достатком.
     Итак, мне не оставалось иного занятия - только  думать.  И  я  думал.
Думал между приступами острой тоски по ближним и по Глейе, думал во  время
этих приступов, чтобы не кричать от душевной боли, думал днями напролет  и
ночами, когда без сна валялся на своей койке,  думал,  думал  и  думал.  И
главной отправной точкой моих размышлений был вопрос: почему вот уже скоро
полторы сотни лет, как не имеем мы никаких иных свидетельств существования
и деятельности оритов, кроме ежегодного прилета "Акона"? "Акона",  который
из года в год становится все дряхлее, но тем не менее исправно  увозит  на
Ори все новые и новые группы Достойных. Быть может,  думал  я,  взирая  на
своих попутчиков, ориты именно по Достойным, которых мы избираем, судят  о
людях, и потому считают бессмысленным вступать с нами в  контакты?  Видят,
насколько  мы   мелки,   эгоистичны,   развращены,   насколько   низок   и
узконаправлен  наш   потребительский   интеллект,   насколько   примитивны
потребности и  неразвиты  истинно  человеческие  качества.  Но  как  можно
вообразить, что цивилизация столь высокого уровня способна  судить  о  нас
лишь по этим людям? Кто мешает им получить иную,  правдивую  информацию  о
нас? Ведь у нас с ними общие предки, и сами они еще  совсем  недавно  были
такими же, как и мы, людьми. Они не могут все позабыть, они  не  могут  не
помнить, сколь часто в  человеческой  истории  наверх  поднималась  именно
пена, накипь, а вовсе не лучшее из того, что родит  человечество.  Они  не
могут  не  знать  всего  этого  и  не  могут  оставаться  безразличными  к
творящемуся до сих пор на Глейе беспорядку, если только... Если  только  в
них осталось хоть малость человеческого - так думал я сперва.
     А если нет, если они действительно уже не люди, если они  и  в  самом
деле превратились в бессмертных звездных странников, тогда зачем им  нужен
весь этот маскарад  с  "Аконом"  и  лучшими  представителями  человечества
Глейи? Затем, как пытаются некоторые фантазеры объяснить это,  что  будучи
бессмертными, они бесплодны, и новые люди  потребны  для  умножения  рядов
оритов? По-моему, это сказки для далеких от науки людей. Но  если  даже  и
так, если новые ориты  происходят  из  рядов  Достойных  -  тогда  вопрос:
достойны ли эти Достойные того, чтобы стать оритами? Став  могущественными
и владеющими  высшими  истинами  оритами  -  какими  они  станут?  Где  их
стремление  к  созиданию,  к  познанию  истины,  к  самосовершенствованию,
наконец? Если ориты  сами  происходят  из  числа  таких  вот  Достойных  -
достойны ли они того высокого  имени,  что  существует  о  них  на  Глейе?
Возможно, я и не прав, возможно,  превращение  в  орита  было  бы  чревато
глубинными изменениями, но все же я  убежден,  что  орит  получившийся  из
тебя, Рангул, немногого бы стоил. Ты и тебе подобные слишком  мелки  перед
лицом бессмертия и бесконечности,  ваших  душ  не  хватило  бы  и  на  две
человеческих жизни. А, говоря по чести, не хватает толком даже на одну.
     Ты, бедолага, и ее-то не сумел прожить  как  следует.  Я  видел  твой
конец несколько дней назад, и даже если бы мог тогда спасти тебя, не  стал
бы этого делать. Зуармы, конечно, гнусные твари. Стервятники. Но ты и тебе
подобные - просто паразиты. И это гораздо хуже.
     Когда "Акон" коснулся дальнего конца посадочной полосы и стремительно
помчался к космопорту, толпы зуармов, уже несколько дней  бурлящие  вокруг
здания, рассеялись, и к тому моменту, как  космический  корабль  замер  на
месте, вокруг не видно было ни души. Тогда я еще не знал, что мне  делать.
Тогда я еще питал какие-то надежды,  мне  еще  казалось  возможным  как-то
предупредить - хотя бы попытаться это  сделать  -  тех,  кто  прилетел  на
"Аконе", и тем предотвратить трагедию. Нет, я, конечно, не питал  иллюзий.
Я не думал, что новые Достойные окажутся  более  заслуживающими  спасения,
чем те, кто был моим спутником год назад. Тебе, Рангул, будь ты  рядом  со
мной в те минуты, вряд ли удалось бы  понять,  что  же  мною  двигало.  Я,
наверное, даже не стал бы пытаться объяснить тебе свои мотивы.
     Но тебе уже мертвому - скажу.
     Видишь ли, я убежден,  что  поступки  наши  делятся  на  достойные  и
недостойные вне зависимости от того, по отношению к кому они  совершаются.
И если ты хочешь оставаться человеком, то ты просто обязан из  всех  линий
поведения всегда выбирать самую достойную. Потому что самый твой выбор уже
есть действие, и оно по отношению к кому-то  может  оказаться  приведением
приговора в исполнение. И тут не важно, насколько суров  и  оправдан  этот
приговор. Важно, что ты не имеешь права, если хочешь оставаться человеком,
одновременно быть и судьей, и палачом.
     Впрочем, я отвлекся,  а  записная  книжка  уже  наполовину  исписана.
Придется продолжить рассказ о происшедшем, чтобы  уложиться  в  отведенный
судьбой объем.
     Сидя в  здании  космопорта,  я  почти  ничем  не  рисковал.  Судя  по
нетронутым вековым пластам  пыли  на  полу,  само  здание  было  табу  для
зуармов. Требовалось лишь с осторожностью пробраться в него заранее,  пока
окрестности еще были пустынны, а потом подождать несколько дней, пока  они
вновь опустеют  после  прилета  "Акона".  Правда,  ожидание  давалось  мне
нелегко. За прошедший год я уже дважды побывал в том здании, осматривал  и
другие  близлежащие  постройки,  и  убедился  в   том,   что   автоматика,
управляющая функционированием  космопорта,  мне  неподвластна.  Я  не  мог
вмешаться в ее работу, как не мог найти средств  для  выхода  на  связь  с
Глейей. Мне  оставалось  только  ждать,  осторожно  наблюдая  из  окна  за
прибывающими толпами зуармов, и надеяться,  что  интуиция  подскажет,  как
действовать, когда придет время.
     День прилета  "Акона"  был  пасмурным  и  холодным.  Ветер  гнал  над
космопортом низкие тучи,  изредка  начинал  моросить  дождь,  и  одно  это
наверняка испортило настроение у многих  из  числа  Достойных,  когда  они
спускались по трапу на полосу. Интересно, как чувствовал себя ты,  Рангул?
Тревожился ли о грядущем, впервые ступая на поверхность Ори, или же просто
недоумевал, не видя столь привычной для тебя и тебе подобных торжественной
встречи? Или просто хотел поскорее  укрыться  в  помещении  от  холодного,
насквозь пронизывающего ветра - мало кто из Достойных был одет по  погоде,
вы ведь ожидали более теплого приема. Когда, в какой момент  ты,  наконец,
осознал, что, став Достойным, сделал не самый лучший выбор? Когда вместе с
другими Достойными ты вступил на движущуюся  полосу,  и  она  понесла  вас
куда-то  в  сторону  от  стоящего  неподалеку  здания   космопорта,   мимо
диспетчерской башни, мимо ангаров и пустынных  забетонированных  площадок,
куда-то к самому  краю  летного  поля,  где  виднелись  какие-то  странные
сооружения? Или это произошло позже, в тот  момент,  когда  из-за  низкого
парапета вдруг выскочили зуармы, размалеванные в боевые цвета?  Или,  быть
может, ты оказался настолько глуп, что и тогда не понял всю  безвыходность
положения, и по-настоящему испугался только позже, когда первые  из  твоих
спутников были удушены перед жертвенниками? Конечно, грешно задавать такие
вопросы мертвому - но все же мне хотелось  бы  проникнуть  в  твои  мысли,
Рангул. Мне интересно знать, проснулась ли в тебе тогда, перед  неизбежной
гибелью душа - или она была уже мертва? Впрочем, ты все  равно  теперь  не
ответишь...
     Зуармы действовали стремительно и умело.  Без  бинокля  мне  было  не
разглядеть подробностей, но по одному  тому,  что  только  двое  из  толпы
Достойных сумели  вырваться  и  побежали  назад,  к  "Акону",  становилось
понятно, насколько отточена была тактика  захвата.  Этих  двоих,  конечно,
тоже настигли, они не смогли пробежать и двухсот метров, как были повалены
на землю и связаны.  Почти  сразу  же  вспыхнули  костры  на  площадке  за
жертвенниками, почти сразу же первых из вас потащили туда - но и остальным
не пришлось долго мучиться, зуармов было много, и они  были  голодны,  так
что через полчаса все было кончено для Достойных.
     Но я, конечно, пришел в космопорт не затем, чтобы наблюдать за  этим.
Я пришел,  чтобы  попытаться  как-о  вмешаться  и  спасти  хотя  бы  часть
обреченных. Или, если это не удастся - предотвратить ежегодное  повторение
трагедии. Я сделал бы это - не знаю как, но обязательно сделал  бы.  Не  в
этом году, так через год, через два я бы своего добился - если  бы  зуармы
не добрались до меня раньше. Но вдруг я заметил среди Достойных, выходящих
из "Акона", тебя, Рангул - и потерял желание что-либо  менять.  Ты  можешь
гордиться этим. Ты, и в мыслях не державший когда-либо принести жертву  во
имя человечества, именно ты послужил причиной моего отказа  от  каких-либо
попыток вмешаться.
     Год с небольшим назад я прилетел на  Ори  вместо  тебя.  Но  прилетел
совсем не тем человеком, которого запихнули перед самым  отлетом  на  борт
"Акона". Три с половиной месяца размышлений и сопоставлений  сделали  свое
дело - я не верил больше легенде об оритах. Да, действительно, когда-то  в
прошлом они создали великую цивилизацию. Сам "Акон", равного  которому  на
Глейе построить пока не способны, служит тому  подтверждением.  Но  первые
ориты - такие же люди, как наши недавние предки, такие  же  люди,  как  мы
сами. И пятисот лет не прошло с тех пор, как они покинули Глейю  и  начали
обживать неведомый мир Ори. Первые два столетия  освоения  они  оставались
людьми, причем людьми заведомо лучшими, чем средний житель  Глейи,  потому
что тяжелые условия жизни отбирали именно лучших, тех, кто не только умнее
и сильнее, но и способен жертвовать собой во имя общего блага - без  этого
колония на Ори просто не уцелела бы. Потому  хотя  бы,  что  весьма  скоро
после основания колонии наши  предки  на  Глейе  умудрились  так  нарушить
природную среду, что им стало просто не до космических  полетов  и  не  до
поддержания колонии на Ори. Колония не погибла, когда прекратилась  всякая
связь с  родиной,  когда  у  нас  началась  гражданская  война,  когда  мы
скатились в дикость и  варварство,  когда,  наконец,  генералы  установили
жесткий режим Второй  Диктатуры,  за  два  десятка  лет  перемоловший  три
четверти лишних едоков в лагерях смерти. Колония на Ори не погибла -  нет,
за это столетие  жители  Ори  успели  превратиться  из  простых  людей  во
всемогущих оритов, бессмертных -  как  говорят  -  повелителей  времени  и
пространства. И, когда под властью Третьей Диктатуры  предки  наши  сумели
вздохнуть чуть свободнее, ориты вышли с ними на связь.
     И они научили людей, как  справиться  с  последствиями  экологической
катастрофы, но в наши внутренние  дела  вмешиваться  не  пожелали.  Вместо
этого двести восемьдесят три года назад  они  впервые  прислали  на  Глейю
"Акон" со словами: "Посылайте к нам лучших из лучших,  тех,  кто  хочет  и
может тоже стать оритом".
     И двести восемьдесят три года подряд Глейя посылала на Ори тех,  кого
признавала лучшими из лучших из своих сограждан.
     Но не может великая цивилизация принимать в качестве лучших из лучших
людей вроде тебя, Рангул, в этом  я  глубоко  убежден.  И  если  "Акон"  с
точностью, достойной совершенного автомата,  год  за  годом  прилетает  за
очередной группой Достойных, значит одно из двух: либо  современные  ориты
недостойны того, чтобы  считаться  великой  человеческой  цивилизацией,  и
помощи от них ждать бессмысленно, либо их просто не существует. И в том  и
в другом случае действовать по предписанию тех, кто впервые прислал "Акон"
на Глейю, не стоило.
     Поэтому я не двинулся с места,  когда  после  посадки  мягкие  голоса
древних автоматов пригласили всех Достойных к выходу. Я заранее присмотрел
себе укрытие в одном из боксов в кают компании и заперся там, лишь  только
она опустела. Я не надеялся  вернуться  назад  на  Глейю  -  видимо,  были
причины, почему до сих пор никому  не  удалось  это  сделать  -  но  хотел
переждать какое-то время, чтобы оказаться вне  толпы  других  Достойных  и
иметь  шанс  хотя  бы  оценить  ситуацию  со  стороны.  Через  пять  суток
автоматика корабля вынудила меня покинуть его  -  проводилась  дезинфекция
всех помещений - и, едва я спустился по трапу,  люк  захлопнулся,  отсекая
мне путь назад. Перед уходом  я  нацарапал  несколько  строк  на  столе  в
кают-компании, но не думаю, чтобы послание мое уцелело - иначе твой череп,
Рангул, не лежал бы сегодня передо мною.
     Вскоре я узнал правду. Часть правды - самую ужасную на первый взгляд.
Я увидел еще дымящиеся  костры,  увидел  обглоданные  человеческие  кости,
камни, залитые почерневшей кровью. Увидел кругом смерть  и  запустение.  И
груду отполированных черепов перед главным из идолов - грубым изображением
"Акона", высеченным из камня. Я несколько раз пытался вернуться на "Акон",
но люки его оставались закрытыми - когда-то заложенная в него программа не
предусматривала возможности обратных перевозок. Я не раз возвращался потом
к  нему,  но  все  попытки  остались  безуспешными,  и  через  полгода  он
отправился в обратный путь. За тобой, Рангул. А я  остался  на  Ори  -  на
планете, покинутой оритами, которую населяли  теперь  лишь  дикие  племена
зуармов.
     Я не знаю, куда подевались ориты. Я  не  сумел  понять  этого.  И  не
уверен, что когда-либо постигну  эту  тайну.  Я  видел  город  -  это  был
мертвый, но не разрушенный город, странный и  вместе  с  тем  совершенный,
город, покрытый вековой пылью, но вместе  с  тем  всегда  готовый  принять
покинувших его жителей. Но зуармы не живут в городах, а оритов на планете,
наверное, не осталось. Я видел странные сооружения, мертвые  и  тихие,  но
совершенно целые, и временами  мне  казалось,  что  достаточно  произнести
заклинание - и они оживут и станут, как и столетия назад,  выполнять  свою
странную, непонятную мне работу. Наконец, я подробно изучи сам космопорт -
совершенно  целый,   нормально   функционирующий,   когда   прилетал   или
отправлялся в обратный путь "Акон", но в  остальное  время  не  подававший
признаков жизни. Я видел многое - но  не  нашел  ни  малейшего  намека  на
существование хотя бы одного орита. И не нашел ничего,  что  объяснило  бы
мне загадку их исчезновения.
     И я видел лес, в котором живут зуармы. Я сам почти весь год прожил  в
этом лесу, потому что мертвый  город  оритов,  в  котором  хотел  поначалу
поселиться, тал постепенно вызывать во мне безотчетный страх и даже  ужас.
Сегодня лес с его вполне  реальной  опасностью  повстречаться  с  зуармами
кажется мне гораздо менее опасным, чем  город  -  я  не  знаю,  почему.  Я
соорудил  себе  убежище  в  ветвях  огромного  дерева,   кое-как   добываю
пропитание  -  коренья,  некоторые  плоды   -   и   надеюсь,   что   смогу
просуществовать здесь еще несколько лет. Впрочем, вопрос о продлении своей
жизни теперь перестал меня волновать. После решения, которое, сам того  не
желая, подсказал мне ты, Рангул, я больше не боюсь смерти. Рано или поздно
зуармы выследят и убьют меня - это уже ничего не изменит.
     Я не знаю, как они сами называют себя, но я назвал их зуармами  -  по
имени сказочного племени каннибалов. Зуармы - те же люди, только одичавшие
и опустившиеся до первобытного состояния. Насколько я  успел  разобраться,
они делятся на несколько племен, постоянно враждующих  друг  с  другом,  и
лишь на период прилета "Акона" заключают  нечто  вроде  перемирия  с  тем,
чтобы устроить большое пиршество. Я много  думал  об  их  происхождении  и
теперь склонен  считать,  что  зуармы  -  всего  лишь  потомки  одной  или
нескольких групп Достойных из числа первых, не обнаруживших здесь  оритов.
Вполне естественно, что те Достойные, что оказались в таком положении,  не
смогли повторить путь, когда-то пройденный предками оритов,  выродились  и
опустились. А их каннибализм - что ж, он вполне  объясним.  За  целый  год
жизни здесь я не увидел ни одного животного, даже крошечного насекомого  -
только растения. Что  это  -  следствие  катастрофы  или  прихоть  оритов,
характерно ли это для всей планеты - я, конечно, не знаю. Но я  знаю,  что
ты и тебе подобные, Рангул, скорее станут пожирать людей, чем  превратятся
в вегетарианцев - вы ведь не привыкли в чем-то себе отказывать.
     Я ждал "Акон" с тем, чтобы попытаться пробраться на него и,  если  не
улететь назад на Глейю - вряд ли это удалось бы - если не отправить с  ним
какое-то послание, то хотя бы попробовать  вывести  его  из  строя,  чтобы
прекратить это издевательство  над  человечеством.  Иногда  я  тешил  себя
надеждой, что сумею как-то предупредить Достойных о грозящей им участи, но
надежда эта рассыпалась в прах за двое суток до прилета  "Акона".  Зуармов
вокруг здания космопорта было слишком много. Но я, наверное,  рискнул  бы,
откройся мне хоть малейшая возможность - если бы не увидел  тебя,  Рангул,
спускающегося вниз по трапу.
     Меня же как током тогда ударило. Я подумал: ну кто вы такие, те,  кто
попадает  в  число  Достойных.  Мразь,  паразиты,  накипь.  Те,  от   кого
необходимо избавляться, те, кто на Глейе лишь мешает нам жить. И  чтобы  я
сам прекратил полеты "Акона"?! Ну уж нет! Твое  место  здесь,  Рангул,  ты
вполне заслужил великую честь насытить желудки зуармов. Они ничуть не хуже
тебя и твоих спутников, несмотря на весь  ваш  внешний  лоск.  Ты  и  тебе
подобные там, на Глейе - такие же людоеды.  Даже  хуже,  потому  что  зубы
зуармов терзают мертвых, а вы пожираете живых, всю жизнь вы сосете из  нас
соки и не знаете пощады. Так  да  здравствует  "Акон",  этот  межпланетный
катафалк, этот поставщик мяса для зуармов! Люди, вы  еще  скажете  зуармам
спасибо. Люди, я верю - вы еще придете сюда. Вам  трудно  сейчас,  на  вас
давит тяжкий груз прошлых ошибок, паразиты сосут из вас жизненные соки, но
я верю в вас, люди. Я летел сюда, чтобы постичь высшие истины оритов, но я
не нашел их Зато я постиг иную высшую истину - эту веру.
     Я  подождал,  пока  зуармы  покинут  космопорт,  а  затем  пошел   на
пиршественное поле и отыскал в куче черепов твой череп, Рангул.  Это  было
не так-то просто, но я опознал тебя по золотым коронкам. И вот  ты  здесь,
передо мной. Я смотрю на твою вечную улыбку и заполняю строчками последнюю
страницу записной книжки. Я спрячу ее там, среди черепов, и  надеюсь,  что
когда-нибудь к ней прикоснутся человеческие руки.
     Ты подарил мне эту надежду, Рангул.
     Хоть на одно это ты оказался способен.





                          ПОД ПРИЦЕЛОМ ОПАСНОСТИ


     ...Звезды, прекрасные и чудовищные,  выплывали  из  мрака  впереди  и
проносились мимо, туманности - яркие, как тысяча солнц, или  мрачные,  как
преисподняя - оставались позади и бессильно вытягивали вслед  свои  хищные
щупальца, затерянные  в  пространстве  глыбы  камня  и  льда,  холодные  и
безжизненные, показывались на мгновение, чтобы навсегда исчезнуть в черной
бездне за кормой звездолета, и только опасность всегда  оставалась  рядом,
всегда ждала первой ошибки, чтобы бить наверняка, и нигде не было  от  нее
спасения, и ничто не могло защитить от нее. Они бежали от одной  опасности
и оставляли ее далеко позади, но новая опасность вскоре вставала у них  на
пути, и им снова и снова приходилось бежать. Но конец этого бегства всегда
одинаков - как бы долго ни удавалось избегать опасности, рано  или  поздно
она возьмет свое...
     Опасность была везде - и рядом,  в  недрах  звездолета,  привычная  и
незаметная, но ждущая своего часа, и позади, уже пройденная, но зловещая в
своей неразгаданности, и впереди - всегда всесильная,  всегда  неизбежная.
Опасность была везде, и безумные звезды складывались в безумные созвездия,
и созвездия проплывали мимо, плавно меняя очертания, и каждое из них таило
свою опасность, и не было выхода из этого заколдованного круга...
     Он сидел неподвижно на своем обычном месте  перед  пультом,  обхватив
длинными, многосуставными пальцами подлокотники  кресла,  закрыв  глаза  и
откинув голову назад. Звезды, горевшие  на  главном  экране  над  пультом,
отбрасывали блики на его лицо, но он не видел их. Мерно  гудели  двигатели
где-то в недрах звездолета, чуть  слышно  шелестели  кондиционеры,  что-то
пощелкивало внутри пульта, но он не слышал этих звуков.  Он  видел  другие
картины и слышал другие звуки.
     Капитан не смотрел на  него.  Старался  не  смотреть.  Он  глядел  на
главный экран, на звезды,  расступающиеся  перед  звездолетом,  на  цифры,
плывущие снизу вверх в левом поле экрана - то оранжевые,  то  зеленые,  то
светло-голубые - на горящие ровным светом индикаторы  режимов.  Иногда  он
бросал взгляды налево, туда, где сидел Штурман. Тот работал с  центральным
Анализатором, задавал вопросы  и  следил  за  ответами  по  своему  малому
экрану.  Иногда  -  просто  так,  чтобы  разнообразить  хоть  как-то  свое
вынужденное бездействие -  Капитан  оглядывался  назад,  туда,  где  стоял
Начальник Строителей. Но  он  всеми  силами  старался  отвести  взгляд  от
Лоцмана, сидящего в кресле справа. И, даже  отвернувшись,  чувствовал  его
молчание и его сосредоточенность,  видел  его  длинные  руки,  лежащие  на
подлокотниках кресла,  видел  блики  света,  отражающиеся  от  его  темной
чешуйчатой кожи, видел его лицо, так похожее на человеческое, его закрытые
глаза и впадину  третьего  глаза  на  лбу  -  глаза,  который  никогда  не
открывается. Лоцман постоянно находился перед его мысленным  взором,  и  с
каждой минутой Капитану становилось все тяжелее  ждать  того  неизбежного,
что скажет Лоцман на этот раз, с каждой минутой он  все  больше  и  больше
ощущал все отчаяние и безысходность их  положения.  Потому  что  он  очень
хорошо знал Лоцмана, давно летал с ним и умел  угадывать  чувства  на  его
внешне таком спокойном и бесстрастном лице. Ему незачем было  поворачивать
голову направо, чтобы угадать, что  творится  у  Лоцмана  на  душе  в  эту
минуту. Он и так знал обо всем.
     Капитан завидовал  Штурману.  Тот  работал,  у  него  было  дело,  не
терпящее отлагательства, он мог отдаться этому делу целиком, мог заставить
себя поверить, что именно это дело и есть сейчас самое главное, что именно
от его успешной работы зависит их будущее. Капитан завидовал даже Лоцману,
хотя и понимал, что творится у Лоцмана на душе. Но Лоцман тоже  был  занят
делом, таким, в котором никто во всей Вселенной не смог бы заменить его, и
дело  это  наполняло  смыслом  каждое  мгновение  его  жизни.  Но  Капитан
завидовал им обоим  и  мысленно  проклинал  свое  вынужденное  безделье  в
ожидании той минуты, когда придет время принимать  решение,  он  завидовал
всем, кто мог хоть как-то отвлечься от ожидания.
     И только Начальнику Строителей он не завидовал...
     Где-то высоко под куполом рубки нежно прозвенел колокольчик, и тотчас
же в правом поле экрана поверх  ярких  звезд  и  туманностей  вспыхнуло  и
погасло белое пятно, и поплыли снизу  вверх  оранжевые  цифры.  Лоцман  не
пошевелился, не открыл глаз. Штурман бросил быстрый взгляд на эти цифры  и
снова склонился над своим пультом. Пальцы  его  стремительно  забегали  по
сенсорной  панели,  и  на  малом  экране  перед  ним  стала  изгибаться  и
раскручиваться голубая улитка с красной координатной сеткой. Никто из  них
не почувствовал ударной волны, зафиксированной приборами. Ее  почувствовал
один  лишь  Начальник  Строителей,  и  еще  томительнее  стала  для   него
обстановка в рубке, и это ожидание, и молчание, и тишина. И  еще  страшнее
стало ему смотреть  на  главный  экран,  на  пустоту,  которая,  казалась,
начинается сразу за его поверхностью, на эту  черную  и  холодную  бездну,
усеянную точками звезд. Он знал конечно, что рубка отделена от этой бездны
многими слоями брони и силовых полей, что сама эта бездна выглядела далеко
не так, как на экране, что  она  немыслимо  искажена  гиперрелятивистскими
эффектами, но все равно ощущение пустоты, такой близкой  и  такой  жуткой,
никогда не покидало его в рубке. Строители, самый  искусный  в  возведении
грандиозных сооружений народ Галактики, не переносили  пустоты,  и  только
жажда освоения новых миров, новых строительных площадок для своих творений
заставляла их преодолевать эту бездну на кораблях других народов.
     Что-то  изменилось.  Капитан  повернул  голову  налево  и  встретился
взглядом со Штурманом.
     - Анализатор нашел решение, Капитан,  -  совершенно  спокойно  сказал
тот.
     Ничего не было в его голосе. Ни радости, ни оживления - ничего.  Одно
лишь совершенное  спокойствие.  Слишком  велика  была  теперь  цена  этого
решения,  слишком  многое  от  него  зависело,  и  у  Штурмана  просто  не
оставалось в душе места для эмоций.
     - Эта ударная волна отлично прозондировала все, что лежит впереди,  -
тем же ровным голосом добавил он, касаясь сенсорной панели.
     Картина на главном экране резко изменилась. Ее  заполнила  трехмерная
координатная сетка, и все, что виделось раньше в  своем  естественном  для
человеческого глаза виде, теперь выделилось ярко и контрастно. Яркая белая
точка, указывающая положение  звездолета,  появилась  в  центре  экрана  и
неспешно двинулась вперед, вычерчивая за собой плавную кривую, по сторонам
которой загорались и гасли  цифры,  характеризующие  совершаемые  маневры.
Пространство впереди наплывало по мере продвижения точки вглубь экрана,  и
Анализатор поворачивал изображение  так,  чтобы  лучше  показать  маневры,
совершаемые звездолетом. И Капитан вдруг забыл обо всем -  и  о  неудачах,
преследовавших их  с  самого  вылета,  и  о  рационе  Строителей,  который
подходил к концу, забыл даже о Лоцмане, сидящем справа, потому что там, на
экране, разворачивалось перед ним четкое и верное решение. Он ясно увидел,
наконец, что это скопление, куда помимо воли  занесло  их  недавно,  можно
быстро  и  сравнительно  безопасно   миновать,   и   тогда   всего   через
тринадцать-пятнадцать суток достигнут они, наконец, базы  на  Мэйзи-иж,  и
все злоключения этого рейса останутся  далеко  позади...  Как  просто  все
оказалось! Вот эта туманность, жадно вытянувшая  свои  отростки  далеко  в
стороны, не таила в себе ничего ужасного, ее можно было спокойно  миновать
на высокой скорости. А дальше, за тремя сверхгигантами,  дававшими  больше
четверти всего  излучения  скопления,  пространство  оказалось  совершенно
свободным. Там не было ни ожидавшихся гравитирующих масс, ни полей Н-типа,
ни ловушек Граддека.  Там  можно  было  набрать  еще  большую  скорость  и
миновать две черные  дыры,  выявленные  на  самой  границе  скопления,  на
безопасном расстоянии. И ничего страшного не оставалось впереди, и мир был
прекрасен, и опасность, которая угнетала всех еще несколько  минут  назад,
уже не казалась столь страшной. Всегда, когда опасность  остается  позади,
кажется, что именно она и придает смысл нашей жизни.
     И тут он повернулся, чтобы посмотреть на Лоцмана.
     Лоцман так и не изменил позы. Только открыл глаза. И  лицо  его  было
невыносимо грустным, и глаза эти  были  усталыми,  и  длинные  пальцы  его
мертвой хваткой вплелись в подлокотники кресла. С самого начала  он  знал,
что все напрасно. Но ему еще предстояло сказать об этом остальным.
     Начальник Строителей  ждал,  затаив  дыхание.  Он  надеялся.  Вопреки
очевидному, он еще надеялся - но он еще  лучше,  чем  Капитан,  знал,  что
скажет сейчас Лоцман. Он летел уже не впервые, и не первый раз  жизнь  его
зависела от принимаемого Лоцманом решения. И он привык во  всем  и  всегда
полагаться на это решение - Строители всегда доверяли Лоцманам больше, чем
самим себе. Как, впрочем, и большинство других народов Галактики.  Но  все
же Начальник Строителей еще  на  что-то  надеялся.  Потому  что  звездолет
высшего класса "Элендил-иии" вез сейчас отряд в  десять  тысяч  Строителей
для работы вблизи базы  Мэйзи-иж,  и  никогда  еще  прежде  не  лежала  на
Начальнике Строителей столь высокая ответственность.
     Капитан отвернулся от Лоцмана, несколько секунд посидел, молча  глядя
на экран. Там снова была знакомая картина: звезды  и  туманности  медленно
расступались перед звездолетом и уходили в стороны,  а  впереди  возникали
вместо  них  новые.  Курс,  которым  они  сейчас  шли,  был   относительно
безопасен, но курс этот их ни в коей мере не устраивал. Они вышли  с  базы
Таур-ьиь шесть месяцев назад и рассчитывали  достичь  Мэйзи-иж  за  два  с
половиной-три месяца. Трасса полета не была оживленной, но  рейсы  по  ней
совершались регулярно, и ожидать особенных неприятностей  не  приходилось.
Но перед самым  вылетом  навигационная  обстановка  резко  изменилась,  им
пришлось неоднократно менять курс, и сейчас, через шесть  месяцев  полета,
они еще только подбирались к Мэйзи-иж, причем с  той  стороны,  откуда  их
никто не мог бы ждать.
     Две недели назад казалось, что все  сложности  и  опасности  остались
позади,  они  уже  вышли  на  прямой  курс,  но  надежды  снова  оказались
обманчивыми. Против желания их занесло в это скопление, через которое, как
показывал Анализатор, не проходил ни  один  звездолет  за  последние  пять
тысяч земных лет. А они не могли больше задерживаться,  бесконечно  менять
курс, обходить препятствия, потому что на борту "Элендила-иии"  находилось
десять тысяч Строителей, и рациона питания  для  них  оставалось  лишь  на
восемнадцать суток. Пищу же Строителей приготовить или  репродуцировать  в
условиях полета совершенно невозможно.
     - Пора принимать решение, Капитан, - подал голос Штурман.
     Капитан молча повернулся к Лоцману.
     - Туда нельзя идти, Капитан. Это ловушка. Длаки любят такие  ловушки,
- сказал Лоцман тихим голосом. Он не пошевелился, не повернул головы.
     - Сколько суток  идти  по  прежней  трассе?  -  обернулся  Капитан  к
Штурману.
     - Двадцать. Если ничего не  случится  -  двадцать  суток.  -  Штурман
говорил спокойным,  лишенным  эмоций  голосом.  Так,  будто  все  это  ему
безразлично.
     Капитан посмотрел на Начальника Строителей. Тот стоял в своем углу  у
задней  стены  рубки,  прикрепившись   к   полу   нижним   концом   своего
цилиндрического тела. Две из трех  его  рук,  симметрично  выраставших  из
верхнего конца туловища, висели  по  сторонам,  третья  лежала  на  пульте
связи. Все три глаза на концах гибких отростков над  плечами  смотрели  на
главный экран. Капитан ждал.  От  него  зависело  принятие  окончательного
решения, но он ждал - знал, что все равно сделает так, как решит Начальник
Строителей. Именно и только Строителям угрожала задержка. Если они  пойдут
прежним курсом, то уже через несколько  дней  придется  ограничить  рацион
Строителей. Начнется голод. А голод для этого народа означал смерть.
     - Мы согласны на ограничение рациона, - ответил,  наконец,  Начальник
Строителей.
     Снова прозвенел колокольчик где-то наверху, снова поплыли  по  экрану
оранжевые цифры, но никто не смотрел на них. Все конечно же  знали,  каким
будет ответ, все  привыкли,  что  Строители  всегда  и  во  всем  доверяют
Лоцманам. Так повелось еще в древние времена,  когда  предки  Человека  не
знали еще ни огня, ни орудий. Так уж повелось, хотя Людям  часто  казалось
такое отношение странным.  Но  Люди  не  принадлежали  к  древним  народам
Галактики, и им оставалось принимать представителей этих  народов  такими,
какие они есть.
     В рубке снова стало совершенно тихо. Штурман занялся расчетами курса,
Капитан снова смотрел вперед, на главный экран, Лоцман полулежал в кресле,
закрыв глаза. Он слушал.  На  всех  звездолетах  высшего  класса,  которые
перевозили  Людей,  Строителей  или  представителей  других  разумных  рас
Галактики, обязательно летали и Лоцманы. Это было в порядке вещей. Так  уж
повелось миллионы лет назад, и Людям, когда они впервые вышли  к  звездам,
оставалось лишь следовать всеобщему обычаю. Иным он казался  анахронизмом,
иным - просто данью некоей древней традиции,  берущей  начало  во  времена
первого  освоения  Галактики.  Некоторые,  наоборот,  считали  присутствие
Лоцманов  на  борту  совершенно  необходимым,  верили  в  их   способность
предсказывать опасность, неощутимую для приборов, а остальные воспринимали
Лоцманов как талисман, залог успеха полета. Лоцманы были всегда, их советы
иногда оказывались полезными, иногда непонятными, но никогда они не  имели
решающей силы. Окончательное решение всегда принимал  Капитан.  И  поэтому
никто, даже те, кто совсем не верил  предсказаниям  Лоцманов,  никогда  не
возражал против их присутствия на борту. Ведь они были одним из древнейших
народов Галактики и несли с собой ту  атмосферу  чудесной  тайны,  которая
всегда окружает древность. Они видели Вселенную еще в  те  времена,  когда
освоение ее только начиналось, и пронесли  через  миллионы  лет  память  о
существах, владевших миром до прихода  разума.  Их  рассказы  походили  на
легенды, да они и не возражали против такого восприятия, и временами  было
трудно понять, верят ли они сами тому, что рассказывают. Ну а  кроме  того
Лоцманы отлично срабатывались с Анализаторами, а при  необходимости  легко
могли заменить любого  из  членов  экипажа.  И  наконец  -  статистика.  У
Капитанов, которые внимательно прислушивались к предупреждениям  Лоцманов,
случалось значительно меньше аварий.
     Но этот полет проходил слишком  необычно.  Никогда  еще  Капитану  не
приходилось  сталкиваться  со  столь  сложной  навигационной  обстановкой,
никогда еще двигателям "Элендила-иии"  не  приходилось  работать  с  такой
нагрузкой. И вот наконец, когда главные опасности удалось миновать,  когда
барьерные поля  Н-типа  и  ловушки  ХТ-типа  остались  далеко  за  кормой,
опасности  впереди  начал  предсказывать  Лоцман.  Опасности,  которые  не
регистрировались приборами, источники которых были  непонятными,  действие
которых было  непонятным,  сама  возможность  существования  которых  была
непонятной.  Но  Лоцман  предупреждал,  Начальник  Строителей  слушал,   и
Капитану оставалось лишь делать то, что предрешили эти  двое.  Потому  что
обход очередной опасности бил прежде всего по Строителям,  бил  только  по
Строителям из-за неизбежного сокращения запасов их пищи, и если  Строители
отказывались рисковать, не мог идти на риск и  Капитан.  Штурман,  слишком
молодой еще, не прошедший практики полетов по галактическим трассам, терял
терпение, не раз пытался доказать  абсурдность  предсказаний  Лоцмана,  но
бесполезно. Капитан не мог решать помимо воли Строителей, а  Строители  во
всем соглашались с мнением Лоцмана.
     - Капитан, - снова заговорил Лоцман.  -  Интенсивность  ударных  волн
может возрасти вскоре на два-три порядка. Надо бы опять  проверить  третий
реактор.
     Капитан молча повернулся к Штурману. Тот  не  шевелился,  смотрел  на
экран связи с Анализатором. С полминуты стояла тишина. Наконец Штурман  не
выдержал, не говоря  ни  слова  встал  и  вышел  из  рубки.  Задняя  стена
растворилась,  пропуская  его,  и  снова  замкнулась,  отсекая  рубку   от
остальных помещений. С самого начала полета Штурман  проверял  и  проверял
третий реактор - не первый, не второй, а именно третий - проверял  раз  за
разом,  и  кое-как,  и  тщательно,  как  не  проверяют  даже  при  приемке
звездолета. И раз за разом не обнаруживал никаких отклонений в его работе.
Но снова и снова Лоцман говорил об опасности, которая может грозить  из-за
неисправности именно этого реактора...
     Некоторое время в рубке стояло молчание. Наконец, Капитан сказал:
     - Слушай, а кто они такие, эти длаки? Может, они не так уж и  опасны?
Может, мы сумеем прорваться? У нас ведь мощное вооружение, и вообще...
     Лоцман, помолчав, заговорил:
     -  Мы,  конечно,  сумеем  преодолеть  все  препятствия  на  выбранном
Анализатором маршруте. Спокойно минуем области, которые он считает условно
опасными, без труда преодолеем участки, обозначенные  им  как  опасные,  и
даже та часть трассы, которую  Анализатор  счел  особо  опасной,  вряд  ли
доставит нам неприятности. Но все это будет напрасно, Капитан, потому  что
в конце пути, я это знаю, нас будет поджидать длак. А против  длака  любое
оружие  бессильно.  Мы  попадем  в  его  ловушку,  едва  лишь  ступив   на
предложенный Анализатором путь, и каждый парсек на  этом  пути  лишь  туже
будет затягивать петлю ловушки. Тебе, Человек, трудно поверить в  это,  но
все же постарайся понять: я знаю, что длак будет ждать нас в  конце  этого
пути.
     - Да, но какова вероятность  встречи  с  ним?  Может,  все  же  стоит
рискнуть? Ведь ты же знаешь... - и капитан невольно  покосился  в  сторону
Начальника Строителей.
     - Тебе не понять этого, Человек. Только Лоцман может понять  Лоцмана.
Вы же все живете в очень простом и  уютном  мире,  где  все  события  либо
происходят, либо не происходят. Вы можете говорить об  их  вероятности,  о
риске, о безопасности - вам просто. Мне даже и представить невозможно, как
это  -  жить  только  вот  сейчас,  только  вот  этим  мгновением,   одним
мгновением, и в это именно мгновение выбирать  пути,  пытаться  влиять  на
будущее. Мы так не можем. Мы, Лоцманы, живем не только сейчас, наша  жизнь
растянута во времени, и мы видим и ощущаем одновременно  и  то,  что  было
раньше, и то,  что  нас  может  ожидать.  Конечно,  всего  предчувствовать
невозможно, но все же... Представь себе, Человек, что ты идешь  по  горной
тропе и видишь, что дальше идти опасно: камни лежат ненадежно, они  готовы
сорваться в  пропасть,  и  достаточно  одного  неверного  движения,  чтобы
погибнуть. Ты,  наверное,  повернешь  назад  и  попытаешься  найти  другую
дорогу. А я... Я вижу перед собой эти плохо лежащие камни и ощущаю, как я,
именно я сам наступаю на один из них, как я падаю и не могу  остановиться,
не могу зацепиться за трещину в крутом склоне,  чтобы  задержать  падение,
как, наконец, скатываюсь в пропасть вместе  с  градом  потревоженных  мною
камней и лечу, лечу, лечу вниз. И наконец - удар. Я чувствую все это, едва
лишь увидев предательский камень впереди, понимаешь? Да нет, ты не  можешь
этого понять, для того, чтобы понять, надо быть Лоцманом и родиться у  нас
на Лэнраге. Мы ведь не зря никого не зовем к себе  на  Лэнраг,  Капитан  -
никто из вас не выживет в нашем мире. Даже Лоцманы не всегда могут  выжить
там. И все же, - он вздохнул, - это лучший из миров.
     - А длаки? - помолчав, спросил  Капитан.  -  Кто  они  все-таки,  эти
длаки?
     - Те, кто узнал, кто они такие, уже никогда не расскажут. Потому  что
от длака нельзя спастись. Внезапно звезды впереди  начинают  подергиваться
туманом. Сначала светлым, почти белым, но постепенно он темнеет,  и  через
какое-то время звездолет окружает сплошная тьма - и ничего больше. Те, кто
в нем летел, еще живы, еще на что-то надеются,  еще  пытаются  спастись  -
даже те из них, кто знает, что спасения нет, даже  Лоцманы.  Они  пытаются
как-то прорвать эту завесу тьмы -  напрасно.  Они  пытаются  разрушить  ее
своим оружием, но против длака бессильно любое оружие. Никто еще не  сумел
спастись, попав в его сети. Не спрашивай меня, Человек, откуда я знаю  все
это - я не смогу тебе объяснить. Мы живем в Галактике долго, очень  долго,
и многие наши знания пришли к нам неведомыми уже путями. Я знаю точно лишь
одно - за всякое знание когда-то пришлось заплатить слишком дорогой ценой,
и нельзя пренебрегать этим знанием. Знание - единственное,  что  ограждает
нас от опасности. А мы всегда живем под прицелом  опасности,  Капитан.  Но
бьет она только наверняка.
     Незаметно подошел Штурман и молча сел на свое место.
     - Что с третьим реактором? - спросил Капитан?
     - Все  в  порядке  с  третьим  реактором.  Нормально  все  с  третьим
реактором. И вчера все было нормально, и позавчера. И месяц назад. И  даже
когда мы вылетали - с третьим реактором все было  в  полном  порядке.  Это
такой исправный реактор, что я удивляюсь, глядя на него. Его  бы  в  музей
поставить да изучать непрерывно - и как это только удалось  сделать  такой
вот абсолютно нормальный реактор? Мы  все  умрем,  даже  праха  нашего  не
останется, звездолет развалится на части и пойдет в переплавку,  а  третий
реактор останется, и его ежедневно и ежечасно будет проверять какой-нибудь
очередной бедолага вроде меня,  пытаясь  выяснить,  что  же  такое  в  нем
неисправно. Тьфу!
     Он отвернулся к своему малому экрану и собрался возобновить  разговор
с Анализатором, но в этот момент под  куполом  замигали  красные  огни,  и
раздался предупреждающий голос:
     - Внимание! Всем занять  места  по  аварийному  расписанию!  Возможно
приближение пакета ударных волн повышенной мощности.
     Лоцман встал.
     - Я спущусь к реакторам, Капитан.
     Капитан молча кивнул в ответ.


     Штурман стоял посреди  рубки,  держа  в  руках  искореженный  обломок
металла величиной с ладонь. Лицо его было бледно, бледно  даже  в  красном
свете горящих на пульте табло, а в глазах стояли слезы. Капитан  развернул
кресло и молча смотрел на него. Наконец, он произнес:
     - Возьми себя в руки, сядь на место.
     Штурман подошел к своему креслу, сел, сгорбился, закрыл лицо  руками.
Кусок металла упал ему под ноги. Капитан потянулся,  поднял  его  с  пола,
повертел в руках.
     - Откуда он знал, откуда он мог знать?! -  сказал  Штурман,  поднимая
лицо.
     - Видимо, чувствовал. -  Капитан  положил  обломок  на  край  пульта,
вернулся на свое место.
     - Этого никто не мог бы почувствовать. Понимаешь - никто! - взорвался
вдруг Штурман. - Я проверял этот чертов реактор раз за разом и  ничего  не
обнаруживал. Я сейчас  еще  раз  проверил  контрольную  аппаратуру  -  она
исправна. А он продолжал и продолжал посылать меня туда... - Штурман снова
закрыл лицо руками.
     - Успокойся. Ты не хуже меня знаешь - этот дефект никто  не  смог  бы
обнаружить.
     Капитан  говорил  правду.  Дефект  в   оболочке   третьего   реактора
аппаратурой не регистрировался. Он, собственно говоря, и не был дефектом -
моделирование  аварии   подтвердило   это.   Просто   так   уж   сложились
обстоятельства - пакет ударных волн большой  интенсивности  -  и  как  раз
такой частоты, чтобы вызвать резонанс именно при заданном  режиме  работы.
Штурману не удалось бы ничего обнаружить - а Лоцман, тем не менее,  что-то
предчувствовал. И сумел за  несколько  мгновений  до  катастрофы  сбросить
мощность. Он спас звездолет, а сам... Да, жить не одним  только  настоящим
моментом - это, наверное, очень трудно.
     Прошло уже  три  дня,  как  было  отвергнуто  найденное  Анализатором
решение. За эти три дня они практически не сдвинулись  с  места  -  сперва
ликвидировали  последствия  аварии,  затем  разбирались  в  причинах.   Но
задерживаться больше они уже не могли, пора было снова включать  двигатели
смещения.
     Капитан взглянул на Штурмана.  Тот  работал,  уже  работал  -  что-то
запрашивал у Анализатора, поверял какие-то данные, следил за  картиной  на
своем малом экране. Это хорошо, что он работает. Надо  дать  ему  побольше
работы. Столько, чтобы валился с ног от усталости, чтобы не  оставалось  у
него сил думать о своей вине - вине, которой не было.
     Капитан оглянулся  назад.  В  углу,  на  своем  обычном  месте  стоял
Начальник Строителей. Выглядел он плохо, очень плохо.  Рационы  Строителей
пришлось сократить, и среди них начался голод. Руки Начальника  Строителей
бессильно болтались вдоль ставшего вдруг  мешковатым  тела,  кожа,  прежде
бывшая светло-голубой, теперь кое-где позеленела, а местами  стала  совсем
желтой. Голод быстро расправлялся со Строителями. За трое суток, прошедших
с момента аварии, их умерло уже шестнадцать, и это  было  только  началом.
Потому что десять из них умерло сегодня.
     - Капитан, - услышал он шепот над самым  ухом  и  оглянулся.  Штурман
неслышно подошел сзади, встал совсем рядом. - Капитан, мы  не  можем  идти
прежним курсом. Теперь, без третьего реактора  это  займет  тридцать  пять
суток. Они же все умрут, Капитан.
     - Не все. Около восьми с половиной тысяч.  -  Капитан  сам  ужаснулся
сказанному.
     Штурман отвернулся.
     - Что ты можешь предложить?
     - Еще не поздно, Капитан, - Штурман снова  наклонился  к  самому  его
уху. - Еще не поздно рискнуть, пойти  тем  курсом,  который  я  предлагал.
Тогда их умрет не более полутора тысяч. Мы должны,  мы  обязаны  рискнуть,
Капитан!
     - Надо спросить, что он думает, - Капитан кивнул в сторону Начальника
Строителей.
     - Нет! Он всегда думает то же, что и Лоцман. Теперь - тем более.
     Капитан молчал.
     - Но другого выхода нет! - Штурман  стоял  перед  ним,  и  глаза  его
лихорадочно блестели, и шепот  его  был  прерывистым,  как  будто  ему  не
хватало дыхания, как будто каждое сказанное слово причиняло ему боль. Лицо
его казалось сейчас старым и измученным, и такое страдание  было  на  этом
лице, что Капитан не выдержал и отвернулся. Он стал смотреть мимо Штурмана
на главный экран, на огни на пульте,  на  пустое  место  Лоцмана  рядом  с
собой.
     Штурман заметил это, выпрямился.  Взгляд  его  погас.  Твердость  его
исчезла, фигура обмякла,  он  покачнулся,  сделал  шаг  в  сторону,  затем
неуверенной походкой, как слепой, подошел к своему креслу  и  повалился  в
него. Капитан с удивлением увидел, что плечи Штурмана трясутся, и не сразу
до него дошло, что это рыдания, совершенно  беззвучные  рыдания  сотрясают
тело Штурмана. Он хотел подняться, подойти, но  странная  апатия  охватила
его,  и  ничего  не  хотелось  делать,  и  сама  мысль   о   необходимости
пошевелиться,  даже  просто   двинуть   рукой,   казалась   чудовищной   и
невозможной. И казалось, что лучше вот так и сидеть, ничего не делая и  не
пытаясь делать, чем бороться и искать выход, потому что никакого выхода он
не видел. Он снова взглянул на Штурмана - тот поднял голову, и  глаза  его
теперь были сухими.
     - Капитан, - медленно, тихо произнес Штурман. - Сейчас еще не  поздно
сделать попытку. Еще не поздно, Капитан. Если мы не  решимся  на  это,  то
останемся живы, но все они погибнут, и ты это знаешь. Они погибнут,  а  мы
останемся, и никогда уже не удастся нам оправдаться перед самими собой,  -
он замолчал, и взгляд его снова был твердым и решительным.
     Тихо стало в рубке, совсем тихо, но слова Штурмана продолжали звучать
в ушах у Капитана.  И  он  не  выдержал  этого  твердого  взгляда  и  этих
безмолвных слов, и опустил глаза, и ничего не ответил. Он не пошевелился и
не сказал ни слова, когда Штурман склонился над пультом и начал готовиться
к очередному маневру. Потому что в ушах его снова и снова звучало:  "...мы
останемся живы, и никогда уже не  удастся  нам  оправдаться  перед  самими
собой..."
     И безумные звезды снова поплыли мимо, и  туманности  снова  принялись
вытягивать навстречу свои хищные щупальца  в  тщетной  попытке  загородить
дорогу, и снова звездолет мчался вперед, к спасению, к жизни. И  казалось,
что нет силы, способной остановить  это  движение.  Но  Капитан  с  самого
начала знал, что все напрасно - так,  будто  перешла  к  нему  способность
Лоцмана видеть опасности впереди. И все же надеялся - потому что оставался
человеком.
     Когда это все же началось, будто  какая-то  нить  оборвалась  у  него
внутри, и душа его окаменела и умерла много раньше, чем тело. Тело  же  по
инерции продолжало действовать, пытаясь спастись - тело  не  знало  своего
будущего.
     Сначала легким туманом подернулись созвездия  впереди.  Легким,  едва
заметным туманом. Туман этот постепенно сгущался и начал гасить  звезды  -
одну за другой, пока не погасил их все до последней. И наступила тьма. Они
еще боролись. Они пытались разорвать завесу тьмы - и  дезинтеграторами,  и
примитивными термоядерными зарядами, и излучением,  и  собственной  массой
звездолета - но душа Капитана знала, что все бесполезно.  И  без  конца  в
памяти его крутились слова, сказанные Лоцманом незадолго до его гибели:
     "Мы всегда живем под прицелом опасности, Капитан. Но бьет она  только
наверняка."





                             Сергей КАЗМЕНКО

                              ФАКТОР НАДЕЖДЫ




     Самым странным казалось наличие в Полости жизни.
     Похожие на красную проволоку стебли густо оплетали торчащие из  песка
скалы, превращая их в фантастические фигуры неведомых  существ.  Над  ними
тучами, рассеивающимися  при  нашем  приближении,  вилась  мошкара.  Юркие
серебристые ленточки временами выскакивали  из-под  камней,  над  которыми
проходила машина, и тут же скрывались под другими камнями.  А  наверху,  в
мглистом небе над головой иногда мелькали тени каких-то летающих существ.
     Впрочем, все это меня уже мало волновало.
     Прошло уже более трех суток,  как  мы  покинули  базу,  и  надежд  на
спасение практически не оставалось. Их, по  существу,  не  было  с  самого
начала, с того момента, как мы очутились в Полости. Если  бы  хоть  кто-то
мог догадаться, что мы попали сюда... Но бесполезно мечтать о невозможном.
Никто даже предположить такое не сможет -  слишком  много  глупостей  надо
было совершить,  чтобы  здесь  оказаться.  Не  та  у  меня,  к  сожалению,
репутация, чтобы хоть кто-то поверил, будто я способен так вот влипнуть. Я
и сам бы не поверил - выходит, всю жизнь не  понимал,  каков  я  на  самом
деле.
     Нас, конечно, ищут. И  будут  искать,  пока  остается  хоть  малейшая
надежда. Но никому - даже тем, кто верил  в  существование  Полости,  даже
самому Патрику, рассчитавшему ее вероятные параметры - не придет в  голову
использовать  то  единственное  средство,  которое  даст  нам  надежду  на
спасение.  Так  не  лучше  ли  смириться  с  неизбежным,  прекратить   эту
бессмысленную гонку и отдохнуть, наконец, впервые за трое суток?
     Но человек, видимо, просто не способен сдаться,  пока  остается  хоть
малейшая  надежда  на  спасение.  Инстинкт  самосохранения  почти   всегда
оказывается сильнее доводов рассудка и заставляет бороться до конца.  И  я
боролся. Не верил,  но  боролся.  Ругал  себя  за  дурацкое  упорство,  но
боролся. Ничего не мог с собой поделать. Не мог я позволить себе  сдаться.
Права такого не имел.
     Я отвлекся, и машина едва не съехала в каверну.  Дурацкий  рельеф!  И
откуда только они взялись, эти каверны?  Один  раз,  в  самом  начале,  мы
угодили-таки в одну из этих ямин - не меньше трехсот метров в  поперечнике
и глубиной в добрую  сотню.  Если  бы  с  одной  стороны  ее  не  засыпала
надвинувшаяся из пустыни дюна, мы так  бы  там  и  остались  -  машина  не
приспособлена для подъема вдоль отвесных стен.  И  так  пробултыхались  не
меньше часа, пока сумели выбраться наружу, и за это  время  зона  контакта
сдвинулась к самому горизонту. Еще чуть-чуть, и прощай всякая  надежда.  В
Полости, как в той  древней  сказке,  нужно  бежать  очень  быстро,  чтобы
оставаться на месте - в смысле, рядом с проходом. Сколько  времени  я  еще
смогу выдерживать эту гонку? Сутки? Двое? А  потом  стимулятор  перестанет
действовать, и придется передать управление автопилоту или кому-нибудь  из
гвенгов.  И  тогда  конец:  гвенги  наверняка  упустят  зону  контакта  за
горизонт.
     Объехав каверну вдоль левого края, я  вывел  машину  на  относительно
ровный участок и  посмотрел  вперед.  До  зоны  контакта  было  километров
восемь. Хотя я мог и ошибаться: расстояния здесь обманчивы.  Темный  столб
поднятой  пространственными  возмущениями  пыли  упирался  прямо  в  небо,
длинным шлейфом отмечая пройденный зоной  контакта  путь.  Даже  на  таком
расстоянии,  даже  внутри  машины  слышен  был  грохот  выворачиваемых   с
поверхности Полости глыб. Позавчера, в отчаянии от совершенной  ошибки,  я
рискнул ввести машину в этот ад в поисках выхода. Повторять попытку смысла
не было - проход закрылся, и приоткрыть  его  снова  могли  лишь  те,  кто
остался снаружи.
     Послышалось чириканье и почти тут же синхронный перевод в наушниках:
     - Мы по-прежнему не можем остановиться?
     Спрашивал Чверк, старший из трех гвенгов, которых я затащил с собой в
эту ловушку. Я на секунду оглянулся. Все трое сидели  на  своих  местах  и
смотрели на меня большими черными глазами.  В  их  позах  было  что-то  от
фигурок  древних  восточных  богов,  особенно  когда  все  трое  синхронно
поворачивались в одну сторону и замирали в неподвижности. Сходство это  не
портил почему-то ни золотистый мех,  которым  были  покрыты  их  тела,  ни
плоский,  направленный  вниз  клюв,  делавший  лица  гвенгов   удивительно
похожими на птичьи.
     - Нет, - ответил я.
     Задай этот вопрос кто-то из своих, я и отвечать не стал бы. Как будто
и так не ясно. Если мы остановимся, и зона контакта уйдет слишком  далеко,
всякая надежда будет потеряна. Я в лучшем случае пожал бы плечами в ответ.
А скорее просто огрызнулся бы: я уже трое суток был на взводе. Но гвенги -
они же как дети. Им же все приходится объяснять. И не раз, и не два, и все
равно, бывает, они так ничего и не понимают. Поначалу трудно привыкнуть  к
общению с ними, но потом все получается само-собой. Как и сейчас.
     - Если мы остановимся, зона контакта может уйти за горизонт. И  тогда
нам уже не удастся вернуться, - сказал я. - Наша  единственная  надежда  -
держаться к ней поближе.
     Я не стал говорить, что надежда эта  призрачна.  Зачем?  Быть  может,
гвенги так до самого конца и не поймут этого. Тем лучше. Для них,  конечно
- мне от одной мысли об их гибели по моей вине ну так погано было, что все
бы, кажется, отдал, лишь бы их спасти.
     Будь они неладны, эти акары с их проклятой Полостью!
     Мы  работали  в  этой  системе  уже  третий  год.  И  почти   никаких
результатов. Это только поначалу казалось, что вот-вот обнаружим мы  массу
следов погибшей цивилизации акаров, вот-вот разгадаем причину  их  гибели.
Как же, разгадали. Три года  -  и  всего  полсотни  артефактов  совершенно
непонятного назначения. Да несколько сотен  гипотез,  противоречащих  одна
другой и не поддающихся пока проверке. Если бы не гвенги, мы бы, наверное,
не поняли даже того, что родной планетой  акаров  был  именно  Алмонг-3  -
настолько  планета  была  обезображена  катастрофой.  И  о   существовании
Полости, конечно, без подсказки гвенгов не догадались бы.
     Может, и к лучшему это было бы. По крайней мере, для меня.
     Вообще говоря, Алмонг-3 был бы интересен и сам по себе,  без  акаров.
Для планетологов, я имею в виду. Планета земного типа - и ни атмосферы, ни
океанов, хотя налицо следы и  того,  и  другого.  А  на  месте  одного  из
континентов - гигантская язва, как будто кто взял да и  содрал  с  планеты
кору,  обнажив  глубинные  породы.  Поначалу  мы  приняли  это   за   след
столкновения   с   крупным   астероидом,   даже   модели   соответствующие
разработали. И  последствия  такого  столкновения  соответствовали  данным
исследований лучше, чем последствия образования  Полости,  в  которую,  по
свидетельствам гвенгов, все на самом деле и ухнуло. Но уж больно  гипотеза
о Полости красивой казалась. Не хотелось от  нее  отказываться.  Хотелось,
наоборот, доказать, что  Полость  действительно  существует,  несмотря  на
очевидные противоречия, несмотря на то,  что  по  нашим  прикидкам  на  ее
создание потребовалась бы энергия от взрыва десятка  сверхновых,  энергия,
которой акары явно не располагали.
     Вот, доказал. А что толку? Эх, Зойка, Зойка, знать бы, что видимся  с
тобой в последний раз...
     А впрочем, и хорошо, что не знал.  Как  жить  с  таким  знанием?  Как
говорить? Что говорить? Она, значит,  щебечет  об  отпуске,  о  том,  куда
полетим, что увидим, о театре  этом  в  Окранге,  где  нам  ну  непременно
побывать надо - а мне что, молчать?  Или  поддакивать,  зная,  что  ничего
этого не будет, что никуда мы с ней вместе уже  не  полетим,  и  проклиная
себя за это знание и это поддакивание? Все равно ведь ничего не получилось
бы. Зойка - она бы почувствовала, что со мной что-то не  так.  Она  всегда
чувствует. Нет уж, о таком лучше не знать заранее.
     Хорошо бы сейчас уснуть.  Положить  голову  на  панель  управления  и
уснуть. Не от усталости - стимулятор пока  что  работает  и  еще  какое-то
время я без сна продержусь. Уснуть, чтобы не думать ни о чем, не жалеть ни
о чем, не вспоминать ни о чем. Чтобы с ума не сойти. Ведь  все  равно  эта
гонка не имеет смысла, все равно зона контакта вырождается,  и  скоро  нам
уже ничто не поможет. Патрик рассчитал вероятный ход процесса, я помню его
результаты. Все именно так и происходит, а значит надежды нет. И дернул же
меня черт направить машину прямиком в проход!  Сам  не  понимаю,  как  это
получилось, зачем я так поступил? Всегда ведь осторожным был. Даже слишком
осторожным - из-за этого надо мной еще  в  училище  подшучивали.  И  вдруг
такое. Если кому и придет в голову,  что  с  нами  могло  случиться  -  не
поверят. С кем бы другим это случилось -  может,  и  поверили  бы.  Но  со
мной...
     Все ведь шло как обычно.  Рутина.  Вылетели,  высадились  в  квадрате
ТР-44, прошли вдоль поставленных автоматами вешек. Транспорт сразу  улетел
забирать какую-то другую  группу,  ну  а  нам  предстояло  часов  двадцать
мотаться  по  квадрату  в  надежде   обнаружить   что-нибудь   интересное.
Призрачная надежда - слишком давно мы этим делом на Алмонге-3  занимались.
По сути дела, только  анализ  изотопного  состава  грунта  по  маршруту  и
представлял ценность, потому что именно его результаты  в  конечном  счете
позволили бы подтвердить или отвергнуть астероидную  гипотезу.  Вот  мы  и
ползали на  пузе  по  всей  зоне  возможного  столкновения  с  астероидом,
собирали информацию. И осточертело же мне это занятие - не  передать.  Раз
за разом одно и то же - плато базальтовое в трещинах и уступах, кое-где из
трещин выходят вулканические газы, иногда даже лава изливается - и  ничего
нового.
     Идем мы, значит, в полуметре над поверхностью, ведем запись, намечаем
новые трассы для автоматов. И вдруг чувствую - что-то  не  так.  Не  сразу
понял, в чем дело. Вижу только - вокруг темнеть быстро стало. А  меня  так
рутинная эта работа довела - секунд пять врубиться не  мог.  Потом  дошло,
наконец - горизонта же нет! Глянул вверх - а он там, над головой. Будто мы
вдруг на дно ямы какой провалились. Только не было там,  конечно,  никакой
ямы. Равнина вокруг, плато - это я  наверняка  знал.  Гляжу,  значит,  как
горизонт все выше уходит, и все глазам своим поверить не  решаюсь.  Только
это все на сознательном уровне я ничего не понимал, а подсознательно-то до
всего уже дошел, вот ведь что особенно вспоминать противно. Будто только и
ждал этого момента с самого вылета - тут же  капсулу  аварийную  со  всеми
записями выбросил, потому как сигнал-то красный  на  пульте  уже  какое-то
время горел, и связи с базой, значит, не было. Выходит, я уже тогда решил,
что не стану назад прорываться, что прямиком в  проход  пойду.  На  уровне
подсознания решил. И ни о гвенгах, ни о Зойке совсем не думал.
     Если бы я хотя бы попытался  назад  повернуть  -  не  корил  бы  себя
сейчас. Ну не удалось - что поделаешь. Не повезло. Так нет -  я  же  сразу
повернул к проходу, я же на максимальной скорости пошел.  Боялся,  что  он
быстро закроется. И ведь не зря боялся - только-только проскочить  успели.
А о том, что по записям в аварийной капсуле никто об открывшемся проходе в
Полость не поймет - об этом я только после  подумал.  Мне  же  случившееся
настолько  очевидным  тогда  показалось,  что  до  сих  пор  сам  на  себя
удивляться не перестаю. Что это - затмение разума? Скорее всего. А значит,
никто и  никогда  уже  не  сможет  реконструировать  мое  поведение  в  те
мгновения. Даже лучшие земные психологи не смогут, потому что раньше ни  в
одном из тестов не показал я ни малейшей  склонности  к  таким  поступкам.
Меня бы и в разведку не  допустили,  покажи  я  такую  склонность.  И  уж,
конечно, не доверили бы трех гвенгов.
     Гвенги. Как сейчас помню тот разговор - это было вскоре  после  того,
как мы с Зойкой познакомились.
     - Ты знаешь, - сказала она, -  а  я  ведь  в  детстве  очень  боялась
гвенгов. Ну просто очень.
     - Почему? - спросил я, даже не вдумываясь  в  ее  слова.  Мне  просто
нравилось смотреть на нее и слушать, как она говорит - чуть смущаясь, так,
будто выдает какую-то великую тайну. А может, это и было для  нее  великой
тайной. Может, она и сама удивлялась, что вдруг заговорила со мной об этом
- мы ведь тогда почти совсем еще не знали друг друга. Раньше вот никому об
этом не говорила, а теперь вдруг язык развязался.
     - Да вот боялась, - она улыбнулась, взглянула на  меня  снизу  вверх,
потом опустила глаза и стала высматривать что-то под ногами. -  А  почему?
Не знаю. Может, потому, что они такие древние. Что так много  видели.  Что
так много знают и помнят. Мне казалось, что они и про меня  все-все  знать
должны. Даже то, что со мной в будущем случится. Даже то,  когда  я  умру.
Вот и боялась. И потом, ведь сколько цивилизаций  погибло,  а  гвенги  все
существуют. А вдруг и мы погибнем - а они останутся жить? И будут  кому-то
еще рассказывать, какими мы были. А вдруг они уже сегодня знают,  когда  и
от чего мы погибнем? А ты - ты  их  не  боялся?  -  вдруг  очень  серьезно
спросила она, посмотрев мне прямо в глаза.
     Меня же как током тогда ударило! Я же никому и никогда не говорил  об
этом, я же сам об этом давным-давно забыл! А теперь вот вдруг вспомнил.
     - Да, - ответил я с трудом. - Боялся. Но я боялся их потому, что  мне
казалось, это они повинны в гибели других цивилизаций. Смешно, правда?
     - Нет, -  сказала  она  очень  серьезно.  -  Это  не  смешно,  -  она
помолчала, потом добавила чуть слышно: - Это здорово...
     И уже позже, после того, как мы, спустившись на  пляж,  искупались  и
лежали, согреваясь на  горячем  песке,  я  спросил  -  спросить  раньше  я
почему-то не решился:
     - А почему здорово?
     Я боялся, что она не поймет вопроса. Или ответит что-то невпопад.  Но
она промолчала. Взглянула на меня, потом отвернулась и коротко засмеялась.
И я почувствовал, что мне и не важно было, что же она ответит, что  мне  и
не нужен был ее  ответ.  Мне  нужно  было,  чтобы  она  поняла,  о  чем  я
спрашиваю...
     Воздух  вокруг  снова  стал  мутным  от  пыли,  и  я  заставил   себя
сосредоточиться. Даже слезы на глазах выступили, до того обидно стало, что
ничего этого больше не будет. А будет только дурацкая Полость, коварная  и
жестокая, но однообразно-коварная и однообразно-жестокая, которая рано или
поздно нас доконает. И тогда уже ничего  больше  не  будет.  Только  через
пять-шесть тысяч лет, когда снова откроется проход  -  так  получается  по
расчетам Патрика - кто-то, возможно, снова проникнет  сюда,  и  обнаружит,
если повезет, наши останки.
     След, которым прошла зона контакта, открылся сразу за гребнем  холма.
Пока машина карабкалась вверх по склону, еще оставалась надежда, что  пыль
в воздухе - просто от ветра. Но сразу за  гребнем  все  впереди  тонуло  в
пыли. Нечего и думать о том, чтобы догонять зону контакта по ее же  следу.
Локаторы, конечно, не дадут попасть в ловушку, но рельеф там внизу...  Это
же сплошные вздыбленные скалы с глубокими провалами между  ними.  Конечно,
можно провести машину в десятке метров над поверхностью, но тогда  энергии
нам хватит не больше, чем на сутки. А что потом?
     Мне даже чертыхаться не захотелось. Это в первые два раза, когда  так
получалось, я злился. Потом  привык.  Ко  всему  привыкаешь.  Я  вздохнул,
развернул машину и пошел назад по  своему  же  следу.  Придется  вернуться
километра на три. Там слева,  я  это  помнил,  осталась  довольно  удобная
седловина между холмами. Возможно, за ней  откроется  хороший  путь  туда,
куда уходит зона контакта. А возможно, и не откроется. Так или иначе, надо
было спешить. Нельзя упустить зону контакта за горизонт. Горизонт здесь  -
это та  граница,  в  пределах  которой  еще  возможно  возвращение.  Если,
конечно, кто-то догадается,  что  мы  попали  в  Полость,  и  рванет  там,
снаружи,  хороший  термоядерный  заряд,  чтобы  накачать   зону   контакта
энергией.
     Гвенги у меня за спиной уже давно о  чем-то  оживленно  щебетали,  но
говорили они друг с другом, и потому транслятор молчал. Мне не хотелось бы
верить, что они догадываются, насколько безнадежно наше положение. Мне  не
хотелось бы, чтобы они догадывались. Я не  знал,  как  они  поведут  себя,
узнав правду, но я хотел, чтобы они до самого конца не теряли надежды. Чем
больше узнаешь этот народец, тем большей  симпатией  к  ним  проникаешься.
Они, мягко говоря, не очень умны, зато веселы  и  ласковы,  как  щенки,  и
смотрят на  тебя  такими  же  добрыми  и  умными  -  по-собачьи  умными  и
понимающими - глазами. Если бы собаки  научились  разговаривать,  из  них,
наверное, получились бы гвенги. По крайней  мере,  мозгов  у  собак  почти
столько же, только вот лапы не приспособлены для тонкой работы.  Ну  да  в
наше время, когда всю  такую  работу  можно  поручить  автоматам,  это  не
слишком важно. И они, наверное, точно таким же образом смогли  бы  развить
свою  собачью  цивилизацию,  строить  галактические  корабли  и  возводить
грандиозные сооружения. И даже вести кое-какие исследования, особенно если
бы люди им помогали...
     Впрочем, нет. Все-таки в гвенгах, несмотря на всю их  непонятливость,
было что-то, не позволявшее относиться к ним свысока, с пренебрежением.  И
вовсе не из-за древности и могущества их цивилизации, не потому,  что  они
единственные из многочисленных разумных рас Галактики  сумели  уцелеть  на
протяжении миллионов лет, постоянно - пусть  и  очень  медленно  по  нашим
меркам - продвигаясь вперед. Это, конечно, было достойно  и  удивления,  и
восхищения, и уважения,  но  не  в  этом  было  дело.  Просто,  общаясь  с
гвенгами, человек постепенно начинал ощущать, что любой из них, не обладая
разумом даже весьма среднего человека, тем  не  менее  обладал  мудростью.
Что-то такое было скрыто в  их  взгляде,  какое-то  глубинное,  на  уровне
подсознания понимание  окружающего  мира,  понимание  тебя  самого,  твоих
помыслов и устремлений, о которых ты и сам, быть  может,  не  догадывался,
что уже через несколько минут общения с гвенгами любой из людей проникался
к ним уважением. Мы могли посмеиваться над их  непонятливостью,  мы  могли
даже рассказывать о них анекдоты - но мы не могли не уважать их...
     Я все-таки здорово устал. Впереди была трещина, я уже пересекал ее на
пути к гребню холма, но гораздо левее.  А  теперь  вот  захотел  сократить
расстояние, пошел напрямик и не рассчитал. Автоматика,  конечно,  не  дала
нам свалиться вниз, но нас здорово тряхануло, и я выругался  сквозь  зубы.
Ошибаться так способны  только  новички.  И  только  на  учебном  полигоне
простительны такие ошибки.
     - Может, не следовало так спешить? - раздался из  транслятора  мягкий
вопрос Чверка.
     - Нам нельзя задерживаться, - ответил  я,  не  оборачиваясь.  -  Зона
контакта может уйти за горизонт, и тогда...
     - Так ли уж это важно? - спросил Чверк.
     До меня вдруг дошло. Он же все понимает! С самого  начала,  наверное,
понимал. Просто не подавал вида. А теперь вот сказал - потому что я уже до
предела дошел, потому что вот-вот сорваться могу. У меня прямо мурашки  по
коже пошли, когда я все это осознал. Ну и идиот же я все-таки  -  затащить
гвенгов на верную гибель! Да что толку теперь себя проклинать?
     Я с трудом сглотнул и сказал - голос звучал хрипло и казался каким-то
чужим:
     - Я буду следовать за зоной контакта,  пока  остается  хоть  малейшая
надежда.
     Надежда... На что я мог  надеяться?  Гвенги  опять  зачирикали  между
собой, а я застыл, глядя прямо вперед, стараясь сосредоточиться на  выборе
оптимального маршрута.  Плохо  мне  это  удавалось,  все  время  в  голову
посторонние мысли лезли. Сначала про ребят наших, как они там  уже  третьи
сутки район нашего исчезновения прочесывают и понять  не  могут,  куда  мы
пропали, и поверить не могут, даже  если  и  приходит  это  кому-нибудь  в
голову, что мы в Полость провалились. Потом  про  Зойку  -  как  раз  ведь
сегодня мы с ней к утесам Терского лететь  собирались.  Это  невдалеке  от
нынешнего Северного полюса. Скалы такие высоченные из красного  песчаника,
километров на сто вдоль русла древней реки. Самое, пожалуй, красивое место
во всей системе Алмонга. По человеческим меркам,  конечно  -  гвенгов  эта
красота совсем не трогает. Оказывается, Зойка до сих пор  там  не  бывала.
Почти год, как на планете работает  -  и  до  сих  пор  не  видела  утесов
Терского. Уникальный случай, обычно новички туда направлялись в первый  же
выходной. "Я все ждала, когда ты догадаешься свозить меня туда", - сказала
она мне накануне. Долго ждала, чуть не год. А я все не догадывался.
     Интересно, кто ее теперь туда  свозит?  Да  никто,  вдруг  совершенно
точно понял я. Никто и никогда не сможет теперь затащить ее к этим утесам.
Я как будто мысли ее прочитал. Как будто знал,  как  и  о  чем  она  будет
думать, когда надежд на наше возвращение не останется. Откуда  пришла  эта
уверенность, я не знал. Но не сомневался - без меня она к утесам  Терского
уже не полетит.
     Мы,  наконец,  достигли  седловины,  перевалили  через  нее  и  пошли
напрямик к зоне контакта. К  счастью,  плато  впереди  оказалось  довольно
ровным, через полчаса удалось ликвидировать отставание, и я  смог  немного
расслабиться.  Внезапно  невыносимо  захотелось  спать.  Я  потянулся   за
стимулятором.
     - Может, я подменю тебя? - осторожно спросил Чверк.
     - Нет, - я проглотил капсулу, запил водой.
     Доверить сейчас управление гвенгу - значит, распроститься с надеждой.
Их  осторожность  вошла  в  пословицы.  Наверное,  над  ней  смеялись  все
цивилизации, с которыми гвенги сталкивались на своем долгом пути.  Но  все
эти цивилизации рано  или  поздно  погибали  -  а  сверхосторожные  гвенги
медленно продвигались вперед, медленно и осторожно  накапливали  знания  и
оставались жить. Только становились еще  более  осторожными,  видя  гибель
других народов. Настолько осторожными, что даже не рассекретили до сих пор
перед нами расположения своих центральных  миров  и  до  сих  пор  наотрез
отказывались бывать на  Земле.  Они  так  и  заявили  в  свое  время,  что
опасаются слишком  тесных  контактов  с  другими  цивилизациями,  ибо  все
цивилизации рано или поздно погибают, и  им  страшно  посещать  обреченные
миры. От чего погибают, почему им так страшно - этого гвенги не объяснили.
Не хотели? Или не могли? Кто поймет гвенга, если даже друг друга мы  порой
понимаем с трудом? Так вот и сотрудничали с ними на периферии, только там,
где человечество исследовало новые миры. Там  гвенгам  почему-то  не  было
страшно. Или же они умудрялись преодолевать свой страх. Да, скорее  всего,
именно так: они преодолевали свой страх и шли вслед за людьми и  вместе  с
людьми. Они и гибли порой вместе с  нами.  Достойно  -  вспомним  хотя  бы
трагедию на "Аренасе", когда сразу пятеро гвенгов погибло, пытаясь  спасти
людей. Нет, их осторожность идет  не  от  трусости  -  скорее  от  той  же
мудрости. Слишком многое, наверное, успели они повидать,  и  слишком  мало
существует в их  понимании  ценностей,  ради  которых  стоит  рисковать  и
жертвовать жизнью. Но эти их ценности -  и  наши  ценности  тоже.  Дружба,
любовь, верность...
     Только я все равно не доверю  гвенгу  управление  машиной,  пока  еще
остается надежда. Хотя бы  потому,  что  уж  он-то  точно  ни  на  что  не
надеется.
     Но почему?
     - Чверк, - спросил я осторожно, - ты веришь, что нас могут спасти?
     - Нет конечно,  -  он  ответил  совершенно  спокойно.  Мне  бы  такое
спокойствие.
     - Почему?
     Я не думал, что он ответит, что сможет сказать что-то вразумительное.
У гвенгов слишком многое происходит на подсознательном  уровне.  Там,  где
людям нужны объяснения и доказательства, гвенгам  достаточно  веры.  Очень
экономичный способ познания мира - но  как  же  трудно  порой  бывает  нам
понимать друг друга!
     Но он ответил. Ответил так, что у меня мороз по коже прошел.
     - Все цивилизации, с которыми мы встречались, погибли. От одной и той
же причины - существа, их создавшие, слишком плохо  понимали  друг  друга.
Вы,  люди,  не   первые   предложили   гвенгам   помочь   с   генетической
трансформацией и сделать каждого из нас в итоге гораздо умнее, чем сейчас.
Но, к счастью, мы давно уже поняли, что это - путь  к  гибели.  Существует
строгое   соответствие   между   разумностью   индивидуума   и    степенью
взаимопонимания  между  индивидуумами,  и  нарушение  этого   соответствия
неизбежно ведет к гибели. Мы, гвенги, по  воле  эволюции  достигли  такого
соответствия. А вы, к сожалению, как и все остальные  народы,  которых  мы
знали, обречены. Рано или поздно вы освободите такие силы природы, которые
погубят вас же самих. И наша с тобой гибель здесь, в этой Полости  -  лишь
проявление этого универсального закона. Ведь если бы люди поняли, способны
были понять, что ты войдешь в нее, нас бы непременно спасли.
     Вот ведь черт! Мне и ответить-то было нечего. Я даже и вообразить  не
мог, что гвенги способны так вот логично и понятно все объяснить. А  мы-то
думали, что они просто слишком рано остановились в своем  развитии,  мы-то
вынашивали проекты помощи, проекты ускорения  их  биологической  эволюции.
Где нам было понять, что гвенги, раскрыв причину  бессмертия,  сознательно
остановились в развитии. Их бессмертие - во взаимопонимании. Они ведь и  в
самом деле понимают один другого  гораздо  лучше,  чем  при  всем  желании
понимают друг друга люди. И не будучи очень умными по отдельности,  гвенги
все  вместе  оказываются  гораздо  разумнее  всех,  с  кем  их  когда-либо
столкнуло время. Мы же рядом с ними  -  как  толпа  разноязычных  дикарей,
вознамерившаяся  построить  вавилонскую  башню.  Толпа,   способная   лишь
погибнуть под ее развалинами.
     - Почему же вы не объясните этого людям? - спросил я наконец.
     - Это ничего не изменит. Это только  лишит  вас  надежды,  -  ответил
Чверк, и такая безнадежность прозвучала в его голосе, что завыть от  тоски
захотелось. Или мне это только показалось? Как может  транслятор  передать
такую безнадежность?
     - Мы пробовали объяснять, - снова заговорил Чверк. - Раньше.  Тем  же
акарам, к примеру. Это не помогло. Все они погибли,  так  и  не  достигнув
необходимого взаимопонимания. Они искали выход - но, видимо, не там. А  мы
ничем не могли помочь им...
     Он замолчал. Молчал и я. Меня  такое  вдруг  охватило  отчаяние,  что
захотелось немедленно остановить машину, опустить руки и ждать смерти.  Но
инстинкт самосохранения -  могучая  сила.  Разумом  я  уже  отключился  от
управления, разумом я уже  понимал  всю  безнадежность  нашего  положения,
вообще безнадежность существования дальнейшего, даже если  бы  чудо  вдруг
произошло, даже  если  бы  мы  вырваться  отсюда  сумели.  А  инстинктивно
продолжал вести машину дальше,  продолжал  выбирать  оптимальный  маршрут,
чтобы не упустить зону контакта за горизонт. Но совсем об этом  не  думал.
Отключился совершенно. Только о Зойке думал. Только о ней. Вспоминал, лицо
ее представлял, голос... Я же, оказывается, все-все помнил, с самой первой
нашей встречи. И до самой последней...
     Не знаю, сколько времени так прошло. Не  помню.  Может,  час.  Может,
десять  часов.  Помню  только,  как  очнулся  от  того,  что  все   вокруг
изменилось. И сразу почему-то понял  -  вот  оно,  спасение.  Подсознанием
понял. Только потом уже разглядел, что снова горизонт стал вверх  уходить,
стягиваться над головой в точку - яркую, как звезда. А  впереди,  во  тьме
кромешной, проход открылся.
     Решились все-таки. Рванули заряд, и часть  Полости  снова  с  внешним
миром соединилась.
     Все-таки, значит, решились.
     Тут уж мне не до посторонних мыслей стало.  Времени  в  обрез,  да  и
обстановка, скажу вам, не располагала к посторонним  размышлениям.  Проход
открылся у самой зоны контакта, и я едва успел подобраться к  нему  за  те
полчаса, пока энергия  взрыва  диссипировала  через  горизонт  в  Полость.
Выбросило нас в паре сотен километров от точки входа и  едва  не  засосало
назад, как уже потом, при анализе выяснилось.
     Только через три часа нас со спасателя  обнаружили  -  там  же  после
взрыва черт те что творилось. Я к тому  времени,  как  на  борт  спасателя
попал, уже плохо соображал - и нагрузка последних дней сказалась,  и  дозу
получил солидную. Но не дал себя сразу в саркофаг уложить, до  самой  базы
держался. Хотя и плохо помню, что вокруг творилось. Потом только вспомнил,
как Конрад Грибов, начальник спасателей, чуть не в ухо мне кричал:
     - Ну и девка же у тебя! Кто бы рассказал - не поверил бы. Она  же  из
всех нас тут душу вытряхнула,  она  же  заставила-таки  нас  рвануть  этот
заряд. Меня заставила - ты понимаешь?! Сам я никогда бы не решился.
     Но тогда все это не доходило до моего сознания. Тогда я одним  только
и жил - скорее на базу. Я же чуть люк в шлюзовой камере не выломал. Шагнул
вперед - а Зойка уже на шее висит. И в слезах вся, даже говорить не может.
Только  минут  через  пять  успокоилась  немного   и   заговорила.   Почти
неразборчиво - но я понял:
     - Я же знала... Я же сразу поняла... Сразу... Я же знала, что ты туда
полезешь... Ты же у меня глупенький, ты же ни о чем не думаешь... Ты же  в
любое пекло залезть готов...
     Говорит она это, а я стою, по голове ее глажу, а  у  самого  слезы  в
глазах - ничего не вижу. Потом моргнул, поднял  голову  -  а  рядом  Чверк
стоит. И такой у него взгляд - я же  у  гвенгов  никогда  такого  светлого
взгляда не видел. И тут только до меня дошло, что  все  это  значит.  Ведь
Зойка же не нас одних спасла. Она  же  все  человечество  спасла.  Она  же
надежду нам подарила. Ведь раз мы на такое понимание  способны  -  значит,
есть у нас эта надежда, значит, мы не погибнем.
     Кто-то из древних сказал: "Любовь спасет мир."
     Возможно, он был прав.





                             Сергей КАЗМЕНКО

                             БРЕМЯ ИЗБРАННЫХ




     Анно позвонил поздно вечером. Я снял  трубку.  Рука  моя  дрожала.  И
голос, наверное, тоже дрожал. Чтобы не выдать своего  волнения,  я  поднес
трубку к уху и молча ждал, что же он мне скажет. Я знал,  что  это  звонит
именно он - никто больше не знал, где я нахожусь. И то, что он должен  был
мне сказать, было моим приговором.
     - Потрясающий успех! - было первым, что  я  услышал.  На  линии  были
какие-то помехи, голос его едва пробивался сквозь шум и треск, и он,  зная
это, говорил громко и отчетливо, иногда переходя почти что на  крик,  едва
ли не по слогам произнося каждое слово. - По-тря-са-ю-щий!  Я  же  говорил
тебе, что незачем уезжать, я же знал, что все будет хорошо!
     - Да рассказывай же ты! - закричал я в ответ. - Хватит тянуть!
     Мне  вдруг  стало  хорошо,  легко  и  свободно,  гнетущее  напряжение
последних  дней   куда-то   исчезло,   исчезли   все   страхи,   сомнения,
неуверенность, стало радостно и весело, хотелось плясать и смеяться, но на
глазах почему-то выступили слезы.
     - Зря ты уехал, это надо было видеть! Весь день у входа была очередь,
весь день! Мы даже закрыли на час позже.
     - А Дарги, Саранов - они были?
     - Что?
     - Саранов, спрашиваю, был?
     - Да, он вместе с Дарги приходил. Видел бы ты их рожи. Они же  всегда
приходят только для того, чтобы сказать какую-нибудь гадость. Но  тут!  Ты
не поверишь, я бы сам не поверил, если бы не видел  собственными  глазами!
Они стояли, разинув рты!
     - Врешь!
     - Да ты, чудик, сам не понимаешь, что ты сделал! Признавайся: где  ты
стащил все эти картины? Я же тебя знаю, тебе же всего этого ни в жисть  не
написать, - и он радостно засмеялся на том конце линии.
     - Так значит, все хорошо? -  спросил  я,  чтобы  снова  услышать  его
ответ.
     -  Тебе  что,  десять  раз  повторять?  Все  прекрасно,  великолепно,
потрясающе! Что еще? Да, гениально, неповторимо, уникально!  Посмотрел  бы
ты в книгу отзывов! - слышимость вдруг улучшилась, и он почти оглушил меня
своим последним возгласом: - Заренский там почти целую страницу исписал!
     - Да не ори же ты! - сказал я, инстинктивно отодвигая трубку от уха.
     - Ну наконец-то, - он облегченно вздохнул. - Я чуть голос не сорвал.
     - А что он написал?
     - Сам прочитаешь.  Бросай-ка  ты  всю  эту  волынку  и  дуй  прямо  в
аэропорт. Утром уже здесь будешь.
     Я заметил, что так и стою полусогнувшись у телефона, присел  было  на
краешек диван, но сидеть не смог и снова вскочил. Мне хотелось подпрыгнуть
до потолка, пройтись на  руках  от  радости,  совершить  еще  какую-нибудь
глупость, но телефонная трубка приковывала  меня  к  месту,  и  оставалось
только идиотски улыбаться, сдерживая радостный смех, жадно  ловить  каждое
слово Анно и мысленно представлять себе то, что он описывал.  Но  даже  от
одной попытки представить это захватывало дух!
     - Слушай, Анно, - сказал я,  прерывая  его  словоизлияния,  -  честно
скажи - ты не врешь? Потому что если ты врешь, я  тебе  этого  никогда  не
прощу.
     - Он еще спрашивает! - заорал Анно в ответ. - Да народ тут просто без
ума от восторга! Я тебе прямо  скажу:  ты  -  открытие  сезона.  Никак  не
меньше.  Аренский  не  имел  такого  успеха!  Да   что   Аренский!   Бухов
перевернется в гробу от зависти!
     - Ну уж это ты хватил, - сказал я смущенно. - Мне до Бухова...
     - Ну, между нами говоря, тебе до  Бухова,  конечно,  расти  и  расти,
мы-то с тобой это понимаем. Но факт  налицо  -  твоя  выставка  становится
событием сезона. Я же говорил тебе, что не надо психовать, что твой отъезд
не имеет никакого смысла. Уж мне-то ты мог бы поверить.  Что,  легче  тебе
было там, вдали?
     Я немного подумал.
     - Не знаю. Кое в чем легче, кое в чем тяжелее.
     - Ну вот, я же говорил!
     - Ну а как там наши? Скажешь,  и  Гаранов  тоже  "вне  себя"?  Он  же
помнится, морщился.
     - Только не  падай.  Лучше  сядь.  Гаранов  совершенно  изменил  свое
мнение. Он сегодня часа три шатался по  залу,  потом  подходит  ко  мне  и
говорит: "Анно, я, пожалуй,  был  не  прав".  Ты  от  него  раньше  что-то
подобное слышал? Я - нет.  Даже  не  думал,  что  он  способен  произнести
подобные слова и при этом не помереть. Признавайся, чем ты его купил?
     - Обещал жениться на его дочери, -  ответил  я  трагическим  голосом.
Дочка Гаранова развелась уже дважды, и  оба  бывших  ее  мужа  успели  так
попортить ему жизнь, что он заранее возненавидел третьего, который  придет
им на смену.
     - Ха-ха-ха! - засмеялся Анно. - Ну, теперь видно,  что  ты  пришел  в
себя. Так как - вылетаешь назад?
     - Нет. В конце недели, как и планировал.
     - Ну что ж, может ты и прав, - голос Анно сразу посерьезнел.
     - А что больше хвалили? "Мадонну", "Окно" или "Острова"?
     - Старик, это все здорово это тоже хвалили. Но попутно. Главное,  что
там было - это твой "Дьявол". Как ты  только  добился  этого,  старик?  И,
самое главное - почему никто не заметил этого раньше?
     - Стой-стой, да этого же не может быть. Какой  "Дьявол"?  Тот  эскиз,
что я написал в ноябре?
     - Да.
     - Так я же его даже не собирался выставлять. Это же так, мелочь.
     - Старик, не скромничай.  Твой  "Дьявол"  просто  великолепен.  Народ
стоял перед ним такой плотной толпой, что с  места  было  не  сдвинуть.  Я
удивляюсь - где были мои глаза раньше? Как я мог этого не заметить? Видно,
совсем замотался тут с подготовкой. Ты там на курорте мучился от безделья,
а я всю неделю перед  открытием  бегал,  высунув  язык,  даже  передохнуть
некогда было. Я ведь еще сегодня утром  прошелся  по  залу,  в  угол,  где
"Дьявол" этот висит, тоже заглянул  -  ничего  особенного  не  заметил.  А
вечером, когда народ разошелся, я туда подошел и  битых  полчаса  простоял
перед ним. Это я-то! Я! Ты же меня знаешь, я же черствый сухарь,  которого
мало что в искусстве способно тронуть -  твои  слова,  между  прочим  -  я
проторчал перед "Дьяволом" битых полчаса!
     - Но этого же не может быть, - повторил  я  растерянно.  -  Этого  же
просто не может быть. Это же  не  картина  -  так,  баловство.  Я  же  его
намалевал за один день. Взял первое, что пришло в голову. От скуки.
     - Старик, ты - талант! И не спорь!
     - И не собираюсь. Но ведь "Дьявол" - далеко не главное из  того,  что
есть на выставке.
     - Ты - талант. Уже по тому хотя бы, что намалевал его за  один  день.
Значит, в тебе есть сила, которая ищет выхода. "Дьявол" твой  великолепен,
он первым бросается в глаза, а все остальное отодвигается пока  на  второй
план. Но это только пока. Если ты в это остальное вложил столько же  силы,
то и его тоже поймут. Чуть позже. Тебе  теперь  надо  работать  как  можно
больше. Самое главное - не останавливаться. Если ты  сейчас  остановишься,
потом уже разгона взять не удастся. Если ты остановишься,  то  этот  успех
никогда  больше  не  повторится.  И  не  говори  потом,  что  я  тебя   не
предупреждал.
     - Спасибо тебе, Анно, спасибо.
     - Ладно, ладно. Будь здоров, отдыхай  пока,  но  думай  о  работе.  Я
кончаю, а то так до утра проговорить можно. До свидания.
     - До свидания, Анно.
     Я положил трубку, выпрямился,  огляделся  по  сторонам.  Был  поздний
вечер. Свет в номере был погашен, но внизу,  на  набережной,  ярко  горели
фонари, и номер был залит их похожим на лунный светом. Было тихо, даже шум
прибоя не доносился сюда с пляжа, только ветер слегка шелестел  занавеской
у открытой форточки.
     Я постоял немного, глядя вниз, потом сел в  стоявшее  рядом  с  окном
кресло, задумался.
     Я не чувствовал сейчас радости, но верил, что она вернется. Просто  я
слишком устал, чтобы радоваться. Только теперь я  понял,  насколько  же  я
устал за дни ожидания выставки. Наверное, мне действительно  не  следовало
уезжать, потому что нельзя спастись бегством от самого себя. Ведь  все  те
вопросы, которые мучили меня, пока готовилась выставка, я увез с собой,  и
здесь, вдали от привычного окружения, я оказался полностью в их власти.  Я
мечтал об этой выставке и  одновременно  боялся  ее,  потому  что  там,  в
выставочном зале, было собрано все, чем я жил  уже  много  лет.  Как,  как
можно выставить это на всеобщее обозрение? Для чего раскрывать  душу  свою
перед случайными и, возможно, равнодушными людьми, можно ли ждать  от  них
понимания того, что не могли зачастую понять даже те, кто мне близок? Да и
можно ли вообще рассчитывать на понимание чего-то  такого,  что  при  всем
старании ты так и не сумел  выразить  в  должной  мере?  А  раз  не  будет
понимания - то зачем вообще все это нужно? Ведь не ради денег же.  Что  я,
мало зарабатываю, когда пишу добротные  ремесленные  портреты  или  же  на
заказ занимаюсь оформительством? И вообще - соглашусь ли  я  продать  хоть
одну из этих картин? Зачем же  тогда  идти  на  эту  пытку,  когда  каждый
холодный взгляд, брошенный на мои картины, будет резать по живому?
     И все же я готовился к этой выставке и связывал  с  ней  определенные
надежды. Наверное, нам просто кажется, что мы  можем  писать  просто  так,
только для самих себя. Наверное, художник просто не в  состоянии  творить,
не делясь с другими людьми, как бы больно ему при этом не было. И  я  ждал
этой выставки. Ждал и боялся. А в последний момент, за неделю до открытия,
не выдержал и сбежал, оставив Анно все заботы по  ее  подготовке.  Сбежал,
как мне сначала казалось, ото  всех  этих  вопросов,  но  они  конечно  же
настигли меня здесь, и отсюда бежать уже было некуда.


     Я все же не выдержал и вернулся на день раньше. Из аэропорта позвонил
Анно и поехал домой. Он уже ждал меня там,  когда  я  вошел  -  уезжая,  я
всегда оставляю ему ключи от квартиры.  Развалился,  как  обычно,  в  моем
кресле и сосал свою вечно пустую трубку.  Он  ничего  не  ответил  на  мое
приветствие, только кивнул и проследил взглядом, когда я прошел в спальню,
чтобы переодеться с дороги. Странно, я и не ждал  ничего  другого.  Я  как
будто бы чувствовал, что так оно и  будет,  предвидел  этот  странный  его
взгляд и застывшую позу, предвидел его молчание  и  гнетущую,  напряженную
тишину в квартире.
     Его звонок в день открытия выставки оставался для  меня  до  сих  пор
единственным источником информации о ней. Там, на юге, я  почти  не  читал
газет и журналов, даже радио мне  каким-то  чудом  удавалось  избегать.  Я
старался насколько только мог спрятаться от любого  возможного  упоминания
об этой выставке, хотя и понимал, отлично понимал, что в масштабах  страны
она является событием слишком ничтожным, чтобы  заслуживать  упоминания  в
сводках новостей. Но чем больше старался  я  воздерживаться  от  мыслей  о
выставке, тем больше - вполне естественно - они овладевали мной, тем  чаще
стали возвращаться прежние  сомнения  и  прежние,  так  и  не  разрешенные
вопросы. Я не хотел звонить Анно, я страшился позвонить кому-то еще,  и  к
тому моменту, когда самолет пошел на посадку,  пришел  уже  в  совершенное
смятение. Переодеваясь, я посмотрел на себя в зеркало. Застывшее,  ледяное
лицо, пустой, невидящий взгляд. "Портрет наркомана", - сказал бы Анно.
     Его машина стояла у подъезда. Мы успели как раз к закрытию, когда зал
покидали последние посетители, и пожилая уборщица в  синем  халате  начала
мыть пол. Когда мы вошли в зал, предварительно переговорив с вахтером, она
подняла голову, неодобрительно поглядела на нас  и  снова  занялась  своим
делом. На картины она не смотрела.
     Анно остановился у входа в зал, сел  в  кресло  у  столика  с  книгой
отзывов и принялся ее перелистывать. Я знал,  что  он  не  читает  -  так,
переворачивает страницы. За всю дорогу сюда мы не сказали  друг  другу  ни
слова. Что-то тяжелое висело в воздухе между нами, мы оба чувствовали  это
и не могли говорить. Он сидел теперь в кресле  спиной  к  залу,  спиной  к
картинам. Он не хотел смотреть на картины,  он  оставлял  меня  наедине  с
ними.
     Я отвернулся  от  него,  сделал  несколько  шагов.  Услышал,  как  он
зашелестел страницами. Услышал, как уборщица поставила  на  пол  ведро.  И
все. И весь мир вокруг исчез, во всем мире остались лишь я и мои  картины.
Я лишь взглянул на них, поднял глаза, и они заполнили собой весь мир,  они
не оставили в этом мире места ничему больше. Они глядели на меня  со  всех
сторон, они обступили меня, и я шагнул им навстречу.
     Мир меняется вокруг нас, и мы меняемся вместе  с  миром.  И  то,  что
поражало своей новизной вчера, назавтра покажется тусклым и  неинтересным.
И ты уже не увидишь радуги в капле воды и не уловишь аромата дальних стран
в случайном порыве ветра. Всегда, пока ты  живешь,  все  окружающее  тебя,
даже если оно и не меняется внешне, постоянно наполняется новым смыслом  и
новым содержанием - лишь потому, что меняешься ты сам. Время  идет,  и  ты
становишься,  наверное,  мудрее  и  богаче,  но  никогда  уже  не  сможешь
воспринимать мир так, как  воспринимал  его  прежде.  Время  идет,  и  нет
никакой силы, способной  остановить  и  сохранить  твое  восприятие  мира.
Никакой, кроме силы художника. Время идет, и мы не можем вернуться  назад.
Но мы можем вспомнить...
     Вот оно - "Окно" - за которым целый мир, непонятный  и  таинственный,
полный, быть может, чудесных загадок или же  страшных  тайн,  может  быть,
добрый и ясный, а может - страшный и злой. Стоит лишь распахнуть это окно,
и ветер того мира ворвется сюда, и можно будет вдохнуть его полной  грудью
и на миг ощутить его аромат - радостный и тревожный, каждый  раз  новый  и
неожиданный. Сколько раз стоял я перед этим  окном  и  протягивал  к  нему
руки, и  раскрывал  его,  сколько  раз  вглядывался  я  в  неведомый  мир,
открывающийся из этого окна...
     А вот  этот  добрый  старичок  на  лесной  поляне,  выглядывающий  из
зарослей малины и иван-чая. Повернулся и смотрит на меня ласковым взглядом
из-под густых седых бровей. Или  это  леший?  И  это  не  брови,  а  лохмы
спутанных волос свисают со лба? Или это оборотень, не то  человек,  не  то
волк, злобно оглянувшийся, прежде чем скрыться в чаще? Или это всего  лишь
замшелый лесной пень, память о нерадивых лесорубах? Кто знает, кто  сумеет
ответить на этот вопрос? Во всяком случае, не я.
     Я шел вдоль стен, и картины мои смотрели на меня. И я вспоминал дни и
недели, проведенные с ними вместе, вспоминал все,  что  чувствовал,  когда
писал их, когда вглядывался в их постепенно проступавшие на холсте  черты.
И вспоминал то, что чувствовал позже, когда вновь и  вновь  возвращался  к
ним, и каждый раз открывал в  них  что-то  для  себя  новое,  ускользавшее
прежде от моего взгляда - просто потому, что когда-то это было обыденным в
моем восприятии мира, но потом ушло навеки, сохранившись лишь в картинах и
неожиданно открываясь для меня самого  много  позже.  "Мадонна"  проводила
меня долгим задумчивым взглядом, кто-то помахал  рукой  из  окошка  старой
ветряной мельницы, кто-то почти неразличимый вдали  посмотрел  на  меня  в
морской бинокль с палубы парусника, огибающего острова. И я шел от картины
к картине, ничего вокруг, кроме них, не замечая.
     И вдруг остановился.
     Потому что прямо в глаза мне со стены смотрел Дьявол.
     Он ничего не говорил мне. Ему незачем было со мной разговаривать.  Он
презрительно скривил губы и смотрел властно и высокомерно. Он был одет как
обычный человек, и выглядел он как обычный человек, но взгляд его  таил  в
себе такую силу, был так  глубок  и  пронзителен,  что  не  оставалось  ни
малейшего сомнения в том, кому он принадлежит. В  этом  взгляде  ощущалась
сила, способная парализовать волю любого самого волевого человека, и  была
в нем мудрость - злая мудрость того, кто знает все несовершенства  мира  и
готов воспользоваться ими в своих низменных целях. Он соединял в себе  все
эти качества и таил вдобавок еще много такого, чего я не сумел  разглядеть
и осознать в те минуты. Он приковывал к  себе,  от  него  невозможно  было
оторваться, я не мог сделать и шага, не мог  пошевелиться,  парализованный
этим взглядом, залезающим в  самую  душу.  Неужели  я  написал  это  лицо,
неужели это я вложил в него такую силу? Откуда взялась  она,  как  смог  я
перенести ее на холст? Я  яростно  затряс  головой,  сбрасывая  наваждение
дьявольского взгляда, с трудом отвел глаза от картины, перевел дух.
     - Ну что? - спросил меня Анно, тронув за локоть. Я не слышал, как  он
подошел. Я молча оглянулся, посмотрел вокруг. Уборщица уже  ушла,  никого,
кроме нас двоих, не было в зале.
     Не ответив, я молча подошел вплотную к картине. Изо всех сил стараясь
избегать взгляда Дьявола, стал внимательно осматривать ее.  Нет,  сомнений
не оставалось - это была моя картина. По  сути  -  не  более,  чем  эскиз,
написанный  в  спешке,  среди  будничной  суеты,  неровными   мазками,   с
многочисленными огрехами, хорошо заметными при внимательном  рассмотрении.
Я искал в картине чего-то, что раскрыло бы мне ее силу, не замеченную мной
раньше, хотел  увидеть  неуловимые  штрихи,  которые  в  корне  меняли  бы
впечатление от нее, но не находил для  себя  ничего  нового  -  лишь  свои
поспешные и не слишком умелые мазки. Ничего нового  не  появилось  в  этой
картине с тех пор,  как  я  видел  ее  последний  раз.  И  только  Дьявол,
изображенный на ней, ожил. И стоило мне вновь встретиться с ним  взглядом,
как я опять потерял власть над собой, застыл, прикованный к месту,  вбирая
в себя этот взгляд и все, что за ним стояло, чувствуя, как он  завладевает
моей душой и начинает командовать моим телом. Я попытался бороться с ним -
моим  творением!  -  но  не  смог  выдержать  и  минуты  этой  борьбы.   Я
почувствовал, что сердце мое бьется на пределе, дыхание  стеснено,  голова
кружится и, понимая, что долго мне этого не выдержать, усилием воли  отвел
глаза, повернулся на нетвердых ногах и зашагал к выходу из зала.
     Анно нагнал  меня  у  двери,  взял  за  локоть.  Несколько  минут  мы
простояли молча, глядя назад. Дьявол отсюда виден не был, но теперь, после
его взгляда, все остальные картины поблекли,  висели  на  стенах  нелепыми
разноцветными пятнами с размытыми  очертаниями.  Мимо  нас  прошел,  гремя
ключами, сторож, подошел к электрическому щитку и стал гасить свет в зале.
     -  Хочешь  почитать  книгу  отзывов?  -  спросил  Анно   напряженным,
неестественным голосом.
     - Нет. В другой раз. Потом. Завтра.
     - Ты, похоже, не ожидал этого.
     - Не ожидал...
     Я сам  говорил  каким-то  чужим  голосом,  слова  звучали  странно  и
незнакомо.
     Мы вышли из зала. За нами, погасив лампу  у  входа,  вышел  сторож  и
начал запирать двери. Полутемной лестницей мы спустились вниз и  вышли  на
улицу.
     - Куда поедем? - спросил Анно.
     - Домой.
     Мы сели в машину. Анно достал свою трубку, сунул ее в рот, молчал, не
заводя мотора. Я не торопил его, мне было все равно.
     - Знаешь, - сказал он, - народа с каждым  днем  все  больше.  Сегодня
особенно...
     Он замолчал, поняв, что говорит не о том. Потом спросил:
     - Как ты написал его?
     - Не помню точно... Не помню. День какой-то гнусный  был.  Ничего  не
получалось. Все валилось из рук. Работать не хотелось. Выходить никуда  не
хотелось.  Дождь  со  снегом,  слякоть,  холод.   Ветер.   Отопление   еще
отключили... Пошел в мастерскую и давай малевать. Потом увидел, что ерунда
получается, бросил. Хотел закрасить, да все руки не доходили. Ты же видел,
что он не закончен. Так, намечен - и все.
     - Только взгляд...
     - Да не писал я этого взгляда! Не писал! Не знаю я, откуда он взялся!
     Мы молчали. Было тихо, лишь изредка проезжали  машины.  Почти  совсем
уже стемнело, и все вокруг в этой темноте казалось пустым  и  заброшенным.
Прохожих почти не было, и не верилось, что днем у входа в  этот  маленький
окраинный клуб толпится народ, желая попасть на выставку.
     - Может, снимем его? - спросил я.
     - Как его теперь снимешь? И почему? Потому что  нам  в  головы  лезет
всякая чушь, когда мы заглядываем ему в глаза? Так  это  ведь  не  картина
виновата. Это нам самим, пожалуй, следует к  психиатру  обратиться.  Тьфу,
мистика какая-то, - он отвернулся к  окну,  немного  помолчал.  Затем,  не
поворачиваясь, стал говорить как бы сам с собой.  -  Ведь  каждый  день  к
нему, проклятому, подхожу, каждый день торчу перед ним по полчаса. Не хочу
идти,  боюсь  идти,  а  иду.  Он  же  мне  душу  каждый   день   наизнанку
выворачивает, он же залезает  туда  своим  взглядом  и  выкапывает  всякую
мерзость, о которой я раньше и понятия не имел! И так он делает с  каждым,
кто на него смотрит. И чем дольше смотришь, тем страшнее становится. Ты-то
этого еще не почувствовал, - повернулся он ко мне. - Ты-то  сегодня  перед
ним, почитай, в первый раз стоял...
     Он завел мотор, тронул машину.
     До самого дома мы с ним больше не разговаривали. Но всю дорогу думали
об одном и том же. Да и о чем еще могли мы думать?
     - Ладно, - сказал он, остановившись у подъезда. - Иди, отдыхай. Утром
все предстанет в другом свете. Напридумывали мы тут всякого да сами  же  и
поверили. Как дети... - он усмехнулся.
     Я ответил ему слабой улыбкой, пожал руку и вылез из машины. На пороге
я оглянулся. Он махнул рукой и тронул машину.


     Дома был Дьявол.
     Я видел его повсюду.
     Он смотрел на меня из темного окна, из зеркала, из  темноты  дверного
проема.
     Я отводил от него взгляд лишь для того, чтобы через  мгновение  снова
встретиться с ним взглядом где-то еще. Я хотел лечь спать и  забыться,  но
сон не шел. Стоило лишь закрыть глаза, как Дьявол вновь оказывался  передо
мною. Я  включил  телевизор,  но  передачи  уже  закончились.  Я  поставил
пластинку, но музыка била по нервам, я  не  выдержал  и  минуты.  Тогда  я
оделся и вышел в мастерскую.
     Но в мастерской было пусто и неприветливо. Не было  привычных  картин
на стенах, не у кого было попросить помощи  и  поддержки.  Лишь  несколько
эскизов стояло на полу вдоль дальней от двери стены, да одна незаконченная
картина лежала на подрамнике. Я посмотрел  на  них,  осмотрел  их  все  по
очереди, попытался сосредоточиться на том, что они изображали, но не  смог
этого сделать. Дьявол преследовал меня повсюду.
     Что, что такое скрыто в этой  картине?  Как  мог  я  написать  ее?  Я
подошел к шкафу, достал с полки стопку рисунков, стал бегло  просматривать
их, бросая на пол один за другим. Не то, не то, все не то! Я  видел  перед
собой Дьявола, и он был совсем другим, он  был  гораздо  живее,  объемнее,
совершеннее всех этих рисунков, хотя тоже был создан на одном дыхании, без
особенной затраты жизненных и духовных сил. Откуда же тогда взялись в  той
картине глубина и объемность? Откуда взялось его такое  живое  и  пугающее
выражение лица, откуда это ощущение, что смотришь не на картину, что  там,
за рамой, ее окружающей, стоит настоящий Дьявол, живой, коварный  и  злой,
который ждет лишь мгновения, когда ты отвернешься, чтобы  выйти  наружу  и
пойти бродить по свету? Я не писал его таким. Я  не  придавал  его  глазам
этого зловещего блеска, этой силы и  власти.  Я  не  мог,  просто  не  мог
сделать его таким живым! Я бездарь и недоучка в сравнении с тем, кто сумел
бы это сделать. Ни одна из моих картин даже отдаленно не  приближается  по
силе своего воздействия к этому уровню.
     Так как же тогда, черт подери, смог я написать его?!
     Это же  черт  знает  что,  думал  я,  глядя  в  пустоту  перед  собою
невидящими глазами, это же черт знает что. Меня была дрожь,  я  задыхался,
не знал, что я делаю, что я буду делать,  а  Дьявол,  стоящий  перед  моим
мысленным взором, ждал лишь мгновения, когда я закрою глаза  и  отвернусь,
чтобы выйти из картины...
     Я не помню, что я делал в ту ночь. Может  быть,  я  уснул  ненадолго,
сидя в кресле. Может быть, присел лишь на минуту, бесцельно  пробродив  по
квартире несколько часов подряд. Просто, очнувшись, я  вдруг  увидел,  что
уже светает. Ночь прошла, близилось утро. Я взглянул на часы.  Было  около
пяти. Не имело смысла ложиться, все равно уже не уснуть. Я встал, не спеша
прошел в мастерскую. Там горел свет. Я подошел к подрамнику,  взглянул  на
незаконченную картину. Я вспомнил ее, Дьявол не стоял  больше  перед  моим
мысленным взором и не заслонял всего остального. Я  вспомнил,  как  пришла
мне в голову идея этой картины, как начинал я писать ее, какие  надежды  с
ней связывал, вспомнил, как думал завершать  начатую  работу.  Мысли  были
совершенно четкие и ясные,  снова  появилось  желание  работать,  поскорее
взять  в  руки  кисти  и  писать,  писать...  Я  всматривался  в  картину,
продумывая, как буду выписывать  детали,  какие  использую  краски,  какую
применю технику. Там, на картине, был мир, который я творил,  который  мне
еще предстояло сотворить до  конца,  мир,  над  которым  я  был  полностью
властен, который я смогу сколько угодно изменять по своему желанию, законы
жизни и развития которого определяю  я,  только  я  один.  Мы  -  те,  кто
способен творить - боги. На листе бумаги, в глине, камне или на холсте  мы
можем творить все, что нам угодно. Мы - всесильные боги,  мы  сами  творим
миры, которые нам по вкусу,  сами  определяем  законы  их  развития,  сами
населяем их героями или злодеями,  наделяем  счастьем  или  несчастьями  и
всеми другими угодными нам чертами. И они, эти миры, совершенно подвластны
нам. Если только мы не убьем  их  в  процессе  творения  -  а  именно  так
поступают бездарности - то  они  выходят  в  наш  общий  человеческий  мир
такими, какими мы их  создавали.  Но  там,  в  этом  внешнем  мире  -  что
происходит с ними там? Что происходит с ними после того, как  мы  лишаемся
своей власти над сотворенными мирами? По каким законам живут они дальше?
     Они выходят в этот мир, и люди смотрят на них, на  наши  творения,  и
наделяют их чертами, которых не  было  в  создававшихся  нами  образах,  и
преобразуют их на свой собственный лад. И, оставаясь  внешне  неизменными,
наши творения преобразуются в мыслях людей по законам, нам  неподвластным.
Ни Шекспир, ни Сервантес не могли наделить Гамлета и Дон  Кихота  и  сотой
долей тех черт, с которыми они живут в  нашем  сегодняшнем  мире.  Однажды
рожденные, образы выходят из-под власти творца и живут  своей  собственной
жизнью.  Люди,  воспринимающие  творения  художника,  наделяют  их   новой
мудростью и новой силой. Только живые люди, воспринимающие  эти  творения,
помогают им жить дальше, передавая им частицы  своих  собственных  душ.  И
сами при этом становятся другими.
     Ведь искусство - это великая наука познания человеческой души. И, как
и во сякой науке, путь искусства - это путь открытий. Человек не  способен
остановиться на пути познания и не способен отказаться от  своих  открытий
на этом пути, какими бы эти открытия ни были. Если  ты  способен  творить,
если ты по праву занимаешь место творца, открытий тебе не  избежать.  Быть
может, мы созданы такими для того, чтобы  в  конце  концов  разрушить  эту
Вселенную и заново начать цикл творения. И никто из  нас  не  в  состоянии
задержать познание, когда открытие уже сделано.  Не  имеет  значения,  кто
именно совершит его - не мы выбираем, нас выбирает Вселенная. Даже если бы
можно было  заранее  знать  все  последствия,  даже  если  бы  можно  было
остановиться перед закрытой дверью на пути познания  человеческой  души  -
все равно мы не смогли бы удержать ее закрытой  для  других.  Человечество
обречено на познание и не способно остановиться на этом  пути,  даже  если
путь этот и ведет в преисподнюю.
     И я понял тогда, что, написав  портрет  Дьявола,  я  совершил  именно
такое открытие. Я открыл в душе человеческой что-то такое, чего лучше было
бы не знать никогда.  И,  выйдя  из-под  моей  власти,  Дьявол  вынес  это
открытие во внешний мир. А значит, ничего теперь  нельзя  было  поправить.
Люди смотрели на него, и невольно, неосознанно  наделяли  его  все  новыми
чертами, а  он  впитывал  частицы  их  душ,  впитывал  и  оживлял  все  то
дьявольское, что в них было, и все большую силу обретал  его  взгляд,  все
более живой и объемной  становилась  его  фигура,  все  более  властным  -
выражение его лица.  И  вчера,  когда  я  стоял  перед  ним,  он  был  уже
совершенно живым и диктовал мне свою волю.
     Я бросился в прихожую, стал поспешно одеваться. Я знал, что  совершаю
глупость, что ничего уже не изменить, что мне никогда не удастся поправить
сделанного, и бремя этого открытия вечно будет лежать на моей совести,  но
поступить иначе я не мог. С третьей попытки мне удалось поймать  такси,  в
шесть утра я был уже у дверей клуба и стучал в окно к вахтеру.
     - Это вы тут недавно шастали? - узнав меня, угрюмо спросил  он  меня,
высунув в щель заспанное лицо.
     - Скорее, надо посмотреть, в порядке ли картины! - сказал  я  первое,
что пришло в голову.
     Он зевнул, посмотрел на часы.
     - Да вы с ума сошли. Еще только шесть.
     - Пожалуйста, я вас очень прошу!
     Он буркнул что-то нечленораздельное и, очевидно, непечатное,  прикрыл
дверь и, отомкнув цепочку, пропустил меня внутрь.
     - Да куда они денутся? - бурчал он, шагая передо мной ко входу в зал.
- Сколько здесь работаю - ни разу картины  не  воровали.  Доски  со  двора
стащили - было дело. Люстра на складе пропала однажды.  А  картины  -  они
всегда висят. Эти вот,  -  он  кивнул  на  репродукции  в  тяжелых  рамах,
развешенные по стенам коридора. - Уж поди, лет двадцать, как висят,  никто
их не трогает.
     Он открыл дверь в зал, и я вошел внутрь. Было совершенно тихо, только
вахтер возился сзади, щелкая выключателем. Глаза  постепенно  привыкали  к
полумраку.
     - Вот ведь черт, забыл совсем, - пробормотал  вахтер.  -  Свет-то  на
главном щите отключен. Морока одна с этой выставкой, - и он вышел из зала,
позвякивая ключами.
     Я медленно двинулся вперед, туда, где висел Дьявол. В зале было  тихо
и спокойно, но в этом спокойствии было что-то  зловещее.  Я  оглянулся  по
сторонам. Из полумрака, из темных углов на меня  смотрели  их  лица,  лица
моих творений. Их взгляды преследовали меня, они следили  за  каждым  моим
движением, каждым  моим  шагом.  Осуждающие  взгляды.  Гневные.  Скорбные.
Взгляды отчаявшихся и обреченных. Они все понимали.
     Медленно, через силу я достал  из  кармана  нож  и  раскрыл  его.  Он
пытался удержать мою руку. Он  пытался  остановить  меня.  Он  даже  хотел
сказать мне что-то - но я был ему уже неподвластен. Раз за разом вонзал  я
нож в холст и остановился только тогда, когда вспыхнул свет в  зале.  Лишь
клочья от картины висели передо мной.
     Но облегчения я не почувствовал.
     Ничего уже нельзя было поправить.
     Дьявол вышел на свободу.





                         РЕКЛАМАЦИИ НЕ ПРИНИМАЮТСЯ


     Тинг вернулся только под утро.
     - Ты что, так  и  не  ложился?  -  искренне  удивился  он,  глядя  на
перемазанное машинным маслом лицо Арни.
     Тот не удостоил Тинга  ответом  и  снова  засунул  голову  куда-то  в
потроха  "яйца".  Боковая  стенка  "яйца"  была  снята  и  стояла   рядом,
прислоненная к пилотскому креслу. По всему полу были разложены  чертежи  и
схемы.
     - Что, опять эта штуковина барахлит? -  Тинг  нисколько  не  смутился
отсутствием ответа.  Он  привык  к  странностям  в  поведении  Арни  и  не
обижался.
     Из чрева "яйца" донеслось что-то похожее на "нет".
     - Так чего же ты с ним тогда возишься? Шел бы спать или...
     Арни осторожно вылез наружу, вытер перепачканные  руки  и  исподлобья
посмотрел на Тинга.
     - "Опять" говорят тогда, когда что-то повторяется. А эта штуковина, -
он раздраженно пнул носком ботинка основание "яйца",  -  еще  ни  разу  не
работала нормально.  Она  всегда  барахлила,  потому  твое  "опять"  здесь
неуместно.
     Тинг сокрушенно вздохнул, опустил плечи. Он переживал.  Конечно,  это
его вина, это он вложил в покупку "яйца" все наличные средства, отложенные
на ремонт звездолета. Купил, называется, по дешевке. Он бросил  взгляд  на
пульт,  на  котором  лежал  красочный  паспорт  "яйца".  Поперек   обложки
красовался жирный красный штамп "РЕКЛАМАЦИИ НЕ ПРИНИМАЮТСЯ". Кто  ж  знал,
что все получится так нескладно? Ведь у Арни золотые руки, и  Тинг  думал,
что друг страшно обрадуется. Еще бы не обрадоваться - "яйцо" с  гарантией,
совершенно исправное стоит подороже десятка их звездолетов. А тут -  почти
что задаром. И на вид оно было совершенно целенькое, ни одной царапины  на
корпусе. Когда Тинг, удивленный реакцией  Арни  на  покупку,  привел  этот
аргумент, тот только молча покрутил пальцем у виска.
     Но долго расстраиваться Тинг был не в состоянии. К тому  же  он  знал
характер друга - тот всегда преувеличивал неприятности. Знал он и то,  что
не было такой техники, которую Арни не мог бы починить.  Для  приличия  он
еще разок тяжело вздохнул, и, считая на этом покаяние исчерпанным, сказал:
     - Слушай, Арни, но дочка у старшего инспектора, это я тебе скажу... -
слов он не нашел и только восхищенно причмокнул губами.
     Арни ползал по полу, складывая схемы, и ничего не ответил.
     - И вообще здесь в поселке настоящий цветник. Честное слово,  кто  бы
мог подумать про такое захолустье? Даже у  этого  старого  хрыча  и  урода
капитана Блакмотса все  три  дочки  -  сущие  красавицы,  хоть  сейчас  на
конкурс. Если бы ты не был таким скромником, мы бы здесь прекрасно провели
время, пока идет сбор информации.
     - Хватает и  того,  что  прекрасно  проводишь  время  ты,  -  сказал,
поднимаясь с колен, Арни. Он положил пачку документации в шкафчик,  закрыл
дверцу. - Дождешься ты с твоими ночными приключениями...
     - Но я же, кажется, не нарушаю никаких законов, - Тинг пожал плечами,
привычно пропустив мимо ушей укор в голосе друга.
     - Мне нравится это твое "кажется", - Арни  скрылся  за  дверью  душа,
оттуда послышался шум воды, потом его громкий голос. -  Если  ты  назовешь
мне  хоть  один  закон,  который  ты  не  нарушаешь,  я  буду  тебе  очень
благодарен.
     Сегодня Арни явно был не в духе. Тинг вздохнул  и,  раскрыв  кухонный
блок, принялся готовить завтрак. Поев, они улеглись спать - ночь для обоих
была слишком тяжелой.
     Проснулись они, когда солнце уже приближалось к зениту.  Арни  первым
делом  подошел  к  "яйцу"  и  посмотрел  на  индикаторную  панель.  Потом,
недоверчиво хмыкнув, принялся устанавливать на место оставленную с ночи  в
стороне боковую стенку.
     - Ну вот видишь, - мигом почувствовав перемену  в  настроении  друга,
сказал Тинг. - А ты говорил, что оно никогда не будет работать.
     Он подошел к "яйцу", приложил ухо к верхней панели.
     - Гудит, - сказал он с удовлетворением.
     - Оно и вчера гудело. И позавчера.
     - Но не так ведь? Не так?
     Арни не ответил. Он не перестал сердиться на Тинга, но  давно  поняв,
что исправить друга невозможно, махнул рукой на его выходки. Не  одно  так
другое - Тинг все равно затеет какую-нибудь  авантюру,  и  вытаскивать  их
обоих из очередной беды все равно придется ему, Арни. Это судьба, и от нее
никуда не деться. Он закончил установку стенки, положил отвертку  в  ящик.
Потом снова посмотрел на индикаторную панель. И снова хмыкнул.
     "Яйцо" работало, и работало  вовсю.  Индикаторы  показывали,  что  за
время их сна оно успело заполнить свой информационный  банк  процентов  на
двадцать. Если так пойдет дальше... Но Арни поспешил оборвать  эту  мысль.
Никогда нельзя надеяться, что все пойдет удачно, надо всегда быть  готовым
к неприятностям. Самая крупная неприятность - если их  застукают  здесь  с
работающим на сбор информации "яйцом". Тут не отделаешься штрафом,  тут  -
даже Тинг не мог не знать  этого  -  им  грозило  не  меньше  пяти  лет  с
конфискацией. "Яйцо" - универсальный биосферный генератор  -  нуждалось  в
программировании. Собственно, это было второй причиной, по  которой  Тингу
удалось так дешево его купить.  Он  даже  и  значения  особого  не  придал
отметке в паспорте "Яйца" о том, что его память пуста.  Подумаешь,  велика
забота - заполнить  память.  Тем  более,  делается  это  в  автоматическом
режиме. Так он и  заявил  Арни,  когда  тот  в  доступной  форме  объяснил
ситуацию. И его, конечно, нимало  не  смутило  неизбежное  при  заполнении
памяти нарушение общеизвестного Закона об  охране  биосферной  информации.
Тинг  считал  законы,  которые  ограничивали  его  естественные  и   очень
скромные, как он думал, потребности,  попросту  несуществующими.  Если  бы
судьи были с ним солидарны в этом вопросе... - в который раз подумал тогда
о своем друге Арни.
     Необходимость в контрабандном программировании "яйца" Тинга, конечно,
нисколько не смутила. У него  мгновенно  созрел  блестящий,  с  его  точки
зрения, план. Кто подумает, - убеждал он Арни, - что мы с тобой можем этим
заниматься? Да никому и в голову это не придет. Выберем  планету  с  самой
шикарной биосферой, сделаем вид, что у нас авария (на что Арни,  помнится,
заметил, что делать вид не придется, поскольку без денег,  истраченных  на
приобретение  "яйца",  авария  им  обеспечена)  и,   занимаясь   понемногу
ремонтом, запрограммируем "яйцо". А потом пойди докажи,  что  мы  нарушили
этот их дурацкий закон.
     За неимением иного плана Арни  пришлось  согласиться.  Делать-то  все
равно больше было нечего.
     Они с превеликим трудом дотащились в конце концов до Лойгереи - одной
из роскошных курортных планет  Золотого  Пояса  -  и  совершили  аварийную
посадку на  окраине  заповедника.  Имитировать  аварию  не  пришлось,  все
получилось совершенно естественно, и первые несколько дней  Арни  даже  не
подступался к "яйцу",  справедливо  считая,  что  сперва  надо  на  случай
необходимости срочного бегства кое-как залатать основные поломки. Он успел
привести в порядок двигатели и рули и хотел заняться постоянно барахлившим
координатором, когда осознал вдруг, что Тинг перестал умолять его поскорее
запустить "яйцо". Сообразить, в чем дело, было  нетрудно  -  Арни  слишком
хорошо знал характер  своего  друга.  Поселок  Инспекции  заповедника  был
совсем  рядом,  и  лучшая   половина   его   населения,   видимо,   вполне
удовлетворяла взыскательным вкусам Тинга.  Догадывался  Арни  и  о  весьма
скорых последствиях, не раз испытав  гнев  другой  половины  населения  на
своей шкуре, и потому он оставил на потом починку координатора и  вплотную
принялся за "яйцо". И вот теперь оно, наконец, заработало.
     Еще раз проверив работу "яйца", друзья уселись обедать.  Потом  Арни,
невероятно вымотавшийся за последние дни, вышел полежать на лужайке  перед
звездолетом,  решив  хоть  немного  отдохнуть,  а  Тинг,  для  порядка   и
некоторого  успокоения  совести   покрутившись   немного   вокруг,   снова
отправился в поселок. Ему здесь нравилось, как  нравилось  почти  в  любой
точке Галактики, населенной  людьми.  Но  здесь  нравилось  особенно,  тем
более, что поселок находился в отдаленной от  крупных  городов  местности,
гости здесь были довольно редкими, и он без помех мог разыгрывать  любимую
роль  презирающего  опасность  космического  бродяги.  Сегодня  в  местной
таверне снова допоздна  предстояли  танцы,  а  дочка  старшего  инспектора
действительно была очаровательна. Что же касается косых взглядов,  которые
на него уже бросали многие, и всяких пересудов, то Тинг привык не замечать
всего этого, каким-то непостижимым образом умудряясь всякий раз уходить от
неприятностей.
     Вернулся он снова далеко за полночь.
     И снова застал друга за работой.  На  этот  раз  была  снята  верхняя
крышка "яйца", и из круглой дыры торчала  лишь  нижняя  половина  туловища
Арни. Он был перемазан больше обычного и долгое время вообще не отвечал на
вопросы. Только умывшись и поев - на сей раз ради разнообразия они назвали
эту трапезу "ужином" - Арни объяснил, что "яйцо" работает со странностями,
и он не ручается, что считывается та  биосферная  информация,  которая  им
необходима. Но так или иначе, было заполнено уже  не  меньше  восьмидесяти
процентов памяти "яйца", и мысль о скором окончании работы  привела  Тинга
на короткое время  в  меланхолическое  состояние.  Утром  он  пробрался  в
заповедник и, нарвав огромный букет цветов, отправился в поселок. Мысль  о
скором расставании с этим миром навевала грусть, и  он  не  сразу  услышал
звук идущего на посадку звездолета. Звездолет - того  же  легкого  класса,
что и у них с Арни - приземлился где-то на той стороне поселка, и  Тинг  с
раздражением подумал, что у вновь прибывших, конечно, нет спешных  дел,  и
они-то уж вволю тут повеселятся.
     И надо же случиться такому невезенью - едва  ступив  на  единственную
улицу поселка, Тинг носом к носу столкнулся с самим  старшим  инспектором.
Причем в каком виде!  Форменная  куртка  была  расстегнута,  пара  пуговиц
вообще вырвана с мясом, шлем сидел как-то набекрень, а под  правым  глазом
красовался огромный фонарь -  свежий,  налитый  кровью,  еще  не  успевший
толком почернеть. Увидев это, Тинг оторопел от  неожиданности  и  даже  не
успел спрятать букет за спину. А старший инспектор, на мгновение застыв на
месте, сказал зловещим, полным издевки голосом:
     - Тэ-э-экс! Значит, мы еще и цветочки в  заповеднике  собираем!  -  и
двинулся на Тинга, засучивая зачем-то рукава.
     Все это так непохоже было на всегда подчеркнуто  корректного,  всегда
аккуратного старшего инспектора,  что  Тинг  не  сразу  сориентировался  в
ситуации. Только врожденная реакция заставила его  пригнуться  и  избежать
столкновения инспекторского кулака с собственной челюстью. Выпрямляясь, он
уже знал наверняка, что их с Арни пребывание на Лойгерее подошло к  концу,
хотя и не понимал, почему. Но времени на разбирательство не было, и потому
он не задумываясь расквасил инспектору нос и, пропустив,  правда,  хороший
удар по уху, свалил его на землю, подбив второй глаз. Задерживаться дольше
не стоило - на улице  уже  появились  местные  жители,  да  и  полицейский
участок был совсем рядом - и потому Тинг развернулся и  побежал  назад,  к
звездолету.
     Бегать он умел.
     Арни в это время сидел в рубке, напряженно  наблюдая,  как  ползет  к
красной отметке стрелка индикатора  заполнения  памяти  "яйца".  Девяносто
пять процентов - еще чуть-чуть, и все  будет  в  порядке,  и  можно  будет
стартовать. А Тинг, как назло, снова умотался в поселок и вернется  теперь
не раньше утра. Впрочем, трудно было бы ожидать иного - все до сих пор шло
слишком гладко, и это даже начинало беспокоить Арни. Он привык, когда дело
касалось Тинга, к более бурному развитию событий.
     И он не ошибся в своих ожиданиях.
     Снаружи послышался шум, и Арни, заранее готовый к худшему,  высунулся
из люка. Но это всего лишь стартовал недавно севший на той стороне поселка
звездолет. Что-то странное было в его облике, и Арни, наконец,  догадался:
корпус звездолета не блестел на солнце. Совсем,  видать,  дошли  до  ручки
ребята, подумал он, провожая звездолет взглядом. Потом,  услышав  какие-то
крики, повернулся в сторону поселка.
     И  нисколько  не  удивился,  увидев  бегущего  изо  всех  сил  Тинга,
преследуемого  целой  толпой  кричащих  и  размахивающих  кулаками  людей.
Сообразить, что дело плохо, для Арни труда не составило. Он быстро кинулся
назад в рубку и стал  готовиться  к  старту.  Когда  тяжело  дышащий  Тинг
захлопнул за собой крышку люка, Арни не стал дожидаться объяснений и почти
мгновенно запустил двигатели. Какой-то корабль попытался перехватить их на
орбите, но Арни был слишком опытным пилотом, чтобы не уйти  от  погони,  и
вскоре Лойгерея затерялась среди звезд за кормой.
     - Ну и народ, - все еще тяжело дыша,  сказал  Тинг,  когда  опасность
осталась позади. - Если бы я не пригнулся вовремя, он меня на  месте  убил
бы. Старый хрыч! Попадись он мне только в руки!
     - Он, конечно, первый начал, - Арни слишком хорошо знал своего друга,
чтобы даже в мыслях допустить подобное.
     - А то нет! - обиделся  Тинг.  -  Еще  по  уху  меня  успел  хватить,
мерзавец! Удивляюсь, как у такого типа могла вырасти такая дочка.
     - Ты ее просто не успел узнать как следует.
     - Думаешь? - Тинг был слишком озабочен, ощупывая  свое  распухшее  от
удара ухо, и  не  заметил  насмешки.  -  Может,  ты  и  прав.  Может,  она
действительно в папашу пошла.  С  этими  женщинами  никогда  наверняка  не
скажешь.
     Но Арни его уже не слушал. С  координатором  действительно  творилось
непонятное. Прибор показывал, что они находились очень и очень  далеко  от
Лойгереи, которую он прекрасно видел в  иллюминатор.  Правда,  раздумывать
было некогда. Надо было уносить ноги, покуда их не задержали. Кто  поймет,
что там успел натворить Тинг в поселке... Если дело достаточно  серьезное,
то старший инспектор может вызвать из космопорта  полицейский  патруль,  и
тогда не миновать  крупных  неприятностей.  Хорошо  еще,  удалось  вовремя
стартовать, - с этой мыслью Арни включил ускорение и повел звездолет прочь
от Лойгереи, не обращая внимания на показания  сбесившегося  координатора.
Лишь через трое суток, когда они настолько запутали следы, что и  сами  не
смогли бы восстановить пройденный путь, он, наконец, успокоился и  занялся
насущными делами.
     Первым делом требовалось  починить  координатор.  Но,  когда  Арни  с
отверткой в руках подступился к прибору, то с  удивлением  обнаружил,  что
тот в полном порядке. Понять, как такое оказалось возможным, Арни был не в
состоянии. Задумчиво почесав в затылке, он подошел, наконец, к задвинутому
в угол "яйцу".
     - Жаль, что ты не  потерпел  немного  с  мордобитием,  -  сказал  он,
посмотрев на  индикатор.  -  Девяносто  шесть  процентов  -  чуть-чуть  не
дотянули до полного заполнения памяти.
     - Да говорю тебе, он первый начал! - в  который  уже  раз  возмутился
Тинг. Слишком редко случалось, чтобы обвинения Арни были несправедливы,  и
потому на сей раз он чувствовал себя обиженным и не переставал  дуться  на
друга.
     - Ладно-ладно, -  Арни  по  случаю  исправности  координатора  был  в
довольно благодушном настроении. - Пусть будет по-твоему. Только хотел  бы
я знать, какую информацию мы потеряли...
     Пригодную планету они нашли довольно  быстро.  Безжизненный  каменный
шар чуть меньше Земли размером, она обращалась по вполне приемлемой орбите
вокруг небольшой желтой звезды. Такого добра в Галактике  хватает,  и  оно
мало кого интересует. Друзья быстро убедились, что  планета  бесхозная,  и
никому в голову не пришло до сих пор заявить  на  нее  права.  Внимательно
осмотрев поверхность с орбиты, они выбрали участок  поровнее  и  пошли  на
посадку.
     Они здорово намучились, прежде чем установили "яйцо"  на  площадке  в
нескольких километрах от места посадки звездолета. Потом, еще раз проверив
все индикаторы, Арни разбил стекло  и  нажал  на  красную  кнопку.  Теперь
оставалось только ждать и надеяться, что "яйцо" сработает должным образом.
     Несколько суток ничего не происходило. Каждое утро  они  отправлялись
осматривать "яйцо" и неизменно заставали одну и ту же картину -  спокойное
перемигивание индикаторов, исходящее из  глубины  "яйца"  ровное  гудение,
хорошо  слышимое,  если  прислониться  шлемом  к   его   боковой   панели,
безжизненная темная равнина вокруг, черное,  усеянное  звездами  небо  над
головой. На четвертые сутки Арни перестал на что-либо надеяться. На шестые
сутки стал унывать и  Тинг.  Где-то  в  глубине  его  сознания  зародилось
смутное подозрение, что он совершил ошибку, спустив все их деньги  за  это
бракованное "яйцо". С каждым следующим  днем  подозрение  это  крепло,  и,
подходя утром на девятые сутки к "яйцу", он уже ни на что не  надеялся.  И
вдруг, неожиданно для себя самого, поскользнулся и  растянулся  на  земле,
ударившись шлемом о боковую стенку "яйца".
     - Проклятье! - сказал он, вставая, и  только  тут  заметил,  что  вся
земля вокруг "яйца" покрыта какой-то буро-зеленой слизью, и сам он, падая,
перемазался в этой слизи с ног до головы.
     - Ур-р-ра! - заорал он задержавшемуся сзади Арни. - Заработало! Я  же
говорил, что оно заработает! А ты сомневался!
     В тот день они устроили праздничный обед,  и  Арни  впервые  подумал,
что, возможно, не зря  они  ввязались  в  эту  авантюру.  Тинг  же  теперь
нисколько не сомневался в успехе и вовсю  расписывал  открывающиеся  перед
ними перспективы. Одно было неприятно - слизь, в которой перемазался Тинг,
оказалась очень  едкой  и  проела  несколько  дырок  во  внешней  оболочке
скафандра.
     - Ничего, - говорил Тинг, налепляя заплаты.  -  Это  и  к  лучшему  -
значит, быстрее сработает. А ты боялся, - и он принялся напевать себе  под
нос какую-то песенку.
     Дальше события развивались стремительно. Уже  через  несколько  суток
вся равнина вокруг была затоплена буро-зеленой  слизью,  и  теперь  нечего
было и думать об осмотре "яйца". Да  и  так  стало  ясно:  оно  заработало
вовсю. "Яйцо" - биосферный генератор - проанализировало окружающие условия
и начало  преобразовывать  поверхность  планеты  к  виду,  пригодному  для
существования биосферы  Лойгереи.  Покрывшая  равнину  слизь  состояла  из
специфических микроорганизмов, способных не  только  выжить  в  окружающих
"яйцо" условиях, но и начать переработку горных  пород,  извлекая  из  них
газообразные кислород  и  азот,  производя  молекулы  воды,  а  оставшиеся
элементы переводя в нейтральную форму. Все шло  прекрасно,  зеленая  слизь
стремительно растекалась, захватывая  все  новые  пространства  -  не  зря
друзья выбрали для установки  "яйца"  довольно  возвышенный  участок.  Она
непрерывно кипела, выделяя добытые из пород газы, и днем  легкая  дымка  -
зародыш атмосферы - гасила в небе,  уже  не  столь  черном,  самые  слабые
звезды.
     Первым беду заметил Арни.
     - Хотел бы я  знать,  -  сказал  он  однажды  утром,  усевшись  после
завтрака перед пультом управления. - Что случилось с монитором у грузового
люка.
     - А  что  такое?  -  несколько  рассеянно  спросил  Тинг.  Отсутствие
женского общества уже начало угнетать его, и он отгонял меланхолию чтением
детективов.
     - Он не работает.
     - Не переживай, старина. Если захочешь, мы теперь сможем купить  тебе
хоть тысячу таких мониторов.
     - Мне не нужно тысячу. Мне нужен один. Этот самый. Тем более,  что  я
его установил всего полгода назад, после того, кстати, как жених одной  из
твоих знакомых рассадил старый монитор камнем.
     - Ну вот, опять ты за свое, - уныло сказал  Тинг.  -  Не  можешь  без
упреков. Разве я виноват, что он таким дураком оказался? И  потом,  кстати
говоря, вот тебе и покупка с гарантией. Мое "яйцо" и без гарантии вон  как
работает, а этот твой монитор...
     - Твое "яйцо" без гарантии вообще не работало... - начал  было  Арни,
но Тинг уже снова уткнулся в детектив, и он не стал заканчивать,  встал  и
пошел в шлюз натягивать скафандр.
     Вернулся он минут через десять и, не говоря ни слова,  сел  за  пульт
управления. Тинг сразу почувствовал, что дело неладно. Он отложил детектив
в сторону и подошел к пульту.
     - Ты бы пристегнулся, - кротко сказал  Арни,  не  переставая  щелкать
переключателями. - Стартуем скоро.
     - А в чем дело, Арни?
     - Ничего страшного. Не стоит беспокоиться. Просто эта твоя дрянь  без
гарантии не делает разницы между нашим звездолетом и горными породами.
     - Ты хочешь сказать?.. - Тинг не договорил, потому что в этот  момент
раздался треск и звездолет несколько осел и накренился.
     -  Вот  именно.  Правая  опора  почти  съедена,  это  она,  наверное,
надломилась. Если двигатели еще целы, то мы, быть  может,  уцелеем.  Жаль,
что рекламации не принимаются. Хотя их и некому было бы посылать, - желчно
закончил он.
     На орбите они несколько часов плазменными  резаками  выжигали  сплошь
покрывшую корпус звездолета  едкую  слизь.  Еще  немного,  и  взлететь  не
удалось бы. Когда они вернулись, наконец, в рубку и, скинув скафандры, без
сил повалились в кресла, у Арни уже не было ни сил, ни  желания  ругаться.
Одно он знал совершенно точно - урок этот не  пойдет  Тингу  впрок,  и  он
всегда останется в полной готовности к новой авантюре.
     На следующий день им  пришлось  еще  дважды  вылезать  наружу,  чтобы
выжечь  каким-то  образом  уцелевшие  колонии   мерзостных   всепожирающих
микроорганизмов. И только после того, как за трое последующих суток ничего
больше со звездолетом не произошло, Арни смог вздохнуть спокойно.  Похоже,
они и на этот раз выкарабкались. Конечно,  корпус  звездолета  был  теперь
весь изъеден коррозией, главные двигатели сильно повреждены и едва  давали
половину  мощности,  вышли   из   строя   безвозвратно   многие   приборы,
расположенные на внешней поверхности, но могло бы быть гораздо хуже.
     А  внизу,  между  тем,  преобразование  планеты  развернулось  вовсю.
Атмосфера была  уже  достаточно  плотной,  и  споры  чуть  не  убившей  их
буро-зеленой гадости теперь свободно разносились по всей  планете,  покрыв
за несколько суток ее поверхность океаном слизи. Вскоре "яйцо" наткнулось,
видимо, на достаточные запасы радиоактивных изотопов  и,  получив  в  свое
распоряжение  огромную  энергию,  включило  трансмутацию.  Образующийся  в
огромных количествах водород соединялся с  кислородом,  и  по  поверхности
планеты, теперь почти все время закрытой могучими облаками, потекли  реки,
стремительно заполняя ложа будущих океанов. Все шло, как и предусматривала
инструкция.
     Они  болтались  над  планетой  еще  не  меньше  месяца,  прежде   чем
облачность начала, наконец,  рассеиваться.  Внизу  постепенно  открывались
поразительные картины буйства новорожденной жизни. Стремительно  вырастали
знаменитые лойгерейские леса,  на  огромных  равнинах  раскинулись  степи,
вокруг океанских островов вырастали роскошные  барьеры  коралловых  рифов.
Только  район,  где  они  установили  "яйцо",  был  до  сих   пор   закрыт
непроницаемым слоем облаков. Неудивительно - там еще продолжалось творение
биосферы нового мира.
     Тинг был вне себя от восторга, он часами  напролет  не  отрывался  от
иллюминатора, рассматривая открывшееся внизу великолепие. И не давал  Арни
покоя, настаивая на скорейшей  высадке.  Ему  не  терпелось  искупаться  в
ласковых  водах  новорожденного  океана,   до   отвала   наесться   свежих
лойгерейских фруктов и поваляться в густой и мягкой степной траве. Но Арни
с высадкой не спешил.  Его  не  оставляло  предчувствие  какой-то  беды  -
наверное, просто от долгой привычки ожидать только неприятностей от  любой
самой заманчивой затеи Тинга.
     Наконец, наступил день, когда и он не выдержал, и,  выбрав  место  на
берегу одного из экваториальных островов, повел корабль на снижение.  Пять
дней они с Тингом отдыхали, вкушая все прелести жизни в этом  великолепном
мире и позабыв все свои заботы и волнения. На  шестой  день  Тинг  заметно
погрустнел. Симптомы, слишком  знакомые  Арни,  были  налицо  -  жизнь  на
необитаемой планете долго  радовать  любвеобильное  сердце  его  друга  не
могла. Да и сам Арни уже тяжело переносил  безделье.  К  тому  же  его  не
оставляло беспокойство, причины которого он  понять  не  мог.  И  особенно
усилилось это беспокойство после того, как Тинг, выловив в  море  какую-то
шестиногую тварь, замучил его вопросом, почему, если верить  энциклопедии,
она называлась "осьминогом".
     К счастью, формирование биосферы, по всей видимости, уже завершилось.
Можно было отправляться за остатками "яйца", чтобы уничтожить следы своего
преступления против суверенных прав Лойгереи на  ее  биосферу,  установить
маяк и лететь в Центр Регистрации Планет за лицензией.  Напоследок  друзья
еще  раз  искупались  в  океане,  не  спеша  собрались  и  полетели  снова
заниматься делом.
     Облака над районом, где  было  установлено  "яйцо",  уже  рассеялись,
внизу простиралась местами поросшая лесом равнина  с  небольшими  холмами,
ярко освещенная предполуденным солнцем. Арни повел звездолет  на  посадку,
доверив приборам определение точного местоположения  остатков  "яйца".  На
душе у него почему-то становилось все более  тревожно.  И,  увидев  внизу,
почти прямо по курсу неожиданно возникшие  домики  какого-то  поселка,  он
понял, что тревожился не зря, что предчувствие  крупных  неприятностей  не
обмануло его и на сей раз.
     - Что за черт, Арни? - воскликнул Тинг, глядя в иллюминатор. - Откуда
они взялись здесь на нашу голову?
     Арни еще не знал, что на это ответить. Да и не до того ему  было.  Он
перехватил управление у автоматики, стремившейся  посадить  корабль  прямо
посреди поселка, и увел его дальше, на поляну перед  лесом.  Внизу  что-то
ярко блеснуло, но тут же скрылось за  вершинами  деревьев,  когда  корабль
резко пошел вниз. Заскрежетали изъеденные зеленой слизью  многострадальные
опоры, и все стихло.
     - Арни, ты хоть что-нибудь понимаешь? - спросил Тинг.
     - Разберемся, - Арни встал, застегнулся на  все  пуговицы  и  бросив:
"Возьми оружие", открыл люк.
     - Нет, ну какое нахальство, - обиженно говорил Тинг,  шагая  рядом  с
ним к поселку, дома которого виднелись совсем рядом. - Они что, следили за
нами? А теперь, небось, сделают вид, будто раньше нас открыли эту  планету
- вон, мол, мы тут уже и поселок построили, а вы явились и чего-то там еще
требуете! Ну  уж  погодите  у  меня,  я  вам  покажу,  как  жульничать,  -
накачивался он  яростью  против  неведомых  пока  проходимцев,  пожелавших
узурпировать все права на его и Арни собственную райскую планету.
     Арни молчал. Он чувствовал, что все не так просто, но понять  причину
происшедшего был пока не в состоянии. Они вышли на пустынную улицу поселка
и пошли вдоль  аккуратных,  утопающих  в  садах  домиков  к  центру.  Тинг
замолчал и в полном обалдении смотрел по сторонам.
     - Разрази меня гром, Арни, если вон в том доме не таверна "У  старого
Мартина", где я танцевал с инспекторской дочкой! Ну точно! Слушай, куда мы
с тобой попали? Откуда взялась вся эта чертовщина? Да... - и тут он  вдруг
замолчал на полуслове. Из таверны, как всегда аккуратный,  застегнутый  на
все пуговицы, вышел собственной  персоной  старший  инспектор  и,  заметив
друзей, направился прямо к ним.
     - Добрый день, господа, - сказал он учтиво, но холодно. - Я  как  раз
собирался зайти к вам и поинтересоваться, как скоро вы  намерены  покинуть
пределы нашего поселка?
     - Что?! - в ярости заорал Тинг, прежде чем Арни успел  ответить  хоть
слово. - Ах ты старая  перечница!  Ты  и  сюда  за  мной  забрался,  жулье
проклятое! - память о полученном от инспектора ударе по уху наслоилась  на
возмущение посягательством этих мерзавцев на  их  с  Арни  планету  и  он,
рванув опешившего от неожиданности старшего инспектора за  лацкан  куртки,
так что пара пуговиц оторвалась с мясом, со всей силы врезал ему в глаз.
     - Бежим! - крикнул, схватив его сзади за руку, Арни, который уже  все
понял. И они бросились прочь из поселка даже, не оглядываясь на рухнувшего
в кусты старшего инспектора заповедника.
     Только когда Арни, врубив стартовые  двигатели  на  полную  мощность,
поднял корабль над планетой,  Тинг  оправился  от  вызванного  неожиданной
встречей потрясения и возмутился:
     - Зачем мы убежали? Черт подери, я еще не все  сказал  этому  старому
хрычу! Я еще должен подбить ему второй глаз.
     - Не беспокойся, это от него не уйдет, - ответил Арни.
     - Что ты имеешь в виду?
     - Посмотри, - Арни включил видеозапись, сделанную  в  момент  старта.
Когда они поднялись на пару сотен метров над поселком, стало видно, что на
другой его окраине стоит на опушке леса звездолет такого же,  как  у  них,
класса - только  с  неповрежденной,  блестящей  на  солнце  оболочкой.  По
направлению к нему, преследуемый  на  некотором  отдалении  целой  толпой,
кто-то бежал, а из открытого люка смотрел на все это человек лицо которого
показалось Тингу даже на таком удалении удивительно знакомым.
     - Слушай, Арни, что это значит? - спросил он, все  еще  не  до  конца
понимая. - Это что, тоже мы с тобой?
     - В некотором смысле, - мрачно  ответил  ему  Арни,  снимая  какие-то
показания с приборов.
     - Но как, откуда?
     - Откуда? Из "яйца", откуда же еще. Эта чертова машинка действительно
оказалась с существенным дефектом. Она и нас с тобой, и весь поселок также
внесла в состав биосферы. И воспроизвела на новом месте.
     - Ты  хочешь  сказать?..  -  до  Тинга  постепенно  дошел  весь  юмор
ситуации, и он вдруг захохотал, не в силах сдержать  смеха.  -  Ты  хочешь
сказать, что этот старый хрыч там внизу сейчас снова получил по  морде?  А
те два гаврика, наши двойники,  снова  отправились  на  поиски  подходящей
планеты?
     - Не только это, Тинг, не только это, - мрачно ответил Арни.  -  Если
бы мы могли догнать и остановить их! Я сейчас попытался, да куда там... Ты
помнишь, как мы тогда рванули?
     - Да уж, ах-ха-ха, помню, -  не  мог  остановить  смеха  Тинг.  -  Ну
дела...  Выходит,  ха-ха-ха,  у  нас   с   тобой   появилось   теперь   по
брату-близнецу.
     - Появилось, Тинг, появилось. И не по одному, -  все  так  же  мрачно
ответил Арни и повторил: - И не по одному. Я мог бы и  раньше  догадаться,
что координатор у нас совершенно  исправен.  Ты  помнишь  тот  обшарпанный
звездолет, что прилетал в поселок в день нашего бегства с Лойгереи?  -  Он
внимательно,  так,  как  будто  видел  ее  впервые,  посмотрел   на   свою
четырехпалую руку, потом поднял голову и, вздохнув, сказал, глядя прямо  в
лицо затихшему  вдруг  Тингу.  -  Все-таки  жаль,  что  ты  поторопился  с
мордобитием, и мы не сумели до конца заполнить память "яйца". Хотел  бы  я
знать, какой по счету копией мы с тобой являемся.





                                МИРОТВОРЦЫ


     Адмирал Шэор был очень зол.
     Если в самое ближайшее время ситуация не изменится,  может  произойти
непоправимое. Силы флота уже на исходе, и  надежд  на  пополнение  в  этом
сезоне никаких. Война и без  того  подорвала  экономику  Пэтлара.  За  два
последних  сезона  уровень  репродукции  настолько  снизился,   что   даже
Старейшие не  помнили  подобного.  Верфи  и  оружейные  предприятия  почти
остановились, отмечалась массовая гибель личинок, поскольку  некому  стало
промывать рассадники, на полях  плодородия  в  массе  завелись  хмуряки...
Теперь даже самые  глупые  стали  понимать,  что  безумием  было  начинать
военные действия. Но  найти  хоть  какой-то  выход  пока  оказались  не  в
состоянии  даже  Старейшие.  А  ведь  восемь  сезонов  назад  именно   они
предсказали скорую победу над грэмпами, именно они не сообразили, что  эти
плоскатики окажутся способны  на  столь  упорное  сопротивление.  Кто  мог
предсказать, что  война  затянется  на  долгих  восемь  сезонов?  Кто  мог
вообразить,  что  настанет  время,  когда   он,   адмирал   Шэор,   Трижды
Победоносный  адмирал  Шэор,  вынужден  будет  обращаться  за  помощью   к
Презренным Лжецам?!
     От ярости адмирал  даже  прекратил  всасывание.  Рядовой,  присланный
сегодня с камбуза, в недоумении раскрыл внутренний глаз.  И  тут  как  раз
прозвучал сигнал вызова.
     Адмирал оторвал от рядового и втянул  внутрь  псевдоподии,  привел  в
порядок  форму.  Большая  восьмидесятичетырехконечная  звезда  всплыла   к
верхней мембране и стала светиться благородным ровным светом. По  сторонам
звезды на отростках расположилась пара наружных обычных глаз - никогда  не
мешает показать подчиненным,  насколько  ты  здоров,  активен  и  готов  к
репродукции.  Это  вселяет  бодрость  в   средний   командный   состав   и
безоговорочную веру в победу  в  рядовых.  Чуть  ниже  адмирал  расположил
звуковую перепонку и несколько коротких  псевдоподий,  а  нижнюю  половину
тела окрасил густым коричневым пигментом. Рядовой, не  дожидаясь  приказа,
неуверенно отполз к задней стене и скрылся в отверстии трубы,  ведущей  на
камбуз.  Тяжелое  положение  флота  не  лучшим  образом   сказывалось   на
дисциплине и моральном духе нижних чинов, но  адмирал  решил  не  обращать
внимания на это нарушение устава. Сейчас его волновали заботы поважнее. Он
подождал, пока затянется диафрагма  за  скрывшимся  в  отверстии  рядовым,
затем ответил на вызов.
     Изображение  начальника  штаба  Врыга  возникло  у   дальнего   конца
адмиральской каюты. Врыг стоял в позе подчинения,  выставив  на  невысоком
отростке лишь один наружный глаз и прикрыв внутренний глаз оболочкой.  Его
шестидесятисемиконечная звезда, уведенная несколько вправо от центра, ярко
сияла, так что без слов становилось ясно, что Врыг совсем недавно  повышен
в чине и чрезвычайно гордится этим.
     - Мы добыли Лжеца,  Трижды  Победоносный,  -  сказал  Врыг,  выдержав
уставную паузу.
     Адмирал содрогнулся от омерзения, и только что  поглощенная  им  пища
начала горчить. Он уже успел смириться с мыслью о необходимости  обращения
к  Презренным  Лжецам,  но  теперь,  когда  встреча  с   одним   из   этих
отвратительных существ  надвинулась  вплотную,  мысль  эта  снова  вызвала
отвращение. О Великий Пэтлар! - мысленно простонал  адмирал,  стараясь  не
выдать своих чувств перед  подчиненным.  Огромным  усилием  воли  сохранив
самообладание, он спросил:
     - Он согласен?!
     - Нет, Трижды Победоносный. Он утверждает, что  плохо  разбирается  в
вопросах войны и мира. Он занимался торговым посредничеством.
     - Лжец он и есть Лжец, - философски заметил адмирал. -  Пришлите  его
сюда.
     - Его вид слишком омерзителен, Трижды Победоносный.
     - Без этого не обойтись, - адмирал закрыл внутренний глаз, показывая,
что разговор окончен. Изображение Врыга затуманилось и исчезло.
     Ждать   пришлось   довольно   долго,   и   адмирал   успел   заняться
перевариванием пищи. Постепенно горечь, появившаяся было в  ней,  исчезла,
по всему телу разлилось  приятное  тепло,  и  адмирал  не  спеша  смаковал
лакомые кусочки. Тот, кто хорошо  питается,  хорошо  и  думает.  Тот,  кто
обязан думать за всех, должен, следовательно, получать лучшую пищу. Даже в
те  времена,  когда  снабжение  флота  продовольствием  было   регулярным,
адмиралу постоянно присылали с камбуза хорошо упитанных рядовых, чтобы  не
приходилось тратить силы на перестройку чуждых организму веществ. Это была
одна из древнейших традиций пэтларского флота, и послужить пищей  адмиралу
или кому-нибудь  из  высших  офицеров  флота  всегда  считалось  не  менее
почетным, чем пасть в бою. Однако теперь, когда  продовольствие  поступать
почти перестало, на такой режим питания пришлось перейти  всему  флоту.  А
это плохо сказывалось на моральном духе нижних чинов, поскольку мало  кому
хотелось служить пищей  для  своих  же  товарищей.  Нет,  мир  с  грэмпами
необходим, немедленный мир, иначе уже  к  концу  сезона  потери  в  личном
составе сделают флот небоеспособным. А значит, от  предстоящей  встречи  и
переговоров с Презренным Лжецом никуда не уйти, как ни отвратительна  сама
мысль об этом.
     Наконец, раскрылась диафрагма в переднем конце адмиральской каюты,  и
из трубы показался Лжец.  Вид  его,  как  и  следовало  ожидать,  оказался
настолько омерзителен, что адмирал мгновенно  прикрыл  пленкой  внутренний
глаз   и   прекратил   переваривание,   поскольку   пища   -    добротная,
высококачественная протоплазма здорового рядового - снова стала невыносимо
горькой. Так, будто он проглотил нечто чужеродное и абсолютно несъедобное.
Поразительно,  насколько  отвратительными  бывают  создания  Творца  Всего
Сущего, когда  он  по  контрасту  желает  подчеркнуть  совершенство  своих
Возлюбленных Детей.
     Впрочем, отвлекаться не следовало, и посторонние  мысли  сейчас  были
неуместны. Лжец все равно не в состоянии постичь всей их глубины,  и  если
какая-то из них ненароком  прорвется  наружу,  то  это  может  существенно
затруднить переговоры. Потому адмирал занялся делом. Он быстро сформировал
тяж от звуковой  перепонки  до  Хранилища,  нащупал  там  давным-давно  не
бывавшую в употреблении  капсулу-транслятор  для  общения  со  Лжецами  и,
притянув ее к перепонке, повесил неподалеку от  центра.  Уверенности,  что
капсула исправна, у адмирала не было. Ведь с тех пор, как он проглотил ее,
прошло не меньше четырнадцати сезонов, и пищеварительные ферменты, как  ни
тренируй волю, нет-нет да и  подпортят  содержимое  Хранилища.  В  прежние
сезоны адмирал, конечно, не стал бы мелочиться. Он затребовал бы с Пэтлара
квалифицированного переводчика,  полакомился  бы  его  протоплазмой  и  на
какое-то время обрел бы способность  свободного  общения  со  Лжецами.  Но
теперь такая роскошь стала неуместной, тем более, что времени на  ожидание
не оставалось. Приходилось довольствоваться тем, что есть.
     Лжец, с трудом перебирая  своими  неуклюжими  псевдоподиями,  перелез
через край входной  диафрагмы  и  плюхнулся  на  пол  адмиральской  каюты.
Адмиралу никак не  удавалось  разобрать  его  статус  -  он  позабыл,  как
выглядят оболочки Лжецов различного типа. Лжецы вообще отличаются один  от
другого только оболочками, да и то это не показатель, поскольку -  страшно
подумать! - Лжец  способен  влезть  в  оболочку,  не  соответствующую  его
социальному статусу, и тем самым ввести в заблуждение всех, с кем общается
- даже других Лжецов. Это все равно, как если бы он, адмирал  Шэор,  вдруг
показался бы окружающим  со  сверкающей  восьмидесятипятиконечной  звездой
вместо полагающейся ему восьмидесятичетырехконечной. Случить с  ним  такой
немыслимый позор по забывчивости или  недосмотру  -  и  адмирал  сам,  без
напоминания Старейших отправился бы на камбуз, чтобы послужить пищей самым
низшим чинам флота. Немыслимо жить опозоренным даже невольным  обманом!  А
Презренному  Лжецу  сами  понятия  позора  или  обмана  неведомы.   Обман,
совершаемый этими отвратительными  существами,  никогда  не  влиял  на  их
способность жить и репродуцироваться. Недаром же  это  неуклюжее  существо
так презираемо во всех концах Галактики, у всех  народов,  ее  населяющих.
Какая все-таки жалось, что без посредничества Лжецов не удается  разрешать
постоянно возникающие между разными расами противоречия!  Не  обладай  они
этой полезной способностью, любой  из  народов  Галактики  не  пожалел  бы
усилий на уничтожение не только самих Лжецов, но даже самой памяти о них.
     Лжец неуклюже приподнялся на нижних - или задних? - псевдоподиях, но,
задев вместилищем разума - "го-ло-вой", вспомнилось адмиралу - за  верхний
свод каюты, снова опустился на пол. Когда-то адмирал прекрасно  разбирался
в ксенобиологии  -  Старейшие  регулярно  присылали  ему  самых  способных
студентов, чья протоплазма позволяла освежить память. Но теперь об этом не
приходилось и мечтать, и он с трудом вспоминал самые элементарные сведения
о биологии Лжецов. И когда Лжец раскрыл отверстие в  "го-ло-ве"  -  самое,
пожалуй, отвратительное, что есть во внешнем облике существ подобного рода
- и оттуда вдруг раздался неизвестно к  кому  обращенный  вопрос,  то  для
адмирала это явилось полной неожиданностью.
     - Господи, неужели мне еще придется ползти через эту кишку обратно? -
спросил Лжец.
     Фраза оказалась, в общем, почти понятной, хотя ее смысловая  нагрузка
и ускользнула от адмирала. Впрочем, особого значения это не имело. Главное
- капсула-транслятор позволяла понимать слова, и значит  со  Лжецом  можно
вести переговоры. И потому адмирал, не дожидаясь, пока  у  того  закроется
звуковое отверстие, сказал:
     - У меня есть к тебе дело, Презренный.
     Лжец поднял "го-ло-ву" и часто заморгал перепонками, закрывавшими его
"гля-дел-ки". Почему бы  не  назвать  их  просто  "глаза"?  -  раздраженно
подумал адмирал. Трудно понять чужаков, а Лжецов, наверное, понять  вообще
невозможно.
     - Стало быть, этот студень и есть адмирал, - сказал чуть слышно  Лжец
и вытер правой верхней - или передней? - опять поймал себя на  посторонней
мысли адмирал - псевдоподией выступившую  на  "го-ло-ве"  влагу.  И  почти
сразу вспомнил, что это вовсе не псевдоподия, что Лжецы, как  и  проклятые
грэмпы  относятся  к  существам,   обладающим   стабильным   телом,   мало
приспособленным к трансформации. А передние - или верхние - псевдоподии  у
Лжецов носят название "ру-ки".
     - Я вас слушаю, адмирал, - сказал Лжец, и отверстие в его  "го-ло-ве"
казалось  смертельной  раной,  из  которой   вот-вот   начнет   изливаться
протоплазма. Но нет,  вспомнил  вдруг  адмирал,  обрадованный  постепенным
восстановлением памяти, это не рана, это отверстие служит  для  поглощение
пищи и газового обмена. А с другой стороны у Лжеца есть еще одно отверстие
для удаления продуктов обмена. Вернее, два отверстия. Чувство брезгливости
постепенно отступало. Взамен  пришла  презрительная  жалость  к  существу,
организованному столь несовершенно.
     Отверстие в "го-ло-ве" у Лжеца закрылось, и адмирал ждал,  когда  тот
снова откроет его, чтобы выслушать предложение. Что толку  говорить,  если
Лжец закрыл свою звуковую мембрану?
     - Так и будем молчать? - не выдержало, наконец, это существо.  -  Так
имейте в виду, адмирал: я заявляю  протест.  Я  прибыл  в  один  из  миров
Пэтлара для заключения торгового  соглашения  между  вами  и  цивилизацией
Кантер. Я уже занят, и никто не имел права отвлекать  меня  от  выполнения
взятых на себя обязательств.
     - Мои посланцы не обнаружили ни одного Лжеца, кроме тебя, Презренный,
- ответил адмирал, и только тут заметил, что говорит впустую - отверстие в
"го-ло-ве" уже закрылось. Но Лжец, как ни странно, услышал -  возможно,  у
него где-то была другая звуковая мембрана. Или - кто их разберет  -  Лжецы
слышат всей поверхностью тела? Так или иначе, он услышал и сразу ответил:
     - Это не оправдание. Есть Галактическая Конвенция,  согласно  который
нанятый Лжец не может быть перенанят вплоть до окончания своей миссии.
     - Данный  случай  попадает  под  список  Исключений,  предусмотренных
Конвенцией. Речь идет о ведении мирных переговоров.
     - Что? - Лжец поднял "ру-ку" и поскреб "го-ло-ву". - Но у меня же  не
та квалификация. У меня нет необходимой подготовки.
     - Дело спешное, а военные действия опустошили все окрестные миры, так
что  нам  наверняка  не  найти  другого  Лжеца,  кроме  тебя,  Презренный.
Переговоры придется вести тебе - мои подчиненные и так уже  потратили  три
шестнадцатых сезона на твои поиски.
     - Вот уж что называется влип, - медленно произнес Лжец.
     - Не трать понапрасну времени, Презренный.  Переместимся  в  рубку  и
займемся изучением положения. Ты  должен  добиться  выгодных  для  Пэтлара
условий мира.
     - Переместимся? Хороши шуточки! Ну надо же так  влипнуть!  Зачем  же,
спрашивается, я полз через весь  этот  гадючник,  если  надо  еще  куда-то
перемещаться?
     - Так требует Устав, Презренный, - ответил адмирал, так и  не  поняв,
впрочем, значения слова "гадючник".  Все-таки  капсула-транслятор  немного
подпортилась.
     - Ну уж нет. Я должен передохнуть.  Я  не  червяк,  чтобы  без  конца
ползать по этой кишке, и так весь в слизи перемазался.
     - Передохнуть? - удивился адмирал, чувствуя, что  перестает  понимать
Лжеца. - Тебе совсем нет нужды дохнуть. Ты нужен нам живым. И ты не имеешь
права медлить, раз речь идет о войне и мире.  Так  требует  Конвенция.  Не
забывай, Презренный, великие цивилизации  Галактики  терпят  вас,  Лжецов,
лишь до тех пор, пока вы не нарушаете ее положений. Перемещайся в рубку, -
и адмирал двинулся к выходу, выдавливая Лжеца своим телом из каюты.
     Тот что-то проверещал,  но  адмирал  не  стал  вслушиваться.  Времени
оставалось в обрез. Надо было как можно быстрее проинструктировать Лжеца и
послать его вперед на быстроходном катере. Ведь всего в  нескольких  часах
полета впереди  ждали  их,  как  показывала  разведка,  значительные  силы
грэмпов. Лжец прибыл вовремя - еще  немного,  и  началось  бы  решительное
сражение двух флотов. Даже если бы удалось  победить  в  сражении,  гибель
Пэтлара была предрешена - сил на оборону от многочисленных соседей, всегда
готовых  добить  слабого,  не  осталось  бы.  В  Галактике  слишком  много
цивилизаций и слишком мало места. Сами пэтларцы никогда не остановились бы
перед  возможностью  одержать  легкую  победу.  Жизненное  пространство  -
главное, во имя чего следует бороться. А потому предотвратить  предстоящее
сражение жизненно необходимо.
     Конечно, знай адмирал  наверняка,  что  грэмпов  можно  победить  без
больших потерь,  услуги  Лжеца  не  потребовались  бы.  Но  кто  возьмется
предугадать? Риск слишком велик, и значит мирные переговоры - единственный
выход. Переговоры же мог провести один лишь Лжец. Всякий  баланс  держится
на компромиссе, а компромисс возможен  лишь  при  условии,  когда  стороны
способны что-то утаить друг от друга. Миллионы сезонов, пока  в  Галактике
не появились Лжецы, компромисс был понятием абстрактным, и шла непрерывная
война на выживание. В борьбе за жизненное пространство поднимались и гибли
цивилизации, изобретались и  исчезали  в  забвении  все  более  изощренные
средства уничтожения, опустошались целые  звездные  скопления,  а  планеты
миллионами обращались в постепенно остывающие облака пыли и  газа.  И  все
потому,  что  достижение  идеального   равновесия   между   цивилизациями,
стремящимися расширить  сферу  своего  влияния,  оказывалось  невозможным.
Стоило равновесию хоть ненамного сместиться  в  одну  сторону,  и  тут  же
вспыхивала война, поскольку  получивший  преимущество  не  желал  упустить
своего шанса.
     И  вот  наконец  появились  Лжецы  с  их  поразительной  способностью
скрывать или искажать  информацию  -  и  появилась  возможность  сохранять
равновесие там, где прежде это было немыслимо. Кто рискнет  напасть,  если
точной информации о противнике нет, а Лжецы утверждают,  что  он  сильнее?
Кто  рискнет  нарушить  равновесие,   зная,   что   соседи   не   нападают
исключительно  потому,  что  Лжецы  твои  собственные   силы   существенно
преувеличили? Впервые за многие миллионы сезонов в  Галактике  установился
относительный мир. И если бы мир этот  не  явился  следствием  способности
Лжецов лгать,  то  естественное  отвращение,  которое  испытывали  к  этой
извращенной способности все другие народы привело бы к полному уничтожению
цивилизации Презренных. Увы, Лжецы был  необходимы  -  их  соседи  первыми
оценили благотворное влияние Презренных и вместо  того,  чтобы  уничтожить
их, составили знаменитую Конвенцию и подписали  ее.  Потом  мало-помалу  к
Конвенции присоединились и все остальные цивилизации Галактики,  и  теперь
почти все контакты между ними - по преимуществу торговые -  осуществлялись
исключительно через Лжецов.
     Обо всем этом неспешно думал адмирал, толкая  перед  собой  Лжеца  по
ведущей в рубку трубе. Это оказалось не такой уж легкой задачей. Лжец  был
малоприспособлен к передвижению по скоростным,  обильно  смазанным  слизью
внутрикорабельным магистралям. Временами он с трудом протискивался  сквозь
сифоны, а один раз и  вовсе  застрял,  когда  спешащий  навстречу  штабной
офицер, пропуская, согласно букве Устава, старшего по  званию,  размазался
по стенке трубы. Лишь объединенными усилиями спешно  вызванных  на  помощь
нижних чинов удалось кое-как протолкнуть Лжеца через узость  и  доставить,
наконец, в рубку.
     Несколько штабных офицеров  сразу  же  подхватили  Лжеца  и  клейкими
нитями прикрепили к  месту  перед  пультом,  чтобы  он  своими  неуклюжими
движениями  не  мешал  слаженной  работе.  Адмирал  пристроился  рядом,  с
недоумением наблюдая  за  совершаемыми  Лжецом  странными  телодвижениями.
Казалось, что он хочет отцепиться: его "ру-ки", приклеенные для удобства к
одной из нижних - или задних - псевдоподий, постоянно дергались, а  удобно
зафиксированная на пульте "го-ло-ва" - "гля-дел-ки" были обращены как  раз
в сторону адмирала - как-то странно поворачивалась из стороны  в  сторону.
Лжец то и дело открывал и закрывал отверстие в "го-ло-ве", но доносившиеся
оттуда  звуки   не   воспринимались   капсулой-транслятором   в   качестве
членораздельной речи, и потому адмирал заговорил первым.
     - Ты, Презренный, - начал он, - должен немедленно вылететь вперед  на
быстроходном катере и обеспечить заключение мира между нами и грэмпами. Ты
должен спешить, ибо Пэтлар в опасности. Здесь, в боевой рубке,  ты  можешь
ознакомиться с любой информацией о Пэтларе, которая  необходима  тебе  для
ведения переговоров. Спрашивай, Презренный.
     Но Лжец не желал спрашивать. Какое-то время  он  продолжал  совершать
странные телодвижения, потом застыл в полной неподвижности - лишь  средняя
часть его тела периодически вздувалась  и  опадала.  И  вдруг  закричал  -
резко, противно:
     - Да освободите же мне голову, наконец!
     Судя по всему, он забыл, что нельзя кричать в присутствии адмирала  -
но что еще ждать от существа, цивилизация которого, согласно Конвенции, не
имела права на  создание  флота?  Откуда  Презренному  знать  о  священных
требованиях Устава? Страшно  подумать,  что  произошло  бы  с  Галактикой,
позволь мы Лжецам вооружиться, подумал адмирал и сказал:
     - Освободите ему выступ с отверстием.
     Старшей офицер Врыг двинулся  вперед  и  с  нескрываемой  гадливостью
облил "го-ло-ву" лжеца  слизью,  разъедающей  клейкие  нити.  Вместо  слов
благодарности Лжец дико заверещал и вдруг изверг из отверстия в "го-ло-ве"
целый поток полупереваренной пищи. Соверши такой проступок  в  присутствии
адмирала даже сам Врыг - и он незамедлительно отправился бы на камбуз.  Но
кто  же  станет   требовать   соблюдения   Правил   Благопристойности   от
Презренного? Трижды Победоносный лишь прикрыл перепонкой  свой  внутренний
глаз и милостиво разрешил:
     - Ты можешь проглотить свою пищу обратно, Презренный. Я подожду.
     - Вот ведь влип, черти бы вас всех  разодрали,  -  опять  ни  к  кому
конкретно не обращаясь, сказал Лжец. -  Давайте,  адмирал,  рассказывайте,
что вам нужно. И поскорее. Выбраться бы живым из этой выгребной ямы.
     Смысла последней фразы адмирал постичь так и не сумел.


     Вартан с трудом прополз  по  покрытой  слизью  трубе  с  эластичными,
податливыми стенками к шлюзовой камере и, подождав, пока за ним  закроется
диафрагма, двинулся к  переходу,  соединившему  доставивший  его  катер  с
крейсером грэмпов. О возвращении обратно страшно было подумать -  хотя  он
не знал, что может ожидать впереди. Одно утешало:  хотя  его  до  сих  пор
тошнило при одном  воспоминании  о  склизком  и  зловонном  чреве  корабля
пэтларцев, желудок теперь совершенно опустел,  и  постигшая  его  в  рубке
неприятность не могла повториться. Вряд  ли  переговоры  затянутся,  можно
продержаться и без еды.
     Но влип он основательно. Мирные переговоры - он даже не знал,  как  к
ним подступиться. Шесть лет учился на торгового посредника,  только-только
приступил  к  работе  -  и  на  тебе.  Именно  на  Пэтларе!  А  ведь   его
предупреждали,  что  туда  нельзя  отправляться,  не   имея   необходимого
снаряжения, советовали подождать транспорта, который должен был  доставить
легкие скафандры - не  послушал.  Поспешил,  побоялся,  что  представитель
другого посреднического бюро перехватит сделку.  "Атмосфера  пригодна  для
дыхания, среда обитания нетоксична для человека", - вспомнил он  фразу  из
справочника. Нетоксична! Что в  этом  толку?  Пропади  они  пропадом,  эти
проклятые пэтларцы! Да и грэмпы впридачу.
     А ведь не исключено, что так и случится. Совсем не исключено, если он
не преуспеет в своей миротворческой миссии.  А  как,  спрашивается,  можно
надеяться на успех, если даже в заключении торговых сделок у него пока нет
никакого опыта? Да и будь он, этот опыт - все  равно  страшно  становиться
Миротворцем. Посредники, занимающиеся вопросами войны и мира -  лучшие  из
лучших, те,  кого  Земля  отобрала  после  тщательного  изучения  всех  их
способностей и душевных качеств, кого  специально,  не  менее  десяти  лет
натаскивали, обучая выбираться из самых сложных и запутанных ситуаций, кто
держал в своей голове и свободно  оперировал  колоссальной  информацией  о
множестве ныне живущих и  уже  исчезнувших  цивилизаций,  об  еще  большем
множестве  соглашений,  заключенных  между  ними.  Слишком   велика   была
ответственность, возложенная на этих  людей,  чтобы  доверить  такое  дело
первому встречному. Ведь от успеха в вопросах сохранения мира зависела, по
существу, судьба всего человечества.
     Наконец, открылся проход, ведущий в шлюзовую камеру крейсера грэмпов,
и оттуда сразу же потянуло  могильной  сыростью  и  холодом.  Лишь  первое
мгновение принесло облегчение  после  жаркой  духоты,  в  которой  обитали
пэтларцы. Уже через секунду Вартан понял, что в такой холодрыге ему  долго
не продержаться. Но деваться  было  некуда  -  пришлось  идти  вперед.  Он
поднялся на ноги и медленно, чтобы не поскользнуться  на  покрытом  слизью
полу, двинулся в сторону открывшегося прохода.
     В шлюзовой камере крейсера его встретил человек.
     И сразу все стало  легко  и  понятно.  Ну  конечно  же,  грэмпы  тоже
отыскали посредника для ведения переговоров. Значит, им тоже  несладко.  А
человек с человеком всегда договорится. Люди слишком долго обучались этому
искусству на  Земле,  чтобы  забыть  даже  через  тысячи  лет  космических
скитаний. Вартан с легким сердцем  шагнул  вперед  и  протянул  незнакомцу
руку, сперва вытерев ее от слизи  последним  относительно  чистым  носовым
платком.
     - Здорово! Этим грэмпам, видать, тоже воевать надоело?
     - Да поприжали их твои пэтларцы, - пожимая руку, ответил  незнакомец,
- еще немного, и всем им, как я понимаю, крышка. -  Он  отступил  на  пару
шагов и, смущенно улыбнувшись, сказал, -  ты  извини,  но  от  тебя  такой
запах...
     - Поползал  бы  с  мое  по  этому  гадючнику,  -  рассмеялся  Вартан,
нисколько не обидевшись. - Меня зовут Вартан Кейбаг. Я из  Северного  Бюро
Торговых Посредников.
     - Как? Ты тоже торговый? - растерянно спросил незнакомец, изменившись
в лице.
     - Да, - до Вартана дошел смысл вопроса, и он перестал улыбаться.
     - Я Клод Эртих из Южно-Африканского Бюро.
     - Дела-а-а... - протянул Вартан. - Что делать-то будем?
     - Давай, что ли, присядем.
     - Т-только не здесь, - Вартан уже начинал дрожать от холода.
     - Что, туда? - Эртих потянул носом поступающий из переходника  воздух
и скривился.
     - З-Здесь м-м-мне не  в-в-выдержать,  -  уже  по-настоящему  задрожал
Вартан и, отметая все дискуссии, кинулся  к  переходнику.  Эртих  поневоле
двинулся следом.
     - Ну, что делать-то будем? - спросил Вартан, немного отогревшись.
     Ответа он не дождался. Эртих сидел рядом и из последних сил боролся с
тошнотой, глядя в  пространство  выкатившимися  глазами.  Наконец,  он  не
выдержал, вскочил и, отбежав в дальний  конец  шлюзовой  камеры,  согнулся
пополам, держась за живот. Вартан деликатно отвел глаза.  Он  сам  недавно
испытал подобное и не хотел бы, чтобы кто-то из людей это видел.
     - Ну что, полегчало? - спросил он, когда Эртих вернулся и сел рядом.
     - В какой-то степени, - Клод  с  трудом  вздохнул,  несколько  секунд
молча, поджав губы боролся с новым приступом тошноты, затем нашел  в  себе
силы спросить: - А там, внутри, еще хуже?
     - Трудно сказать. У каждого свой предел чувствительности.  Лично  для
меня уже здесь ароматы достигают насыщения. Но вот когда  тебе  вымазывают
голову какой-то едкой гадостью...
     - Даже так?
     - Даже так. Одни их трубы чего стоят... Ползешь, ползешь, и все ни  с
места, все скользишь  по  этой  слизи.  Тоже  мне,  цивилизация.  Разумные
существа. Нечего нанимать посредников, если не можешь  обеспечить  сносные
условия.
     - Ну грэмпы тоже, скажу тебе, не подарок. Да что о  них  говорить?  О
себе надо подумать. Как выпутываться-то будем?
     - Делать нечего, придется вырабатывать мирное соглашение.
     - Знать бы как. Попробуй удержи этих  недоумков  от  нападения,  если
какую-нибудь мелочь вдруг не предусмотрим. Я лично не  имею  ни  малейшего
представления о том, с чего начинать.
     - Я тоже, - уныло ответил Вартан.
     - Хоть бы они все друг друга перебили,  наконец,  и  оставили  нас  в
покое! - Эртих в досаде даже ударил кулаком по стенке камеры,  но  тут  же
отдернул руку и стал брезгливо вытирать слизь о полу своей меховой куртки.
Почему-то он забыл даже расстегнуть ее, только откинул  капюшон  и  теперь
сидел, изнывая от жары, духоты и страшной вони.
     И тут Вартана осенило. Мысль была настолько проста и очевидна, что он
поразился тому, как это никто из людей не догадался до сих пор действовать
именно таким образом. Он немного помедлил, проверяя ход своих рассуждений,
потом тихо спросил:
     - Слушай, Клод, а зачем нам вообще добиваться мира, который пошел  бы
на пользу и Пэтлару, и грэмпам?


     - Ты хотел меня видеть, Презренный? - спросил адмирал Шэор, втекая  в
камеру, где содержался Лжец по пути на Пэтлар.
     - Да, Четырежды Победоносный, - ответил Вартан, слегка  приподнимаясь
в знак приветствия.
     До чего же он отвратителен, - подумал адмирал,  но  все  же  не  стал
закрывать перепонкой внутреннего глаза - милость,  несоразмерная  величина
которой  вряд  ли  доступна  пониманию  Лжеца.  Тот,  похоже,  совсем   не
разбирается в этикете, и даже этот визит воспринимает как должное - а ведь
адмирал  поначалу  не  намеревался   выполнять   беспрецедентную   просьбу
Презренного о дополнительном свидании. Тому  все  же  следовало  понимать,
насколько он мерзок - особенно после заключения  мира  с  грэмпами,  после
того, как Лжец использовал для этого свою гнуснейшую способность лгать. Ни
один  из  разумных  никогда  не  стремился  узнать  подробностей   сделок,
заключаемых при посредничестве  Лжецов  -  сама  мысль  об  использованных
методах была невыносима. Узнать же что-то еще - значило  навеки  запятнать
свой разум позором. Он, адмирал Шэор, не смог бы жить,  будь  его  совесть
запятнана ложью. А эти существа - ничего, живут,  и  даже  презрение  всех
разумных им не помеха. Потому адмирал  и  помыслить  не  мог  о  повторной
встрече.
     Но вот совсем недавно - и десяти тысяч  мгновений  не  прошло  -  ему
сообщили, что Старейшие  пожаловали  ему  звание  Четырежды  Победоносный,
добавили еще один луч к его адмиральской звезде и наградили личным  именем
"Спаситель Пэтлара", которым отныне  его  будут  именовать  на  Вселенском
Глямбе. И адмирал, гордый высокой честью, решил-таки  снизойти  к  просьбе
Презренного. Все же, как ни противно  сознавать  это,  он  кое-чем  обязан
этому Лжецу. А потому стоило проявить  высшее  благородство,  свойственное
расе Пэтлара.
     - Так зачем же  ты  хотел  меня  видеть?  -  снова  спросил  адмирал,
стараясь не приближаться к Презренному.
     - Пэтлар обязан мне миром и самим своим существованием, не так ли?  -
спросил Вартан.
     -  И  ты,  и  твоя  планета  получите  компенсацию,   предусмотренную
Конвенцией, - с достоинством ответил Адмирал. Не объяснять же Презренному,
что любой пэтларец предпочел бы смерть его помощи, и лишь высшие  интересы
заставили к ней прибегнуть.
     - Я в этом не сомневаюсь, Четырежды Победоносный. Ведь  вы  же  не  в
состоянии нарушить условия Конвенции.
     - Разумеется.
     - В том-то вся и штука. Не сможете. Тогда попробуйте объяснить мне, в
чем же состоит ваша хваленая честность, если она от вашей воли не зависит,
если вы просто не можете иначе,  если  вы  запрограммированы  всегда  быть
честными? В чем, скажите мне, ваша-то заслуга, раз вы не можете обмануть?
     - Я не понимаю тебя, Презренный.
     - Да где уж тебе понять... - сказал Вартан совсем тихо.
     В   самом   деле,    как    может    этот    желеобразный,    заранее
запрограммированный робот понять, что сами эти понятия честности  и  чести
не имеют  смысла  без  своих  антиподов  -  лжи  и  бесчестья?  Где  этому
одноклеточному  понять,  что  лишь  презираемые  всеми  разумными   расами
Галактики  Лжецы  одни  и   способны   быть   по-настоящему   честными   и
благородными? Где ему понять, что только честь и  благородство  землян  по
существу и спасают остальные расы Галактики от полного  уничтожения?  Ведь
он, Вартан, наверняка не первый из людей, кто додумался до  способа  легко
обеспечить человечеству превосходство над всеми остальными  расами.  И  не
последний, кто от применения этого способа отказался.
     Ведь власть -  это  не  более,  чем  возможность  принимать  решения,
изменяющие течение событий. И по существу такая  власть  давным-давно  уже
была в руках у землян. Конвенция, формально ставящая их в  зависимость  от
воли остальных народов, по сути дела передала им всю полноту такой власти.
Логично было бы употребить эту власть на благо  человечества  -  и  никого
больше. Так почему, почему же до сих пор этого не произошло? Почему  люди,
наделенные этой властью, до сих пор  не  правили  Галактикой?  Почему  он,
Вартан, внезапно осознав свое могущество, не пошел этим путем?
     Почему?!
     Вартан смотрел на адмирала, на его  сияющую  восьмидесятипятиконечную
звезду, на слегка колыхавшиеся псевдоподии, на длинные отростки вблизи  от
звуковой мембраны, на концах которых сидели  маленькие  и,  как  казалось,
очень злые глазки, и внезапно ему все вокруг  стало  невыносимо  противно.
Ведь мы такие же, подумал он, мы точно такие же.  И  точно  так  же  не  в
состоянии перешагнуть  через  свои,  пусть  даже  радикально  отличные  от
пэтларских, понятия чести и морали. А значит и у  нас  нет  свободы  воли.
Может, ее отсутствие - единственное условие выживания разумной расы. Может
быть. Но все равно это значит,  что  я,  Вартан  Кейбаг,  точно  такая  же
марионетка, абсолютно послушная не мною выработанным правилам, как  и  это
одноклеточное.
     И Вартан застонал от внезапно охватившего его отвращения и к себе,  и
ко всей  Вселенной.  А  адмирал  Шэор,  Четырежды  Победоносный  Спаситель
Пэтлара, так и не сумел понять, чего же хотел от него этот странный Лжец.





                              КОГДА БОГИ СПЯТ


     Наверное, я должен записать, как все это случилось.
     Теперь я просто  обязан  это  сделать,  иначе  то  открытие,  которое
совершил профессор Ранкор, может погибнуть в безвестности, и тогда вряд ли
останется у людей хоть какой-то шанс уцелеть в этом  изменчивом  и  зыбком
мире.
     Впрочем, я не уверен, нет, не уверен,  что  решусь  обнародовать  эти
свои записки. Даже сейчас, даже  после  всего,  что  произошло.  Возможно,
после моей смерти... Да, конечно, я не  имею  права  унести  эту  тайну  в
могилу. Но, пока я жив - вряд ли.
     Потому что ниже  мне  придется  признаться  в  совершении  проступка,
несовместимого со званием ученого, и для меня невыносима сама мысль о том,
что коллеги могут изгнать меня за это признание из своего сообщества. Они,
конечно, поступили бы при этом вполне справедливо, и я не имею  морального
права осуждать их за  это.  Но,  пока  это  в  моих  силах,  я  постараюсь
сохранить тайну. Наверное, должно случиться нечто гораздо  более  ужасное,
чтобы я решился пойти на позор признания. Наверное,  во  мне  есть  что-то
ущербное, раз я не способен пожертвовать своей репутацией -  всего-навсего
репутацией - во имя высших интересов  всего  человечества.  Но,  с  другой
стороны, я ведь уже сознался однажды. Сознался перед профессором Ранкором,
зная, что ждет меня после этого признания. И он отпустил мой грех. Он имел
на это право. Так  разве  справедливо  карать  дважды  за  одно  и  то  же
преступление? Тем более, что и сам профессор...
     Сейчас глубокая ночь. Я только что вернулся из обсерватории -  звезда
Ранкора ушла за горизонт, а остальные объекты сейчас мало кого интересуют.
Хотя я мог  бы  подсказать  участки  неба,  куда  следовало  бы  направить
телескопы, чтобы зафиксировать возможное начало еще  более  примечательных
процессов. Но я предпочитаю молчать - у меня  есть  заботы  поважнее,  чем
предсказывать грядущие открытия. Тем более, что  открытия  эти  мало  кого
обрадуют. И я не должен привлекать к своей персоне  повышенного  внимания.
По крайней мере, пока. Ведь мне прежде всего надо закончить эти записки  -
и обязательно размножить их, и успеть разослать по разным адресам, где - в
этом я не сомневаюсь - они будут в полной  сохранности  лежать  вплоть  до
моего указания или же до моей смерти.
     Я пишу о собственной смерти так спокойно - а ведь еще год  назад  она
казалась чем-то далеким, о чем не стоило пока беспокоиться. Но год назад и
профессор наверняка не  думал  о  возможности  своей  кончины.  И  тем  не
менее...
     Да, год назад мир был совсем иным.
     Городок у нас тихий и  спокойный.  Через  него  не  проходят  крупные
магистрали, здесь  нет  промышленности  или  добычи  каких-то  ископаемых.
Только Университет - и все, с ним связанное. Обсерватория на горе  Леммард
да богатая библиотека - вот то, чем выделяется наш городок  из  нескольких
десятков подобных центров мира. Есть  библиотеки  гораздо  более  богатые.
Есть обсерватории с гораздо лучшим оборудованием  -  и  все  же  мы  можем
гордиться и тем, и другим. Особенно после установки пять лет назад  нового
рефлектора - он уже успел внести  вклад  в  науку.  Одно  открытие  звезды
Ранкора чего стоит.
     Хотя, если честно,  звездой  Ранкора  мир  обязан  не  нашему  новому
рефлектору.
     Мое поступление в Университет и назначение профессора Ранкора  главой
кафедры теоретической астрофизики совпали по времени. В свое время,  когда
я  выдвинулся  в  число  лучших   его   учеников,   мне   показалось   это
знаменательным. Диплом я защитил с  блеском,  и  профессор  предложил  мне
остаться работать под его  руководством.  В  том,  что  такое  предложение
последует, я, в общем, не сомневался - и все же помню, что был польщен.  И
сразу же целиком отдался работе.
     Правда, не только потому, что так уж  увлекся  поставленной  задачей.
Были и другие причины, долгое время казавшиеся мне совсем не связанными  с
основными моими занятиями. Но теперь, анализируя все случившееся со  мной,
я прихожу к убеждению, что связь эта скорее всего была.  Наверное,  Регина
что-то предчувствовала - женское сердце  всегда  считалось  гораздо  более
чувствительным, чем мужское. И  ее  поведение  перед  нашим  разрывом,  ее
упорное нежелание оставаться в этом городе я теперь не решился бы  назвать
бессмысленным капризом. И  наверняка  не  было  оно  связано  с  какими-то
эпизодами в ее жизни, которые она хотела бы от меня скрыть - а ведь  тогда
я не сомневался, что в этом состоит основная причина всех ее капризов.  Но
теперь не сомневаюсь в обратном -  она  предчувствовала,  что  мне  нельзя
здесь оставаться, что та ущербность  моего  душевного  склада,  которую  я
теперь осознаю в себе, именно здесь, именно в работе, которую мне придется
проводить под руководством профессора Ранкора окажется губительной.
     Хотя, если разобраться, такая ущербность опасна в любой работе.
     Но в общем, чего было, того уже не изменишь. И я даже  не  знаю,  где
она живет теперь и что с ней сталось. Правда, я не встречал публикаций под
ее фамилией - но это ничего не значит. Не думаю, что она оставила работу -
скорее, вышла замуж.
     А я постарался поскорее забыть обо всем - и  целиком  отдался  науке.
Фактически, наш разрыв лишь подтолкнул то, что  она  стремилась,  пусть  и
неосознанно, предотвратить. Лишь подтолкнул. Я забросил все, кроме работы,
и всего за  два  года  стал  первым  среди  учеников  профессора  Ранкора,
опубликовав - в соавторстве с  ним  и  самостоятельно  -  порядка  десятка
работ, развивающих новый подход в теории устойчивости  звездных  оболочек.
Постепенно, по мере продвижения работы, не только я, но  и  сам  профессор
пришли к убеждению, что  мы  стоим  на  пороге  значительного  открытия  в
теоретической астрофизике, которое  позволит  объяснить  множество  доселе
непонятных  экспериментальных  данных.  Ведь  результаты,   полученные   в
последние два-три года перед  этим  с  помощью,  космической  обсерватории
"Стеллар", противоречили прежним  теоретическим  представлениям  -  а  мои
построения были  близки  к  тому,  чтобы  объяснить  их  в  рамках  вполне
законченной теории. И, значит, дать новые предсказания.
     Тогда казалось, что цель совсем рядом. Но на деле она была еще ближе,
чем я думал.
     А споткнулся я на сущем, как мне тогда показалось, пустяке. На  такой
мелочи, что просто дрожь пробирает. На одном интеграле. Интеграл,  правда,
был действительно заковыристый. Провозившись с ним дня  три  и  совершенно
потеряв терпение - просто потому, что  не  ожидал  такой  вот  неожиданной
подножки,  когда,  казалось,  решение  совсем  рядом,  и  все  катилось  к
успешному завершению работы  -  я  попытался  подсунуть  его  кое-кому  из
коллег, и даже самому профессору, но никто из них не нашел новых,  еще  не
испробованных мною подходов, и в итоге я  остался  с  общей  рекомендацией
подсчитать его численно, на компьютере. Чтобы  дать  такой  совет  особого
интеллекта не требуется. Только дело в  том,  что  далеко  не  все  задачи
компьютеру подвластны - специалисты, занимающиеся проблемами вычислимости,
меня поймут. И уже после первых же пробных расчетов я пришел к  убеждению,
что данный интеграл относится как раз  к  разряду  невычислимых,  то  есть
таких, для которых время их вычисления при повышении точности  результата,
скажем, в два раза возрастает в большее количество  раз.  Необходимое  мне
значение   точности   численного   интегрирования   оказывалось    поэтому
недостижимым  в   принципе.   Нет,   этот   интеграл   требовалось   взять
аналитически, это был единственный реальный путь. И именно на этом пути  я
и совершил роковую ошибку.
     Я положил этот интеграл равным две трети пи.
     Не потому, что имел для этого хоть какие-то реальные основания.
     Нет - просто потому, что такой результат идеальным образом вписывался
в построенную мной теорию. И мне показалось, что я имею право пойти  здесь
на подлог - а это был именно подлог, ведь ни в одной из своих публикаций я
не решился сослаться на произвольность этого предположения. Я находил себе
оправдание в том, что Вселенная должна  быть  устроена  разумным  образом,
должна описываться законченными и внутренне непротиворечивыми теориями,  а
потому сама логика вещей подсказывает,  что  злосчастный  интеграл  должен
иметь именно такую, необходимую мне величину.
     Позже, когда мы уже вдвоем с профессором Ранкором занялись снова этим
интегралом, пытаясь понять, что же произошло с нашим  миром,  мы  выяснили
удивительную вещь - он принадлежал, оказывается, к  обширному  классу  так
называемых интегралов  Лаггера,  которые,  как  было  доказано,  не  имеют
определенной величины - я не специалист в области  анализа,  и  так  и  не
понял всей глубины заключенной в этом математической премудрости. Для меня
важно, что, формально я имел право присвоить этому интегралу именно  такую
величину - я же не мог предвидеть последствий своего шага.
     Я и помыслить, конечно, не мог, что повлечет за собой такой поступок!
     Я вообще тогда, как теперь понимаю, ни о чем не думал - только о том,
что вот, наконец, достиг желанной  цели.  Решил-таки  задачу,  использовав
принципиально новый подход, и тем  самым  осуществил  настоящий  прорыв  в
науке. Мне уже  виделось,  что  моя  работа,  в  которой  подводился  итог
проведенных исследований, выходит на первые места в индексе цитирования, я
уже не сомневался, что примененный подход будет носить мое имя, и впереди,
еще недостижимая, но уже  приобретающая  конкретные  очертания,  замаячила
Нобелевка. Конечно, мечтать об этом не возбраняется ни одному ученому,  но
ей-богу, я имел для такой мечты основания, и это признавалось тогда всеми,
с кем я работал. Даже профессор Ранкор, обычно весьма сдержанный  в  своих
оценках, как-то раз обмолвился, что  я,  судя  по  всему,  пойду  в  науке
гораздо дальше его самого. Он не завидовал мне - он мною гордился. Хотя на
самом деле я достоин был презрения, ибо в то время совершенно выбросил  из
головы даже воспоминания о совершенном подлоге. Я считал, что  множившиеся
экспериментальные   подтверждения   правильности   моей   теории    служат
достаточным оправданием весьма произвольного предположения,  и  не  спешил
снова вернуться к анализу сомнительного звена в  цепи  моих  теоретических
построений. Теперь именно эта моя тогдашняя  успокоенность,  почивание  на
лаврах, которому я тогда предавался, терзают мою душу и не  дают  спокойно
спать по ночам. Ведь - кто знает? - быть может, тогда еще были  шансы  все
исправить?
     Первый сигнал тревоги прозвучал в ноябре прошлого года, когда  начали
поступать данные с только что выведенного на орбиту спутника наблюдения за
Солнцем "Солар-иж". Правда, я лично стоял несколько в стороне от обработки
получаемой с него информации  -  набирал  статистику  по  звездам  шаровых
скоплений,  используя  результаты   наземных   наблюдений   в   оптическом
диапазоне. Поэтому тот  разговор  с  профессором  Ранкором  был  для  меня
совершенно неожиданным.
     Помнится, еще утром, заглянув зачем-то в его кабинет, я поразился его
усталому виду и какому-то отрешенному взгляду, которым он  меня  встретил.
Но профессор - это знали все на кафедре - не любил, чтобы проявляли заботу
о его здоровье. Поэтому я, не  сказав  ни  слова,  ушел  к  себе,  быстро,
впрочем, позабыв мелькнувшее было в душе чувство обеспокоенности.  Но  оно
вернулось, когда ближе к обеду профессор позвонил мне и еще более  усталым
и каким-то, я бы сказал, растерянным голосом,  попросил  зайти  к  нему  в
кабинет, захватив кое-какие бумаги.
     Вид у него теперь был еще более утомленный, но я не решился  спросить
его о самочувствии,  сел  на  стул  сбоку  от  стола  и  разложил  бумаги,
приготовившись дать необходимые пояснения. Минуты две он молчал, ни о  чем
не спрашивая, сидел, глядя  в  исписанные  листки  перед  собой  и  слегка
постукивая  по  столу  зажатым  в  пальцах  карандашом.  Потом,   наконец,
сосредоточился, отложил карандаш в сторону и, покопавшись в  ящике  стола,
достал листок с отпечатанной на принтере таблицей и протянул его мне.
     - Это спутниковые данные за ноябрь, - сказал он, - обрати внимание на
спектр протонов.
     Если бы не его замечание, я не заметил бы в данных ничего необычного.
Вариации солнечного ветра при сильных вспышках бывали гораздо  большими  -
но протоны с энергиями порядка 150 КЭВ действительно вели  себя  необычно:
их интенсивность менялась по синусоиде с периодом порядка трех с половиной
суток, причем амплитуда этой синусоиды явно нарастала.
     - Что за странный период? - спросил я.
     - Мне тоже он поначалу показался странным, - сказал  профессор  и  на
пару минут замолчал, глубоко  задумавшись.  Прежде  за  ним  подобного  не
водилось. Потом он как бы очнулся и продолжил: - Я проанализировал  данные
за несколько последних лет. Вот погляди, что получилось.
     Он повернулся к компьютеру, набрал на  клавиатуре  несколько  команд,
подождал, пока на экране возникнет график, затем снова  повернулся  в  мою
сторону.
     - Первый раз этот  странный  период  проявил  себя  в  конце  августа
позапрошлого года. Но тогда амплитуда его, как ты можешь  убедиться,  была
невелика - едва превышала  величину  экспериментальных  ошибок  аппаратуры
"Солара-иж".
     При этих словах профессора что-то  холодное  шевельнулось  в  глубине
моей души, но несколько мгновений мне  удавалось  сдерживать  догадку,  не
пуская ее в сознание.
     Всего несколько мгновений - слишком явным было совпадение.
     Август позапрошлого года - как раз то время, когда я бился  над  этим
проклятущим интегралом. К концу месяца я  оставил  попытки  взять  его,  и
теория, которую я строил, совершив подлог, стремительно приобрела стройный
и законченный вид.
     Но, конечно, я еще не сознавал, что же произошло. Просто душа  всегда
первой чувствует надвигающуюся беду.
     - Теперь амплитуда тоже не очень значительна, - сказал  я,  стараясь,
чтобы голос мой звучал нейтрально. Да и о чем я мог волноваться? Подумаешь
-  обнаружение  каких-то  пульсаций  в  солнечном  ветре!  Новый   эффект,
зарегистрированный  при  помощи  спутниковой  аппаратуры  -  что  в   этом
удивительного? Для того и запускаются спутники, чтобы открывать такие  вот
новые закономерности. Но изгнать какое-то нехорошее предчувствие из сердца
мне все же не удавалось.
     - Дело не в амплитуде, - произнес профессор. - Дело не  в  амплитуде.
Дело именно в периоде, - он помолчал, потер глаза, приподняв очки -  глаза
у него были красные, невыспавшиеся - потом продолжил:  -  Понимаешь,  меня
самого поначалу этот период удивил. Если бы не твоя работа,  я  так  и  не
нашел бы ему объяснения. Но, если привлечь твои построения, то сомнений, в
общем, не остается...
     - Сомнений... в чем?
     - В том, что наше светило, оказывается, далеко не так устойчиво,  как
мы привыкли считать. Я тут пока не спешил делиться своими  выводами  -  ты
знаешь, не люблю скоропалительных сенсаций.  Тем  более,  сенсаций  такого
рода. Я вообще предпочел бы, чтобы все это оказалось неверным  и  поскорее
позабылось. Но, видимо, рациональное зерно в моих построениях  имеется.  К
сожалению.
     -  Вы   хотите   сказать,   что   наличие   именно   такого   периода
свидетельствует об особой форме неустойчивости.
     - Да, именно так. Хотя кто бы мог подумать -  учитывая  геологические
данные? Кто бы мог подумать?  Я,  правда,  надеюсь,  что  допустил  где-то
ошибку - потому мне необходима твоя помощь. Ты ведь можешь  отложить  свою
работу на время?
     - Разумеется.
     - Ну и прекрасно. А то, знаешь, мне не хотелось бы привлекать к этому
анализу еще кого-нибудь. Я все же надеюсь  пока,  что  ошибся.  Уж  больно
выводы получаются неутешительные.  Да  что  там  неутешительные  -  просто
ужасные, знаешь ли, получаются выводы.
     Профессор посмотрел мне в лицо, и меня даже передернуло  -  настолько
жалким, совершенно для него не характерным был этот взгляд. Я  не  помнил,
чтобы он хоть когда-либо прежде глядел такими вот глазами  -  даже  тогда,
когда три с половиной года назад хоронил брата. Тот тоже работал у  нас  в
Университете.
     Позже я понял, почему он так смотрел. Чтобы это понять, много времени
мне не потребовалось - к утру следующего дня я успел подробнейшим  образом
проверить  все  выводы  профессора  и  пришел  к  тем  же  самым   ужасным
результатам.
     Если говорить кратко, все можно описать в двух словах:  наше  Солнце,
которое во всех  до  сих  пор  существовавших  моделях  звездной  эволюции
признавалось звездой достаточно устойчивой - по крайней  мере,  в  течение
значимого для существования человечества времени - на самом  деле  таковой
не являлось. В силу весьма тонких эффектов взаимодействия  в  конвективном
слое, вполне корректно  описываемых  в  рамках  развитой  мною  теории,  в
определенный момент времени должен был  произойти  качественный  скачок  в
светимости  Солнца,  предвестником   которого   с   достаточной   степенью
достоверности  можно  было  бы  считать   как   раз   замеченную   недавно
периодичность  в  интенсивности  солнечных  протонов.  Сами  эти  вариации
интенсивности  свидетельствовали  о  близости  скачка,  а  их  период,   в
совокупности с некоторыми другими данными, указывал, что светимость Солнца
должна резко, в течение ближайших десяти-пятнадцати лет упасть  не  менее,
чем на двадцать процентов.
     Думаю,  не  требуется  объяснять,  что   это   будет   означать   для
человечества и  вообще  для  всей  жизни  на  Земле.  Конечно,  от  такого
изменения светимости жизнь еще не погибнет  -  но  это  будет  уже  другая
жизнь, это  будет  другая  биосфера,  и  я  сомневаюсь,  что  современному
человечеству найдется в ней место. Разве что жалким его остаткам -  это  в
случае, если люди не уничтожат всех себе подобных в борьбе  за  место  под
новым, холодным Солнцем.
     Когда рано утром я снова пришел на кафедру,  профессор  уже  сидел  в
своем кабинете. Возможно, он  вообще  не  уходил  домой  или,  во  всякому
случае, засиделся допоздна - количество окурков в пепельнице говорило само
за себя. Но спрашивать я не стал, это теперь не имело особенного значения.
     - Ну, ты проверил? - спросил он, едва я открыл дверь.
     - Да.
     Он не потребовал уточнений. Все и так было ясно.
     Я сел к столу, достал из кейса распечатку со  своими  результатами  -
моему компьютеру пришлось поднапрячься, и  полночи,  пока  он  работал,  я
сумел  поспать.  Вернее,  забыться  -  отдыха  после  пробуждения   я   не
почувствовал.
     Профессор  вывел  на  экран  данные  из  памяти  своего   компьютера,
несколько минут, что-то бурча себе под  нос,  сравнивал  наши  результаты.
Потом, не поворачиваясь, спросил:
     - А что у тебя получилось с амплитудой пульсаций?
     - Она должна постепенно нарастать.
     - Но ведь этого же нет. Ты же помнишь - в последние  две  недели  она
снова упала. Как ты это объясняешь?
     - Не знаю... Может,  какой-то  побочный  эффект?  Если  оставаться  в
рамках теории, интенсивность не должна падать...
     - Вот именно, - оживился профессор. - Интенсивность падать не  должна
- а она падает.  Может,  мы  просто  не  учитываем  какой-то  существенный
момент, и все наши страхи совершенно напрасны?  Проверь-ка  ты  снова  все
свои выкладки.
     -  Х-хорошо...  -  ответил  я  упавшим  голосом.  Глупец!   -   тогда
разоблачение и неизбежное презрение со стороны профессора казалось мне  не
менее страшным, чем ужасные предсказания  теории  о  судьбе  Солнца.  Я  и
помыслить не мог тогда о том,  чтобы  сознаться  -  а  ведь  тогда  у  нас
оставалось бы больше времени. А теперь - не то  ли  же  самое  совершаю  я
теперь, храня в тайне нашу с профессором роль в появлении звезды Ранкора?
     Конечно, я забросил все текущие дела, еще совсем  недавно  казавшиеся
столь срочными, что даже в выходные я не  отрывался  от  работы.  Проверка
всех выкладок заняла у меня почти месяц, но я с самого начала был убежден,
что  не  совершил  ошибки  в  своих   теоретических   построениях.   Кроме
единственного места - но там была не ошибка, там был сознательный  подлог.
Когда я вновь дошел до того злополучного интеграла, я знал уже  наверняка:
если в теории, мною построенной, и есть слабое звено, то оно именно здесь.
Профессор же занимался дальнейшим анализом информации, пару раз слетал  на
Гавайи  и  в  Симеиз,  чтобы  проконсультироваться   с   работающими   там
специалистами, но пока  что  не  раскрывал  никому  причины  своего  столь
пристального интереса к  определенного  рода  солнечным  данным.  Конечно,
оставалась еще значительная неопределенность, но в общем  и  целом  выводы
казались зловещими. А пульсации протонов в солнечном ветре снова нарастали
в  полном  соответствии  с  теорией,  так   что   теперь   даже   наиболее
оптимистичные оценки показывали,  что  резкий  спад  в  светимости  Солнца
должен произойти не позже, чем через пять лет.
     И вот только тогда, когда  отступать  было  уже  некуда,  я  решился,
наконец, на признание.
     Я не собираюсь описывать того, как это случилось -  мне  тяжело  даже
просто вспоминать тот день. Но у меня не  оставалось  иного  выхода.  Либо
признаться, признаться лично, с глазу на глаз,  либо  ожидать  неизбежного
последующего разоблачения. Потому что в  тот  день  профессор  объявил  об
окончательном  своем  решении  обнародовать  полученные  нами  результаты.
Медлить, по его  мнению,  было  уже  нельзя,  чем  раньше  люди  узнают  о
надвигающейся беде, тем лучше смогут к ней подготовиться. Хотя,  по  чести
говоря,  трудно  было  придумать,   как   может   огромное   человечество,
разделенное многочисленными барьерами непонимания и вражды,  подготовиться
и сплотиться даже перед лицом такой вот всеобщей и неотвратимой  беды.  Но
это вопрос уже другого порядка.
     В общем, я сознался  во  всем.  Для  профессора,  конечно,  это  было
ударом, и немалым - он привык сам быть всегда абсолютно  честным  в  своих
выводах, привык так же относиться и к результатам своих учеников и коллег.
И мое признание так потрясло его, что некоторое время - не меньше получаса
- он сидел, не в силах вымолвить ни единого слова. Потом,  конечно,  слова
полились рекой, потом я такое услышал...
     Но все это в прошлом, и, если постараться, я могу обо  всем  этом  не
вспоминать, Тем более, что свидетелей не осталось.
     Наверное, не будь ситуация столь серьезной, профессор просто-напросто
прогнал бы меня, не желая больше иметь дела со своим недостойным учеником.
И был бы совершенно прав - науку нельзя делать, используя подлог как метод
достижения цели. Наука тем и отличается от  остальных  видов  человеческой
деятельности, что имеет дело с объективными, не зависящими от  конъюнктуры
реальностями, и любой обман рано или поздно раскрывается,  даже  если  для
его сокрытия наворачивают все новые и новые горы лжи. Слава богу, я  сумел
вовремя остановиться и не стал прикрывать один обман другим.
     Правда, еще  неизвестно,  лучше  ли  та  ситуация,  в  которой  мы  в
результате оказались, той, от которой сумели уйти.
     В общем, теперь уже  сам  профессор  углубился  в  мои  теоретические
построения, выводам которых он доселе безоговорочно доверял  -  как  своим
собственным. Раньше подобное скрупулезное копание с его стороны показалось
бы мне оскорбительным. Но теперь права оскорбляться у меня не осталось,  и
я лишь старался как только мог помочь ему во всем  быстро  разобраться.  К
счастью - а, может, и к несчастью - иных ошибок, кроме уже названной выше,
он не обнаружил. Ну а что  касается  злополучного  интеграла...  Здесь  он
получил весьма неожиданные выводы, до которых я в свое время не додумался.
Или просто не мог - по объективным обстоятельствам  -  додуматься.  Но  об
этих обстоятельствах позже.
     Оказалось,  что  вообще  вся  моя  теория  приводит   к   осмысленным
результатам лишь при одном-единственном условии -  если  этот  злополучный
интеграл имеет выбранное весьма произвольно значение, равное  двум  третям
пи. При любом  другом  его  значении  в  рамках  данной  теории  не  может
существовать устойчивой модели Вселенной,  и,  если  подходить  с  позиций
здравого смысла, то никакого подлога я не совершал. Ведь  мы,  как  я  уже
писал выше, определили, что интеграл этот относится  к  классу  интегралов
Лаггера, имеющих произвольное значение, и я вправе был выбрать именно  то,
которое позволяло сделать теорию непротиворечивой.
     Я имел на это полное право.
     Если бы не одно обстоятельство, которое долго не  давало  мне  покоя,
пока сама жизнь не преподнесла его неоспоримого объяснения. Если бы я  сам
в свое время не проверял получаемые результаты на непротиворечивость. Но я
проверял их, используя те же подходы, что и профессор. Я подставлял  самые
разные значения этого интеграла, и получал вполне осмысленные результаты и
при значениях, равных нулю, единице, два пи. Я это прекрасно помнил!
     Но не сумел отыскать черновиков того времени.
     К чему хранить черновики, когда любые выводы можно  всегда  повторить
заново? Так я думал всегда -  но,  оказывается,  мир  устроен  иначе.  Мир
устроен совсем не так, как мы думаем, и  я  часто  вспоминаю  теперь  того
индийского математика,  который  интуитивно  предсказал  массу  интересных
закономерностей в области теории чисел, не затруднив себя доказательствами
и в течение десятилетий ставя в  тупик  последующих  исследователей,  пока
кому-нибудь не удавалось, наконец, выстроить все  промежуточные  звенья  в
необходимом порядке и показать, что он был прав.
     Мы привыкли думать, что Творец создал Вселенную, положив в основу  ее
некие законы, которые мы можем лишь раскрывать.
     Нам трудно поверить в то, что он и сам, возможно, до конца  не  знает
этих законов.
     И мы не  в  состоянии  осознать,  что,  вполне  возможно,  именно  мы
выдумываем в процессе познания законы, движущие этим миром.
     Мы можем отказаться от идеи Творца всего сущего -  но  мы  не  готовы
сами занять его место. Не готовы - потому что это слишком страшно.  Потому
что любой шаг творца может  грозить  непредсказуемыми  последствиями.  Мы,
ученые, привыкли лишь изучать мир,  в  котором  живем  -  мы  не  привыкли
творить окружающую нас реальность. А те немногие из людей,  кто  внутренне
готов к этой великой миссии - они творят  эту  реальность,  но  творят  ее
иначе. В своих книгах, картинах,  фильмах,  в  мире  образов,  далеких  от
научной картины мира. Они не подготовлены к  тому,  чтобы  реально  помочь
нам, ученым - и в этом, возможно, величайшая наша беда.
     Я, конечно, забежал вперед, сформулировав  вот  так  сразу  вывод,  к
которому в конечном счете пришли мы с  профессором  Ранкором,  когда  иных
объяснений происходящему не осталось. Но отброшу хронологию событий  -  не
для того пишу я эти заметки. Ни к чему описывать  весь  тот  путь  проб  и
ошибок, который в итоге привел нас к такому выводу. Все равно, несмотря ни
на что, мы до самого последнего момента не могли до конца в него поверить.
До  того,  как  пришлось  нам  подвергнуть  этот  вывод  экспериментальной
проверке.
     Это случилось уже в марте.
     Поступающие со спутника "Солар-иж" данные озадачивали уже многих - но
не нас с профессором  Ранкором.  Мы  знали,  как  найти  им  объяснения  -
возможно, вскоре до этого додумался бы кто-нибудь еще. Молчать дальше было
бы не просто бессмысленно, а уже и безнравственно, ведь речь шла теперь не
просто о научном приоритете - о судьбе всего человечества. Но  и  решиться
сказать все было слишком тяжело, хотя  надежд  на  какой-то  благоприятный
исход не оставалось.
     Помню, я подумал тогда, что хорошо, что моя работа в полном виде пока
не опубликована - результаты профессора вообще пока не предназначались для
публикации. Потом мысли потекли в каком-то  ином  направлении  -  и  вдруг
догадка блеснула в моем сознании.
     Действительно,  хорошо,  что  результаты  эти  -  лишь  наше  пока  с
профессором достояние. Потому  что  есть  надежда,  что  мы  сумеем  найти
какой-то выход, изменив их должным образом.
     Я поднял голову и встретился взглядом с профессором.  И  не  говорите
мне после этого, что телепатии не существует!
     Мы принялись за работу немедленно, усталости как не бывало.  Если  бы
мы хоть немного помедлили, обдумали  возможные  последствия  -  результат,
несомненно, оказался бы иным. Но нет, нам казалось, что  беда,  угрожавшая
человечеству, слишком страшна, чтобы медлить. И мы использовали первую  же
возможность предотвратить ее.
     Ведь законы, открытые  физиками  -  не  более,  чем  подтверждающиеся
экспериментально связи между различными явлениями  окружающего  нас  мира.
Они  верны,  пока  эксперимент  не  обнаруживает  расхождения  -  и  тогда
приходится  придумывать  методом  проб  и  ошибок  новые  законы,  пытаясь
выстроить логически непротиворечивую картину мира. Но если боги и сами  не
знают, как построить мир, или если они спят, то человек  может  выдумывать
эти законы самостоятельно - лишь бы они не  противоречили  тому,  что  уже
открыто.
     Когда боги спят, человек может вообразить богом самого себя. Но стать
богом - увы, этого человеку не дано.
     Решение,  найденное  нами,  показалось  тогда  блестящим.  Оно   было
внутренне  непротиворечиво  и  вполне  логично   объясняло   периодические
колебания  интенсивности  протонов  в  солнечном  ветре,   появившиеся   в
последнее время. И оно, в общем, мало  отличалось  по  форме  от  прежнего
решения,  предсказывавшего   катастрофу   -   только   теперь   колебания,
возникавшие в конвективном слое Солнца и аналогичных ему звезд должны были
постепенно затухать, не приводя к изменению светимости.
     В начале апреля профессор вылетел в Монако на конгресс, и его  доклад
был признан сенсационным.  Хотя,  конечно,  прежняя  теория  приобрела  бы
гораздо большую известность, ибо касалась не только  специалистов,  мы  не
жалели об этом. Два месяца мы почивали на лаврах, не понимая в полной мере
того,  что  произошло.  Спутниковые   и   наземные   измерения   полностью
укладывались в рамки предсказаний нашей теории,  ее  проверка  теоретиками
всего мира пока  не  привела  к  обнаружению  сколько-нибудь  существенных
изъянов, и мы с профессором  даже  позволили  себе  уйти  в  отпуск  после
изматывающей зимней и весенней работы.
     Когда в последних числах мая над северным полушарием вспыхнула звезда
Ранкора, мы еще ничего не подозревали. Я лично вообще никогда не занимался
сверхновыми, а профессор уже много лет как оставил это занятие.
     Но все же он прервал свой отдых на Гавайях и вернулся в Университет -
событие было слишком значительным, столь близко сверхновые  не  вспыхивали
по меньшей мере десять тысяч лет, и  даже  днем  свет  от  нее  отбрасывал
вполне заметную тень.
     К тому же характеристики этой вспышки... Она была слишком  не  похожа
на все, наблюдавшиеся когда-либо в прошлом.
     Но я не предчувствовал беды. Я спокойно наблюдал со стороны за суетой
в обсерватории, возобновив свою не  требующую  спешки  работу  по  звездам
шаровых скоплений. Странно - интуиция на сей раз меня совершенно оставила.
И известие о том, что профессор Ранкор повесился  в  собственном  кабинете
поразило меня, как гром.
     Я не ожидал, не мог ожидать ничего подобного!
     Он оставил свои записи. Пять  страниц  аккуратно  выписанных  формул,
полностью  объясняющих   поведение   вспыхнувшей   сверхновой   в   рамках
примененного нами подхода - потому-то звезда тут же  и  была  названа  его
именем. И больше он не оставил ничего, никаких объяснений своего поступка.
     Но мне и не требовалось этих объяснений.
     Я, один лишь я,  едва  ознакомившись  с  его  записками,  понял,  что
толкнуло его в петлю. И я не мог решить для себя, кто из нас  двоих  более
ущербен - не то он, не сумевший жить с сознанием того, что его, лично  его
непродуманное  вмешательство  в  законы  мироздания   привело   к   угрозе
вселенской катастрофы, не то я, живущий с этим сознанием. Не  то  мы  оба,
осмелившиеся заменить собою богов. Да и не в нас теперь дело - дело в том,
что до взрыва звезда Ранкора была  обыкновенным  желтым  карликом.  Совсем
таким же, как наше  Солнце.  На  листках,  оставленных  профессором,  было
написано 38 формул. Всего 38. Но  среди  пояснений  была  одна  ссылка  на
формулу номер 40. И был еще пепел от сожженной бумаги в пепельнице.  Никто
не знает, что было написано на этой бумаге. Никто, кроме  меня  -  мне  не
составило труда продолжить вывод  профессора  в  рамках  развиваемой  нами
теории. И получить еще две формулу - 39-ю и 40-ю. Если интерпретировать  с
помощью последней  формулы  некоторые  отклонения  в  солнечном  ветре  от
предсказаний теории обнаруженные в последние месяцы, то выводы  получаются
страшные. Я сделал прикидочные расчеты. В запасе у нас не более трех лет -
через три года наше Солнце тоже превратится в звезду Ранкора.
     Боги спят, и профессор Ранкор тоже предпочел уснуть  навеки.  А  я...
Мне придется одному искупать свою вину - хотя бы попытаться сделать это.





                           МНЕ ЗДЕСЬ НЕ НРАВИТСЯ


     - Мне здесь не нравится, - сказал он голосом, полным уныния.
     - Почему? -  старательно  удивился  я.  -  По-моему,  городок  у  нас
неплохой.
     С улицы донесся звук выстрела, и он вздрогнул, плеснув пива  себе  на
брюки. Я сделал вид, что ничего не заметил, и, повернувшись к стоящему  за
стойкой Клемпу, спросил:
     - Адвокат Кабриди еще не заходил?
     - Нет, Гайт. Я слышал, его утром застрелили. Ты разве не знаешь?
     - Неужели? - я изобразил некоторое удивление. - А кто?
     - Говорят, ребята Макирра. Всадили в него с  десяток  пуль,  пока  он
садился в свой кар.
     - Говорил я ему, что не стоит с  ними  связываться,  -  сказал  я  и,
повернувшись к Лиммелю, добавил вполголоса: - Не  повезло  вам,  приятель.
Через Кабриди можно было бы сбыть ваши камешки.
     Вид у Лиммеля был никудышный. Даже  в  полумраке  бросались  в  глаза
бледность его лица и затравленный взгляд. С ним можно было кончать,  но  я
не торопил события. Я  слишком  устал  за  этот  проклятый  день,  мне  не
хотелось трогаться с места, хотелось расслабиться и еще немного посидеть в
прохладе, потягивая  казенное  пиво  и  дымя  казенными  сигарами.  И  мне
доставляло какое-то мстительное удовольствие  наблюдать,  как  на  бледном
лице Лиммеля временами появлялась заискивающая полуулыбка, когда он  ловил
на себе мой взгляд.
     - Да, Гайт, чуть не забыл, - сказал мне Клемп доверительным  шепотом.
Я и не заметил, как он подошел сзади. - Тут забегал паренек от Яглафа. Они
ищут какого-то типа в белом плаще. Просили свистнуть, если объявится.
     Клемп умеет шептать так, что слышно на другом конце  города.  Бедняга
Лиммель окаменел и стал медленно погружаться под стол.
     - Да вроде я видел какого-то чудака в белом плаще, - поспешил сказать
я. - Часа два назад он садился в кар напротив лавки Литса.
     - Интересно, на что он надеялся. По дороге на  Патинку  Яглаф  всегда
был хозяином.
     - Спасибо, что вы меня не выдали, -  одними  губами  сказал  Лиммель,
когда Клемп вернулся к себе за стойку.
     - Не стоит, приятель. Просто я не очень люблю Яглафа.  Как  стал  его
племянник шефом полиции, так все этому мяснику с рук сходит.
     - Ну у вас тут и порядки, - Лиммель тяжело вздохнул. - Ну  как  можно
так жить? На улице показаться боязно.
     - Порядки как порядки, - буркнул я. - Не хуже, чем в других местах.
     Порядки ему наши, вишь, не нравятся, со злобой подумал я. Ну и  сидел
бы тогда дома. И слово-то какое выбрал - боязно. Вот-вот в штаны со страху
наложит, а туда же - боязно ему. Сказал бы еще "небезопасно".
     - Нет, я просто не понимаю, - вдруг быстро заговорил  он.  -  Ну  как
вообще можно так  жить?  С  утра  до  вечера  пальба,  убийства,  насилие,
перестрелки...
     - Ночью еще хуже, - флегматично вставил я.
     - ...полиция преступников покрывает, убитый лежит прямо  на  улице  и
все проходят мимо...
     - Приедут из морга, заберут. Это их забота.
     - Но я же не  смогу  здесь  жить!  -  воскликнул  он  и  закрыл  лицо
ладонями. Я не стал его разубеждать. Он был совершенно прав. Он здесь жить
не сможет, это совершенно точно.
     А ведь сперва он показался мне стоящим человеком.
     Когда рано утром я вышел на него у заброшенных складов,  то  поначалу
даже подумал, что он и сам, без  моей  помощи  способен  выкрутиться.  Его
белый плащ был вымазан в грязи, руки покрыты ссадинами, он  сильно  хромал
на правую ногу, но в глазах его я не заметил ни  малейшего  следа  паники.
Это меня и обмануло. И только полчаса назад, когда, сидя напротив  меня  в
этом погребке, он снова попытался сглотнуть таблетку, я понял, в чем дело.
Хуже нет, когда человек переходит на такие средства. Значит, он не верит в
себя и готов на  любой  поступок,  чтобы  только  избавиться  от  давящего
чувства страха. Нет, он конечно не сможет здесь жить. Просто  потому,  что
такие люди здесь не нужны.
     В склады его загнали ребята Яглафа. Я поставил свой кар  у  ворот  и,
приоткрыв одну створку - они там с незапамятных  времен  не  запирались  -
вошел во двор. Солнце еще не встало, но уже совсем  рассвело,  и  я  сразу
заметил его в проходе между строениями, что идут параллельно Шестой улице.
Но вида не подал. В таких делах никогда не следует проявлять инициативу  -
у него могло быть оружие.
     Я пересек двор, достал из кучи старых  досок,  что  лежала  у  стены,
отделявшей двор от пустыря, лопату и банку  для  червей  и  начал  копать.
Земля там жирная, потому что раньше у стены был  разбит  цветник,  и  даже
сейчас среди зарослей лебеды и иван-чая можно наткнуться на чахлый тюльпан
или нарцисс - но только по весне, пока сорняки еще  не  пошли  в  рост.  А
червям что цветы, что лебеда - все едино, и довольно быстро я  накопал  их
изрядное количество. А этот тип в плаще все не выходил.
     Наконец, мне это надоело. Я спрятал лопату, взял банку в правую  руку
- если надо, я и с левой стреляю неплохо, но обычно этот  народ  чувствует
себя спокойнее, когда правая рука чем-то занята - и насвистывая двинулся к
воротам. Бедные червяки, сколько я вас накопал  под  этой  стеной,  и  все
недосуг выпустить вас обратно, когда минует надобность.
     По сторонам я не смотрел. Если он не выйдет сейчас, значит вообще  не
выйдет, и придется действовать другими методами. Но  он  своего  шанса  не
упустил.
     - Извините, - услышал  я  сзади  неуверенный  голос.  -  Я,  кажется,
заблудился.
     Я медленно повернулся и впервые как следует  разглядел  его.  Он  был
среднего роста, на вид довольно щуплый, и, к счастью, ничего не  держал  в
руках. Не люблю я, когда они что-то держат. И белый плащ его не  показался
мне таким уж чудным, хотя здесь, конечно, так не одеваются. А акцент - что
ж, смешно было бы, если бы он говорил без акцента.
     - Эт-то точно, - сказал я. - Как вы сюда попали?
     - Я... я  перелез  через  ту  стену,  -  он  говорил  неуверенно,  но
спокойно. Это и ввело меня в заблуждение. Если  бы  он  разговаривал,  как
сейчас, дрожащим от страха голосом, я не стал бы терять на него времени. -
Видите ли, в меня стреляли... некоторым образом, - добавил  он  несуразную
фразу.
     - По-моему, в  вас  стреляли  самым  натуральным  образом.  Я  слышал
выстрелы со стороны Патинки.
     - Это там? - спросил он, кивнув в сторону дальнего угла двора.
     - Ну конечно. Как вы там оказались?
     - Это  довольно  трудно  объяснить.  Я  не  понимаю,  почему  в  меня
стреляли.
     - Ваш плащ, - сказал я флегматично.
     - Что?
     - У вас плащ белого цвета. А вы забрели на рассвете на землю Яглафа -
чего же удивляться? Сами виноваты.
     - Но я же не знал... Послушайте, если я  нарушил  какой-то  закон,  я
готов понести наказание или уплатить штраф. Зачем же меня убивать?
     Очень нужен здесь его штраф. А наказание - если всех  их  наказывать,
то работать некому будет.
     - Вы приезжий? - спросил я.
     - Да.
     - По говору чувствуется. У нас так не  говорят,  -  и  я  повернулся,
чтобы уйти.
     - Н-но послушайте, - сказал он мне в спину. - Что же мне делать? Я не
знаю, куда мне идти, чтобы... чтобы в меня хотя бы не стреляли.
     Я снова повернулся, медленно оглядел его с головы до ног.
     - Прежде всего, снимите этот плащ. В  нем  вы  все  равно  далеко  не
уйдете.
     Он стал быстро расстегивать пуговицы. Под плащом  оказался  свитер  и
нечто вроде брюк. В сумерках можно было пройти мимо и не  заметить  ничего
странного. Но не днем. Поймав мой взгляд, он неуверенно опустил глаза.
     - А другой одежды у вас нет? - спросил я.
     - Н-нет.
     - Н-да, вам не позавидуешь. В городе в этом не  покажешься,  а  здесь
ребята Яглафа вас скоро найдут.
     Он  начинал  мне  нравиться.  Немногие  способны  выслушать  такое  и
остаться спокойными. Он был озабочен - но не испуган, нет. Кто ж знал, что
это из-за таблеток?
     - Что же мне делать? - снова спросил он.
     - Слушайте, а как вообще вас сюда занесло?
     - Это долгая история. Может, вы мне поможете?
     - Вообще-то я собирался на рыбалку...
     - Я заплачу, - быстро сказал он.
     - Дело не в деньгах. Мне не хотелось бы портить отношения с  Яглафом.
А вас я не знаю.
     - Я не сделал этому Яглафу ничего плохого.
     - Но вы ходили по его земле, - как о чем-то само  собой  разумеющемся
сказал  я.  Но  уже  решил  помочь  ему.  Ведь  бывает,  что  среди  таких
оказываются стоящие люди.
     - Спасибо. Я не останусь в долгу.
     - Надеюсь, - сказал я  флегматично.  Тут  как  раз  очень  кстати  со
стороны Патинки раздался выстрел. - Не будем терять времени. Мой кар стоит
у ворот. Сейчас я выйду, раскрою дверь. Как  только  я  свистну,  прыгайте
внутрь и ложитесь на пол. Дверь я закрою сам.
     Он молча кивнул, и  я  протиснулся  в  щель  между  створками  ворот.
Солнце,  выкатившись  из-за  Монта,  уже  жарило  вовсю,  и  страшно  было
подумать, что ждет нас днем. И это на такой высоте... Представляю,  каково
сейчас внизу, в долине.
     Вокруг не было ни души, но я не спешил. Обошел  кар,  пнул  ногой  по
левому переднему колесу, потом открыл дверь и  забрался  внутрь.  Банку  с
червями поставил под сиденье и конечно сразу забыл о  ней.  Потом  раскрыл
заднюю дверь и еще раз огляделся по сторонам. Было по-прежнему пусто, и  я
негромко свистнул.
     Только по тому, как мой кар качнулся и слегка осел на задние  колеса,
я понял, что пассажир уже внутри - разглядеть его прыжок  я  не  успел.  Я
закрыл дверь и завел мотор. Еще  не  поздно  было  от  него  избавиться  -
высадить его у поворота на Стрейт, а ребята Яглафа погнали бы его в нужном
направлении. Никто не осудил бы меня за это. Но что-то  меня  удержало.  И
вот результат - усталый и злой я сидел в погребке у Клемпа,  сосал  кружка
за кружкой казенное пиво  и  смотрел,  как  этот  таблеточник  все  больше
раскисает от страха. Эх, знать бы утром, чем все это кончится.
     - Можете подниматься, - сказал я, проехав километра два.
     В зеркало я увидел, как он осторожно  сел  и,  стараясь  особенно  не
высовываться, огляделся по сторонам.
     Он  не  выглядел  испуганным,   и   это   заставило   меня   решиться
окончательно. Поворот на  Стрейт  я  проехал  не  останавливаясь,  свернул
вскоре налево и выехал через мост  на  Третью.  Здесь  было  уже  довольно
людно,  открылись  маленькие  кафе,  взад  и  вперед  сновали  кары  самых
последних  моделей.  Он  осмелел,  вовсю  смотрел  по  сторонам,  пытался,
наверное, разобрать вывески - скорее всего, безуспешно. Напротив Пинг-Понг
Холла я  свернул  направо  и  чертыхнулся,  едва  не  переехав  покойника,
лежащего в луже крови у самого тротуара. Мой  пассажир  побледнел,  но  не
сказал ни слова, и я, объехав труп по противоположной полосе, спросил:
     - Как вас зовут?
     - Лиммель. Ян Лиммель, - ответил  он,  как  мне  показалось,  упавшим
голосом.
     - Странное имя. Вы издалека?
     - Да.
     Он не счел нужным пояснять, а я не  стал  выспрашивать.  Пусть  лучше
молчит, чем врет.
     - Вы мне чем-то нравитесь, Лиммель, - сказал я. - И я  хотел  бы  вам
помочь. Но город наш невелик, а вас, как я понял, ищут.
     - Я не хотел бы, чтобы у вас были из-за меня неприятности,  -  сказал
он после паузы. - Я благодарен вам уже за то, что  вы  для  меня  сделали.
Можете высадить меня, где вам удобнее.
     Свою  партию  он  разыгрывал  очень  точно,  и  это  мне  все  больше
нравилось.
     -  Высаживать  вас  в  таком  виде?  Сначала  нужно  добыть  хотя  бы
нормальную одежду. Денег у вас, конечно, нет?
     - Н-нет. Но у меня есть вот это, - он протянул руку, и  я  увидел  на
ладони горсть сверкающих разноцветных камешков. Обычная история,  все  они
тащат с собой эти камешки.
     - Ого, - сказал я.  -  Однако,  приятель,  сбыть  их  будет  нелегко.
Спрячьте их пока что подальше.
     Интересно, за каких идиотов они нас  там  держат?  Камешки,  конечно,
красивые, и от настоящих мало чем отличаются. Только вот  стоят  по  шесть
монет за горсть. Того, что он показал, хватило бы от силы на  пару  кружек
пива. Но говорить ему это я не стал. Дело не в камешках и  не  в  деньгах.
Дело в человеке.
     Одежду ему мы добыли  в  трущобах  на  Холме.  Там  Лиммель  держался
неплохо и даже съездил по челюсти какому-то типу, который наставил на меня
пушку в переулке, так что обошлось без стрельбы. В каре  он  переоделся  и
стал совсем похож на человека. Но отпускать его я, конечно, не  собирался,
да он и не стремился меня покинуть.  Мы  двинулись  с  ним  на  Полигон  в
поисках подходящего убежища и  людей,  которые  могли  бы  приобрести  его
камешки. Ничего у нас, конечно, не вышло, да и не в том была моя цель,  но
держался он неплохо, и ближе к полудню я  привез  его  в  кабачок  Клемпа,
чтобы перекусить и решить окончательно, что с ним делать дальше. И вот тут
я увидел, как он достал из кармана  трубку  с  таблетками,  и  едва  успел
поймать его за руку. И стало мне совсем тошно, и в душе  уютно  устроилось
ощущение гадливой жалости, которое - я знал это по опыту -  нелегко  будет
потом прогнать оттуда. Я сидел,  потягивая  помаленьку  казенное  пиво,  и
наблюдал, как Лиммель прямо на глазах превращается в  трусливого  червяка.
Полдня было потрачено понапрасну, а впереди было еще  черт  знает  сколько
работы, чтобы от него избавиться, и от одной мысли об  этом  я  готов  был
завыть. Наверное, еще полчаса, и я бы не выдержал и натворил  каких-нибудь
глупостей. Но этого не случилось, потому что Лиммель вдруг начал  говорить
- торопясь, сбиваясь, понимая,  что  мое  к  нему  отношение  вдруг  резко
переменилось, чувствуя,  видимо,  что  вот-вот  готов  я  бросить  его  на
произвол судьбы. И этот его рассказ - нелепый и жалкий, как нелеп и  жалок
был сам Лиммель  -  вдруг  породил  в  моей  душе  самому  мне  непонятное
сострадание к этому человеку, сострадание, которого  он,  конечно  же,  не
заслуживал.
     - Я должен сказать вам правду, - начал он. - Только не считайте  меня
сумасшедшим. А впрочем, как вам угодно, и пусть меня даже  отправят  туда,
где вы держите своих сумасшедших.
     - Вы это серьезно, приятель? - спросил я его.  -  У  нас  туда  возят
вперед ногами.
     Он съежился, услышав это, а мне самому стало противно от  собственной
мелочной жестокости. Впрочем, мое замечание его не остановило. С полминуты
он помолчал, нервно сцепляя и расцепляя пальцы, а потом его понесло. Ну  и
историю я услышал...
     - В-вы м-можете мне не верить, - заикаясь, заговорил  он,  -  н-но  я
прибыл из более далеких  мест,  чем  в-вы  думаете.  -  Потом  он  немного
помолчал и вдруг выпалил с видом человека, который убежден,  что  ему  все
равно не поверят: - Я - п-путешественник во времени.
     И я ему конечно же не поверил. Эдак и я могу обернуться  простыней  и
бродить ночью по улицам, заявляя, что я - призрак хромого  Гугона.  Так  я
ему и сказал. Его это, впрочем, не остановило,  и  он  принялся  объяснять
мне, как  именно  осуществляются  путешествия  во  времени.  Мир,  как  он
утверждал, гораздо сложнее, чем думают наши ученые. Он, правда, не  знаком
с их трудами, но  уже  одно  то,  что  я  считал  путешествия  во  времени
невозможными, позволяло ему свысока смотреть на нашу науку. И хотя сам  он
в темпоральной физике, как он называл это, не разбирался,  он  пользовался
ее достижениями и рассуждал поэтому с позиций высшего знания.
     Так вот, если верить Лиммелю, путешествия во времени  -  вещь  вполне
реальная, причем путешествовать теоретически можно  в  любом  направлении.
Однако первые же эксперименты показали,  что  при  перемещении  в  будущее
возникают  какие-то  пока  непонятные   возмущения   темпорального   поля,
приводящие к разрушению машины времени уже на первых секундах перемещения.
Путешествия же в прошлое оказались настолько просты,  что  машины  времени
для их осуществления доступны практически любому жителю того мира,  откуда
прибыл к  нам  Лиммель.  Только  вернуться  назад  в  свой  мир  оказалось
практически невозможно. И совсем  не  потому,  что  путешественник  как-то
застревает в прошлом. Наоборот, в  прошлом  невозможно  задержаться  сверх
промежутка  времени,  определяемого  величиной  полученного  темпорального
импульса, по  истечении  которого  путешественника  неизбежно  выбрасывает
обратно в то время, из которого он отправился - но уже в  совершенно  иной
мир, в котором все совершенное им в прошлом произошло в действительности и
оказало влияние на  историю.  Самым  поразительным  в  его  рассказе  было
утверждение, что своим появлением в прошлом человек не меняет  того  мира,
из которого он отправился путешествовать. Он просто перескакивает в  некий
параллельный мир, порожденный, быть может, исключительно  его  собственным
вмешательством в прошлое.
     - Быть может, - сказал он с какой-то затаенной гордостью.  -  Мир,  в
котором вы живете, родился благодаря моему вмешательству в его историю.
     - Ну уж это вы, приятель, пожалуй,  загнули,  -  я  похлопал  его  по
плечу.  Выпитое  пиво  слегка  шумело  в  голове,   усталость   постепенно
отступала, и я слушал его треп уже вполне доброжелательно.  Что,  впрочем,
не изменило моей решимости от него избавиться.
     - Вы мне не верите? - спросил он.
     - Конечно не верю. Вот если  бы  вы  на  моих  глазах  выпорхнули  из
небытия на своей машине времени - где, кстати, вы  ее  держите?  -  тогда,
может, и поверил бы.
     И тут он вдруг зарыдал. Честное слово, так прямо по-настоящему взял и
зарыдал.  Уронил  голову  на  руки  и  давай  почти  беззвучно   трястись,
размазывая слезы и сопли по рукаву. Уж  лучше  бы  глотал  и  дальше  свои
таблетки, чем так позориться.
     Надолго его, конечно, не хватило. Минут через пять, слышу,  начал  он
что-то бормотать себе под нос, но прислушиваться мне было не интересно.  Я
закурив новую казенную сигару, подозвал Клемпа  и  заказал  ему  еще  пару
кружек. Ну и бутербродов, конечно. Эх, испорчу я себе окончательно желудок
таким питанием.
     Клемп, видимо, прочитал мои мысли, и вместо  бутербродов  принес  две
порции сосисок с жареной картошкой. Раньше в его заведении о такой роскоши
не приходилось и мечтать, но я не стал спрашивать, откуда все это взялось,
а молча принялся за еду. Если дела пойдут так и дальше,  я  еще  обо  всем
успею его расспросить. Я уже приканчивал  свою  порцию,  когда  бормотание
Лиммеля стало отчетливее, и можно было разобрать без конца повторяемый  им
риторический вопрос:
     - ...и почему я такой несчастный? ...и почему я такой несчастный?
     Бывают же на свете зануды.
     - А по-моему, так вы счастливчик, - не выдержал я наконец. - Столько,
наверное, всего повидать успели. Как там, в прошлом нашем, интересно было?
     - Что? - он непонимающим взглядом уставился на меня.
     - Вы поешьте, приятель, и сразу полегчает.
     Я кивнул на тарелку. Видно, голод сильнее  всякого  расстройства.  Он
даже переспрашивать не стал и вмиг умял всю порцию. Так, будто не  ел  дня
три или четыре. Хотя, кто его знает, может, он и вправду давно  ничего  не
ел?
     - Ну так как там, в прошлом-то нашем жилось? - снова спросил я, когда
он кончил есть.
     - Глаза бы мои на это прошлое не глядели.
     - А все-таки?
     - Да какая вам разница? Будто я туда что-то разглядывать  отправился.
И зачем только я ввязался в это дело?
     - Вам что, сильно здесь не по нутру? - я постарался удивиться.
     - Мне здесь не нравится.
     - Сами виноваты. Это же  из-за  вашего  вмешательства  наш  мир  стал
таким, каким вы его видите, - я усмехнулся, показывая, что по-прежнему  не
верю его рассказу.
     - Но что же мне делать?
     - Да отправляйтесь снова в прошлое - только и делов.
     И вот тут он мне выдал. Вот тут он меня наповал сразил.
     - Если б я мог... - сказал он и всхлипнул.
     - Что, кто-то угнал вашу машину? - я боялся  поверить  мелькнувшей  в
голове догадке.
     - Ее нельзя угнать... Да вы не поймете.
     Я с удовольствием съездил бы ему по зубам за эти слова, но сдержался.
Пока. Скоро я перестану сдерживаться, потому что не нанимался  выслушивать
такие сентенции от всяких таблеточников.
     - Вы что, боитесь вернуться к своей машине? - спросил я напрямик.
     - Да не в этом дело, - он досадливо махнул рукой. - Не в этом дело...
Если бы все было так просто... У меня... Ну как бы это  вам  объяснить?  У
меня сел темпоральный аккумулятор. И теперь я навеки заточен в вашем мире.
Это была моя пятая, последняя попытка - и снова неудача.
     Он опять закрыл  лицо  руками  и  зарыдал.  После  порции  сосисок  с
картошкой сил у него  на  это  было  достаточно.  А  я  сидел  и  мысленно
чертыхался. Вот ведь угораздило этого Лиммеля! И самое обидное -  в  конце
квартала.
     - И чего вас понесло путешествовать? - я не мог скрыть досады.
     - Да вам не понять, - не переставая рыдать, ответил он.
     - Вот что, приятель, - сказал я веско, чтобы до него дошло, - если вы
и дальше думаете продолжать в том же духе, то я сейчас встану  и  уйду,  и
выпутывайтесь тогда сами. И так плетете всякую чушь, а чуть  что  -  сразу
"вам не понять".
     - Извините, Гайт, - это мигом привело его в чувство.
     - То-то же. Так вы помните мой вопрос?
     - Да. Мне было плохо. Там, откуда я прибыл, мне было очень плохо. И я
решил поправить свои дела таким вот образом. Думал, мне повезет  в  другом
мире. Год копил деньги на машину и  аккумулятор.  Думал,  найду  приличный
мир, продам свои камешки и заживу себе безбедно. У нас ведь  их  научились
синтезировать и продают совсем недорого.
     Я не стал говорить ему, что у нас такими камешками разве  что  дороги
не мостят. Просвещать его на сей счет я не собирался.
     - И многие у вас там так вот убегают?
     - Многие. Рабочих мест  не  хватает,  жизнь  дорога...  Правительство
специально финансировало программу по разработке  дешевых  машин  времени,
чтобы избавляться от лишних людей.
     - Ну и дураки же вы там, однако, - заметил я. - Если из путешествия в
прошлое все равно нет возврата, дешевле  всего  было  бы  отправлять  всех
желающих переселиться в лучший мир туда, - я поднял глаза к потолку. - Кто
проверит? Просто удивительно, что ваши правители до этого не додумались. Я
бы, во всяком случае, ни за что не стал бы переселяться туда,  откуда  нет
возврата.
     - Так были же возвращения.
     - Здрассьте. Вы же только что говорили, что вернуться нельзя.
     - Нельзя при единичном прыжке. Но если прыгать много  раз,  то  может
сработать закон компенсации. Да вы  все  равно...  -  начал  было  он,  но
вовремя спохватился и  попытался  объяснить  мне  действие  этого  закона.
Разбирался  он  в  этом  деле  плохо,  и  я  понял  одно  -  некоторым  из
первопроходцев все же  удалось  вернуться,  и  только  после  всесторонней
проверки идея массового переселения овладела неудачниками типа Лиммеля.
     - И вы, значит, использовали все пять попыток? - спросил я его, чтобы
прервать объяснения. - Пять раз побывали в прошлом?
     - Да.  Это  был  кошмар,  но  его  можно  пережить.  Тем  более,  что
темпорального импульса хватает всего на полчаса. Главное - успеть оставить
в прошлом заметный след. Во время первого прыжка я не сообразил,  как  это
сделать, и в результате очутился в мире, очень  похожем  на  тот,  который
покинул. Ну а потом я стал попросту устраивать  в  этой  местности  лесные
пожары. Не знаю уж, сколько раз место, где стоит ваш город, выгорало из-за
меня, - не без гордости сказал он.
     - Да не больше четырех, приятель, - тоже мне, сочинитель  эпоса.  "Не
знаю уж, сколько раз..."
     - Ну да, конечно, - поправился он.  -  Четыре  раза.  Но  вы  знаете,
второй раз я вернулся из прыжка ночью. Может, тот мир был бы хорош,  но  я
испугался - кругом лес, ни огонька, да еще гроза собиралась. И я прыгнул в
третий раз. Там было то же самое, но уже светало, и в том  мире  я  пробыл
почти сутки, пытаясь найти хоть кого-то. Наверное, это был вымерший мир, и
я отправился в прошлое в  четвертый  раз.  А  в  следующем  мире  оказался
концлагерь, и я едва успел уйти. Не понимаю я этого, не понимаю! Ведь  для
прыжков  специально  выбираются  курортные  места  -  кому   потребовалось
устраивать здесь концлагерь? Разве мало места внизу, на равнине?
     Он замолчал, утомившись, видимо, от разговора.  Потом  заметил  перед
собой кружку и присосался к пиву.  Он  еще  вспомнит  наше  пиво  в  своих
странствиях, подумал я.  Вряд  ли  ему  удастся  отведать  такого  пива  в
будущем. Я поставил свою кружку на стол. Пора было кончать.
     - Так вам, значит, у нас не нравится? - спросил я.
     - Нет, - ответил он обреченно. - Мне здесь не выжить.
     - Может, я смогу вам помочь. Как он выглядит, этот ваш аккумулятор?
     - Ну такая коробочка красная с ладонь величиной. Сверху  на  ней  три
клеммы, а сбоку надпись вот такая.
     Он изобразил что-то похожее на надпись на запотевшей  пивной  кружке.
Разобрать что-либо мне не удалось, но такую коробочку я определенно видел.
И не очень давно. Об этом я ему и сказал.
     - Где?! - он чуть с места не вскочил.
     - Мне показывала ее вдова  Кургеля.  Тут  у  нас  ухлопали  какого-то
странного типа с полгода назад, и кто-то из ее отпрысков - те еще  ребятки
вырастут, скажу я вам - нашел эту штуковину неподалеку и принес домой. Она
побоялась, что это взрывчатка, показала мне.
     - И... И что дальше?
     - Я сказал, что не похоже, на том мы и расстались.
     - Это был аккумулятор, - сказал Лиммель убежденно.  -  Это  мог  быть
только аккумулятор. Куда она его задевала?
     - Откуда ж мне  знать?  Валяется  где-нибудь  среди  хлама,  если  не
выбросила.
     При этих словах он даже затрясся.
     - Я должен его получить.
     - Спокойнее, приятель. Это будет совсем не просто.
     - Помогите мне. Я не останусь в долгу, мне есть чем заплатить.
     Он, конечно, имел в виду свои камешки.
     - Я могу показать вам дом...
     - Вы не можете меня так бросить. Я не справлюсь без вас.  Прошу  вас,
во имя человечности прошу, - он даже руку к сердцу прижал.
     Тьфу ты черт, прицепится же такой! Мне вдруг стало так противно,  что
я готов был тут же сам отправиться к вдове, взять  у  нее  этот  проклятый
аккумулятор, и пусть Лиммель катится с глаз долой. Но делать так, конечно,
не следовало, и я взял себя в руки.
     - Не знаю прямо, что и делать,  -  сказал  я  задумчиво.  -  Мне  там
появляться небезопасно. Если вдова проговорится, что я был у нее...
     - А если вдову... того?..
     - Дельная мысль, - сказал я. Дать бы ему хорошенько. - А если  вас...
того?
     - З-зачем?..
     Отвечать я не стал. Подозвал Клемпа, расплатился казенными бумажками,
встал.
     - Ладно, приятель, уговорили. Едем.
     Он двинулся за  мной  неуверенно,  не  совсем,  видимо,  понимая  мои
намерения. А я не спешил развеять его сомнения. Я спокойно сел в свой кар,
завел мотор и открыл для него дверь. Я знал, что он  сядет,  деваться  ему
все равно было некуда. Но он все  же  помедлил  у  входа,  пока  очередной
выстрел за углом - там старик Орлинский  держит  тир  -  не  заставил  его
плюхнуться на сиденье рядом со мной. Я настолько устал, настолько мне  все
осточертело, что нашу поездку ко вдове  и  переговоры  с  ней  провел  уже
совершенно спустя рукава. Но Лиммель был  слишком  запуган,  чтобы  что-то
заметить.  Аккумулятор  обошелся  ему  в  три  камешка   -   цена   просто
смехотворная, но что с него было взять? Я довез его до ворот  склада,  где
мы повстречались утром, и заглушил мотор.
     - Ну отсюда, надеюсь,  вы  сами  найдете  дорогу,  -  спросил  я  без
какой-либо надежды на положительный ответ. И оказался, конечно, прав.
     Сопротивление было бесполезно - он боялся Яглафа и не мог идти  один.
Хорошо, что жара уже спала, и дул легкий ветерок.
     Машина времени была спрятана в кустах. Она совсем не впечатляла, и до
последнего момента трудно было поверить, что  эта  штука  заработает.  Это
было просто сиденье, похожее на велосипедное,  установленное  на  треноге.
Из-под  сиденья  выдавалась  вперед  штанга  с  какими-то  индикаторами  и
рукояткой,  за  которую,  видимо,  следовало  держаться.  Лиммель  откинул
сиденье, достал оттуда использованный аккумулятор и вставил полученный  от
вдовы. Затем поставил сиденье на место и взгромоздился на  него.  Все  это
можно было бы проделать раза в два быстрее, но у него дрожали руки,  и  он
поминутно  оглядывался  на  каждый  шорох,  а  когда  неподалеку  раздался
выстрел, он вообще чуть не упал в  обморок.  Но  вот,  наконец,  все  было
готово, и он, даже не  попрощавшись,  даже  не  взглянув  на  меня,  нажал
какую-то кнопку.
     И произошло чудо. Вокруг его машины образовался как бы мыльный пузырь
диаметром около двух метров, сначала почти невидимый, но  быстро  начавший
мутнеть. Прошло не более десятка секунд,  как  передо  мной  оказался  шар
бледно-голубого цвета. Потом раздался резкий хлопок, и шар  исчез.  Только
воздух, заполняя опустевшее вдруг пространство, ударил в спину  -  и  все.
Лишь вмятины от треноги на том месте, где еще минуту назад  стояла  машина
времени, говорили о том, что все это мне не привиделось.
     Я вытер  рукавом  пот  со  лба,  перевел  дух.  Из-за  кустов  вышел,
засовывая пистолет в карман, Яглаф.
     - Что ты так долго с ним копался?
     - Тьфу! - слов, чтобы ответить, я не нашел. Потом, помолчав,  сказал:
- Стоящим человеком он мне сперва показался. Таблеточник недобитый!
     - Этот показался стоящим? Ты теряешь чутье, старина. Видел бы ты, как
он от нас удирал поутру.
     Я еще раз сплюнул на то место, где исчез Лиммель, и мы не спеша пошли
к дороге. В руке у меня было два камешка - плата Лиммеля за мою помощь. Мы
с ним были квиты - моя помощь требовалась ему не больше,  чем  мне  -  эти
камни. Я хотел было забросить их подальше в кусты, но почему-то положил  в
карман.
     - Третий за эту неделю, - задумчиво сказал Яглаф,  усаживаясь  в  кар
рядом со мной. - Если так пойдет дальше, отдел снова придется расширять.
     - А на какие шиши? - я не заводил  мотора.  Мне  никуда  не  хотелось
ехать. Даже домой. Все вдруг стало мне невыносимо  противно,  и  противнее
всего - работа, которой я здесь занимался. Раньше  было  легче,  раньше  я
видел в ней хоть какой-то смысл. Но теперь, когда раз за разом мы засекали
лишь никчемных людишек типа Лиммеля,  когда  основной  нашей  целью  стало
просто избавление от них, возможно более быстрое и дешевое,  но  при  этом
гуманное, только гуманное - теперь все, что мы делали, представлялось  мне
гнусной и никчемной игрой.
     - Не пускать же все на самотек, - подумав, сказал Яглаф.  -  Деваться
некуда, деньги найдутся.
     - Эт-то точно, - ответил я.
     Действительно, не пускать же все на самотек.  Если  этому  Лиммелю  и
всем другим никчемным людишкам вроде него дать понять, как мы тут живем на
самом деле, если позволить им оставаться, то ничего хорошего из  этого  не
получится. Они бегут от трудностей в своем  мире,  ожидая,  что  где-то  в
одном из параллельных миров их ожидает райская и беспечная жизнь, что  они
могут где-то найти свое место. Чушь! Таким, как  Лиммель,  не  может  быть
места ни в одном из миров. Такие, как он, нигде не нужны. А  те,  кто  нам
действительно оказался бы нужен, очень  редко  бегут  в  другие  миры.  За
последний год я встретил среди беглецов лишь одного достойного человека. А
остальные... Остальные бежали, даже не попытавшись хоть  что-то  понять  в
том спектакле, что мы перед ними разыгрывали. Было время,  когда  я  играл
свою роль в этом спектакле с воодушевлением, когда я  верил,  что  помогаю
этим людям определиться, стать лучше, попытаться найти  себя  в  следующем
мире на их пути. Но это время прошло. И я не знаю, во что верю сегодня.  Я
только чувствую, что ложь - даже  из  самых  лучших  побуждений  -  всегда
отвратительна.
     Хотя бы на часок забыть обо всем этом, подумал я. Хотя бы  на  часок.
Вот сейчас заехать в управление, доложить о  результатах,  дать  отбой  по
отделу - и домой. Я тронул кар и не спеша поехал к центру.
     - Твои ребята неплохо поработали сегодня, - сказал я  Яглафу.  -  Мне
понравился тот, в луже крови.
     - Стажер, ты его не знаешь. Студент, подрабатывает.  Отлежал  свое  и
побежал на лекции.
     - Натурально было сделано. Лиммель так побледнел, что я  испугался  -
не упал бы в обморок.
     - Интересно, что он о нас сейчас думает?
     - А мне вот совсем не интересно, - буркнул я. - Мне другое  интересно
- где мы  еще  аккумуляторы  добывать  будем.  Ведь  конец  квартала,  это
последний был, - я остановил кар перед управлением.
     - Да брось ты расстраиваться заранее, - сказал Яглаф, выходя.
     Мы поднялись наверх. Он пошел переодеваться, а  я  завернул  к  шефу.
Дагман встретил меня в дверях.
     - Извини, Гайт, - сказал он, и сердце у меня упало. - Я  понимаю,  ты
устал. Но дело такое, что больше некому, - и он развел руками.
     Я молчал.
     Я все понимал, но молчал.
     Я понимал, что больше некому, что никто не  справится  с  этим  лучше
меня, что это надо сделать, что все  равно  это  придется  сделать,  но  я
молчал.
     - Не обижайся, Гайт, - снова заговорил  шеф.  -  Я  сам  не  уйду  из
управления, пока ты не закончишь операцию. Даю тебе честное слово. Мы  все
будем на посту. Но кроме тебя  это  сделать  некому,  ты  же  знаешь.  Его
засекли полчаса назад, и патрульные погнали его к Полигону. Действуй,  как
сочтешь нужным. Если хочешь - надевай мундир и устраивай на  него  облаву,
гони его назад к машине. Пусть убирается восвояси. Полчаса, от силы час  -
и работа сделана. Но сделать ее необходимо, Гайт.
     От силы час! Черта с два - час! А если там  вдруг  прибыл  настоящий,
стоящий человек  -  что,  так  и  заставить  его  убираться  восвояси?  Не
поговорив, не поняв? От силы час! Если так, то какой вообще смысл во всем,
что мы делаем? И достойно ли то,  что  мы  защищаем,  такой  защиты?  Куда
гуманнее было бы тогда вооружиться автоматами и расстреливать безо всякого
разбирательства всех, кто к нам прибывает. Нет, сегодня  мне  до  дома  не
добраться, сегодня мне не забыть о своей проклятой работе. Опять  придется
сидеть в погребке у Клемпа, пить казенное пиво,  курить  казенные  сигары,
расплачиваться казенными деньгами, врать и слушать вранье.
     Я молча повернулся и вышел.
     До  чего  же  мне  все  это  надоело,  думал  я,  шагая  по  коридору
управления. Ну разве за этим я прибыл сюда, разве  в  этом  мое  жизненное
предназначение? И разве затем мы, жертвуя собой, испытывали первые  машины
времени,  чтобы  прожженные  политиканы  взялись  решать  с   их   помощью
демографические проблемы, направляя отверженных странствовать  из  мира  в
мир? Разве об этом мы мечтали, когда один за другим уходили в параллельные
миры без надежды на возвращение?
     Нет, в конце концов я не выдержу. Я достану из  подвала  свою  старую
машину времени, я утащу со склада несколько аккумуляторов и отправлюсь как
можно дальше отсюда.
     Мне здесь не нравится.





                            ДЕНЬГИ ДЕЛАЮТ ДЕНЬГИ


     Тинг вернулся поздно вечером.
     Арни достаточно было бросить на друга один-единственный взгляд, чтобы
понять: дело плохо.
     Тинг весь сиял, буквально светился  от  переполнявших  его  радостных
чувств, и это могло  означать  лишь  одно  -  он  снова  влез  в  какую-то
авантюру, и расхлебывать все снова, как бывало уже десятки  раз,  придется
ему, Арни. Он слишком хорошо знал своего друга, знал, что тот  неисправим,
что никакие  неприятности  не  заставят  его  в  следующий  раз  держаться
осторожнее, что, едва выбравшись из одной беды, он тут же норовит  залезть
в следующую. Но всякий раз он надеялся на лучшее - и потому спросил:
     - А где отражатель? Ты что, потерял деньги?
     Отражатель был им крайне необходим. Нужны были также восемь  заслонок
для  регулятора  смещения,  магнитный  обтекатель  и   скамблер.   И   еще
многое-многое другое - если бы вдруг случилось чудо,  и  у  них  оказалось
достаточно денег, Арни не задумываясь составил бы список из полутора сотен
крайне необходимых для починки звездолета деталей. Но без  них  еще  можно
было как-то обойтись. Обойтись без отражателя  было  невозможно.  Разобрав
сегодня утром верхний блок  двигателя  смещения,  Арни  понял:  со  старым
отражателем они не  смогут  даже  взлететь.  И  потому,  тяжело  вздохнув,
отсчитал Тингу полторы сотни проглотов и послал  его  на  окраину  города,
туда,  где  в  мелких  лавчонках  можно  было  по  дешевке  купить   любую
подержанную деталь. Новый отражатель обошелся  бы  больше,  чем  в  тысячу
проглотов, на такую трату Арни не мог решиться.
     И вот Тинг вернулся - поздно вечером, сияющий и без отражателя.
     Не говоря ни слова он подошел к Арни, достал бумажник, вынул из  него
какую-то бумажку и, взяв ее за уголок, положил на пульт.
     - Вот! - с торжеством в голосе сказал он, проделав все это, и  отошел
в сторону.
     Арни осторожно взял бумажку и стал ее рассматривать. На первый взгляд
это была самая обыкновенная ланкарийская  банкнота.  Они  все  здесь  были
одного  размера  и  формы  вне   зависимости   от   номинала,   все   были
темно-зеленые, с портретом какого-нибудь местного  деятеля  в  рамке  и  с
причудливой вязью видимых на просвет водяных знаков. И в первое  мгновение
Арни подумал было,  что  Тингу  повезло,  что  он  нашел  где-то  банкноту
достоинством в тысячу или пятьсот проглотов. Или же выиграл ее в одном  из
местных игорных притонов - что, впрочем, было гораздо менее  вероятно.  Но
долго надеяться на такой благоприятный исход не пришлось:  почти  сразу  в
глаза бросились цифры 3 и 5.  А  потом  он  прочитал  и  надпись:  "три  с
половиной проглота".
     - Что это такое? - спросил он, поднимая глаза на друга. - Где  ты  ее
достал?
     - Купил, - скромно потупился Тинг.
     - Хм, - Арни пожал плечами. -  Ну  ладно,  купил  так  купил.  А  где
отражатель?
     - А на отражатель у меня денег не осталось.
     - То есть как не осталось?
     - Я же говорю тебе: я купил эту бумажку.
     - Купил бумажку в три с половиной проглота за полторы сотни? Да ты  в
своем уме?
     - Ну не совсем за полторы сотни. Он не  хотел  отдавать,  и  пришлось
добавить десятку из своих карманных денег...
     - Кто не хотел отдавать?
     -  Да  старик  этот.  Слушай,  Арни,   давай   ужинать.   Я   страшно
проголодался.
     - Ужинать? Ну нет, ужинать мы больше не будем.  Нам  надо  экономить,
чтобы было на что купить отражатель.
     - Дался тебе этот отражатель! Если хочешь знать, с этой вот штукой, -
Тинг подскочил и, схватив банкноту, помахал ей  перед  лицом  Арни,  -  ты
сможешь купить себе сотню отражателей! Тысячу отражателей!
     - Мне не нужна тысяча отражателей. Мне  нужен  один,  -  сказал  Арни
совершенно спокойно. Дорого  бы  он  дал  за  то,  чтобы  не  быть  сейчас
спокойным, чтобы разъяриться, треснуть по пульту кулаком а то  и  свернуть
на сторону нос на этой ухмыляющейся физиономии. Но давно  прошли  времена,
когда он способен был бушевать и пытаться вразумить Тинга. У  него  просто
вышел весь запас ярости, и осталась вместо нее лишь унылая  безнадежность.
А ударить кулаком по пульту -  он  слишком  хорошо  знал,  чем  это  может
кончиться. В их древнем,  слепленном  из  немыслимого  старья  и  неведомо
почему еще летающем звездолете он боялся лишний раз чихнуть.
     - Кончай переживать, старик, - сказал Тинг, садясь в кресло. -  Жизнь
прекрасна, и скоро я тебе докажу это.
     - Советую поспешить с доказательствами,  а  то  мы  действительно  не
будем сегодня ужинать. - Арни уселся в кресло напротив и  стал,  чтобы  не
видеть сияющую физиономию Тинга, рассматривать собственные руки.
     - Кончай ворчать, Арни, - пронять чем-нибудь Тинга, да еще  когда  он
был в приподнятом началом очередной авантюры настроении, было  невозможно.
- Лучше слушай. Как ты думаешь, откуда ланкарийцы берут деньги?
     - Наверное, из кошельков.
     - Да нет, я не об этом. Откуда,  по-твоему,  берутся  вот  эти  самые
бумажки?
     - Не знаю, - Арни пожал  плечами.  -  С  монетного  двора,  наверное.
Печатают, как и везде.
     - А вот и  нет.  Ни  за  что  не  догадаешься!  Их  не  печатают,  их
выращивают, - и он замолчал в ожидании эффекта.
     - Ну и что? - спросил Арни все тем же унылым голосом.
     - А то, что эти вот бумажки - на  самом  деле  не  бумажки,  а  самые
настоящие живые организмы!
     Арни молча покрутил пальцем у виска.
     - Старик, я тоже так поначалу думал. Честное  слово,  они  живые!  Да
вот, пожалуйста, -  он  подскочил  к  полке,  достал  толстенный  валютный
справочник. - Так, Лабегия, Лакромия, Ланбадия...  Вот,  Ланкария.  Читаю!
Денежная единица - проглот, межзвездный  курс...  стабильность...  уровень
инфляции за последние восемьсот лет... так, так... где же это?... А,  вот,
нашел. "В целях  обеспечения  невозможности  подделки  денежных  знаков  в
качестве таковых используется специально выведенный вид живых организмов".
Вот, читай, - и он сунул книгу прямо под нос Арни.
     Арни несколько раз прочитал последнюю фразу.
     - Ну и что? - спросил он, посмотрев на Тинга.
     - А то, - Тинг вдруг сорвался с места и бросился в шлюз. Было слышно,
как он ворочает там задвижками наружного люка. -  А  то,  -  повторил  он,
вернувшись, - что мы теперь сможем получить местную валюту  практически  в
неограниченных количествах. Если будем соблюдать осторожность, конечно,  -
и он покосился в сторону шлюза.
     - Ты что, сдурел?
     - Ты лучше послушай. Оказывается, бумажки достоинством в целое  число
проглотов - это женские экземпляры. Всякие там десятки, сотни и так далее.
И они не могут размножаться без мужских  экземпляров,  у  которых  нецелые
номиналы. Тебе когда-нибудь такие здесь попадались?
     - Нет.
     - Вот то-то и оно, что не попадались. Это  же  страшная  редкость,  и
потому они в большой цене. К тому  же  они,  как  правило,  очень  мягкие,
быстро рвутся и погибают. Вот пощупай, только осторожно.
     Арни пощупал. Бумажка действительно была на ощупь мягкая, как  тонкая
тряпочка.
     - Мужчины, они всегда более уязвимы, - вздохнул Тинг. - Зато  обычные
бумажки  здесь  служат  очень  долго,  потому  что  сами  залечивают  свои
повреждения. Достаточно подержать их на свету. Фотосинтез, сам  понимаешь,
недаром же они зелененькие. Ну да нам до этого дела нет, мы тут  долго  не
будем задерживаться. Сколотим капитал - и  фюить...  -  он  присвистнул  и
взмахнул рукой. - Только они нас и видели.
     - И как же, интересно знать, ты  думаешь  их  размножать?  -  спросил
Арни. Не верилось ему в эту затею. И не потому не верилось, что идея живых
денег казалась невозможной. В конце концов, чего только ни повидали они  с
Тингом за время своих долгих странствий по Галактике.  И  в  существовании
живых  организмов  в  форме  денежных  знаков  не  было  ничего   особенно
удивительного - генная инженерия за тысячи лет развития совершила  гораздо
более впечатляющие  чудеса.  Что  в  этом  сложного  -  закодировать  рост
организмов  таким  образом,   чтобы   они   принимали   форму   одинаковых
прямоугольников с определенным  образом  расположенным  узором?  Рекламные
компании  давным-давно  добились  гораздо  более   впечатляющих   успехов.
Достаточно вспомнить хотя бы  комариков  с  Анавесты,  которые  умудрялись
кусать человека так слаженно, что расположение укусов формировало  рекламу
компании, производящей репеллент - от одного воспоминания об этой  рекламе
у Арни снова зачесалась когда-то искусанная рука. А гусеницы с  Падайзана,
которые, вместо того, чтобы плести  кокон,  за  каких-то  полчаса  одевали
человека с ног до головы в  одежду  произвольного  фасона?  Нет,  в  живых
банкнотах не было ничего удивительного. Удивительным было бы другое - если
бы им с Тингом в самом  деле  удалось,  как  минимум,  выбраться  из  этой
истории без особенного ущерба.  Но  в  возможность  подобного  чуда  Арни,
конечно, не верил.
     - Все очень просто, - принялся, между тем, рассказывать Тинг. - Я все
разузнал. Надо положить эту бумажку  вместе  с  обычными  банкнотами  -  а
дальше  все  произойдет  само-собой.  У  тебя  ведь  оставалось  несколько
сотенных? - и он потянулся  к  шкафчику,  в  котором  хранились  их  общие
финансы.
     - Ну нет! - Арни вскочил и закрыл шкафчик своим телом. - Еще чего  не
хватало! Сотенные бумажки на всякие авантюры тратить.
     - Но пойми же, старик, не мелочь же нам размножать, - пытался убедить
его  Тинг,  но  Арни  был  непреклонен.  В  конце  концов  Тингу  пришлось
смириться. Он со вздохом достал из своей куртки несколько мятых бумажек по
одному  проглоту,  аккуратно   их   расправил   и,   вложив   в   середину
образовавшейся пачки купленную им заветную банкноту,  положил  это  все  в
бумажник.
     - Смотри, старик, - сказал он со вздохом. - Не  пришлось  бы  нам  об
этом пожалеть. Вдруг на эту мелочь вся сила из моей банкноты уйдет  -  где
тогда мы еще такую достанем?
     Ужинали они в молчании.
     Проснувшись, Тинг первым делом кинулся к лежащему на полке бумажнику.
Раскрыв его, он заглянул внутрь - и у Арни, наблюдавшего за за этой сценой
с величайшей тревогой, отлегло от сердца. Достаточно  было  посмотреть  на
Тинга, чтобы понять - надежды его не оправдались.  И  даже  более  того  -
случилось что-то совершенно неожиданное.
     - Ну как? - осторожно спросил Арни, еще не веря в удачу.
     - Слушай, это случайно не твоя работа?
     - Что ты имеешь в виду?
     - Они же  все  сморщились,  -  Тинг  подошел  к  столику  и  принялся
вытряхивать на него содержимое бумажника. - И почернели. Арни, да  что  же
это такое?
     Арни встал и подошел ближе. На  столике  вместо  банкнот,  положенных
вчера в бумажник, лежали какие-то грязные, сморщенные обрывки, на  которых
с трудом различались буквы и цифры. И  только  одна  бумажка  -  вчерашняя
злосчастная трешка, которую Тинг притащил вместо отражателя, лежала  среди
всего этого мусора и лоснилась на свету, как будто краска на  ней  еще  не
просохла.
     - Арни, это ты так пошутил? - снова спросил Тинг жалобным голосом.
     - Да как ты мог подумать такое? - возмутился Арни.
     - Извини, - они слишком хорошо знали друг друга, чтобы Тинг мог  хоть
на секунду усомниться в честности Арни. - Извини, я не хотел тебя обидеть.
Но почему они почернели?
     - Наверное, так полагается. Скажи спасибо, что я не дал тебе загубить
все наши капиталы.
     - А может, они  еще  выправятся?  -  Тинг  взял  один  из  сморщенных
обрывков, попытался его расправить - но  тот  расползся  у  него  прямо  в
руках. - Да нет, непохоже. Тот старикан говорил, что бумажка должна просто
толстеть, пока не станет толщиной в палец.  А  потом  она  распадается  на
обычные денежки.
     - Тот старикан, наверное, тебя просто надул. Что-то не  верится  мне,
что здесь так вот просто можно выращивать деньги.  Насколько  я  помню,  в
валютном справочнике не сказано,  чтобы  здесь  были  какие-то  выдающиеся
темпы инфляции.
     - Думаешь, обманул? - Тинг сжал кулаки. - Ну  тогда  это  ему  дорого
обойдется! Я этому хухрику все ребра пересчитаю, - он кинулся  к  вешалке,
надел куртку.
     - Ты куда? А завтрак?
     - К черту завтрак! - послышалось  из  шлюза.  -  Я  из  него  все  до
последнего проглота вытрясу!
     Останавливать Тинга смысла не имело - Арни  знал  это  по  опыту.  Он
тяжело вздохнул, не спеша позавтракал и снова полез в двигательный  отсек,
прикидывая, нельзя ли все-таки как-нибудь использовать старый  отражатель.
За ночь у него созрела одна интересная идея.  Если  вдруг  получится,  они
смогут улететь хоть сегодня, и тогда, глядишь,  удастся  избежать  крупных
неприятностей с этими дурацкими размножающимися  банкнотами.  В  том,  что
неприятности эти грядут, Арни  не  сомневался.  Он,  правда,  не  особенно
беспокоился за Тинга, поскольку давным-давно убедился,  что  тому  удается
выйти сухим из воды при самых невероятных стечениях обстоятельств - но ему
постоянно приходилось переживать и за собственную судьбу, и за  судьбу  их
совместного предприятия. С самого начала, когда,  купив  по  дешевке  этот
невероятно  старый  звездолет,  они   занялись   с   Тингом   межзвездными
перевозками, предприятие их находилось на грани полного банкротства.  Едва
им удавалось заработать хоть немного денег, взявшись за самые  невероятные
заказы, как подходил срок уплаты очередного долга, и вся прибыль  исчезала
без остатка. Другие давно бы бросили это дело,  убедившись  в  полной  его
бесперспективности - но они с Тингом держались. Тинг - просто потому,  что
все неприятности проходили как-то совершенно мимо его сознания. Он жил - и
жил неплохо, а иногда так прямо отлично - лишь настоящим моментом, оставив
другу все заботы о будущем, целиком полагаясь на его  предусмотрительность
и здравый смысл, что не мешало ему, однако, постоянно ввязывать их обоих в
самые странные авантюры. А Арни был из тех, кто привык тянуть лямку  и  не
склонен был бросать однажды начатое дело. Конечно, основные  неприятности,
которые проходили мимо сознания Тинга,  обрушивались  именно  на  него,  и
особенно  обидно  ему  было,  когда  неприятности  эти   случались   из-за
очередного любовного приключения Тинга. Конечно, на  него  же  выпадала  и
основная работа по обслуживанию и ремонту звездолета - Арни был мастером в
своем деле, и он просто не подпустил бы Тинга с  его  неумелыми  руками  к
тонким механизмам звездолета. Но Арни не считал себя обиженным и не думал,
что отдувается за двоих. Во-первых,  они  с  Тингом  были  друзьями,  и  в
трудную минуту он мог во всем на друга положиться - а  это  что-нибудь  да
значит. Ну а во-вторых, Тинг, при всей своей безалаберности,  умел  быстро
сходиться с людьми, и он взял на себя все  заботы  по  заключению  всякого
рода контрактов - заботы, от которых Арни был рад избавиться. А постоянные
трудности при выполнении этих контрактов -  что  ж,  в  таком  рискованном
деле, как частные космические перевозки, нельзя рассчитывать на одни  лишь
удачи.
     Если бы не авантюры, в которые то и дело ввязывался Тинг, рассчитывая
поскорее разбогатеть, все было бы прекрасно. И Арни, копаясь в  двигателе,
надеялся, что эта авантюра с размножающимися деньгами, закончится не столь
уж большими потерями. В конце концов, полтораста проглотов - не  столь  уж
большие деньги. И если Тингу удастся все-таки заключить контракт,  которым
он занимался последнюю неделю, то с  аванса  можно  будет  расплатиться  с
долгами и, наконец, улететь с этой надоевшей Ланкарии. И так каждый лишний
день стоянки на запасном поле местного космодрома обходился  им  в  добрый
десяток проглотов - это не говоря о расходах на еду и на развлечения Тинга
в городе, от которых он,  конечно,  отказаться  не  мог.  Запретить  Тингу
транжирить деньги Арни был не в состоянии - не у каждого  поднимется  рука
отнять у ребенка любимую игру. А для Тинга такой игрой была сама жизнь,  и
относился он к этой жизни как большой ребенок.
     Вернулся Тинг к обеду, и по его сияющей физиономии Арни сразу  понял,
что все его надежды рухнули.
     - Ну как, - осторожно спросил он. - Пересчитал этому старику ребра?
     - Нет. Я, оказывается, сам виноват.  Представляешь,  -  Тинг  залился
смехом, - эти твари - ну банкноты местные - страшно ревнивы. Ну прямо  как
настоящие женщины, честное слово. Их можно складывать с  мужской  бумажкой
только по одной, а то они помирают от ревности. Эх, женщины...  Ну  давай,
доставай сотню.
     Арни молча сложил кукиш и сунул его под нос Тингу.
     - Но Арни, неужели мы будем мелочиться?
     - Ты бы и вчера не мелочился.
     - Ну вчера я не знал одной существенной детали. Кто же  мог  подумать
что они, ха-ха-ха, просто мрут от ревности?
     - А сегодня ты все существенные детали знаешь?
     - Ну дай хотя бы четвертной.
     Арни молча покачал головой. С трудом удалось  Тингу  уломать  его  на
десятку, и, обиженный на друга, он с полчаса, наверное, насупленно молчал,
что было для Тинга  очень  долго.  Но  после  обеда,  положив  бумажник  с
банкнотами на полку и наказав Арни не открывать его без  нужды  (мало  ли,
вдруг они еще  и  стеснительны  -  засмеялся  он  неожиданной  мысли),  он
приоделся и  отправился  в  город,  заявив,  что  идет  договариваться  об
отсрочке в заключении контракта.
     - Ты совсем спятил? - только и успел сказать ему вслед Арни.
     - Не беспокойся, еще не совсем, - сказал Тинг и скрылся.
     Арни знал по  опыту,  что  дальнейшее  развитие  событий  -  до  того
момента,  когда  им  придется  выпутываться  из  ситуации  уже  совершенно
безнадежной - находится уже вне  его  власти.  Ему  осталось  лишь  тяжело
вздохнуть и снова заняться ремонтом. Похоже, идея  со  старым  отражателем
все-таки  сработает.  Жаль  только,  что  эти  его  многочисленные   идеи,
воплощенные в жизнь - иначе их старая развалина давным-давно  пошла  бы  в
металлолом, а не болталась по всей Галактике -  некому  было  продать.  Те
немногие сорвиголовы, которые умудрялись летать  на  столь  же  изношенных
кораблях, сами постоянно сидели без денег, а нормальная исправная  техника
успешно работала без такого рода усовершенствований.
     Тинг вернулся за полночь, когда Арни уже спал.
     - Уфф, - сказал он присев на постель к другу. -  Насилу  уломал.  Они
хотели, чтобы мы вылетали завтра.  Вернее,  уже  сегодня.  Но  согласились
подождать - я сказал, что у нас барахлит двигатель смещения. Что с  тобой,
Арни?
     Тот только тихо простонал в ответ. Слов у него не было.  Он  понимал,
что это все безнадежно, что это так или иначе должно было произойти  -  но
он предпочел бы не знать, что избавление от тинговой авантюры было  совсем
рядом. Не попадись Тингу в руки эта  дурацкая  бумажка...  Да  что  теперь
думать? Он ни слова не говоря отвернулся  к  стене  и  натянул  одеяло  на
голову. Разговаривать сейчас с Тингом было свыше его сил.
     Но наутро их ждали новые неприятности. Проснувшись, Тинг первым делом
кинулся к лежащему на полке бумажнику, раскрыл его, достал  оттуда  трижды
проклятую трех с половиной проглотовую банкноту и с недоумением  посмотрел
вокруг.
     - Слушай, Арни, ты не брал отсюда денежку? - спросил он с надеждой  в
голосе.
     Арни отрицательно покачал головой,  встал  и  подошел  посмотреть.  В
бумажнике больше ничего не было. Ни следа вчерашней десятки. Тинг чуть  не
наизнанку его вывернул - бумажник был совершенно пуст. Накануне  там  хоть
оставались какие-то обрывки от погибших бумажек, а теперь...  Но  Арни  не
надеялся, что история с ланкарийскими деньгами так вот просто  завершится.
Он давным-давно перестал надеяться на такие удачи. И оказался, как всегда,
прав.
     За завтраком Тинг  был  молчалив,  что-то  сосредоточенно  обдумывая.
Поев, он сказал:
     - Придется снова старикана этого разыскивать, если он еще  не  уехал.
Дай-ка мне десятку, что ли, заодно куплю продуктов каких-нибудь.
     Арни достал из шкафчика бумажник с их общими финансами, сел к  столу.
Из бумажника торчал край какой-то купюры. Нехорошее предчувствие  кольнуло
его в сердце. Он раскрыл бумажник и остолбенел.
     Отделение, в котором лежали их запасы местной валюты, было  в  полном
порядке. Но другое, более толстое отделение, где лежало все, что  осталось
у них после последних выплат - бог ты мой, что там  творилось!  Как  будто
маленький  ребенок  изрезал  банкноты  ножницами  -   обрезки   и   клочки
разноцветных бумажек тут же как конфетти усыпали колени Арни - и вместе  с
ними упало и сочно шлепнулась на пол что-то плоское.
     - Ч-что, что это такое? - еще не понимая, спросил  Арни.  Он  понимал
пока лишь одно - они с Тингом остались практически без денег. И теперь  им
нечем будет оплатить не то что стоянку в космопорте,  но  даже  таможенный
сбор при вылете. А значит, впереди  было  неизбежное  банкротство,  и  эта
старая развалина должна была пойти с  молотка  на  металлолом  -  вряд  ли
найдется дуралей, который согласится купить ее в качестве звездолета.
     Тинг, между тем, нагнулся и вдруг радостно заорал:
     - Уррра-а-а! Это же она, Арни,  наша  десятка.  Она  растет!  Смотри,
какая она уже толстая!
     - А ну-ка дай ее сюда, - вкрадчивым голосом сказал Арни.
     - З-зачем? - Тинг спрятал банкноту за спину.
     - Чтобы разорвать эту дрянь к чертовой матери!
     - Да ты что? Почему?
     - Потому, что эта твоя дрянь переползла и слопала наши деньги. Я хочу
разорвать ее, чтобы она не слопала нас самих.
     - Но Арни, опомнись. Она же не ест людей. Все, что  ей  нужно  -  это
несколько бумажек, причем  безразлично  каких.  Можно  вообще  кормить  ее
однокредитовыми банкнотами...
     - Так ты, выходит, знал?!
     - Н-ну... Видишь ли, я боялся рассказать тебе об этом сразу. Ты  ведь
ни за что бы тогда не согласился. Я же не знал, как она быстро  ползает...
Старик вообще об этом ничего не говорил.
     - Однокредитовыми банкнотами, говоришь, ее кормить можно?
     - Да. И говорят, что ей хватит десятка бумажек - они  же  из  плотной
бумаги делаются.
     - Тебя обманули, друг мой, - Арни вытряхнул остатки от  их  капиталов
на стол. - Здесь было больше двадцати сотенных. Ну и еще кое-какая мелочь.
     Тинг виновато шмыгнул носом. Потом сказал рассудительно:
     - Ну теперь-то ведь ничего не поправишь.
     - Вот в этом я с тобой совершенно согласен, - стараясь наполнить свой
голос сарказмом, сказал Арни. Но сарказм плохо давался ему сейчас.  Не  до
сарказма ему было - происшедшее буквально сразило  его  наповал.  Что-либо
поправить действительно было невозможно - то, что осталось от  денег,  уже
ни на что не годилось. Разве что на прокорм этой твари.
     - Арни, но у нас же остались местные бумажки. На первое время  хватит
- а потом денег будет столько, что ты позабудешь о потерянном.
     Арни ничего не стал отвечать. Как-то неожиданно быстро даже для  него
самого вернулось к нему полное спокойствие. А чего ты еще ждал? -  спросил
он сам себя. Ведь знал же с самого начала, что добром все это не кончится?
Знал. Знал, что расхлебывать придется тебе самому? Знал. Ну так  и  нечего
паниковать и расстраиваться - надо работать. Все получается так, как хотел
того Тинг, и ничего им иного теперь не  остается,  кроме  как  постараться
действительно вырастить местные деньги. И  побольше,  чтобы  действительно
рисковать за дело, а не по мелочи.
     Он раскрыл другое отделение бумажника,  пересчитал  проглоты.  Хорошо
еще, эти твари не приучены к каннибализму, своих  не  едят.  Всего  у  них
оставалось шестьсот пятьдесят проглотов с мелочью. Надо  было  по-хорошему
распорядиться этими деньгами. Позавтракав, друзья  тщательно  спланировали
свои грядущие затраты. Злосчастная  десятипроглотовая  бумажка  лежала  на
столе перед ними, раздувшаяся, как вафля.  Она  теперь  мало  походила  на
банкноту  -  только  рисунки  по   обеим   сторонам   напоминали   об   ее
происхождении. Но поверх этих рисунков уже явственно обозначился намек  на
проявляющуюся  банковскую  бандероль,  и  Арни  подумалось,   что   генные
инженеры, которые когда-то выводили эту тварь,  были  изрядными  пижонами,
раз дошли до такого натурализма. На положенные  рядом  обрывки  безнадежно
испорченных денег эта тварь не реагировала -  Тинг  сказал,  что  она  уже
наелась и теперь должна только созреть где-нибудь на свету. Долго  ли  она
будет созревать, он не знал.
     Из  оставшихся  денег  Арни  выделил   три   сотенных   бумажки   для
воспроизводства, а с остальными деньгами отправил  Тинга  в  город,  чтобы
тот, не привлекая внимания, разменял их на галактические кредиты, на самые
мелкие однокредитовые бумажки. При нынешнем  курсе  проглота  должно  было
получиться кредитов восемьдесят - но Тинг принес лишь шестьдесят и  полные
карманы  жевательной  резинки.  Он  не  решился  обменивать  проглоты   на
однокредитовые бумажки, чтобы не привлекать внимания, и целый день шатался
по  небольшим  лавчонкам,  совершая  для  отвода  глаз   мелкие   покупки.
Шестидесяти кредитов должно  было  хватить,  а  резинка...  Что  ж,  когда
кончатся запасы провизии, будем жевать резинку, мрачно подумал Арни.
     Затем потянулись дни ожидания. Четыре бывших банкноты, положенные  на
свет, постепенно разбухали, становясь все более похожими  на  целые  пачки
денег, а друзья, перейдя на хлеб и воду, с  нетерпением  ждали,  когда  же
полностью отделятся от этих  пачек  уже  совершенно  четко  обозначившиеся
белые в зеленую полоску банковские бандероли, и можно будет, расплатившись
с долгами, пойти в город и на радостях гульнуть как следует. Пару раз Тинг
ходил на окраину, туда, где  встретил  продавшего  ему  трех  с  половиной
проглотовую бумажку старика, чтобы расспросить о том, что  делать  дальше,
но того и след простыл. Спрашивать у кого-то еще он, конечно, не решился.
     Но вот настал, наконец, день, когда первая купюра  -  та  самая,  что
сожрала столько кредитов - уже не напоминала ничего, кроме пачки  банкнот.
И друзья решились. Арни взял кухонный нож, осторожно перерезал  бандероль,
и банкноты - не меньше сотни! - рассыпались по  столу.  К  их  величайшему
удивлению, оказались  они  самого  разного  достоинства  -  здесь  были  и
однопроглотовые бумажки, и трешки, и пятерки, и более солидные номиналы, и
даже - к их величайшей радости  -  одна  банкнота  достоинством  в  тысячу
проглотов. Но больше всего - едва ли не три  четверти  денежных  знаков  -
оказалось мужских экземпляров с нецелыми номиналами.  Тинг  радовался  как
ребенок. Еще бы - если за каждую из таких бумажек брать хотя бы по  сотне,
это уже с лихвой окупило бы все их затраты на ремонт и стоянку звездолета.
Конечно, продавать их придется с осторожностью, но Тинга это нисколько  не
смущало. Он вообще не любил  тревожиться  заранее.  Даже  Арни,  глядя  на
радость друга, заразился его веселием,  и  до  самой  ночи  они  сидели  и
строили планы на будущее. Смущало только одно -  банкноты  были  пока  что
слишком мягкие, влажноватые на ощупь, и на месте, где  должен  был  стоять
номер, были видны только какие-то размытые узоры. Но Тинг со  свойственной
ему беззаботностью постановил, что со временем все придет  в  порядок.  Он
даже Арни сумел на какое-то время заразить своим энтузиазмом.
     В тот вечер они распили давно припрятанную бутылку шампанского.
     Но среди ночи Арни проснулся и от  внезапно  вернувшейся  тревоги  не
смог заснуть до утра.
     После того, как через несколько дней созрели  оставшиеся  три  пачки,
внутренность  их  звездолета  стала   напоминать   подвалы   банка   после
наводнения: повсюду были  развешаны  на  просушку  банкноты  всевозможного
достоинства, ярко светили установленные Арни лампы, от малейшего дуновения
сквозняка все наполнялось ласкающим слух шелестом  купюр.  Постепенно  они
подсыхали, становились жестче, их окраска, вначале несколько  бледноватая,
стала темно-зеленой, как у настоящих ланкарийских денег.
     И только номера так и не появлялись.
     Постепенно даже до Тинга дошло, что это  неспроста.  Посоветовавшись,
друзья решили попробовать скопировать номер с настоящей  купюры.  Поначалу
это показалось делом совсем несложным - Арни  даже  изготовил  специальный
перенастраиваемый штамп для нанесения краски. Но  дальше  дело  не  пошло.
Краска или не хотела держаться на купюрах или,  когда  испытывался  другой
состав, наоборот  расплывалась.  Несколько  раз  Тинг  безуспешно  пытался
разыскать давешнего старичка, но тот как сквозь землю провалился.
     И тогда друзья решили рискнуть.
     Они вышли на дело во второй половине дня, когда толчея  в  космопорте
достигала апогея, и была наибольшая  вероятность  провернуть  мероприятие.
Как всегда в таких случаях, инициативу взял на себя Тинг, Арни должен  был
держаться в стороне и прийти на помощь в случае, если  бы  другу  пришлось
плохо.
     Друзья  с  разных  сторон  вошли  в  здание  космопорта  и  точно   в
назначенное время  оказались  перед  стойкой  бара  где-то  в  районе  сто
тридцатого этажа. Арни немного задержался, делая вид, что читает  какое-то
объявление, а Тинг, усевшись перед стойкой, протянул бармену банкноту  без
номера.
     - Налей-ка мне, приятель, пива.  И  бутерброд  с  икрой,  -  небрежно
бросил он.
     Бармен, казалось, даже не взглянул на бумажку и тут  же  протянул  ее
обратно. Все внутри у Арни похолодело.
     - Извините, но вас, видимо, кто-то обманул, - сказал он.  -  Банкнота
без номера.
     - Как это  без  номера?  Хм,  действительно.  Любопытно,  надо  будет
сохранить, - и  он  достал  заранее  припрятанную  настоящую  банкноту  из
другого кармана. Последнюю. - Эта, надеюсь, нормальная?
     - Нормальная, - бармен развернул бумажку и ткнул пальцем в  номер.  -
Вы, наверное, приезжий. Вот видите номер?
     - Вижу, - кивнул головой Тинг.
     - Так вы всегда проверяйте. А то  есть  тут  у  нас  жулики,  которые
норовят подсунуть фальшивку, - и он,  налив  Тингу  пива,  занялся  другим
клиентом.
     Арни, взглянув, как Тинг  пьет  и  закусывает  бутербродом,  сглотнул
слюну и отвернулся в сторону. А у Тинга и  пиво,  и  бутерброд,  казалось,
застревали в горле - но  он  старался  пить  как  можно  медленнее,  чтобы
оттянуть момент, когда придется взглянуть в глаза другу.
     В звездолет они возвращались в полном  молчании.  Мысли  у  них  были
невеселые, Тинг поминутно тяжело вздыхал, а Арни старался  не  смотреть  в
его сторону. Он одновременно и злился на друга, и жалел его.
     Только подойдя к звездолету, они заметили, что их там уже дожидаются.
     - Ну куда же вы  запропастились?  -  кинулся  им  навстречу  солидный
пожилой усач в форме санитарного инспектора. - Я уж думал, так  вас  и  не
дождусь. Открывайте скорее.
     - З-зачем открывать? - слегка дрожащим голосом спросил Тинг.
     - Ну как же, ежеквартальная проверка. У нас с этим  строго.  И  потом
всякие жалобы, претензии...
     - У-у-у нас нет никаких жалоб.
     - Тем лучше, быстрее закончим. А то рабочий день уже кончается.
     - А-а может, лучше завтра? - в робкой надежде спросил Тинг.
     - Нет уж давайте сейчас. Мне надо отчет сдать, - и  он  потряс  перед
Тингом какими-то растрепанными бумажками.
     Делать было нечего - друзья понимали, что старикан не отстанет. Тинг,
вздохнув, стал подниматься по лесенке ко  входному  люку,  Арни,  оттеснив
старикана, полез сразу за ним.
     - Слушай, Арни, ты взлететь сможешь? - зашептал Тинг, делая вид,  что
возится с ключами.
     - Попробовать можно...
     - Тогда я тяпну старикана чем-нибудь по башке, и дело с концом. Потом
высадим его где-нибудь.
     - Может, лучше взятку ему дать?
     - Чем? Бумажкой без номера?
     - Поймают, - с тоской в голосе сказал Арни.
     - Делать-то все равно нечего. Но ты не  волнуйся,  я  все  возьму  на
себя. Я и тебя могу тяпнуть, если хочешь. Только потом, когда  взлетим,  -
ради дружбы Тинг всегда был готов на любые жертвы.
     - Ну что вы там копаетесь? - не понимая,  что  сам  напрашивается  на
неприятности, спросил снизу старикан.
     - Сейчас, ключ заело, - Тинг, наконец, отворил люк и пролез внутрь. -
Иди, готовься к старту, - шепнул он Арни, пропуская его  вперед.  Старикан
уже пролезал в люк, менять что-либо в их планах было поздно. Оглушить  его
прямо в шлюзе оказалось неудобно, да к тому же могли увидеть снаружи  -  и
Тинг посторонился, пропуская инспектора в рубку.
     - Где тут у вас можно пристроиться? -  спросил  тот,  пролезая  боком
между  двух  веревок,  к  которым  прищепками  были  прицеплены  банкноты.
Увиденное, казалось, не произвело на него никакого впечатления, и это  так
удивило Тинга, что он упустил момент для  удара.  -  Вот  за  этот  столик
можно? - не дожидаясь ответа, старикан уселся и разложил  свои  бумаги.  -
Какой у вас регистрационный номер?
     Санитарная  инспекция  -  одна  из  самых   занудных   служб   любого
космопорта. Он задавал  массу  вопросов,  требовал  предъявить  справки  о
всевозможных прививках, об обеззараживаниях звездолета, карантинные бумаги
на все грузы за последние два года - и все  что-то  строчил  и  строчил  в
своих бумажках, не переставая бормотать себе под нос. И  только  закончив,
поднял голову и огляделся по сторонам.
     - А вы зря держите их в помещении,  -  сказал  он.  -  Погода  сейчас
сухая, вывесили бы снаружи.
     - К-как это снаружи? - опешил Тинг.
     - Ну обыкновенно, на веревочках. Только чтобы  ветром  не  унесло.  И
потом, - он встал, внимательно  пригляделся  к  развешанным  банкнотам.  -
Зачем вам столько этих половинок? Выбросите вы их к чертовой матери, а  то
неровен час они вам весь урожай загубят.
     - А что, - осторожно спросил Арни. - За них разве ничего не выручить?
     - Да не стоят они того, чтобы  с  ними  возиться.  Только  место  зря
занимают.  Вы  как,  по  договору  этим  делом  занялись  или  просто  так
попробовать решили?
     - П-по договору, - соврал Тинг.
     - П-просто так, - почти одновременно с ним произнес Арни.
     - По договору-то лучше, - словно не заметив разницы в ответах, сказал
инспектор. - Все-таки заранее знаешь, что получишь. Но зря вы с этим делом
связались. Так, ради интереса, еще можно, а выгоды в этом году не ждите  -
урожай, я слышал,  хороший,  банк  принимает  бумажки  на  верификацию  по
полпроглота за десяток.
     - За десяток каких?
     - Да любых, какая разница, -  старик  двинулся  к  выходу,  осторожно
раздвигая руками веревки с висящими банкнотами, потом остановился.  -  Вот
эти, кстати, тоже выбросить можете. Тысячепроглотовые  хождения  почти  не
имеют, вряд ли их у вас примут.  Да  и  пятисотки,  скажу  вам,  могут  не
принять. Ну, бывайте здоровы, - и он вышел наружу, затворив за собой люк.
     Минут пять в рубке стояла полная тишина. Потом Арни встал, подошел  к
пульту и  стал  что-то  подсчитывать  на  калькуляторе.  Тинг  не  решался
нарушить молчание.
     - А знаешь, - услышал, наконец, он, - если мы сдадим все  бумажки  по
такой цене, то нам, пожалуй, хватит на то,  чтобы  хорошенько  гульнуть  в
ресторане.
     В голосе у Арни не было сарказма.
     Только тоска.





                           НАПРЯГИТЕ ВООБРАЖЕНИЕ


     - Этот Джайк - последний болван,  -  сквозь  зубы  процедил  адмирал,
стараясь скрыть раздражение. Если бы не представитель  Союзников,  с  утра
торчавший в рубке, адмирал  Пинкер  устроил  бы  полковнику  Джайку  такой
разнос, что тот запомнил бы этот день до конца своей жизни. Но давать волю
гневу перед Союзником было бы в высшей степени неразумно. Союзники  должны
видеть флот единым и  сплоченным  организмом,  в  котором  не  может  быть
никаких разногласий, в котором подчиненный неукоснительно  выполняет  волю
начальства, а у начальства нет никаких причин для  выражения  недовольства
подчиненным.
     Адмирал взял в руки  бланк  с  только  что  полученным  донесением  и
прочитал еще раз:
     "Нами сегодня, 11.96.27.12, приняты сигналы  бедствия  от  планетоида
"Аттаил", находящегося в секторе ВМ Северной полусферы. Планетоид три часа
назад был атакован автоматическими снарядами кренбов. Характер  полученных
планетоидом повреждений уточняется. Анализ поступивших сигналов заставляет
предположить, что планетоид  полностью  небоеспособен.  В  соответствии  с
п.89.4 Устава мною, с учетом обстановки, выделены  для  эвакуации  личного
состава с планетоида четыре транспорта типа "Колпак" и  конвойный  крейсер
"Баонг",  которому  поручено   уничтожение   остатков   планетоида   после
завершения эвакуации. Командир отряда прикрытия полковник Джайк."
     - Вы будете отвечать, мой адмирал? - не поворачивая  головы,  спросил
советник Барро.
     - Нет! - не сдержался и все же рявкнул адмирал. - Пускай этот  болван
сам убедится в собственной непроходимой  тупости!  Посмотрим,  какую  рожу
скорчит после всего этого его превосходительство господин Координатор.
     Адмирал -  это  знали  все  вокруг  -  терпеть  не  мог  Координатора
Аргелана, которого знал еще  по  училищу  и  который  неизменно  умудрялся
обойти его в очередном звании. Он вообще не  любил  всех,  кто  оказывался
хоть в чем-то удачливее него самого. Среди его подчиненных таких,  конечно
же, быть не могло. Но вот среди тех, кто  от  него  не  зависел...  Однако
Координатора Аргелана адмирал  почему-то  выделял  среди  прочих  какой-то
особенной неприязнью. И, если какой-нибудь год назад  неприязнь  эта  была
практически абстрактной, поскольку  пути  их  почти  не  пересекались,  то
теперь, когда Аргелана назначили Координатором всех операций в этом районе
Галактики, от одного упоминания этого  имени  адмирал  Пинкер  приходил  в
ярость. Это, по  правде  сказать,  не  было  чем-то  необычным  для  него.
Подчиненные не  зря  прозвали  адмирала  "кипятильником",  и  редкий  день
обходился без того, чтобы хоть один из офицеров штаба не получал  от  него
разнос за какой-нибудь незначительный  проступок.  Доставалось  не  только
штабным - всем, кто попадался адмиралу под горячую руку. Причем полковнику
Джайку  в  последнее  время  доставалось  значительно  больше,  чем   всем
остальным, потому что,  на  свою  беду,  приходился  он  каким-то  дальним
родственником Координатору Аргелану - слишком дальним, чтобы надеяться  на
протекцию  со  стороны  Координатора,  но  недостаточно   дальним,   чтобы
рассчитывать на снисхождение со стороны адмирала.
     - Мне нужны последние данные разведки, советник,  -  буркнул  наконец
адмирал, когда немного успокоился.
     - Существенных изменений за последние часы не отмечено, мой  адмирал.
Продолжается  сосредоточение  сил  противника  на  южном  участке,  вблизи
скопления ПТЛ-66. Отмечена некоторая активизация в центральных секторах. В
остальном - ничего нового.
     - Мне это не нравится.  Мне  это  очень  не  нравится.  Почему,  черт
подери, они не реагируют  на  наши  перестроения,  а  информацию  об  этом
"Аттаиле" восприняли мгновенно? Как вы это можете объяснить?
     -  Боюсь,  мой  адмирал,  что  они  поняли,  что   стоит   за   этими
перестроениями. Во всяком  случае,  пока  что  они  действуют  оптимальным
образом и не оставляют нам пути для нанесения флангового удара. Правда,  я
надеюсь  на  скорое  изменение  ситуации,  особенно  после  этого  доклада
полковника Джайка. Что же касается "Аттаила", то еще не факт,  что  именно
они его атаковали, мой адмирал.
     - Что вы хотите этим сказать?
     - Не исключено, что полученный полковником Джайком сигнал бедствия не
соответствует, так сказать, действительности. Но, думаю,  гадать  нам  все
равно смысла не имеет. Там и  так  мы  получим  вскоре  сообщения  о  ходе
спасательной операции.
     - Какая спасательная операция, советник? Вы в своем уме? - адмирал не
привык выбирать выражения и не собирался отступать от своей обычной манеры
говорить из-за какого-то штатского. Советник Барро понял это с  первой  же
их встречи и решил пока не обращать внимания на манеры  "кипятильника".  В
конце  концов,  тот  не  был  непосредственным  начальником  советника   и
практически не мог повлиять  на  его  судьбу.  Что  же  касается  манер...
Советнику приходилось работать и с  менее  воспитанными  людьми.  В  конце
концов, главное - дело, и пока манеры  адмирала  не  мешают  работать,  их
можно игнорировать. Поэтому он ответил как ни в чем не бывало:
     - Джайк послал транспорты и конвойный крейсер. Думаю, в любом  случае
маневр этот не останется незамеченным. Кренбы как-то  да  прореагируют  на
него, и мы получим дополнительную информацию.
     - Пр-р-роклятые  камнееды!  -  вполголоса,  не  забывая  о  Союзнике,
прорычал адмирал. Присутствие  Союзника  все  больше  действовало  ему  на
нервы. Тем более теперь, когда обстановка все более  накалялась.  Союзник!
Адмирал  прекрасно  понимал,  кому  и  зачем  потребовался  союз  с  этими
Липучками, как  окрестили  их  люди  после  первых  же  контактов.  Только
политиканам, которые такими вот союзами, связывающими военных по  рукам  и
по ногам, стремятся оправдать  свое  существование.  Ни  один  из  военных
никогда не пошел бы на такую глупость. Даже ненавистный Аргелан -  и  тот,
будь у него возможность выбора, не стал  бы  рассуждать.  О  чем  и  зачем
рассуждать, если для полного  подчинения  Липучек  хватило  бы  нескольких
крейсеров? Через полгода все их миры были бы надежно нейтрализованы, а при
сопротивлении попросту уничтожены, и это стало бы оптимальным  решением  в
сложившейся ситуации. Но политиканы, конечно,  так  никогда  не  поступят.
Чтобы не остаться без  работы  и  доказать  свою  полезность,  они  станут
непременно заключать всяческие соглашения с кем угодно и по какому  угодно
поводу. И вот из-за всего этого он, боевой адмирал, один из  тех,  на  ком
держится могущество Земли, кому  человечество  обязано  расширением  сферы
жизненных интересов людей до размеров всей Галактики - он вынужден терпеть
присутствие этого чудища в своей боевой рубке и думать при этом,  как  бы,
не дай бог не нарушить какого-либо из пунктов протокола. Проклятье,  да  и
только!
     Адмирал обернулся и бросил быстрый взгляд на Союзника. Тот с утра  не
изменил положения, устроившись в одном из кресел третьего ряда.  Возможно,
он попросту спал. Протоколом, по крайней мере,  это  не  оговаривалось,  и
потому не давало адмиралу оснований для претензий. Рядом с креслом  стоял,
пожирая начальство глазами, рядовой с пузырьком талька в руках. Брюки его,
как и весь пол вокруг Союзника, были  усыпаны  белым  порошком.  Абсолютно
необходимая мера - иначе кто-нибудь мог бы прилипнуть к одному  из  следов
дорогого Союзничка. Рядовой, пожалуй, даже несколько  перестарался,  но  у
него были на то веские причины. Его предшественник сегодня  утром  получил
десять суток карцера за то, что кто-то из старших офицеров расквасил  себе
нос, наступив на след Липучки.  Будь  моя  воля,  подумал  адмирал,  вновь
поворачиваясь к пульту, эти Союзнички сидели бы закупоренными в бутылках и
вылезали бы оттуда лишь в случае необходимости  что-нибудь  склеить.  Иной
пользы от них адмирал не видел. Но такие мысли,  конечно,  он  держал  при
себе. Даже Координатор не  в  состоянии  изменить  протокол,  а  нарушение
протокола чревато немедленной отставкой. Такие случаи уже бывали. И  могут
повториться  в  будущем,  пока  этим  распоясавшимся  штатским   позволяют
управлять человечеством.
     - Мне не нравится, как вы работаете, советник, -  раздраженно  сказал
адмирал, еще не решив, на ком сорвать злость.
     - Чем вы недовольны, мой адмирал? - советник даже не повернул головы,
напряженно рассматривая что-то на своем экране.
     Отношение к нему адмирала  советника  мало  волновало.  Тот  мог  как
угодно самодурствовать на вверенном ему  флоте,  но  не  вправе  был  даже
задержать советника, если бы тому вдруг  вздумалось  срочно  вернуться  на
Землю. И в то же время  дело,  ради  которого  советник  Барро  прибыл  на
флагманский корабль, имело для адмирала Пинкера огромное значение.  Именно
это обстоятельство, эта унизительная зависимость от  какого-то  штатского,
его подчеркнутое, как казалось адмиралу, нежелание соблюдать  принятые  на
военном флоте нормы - за исключением, разве что, обращения "мой  адмирал",
которое советник вставлял едва ли не  в  каждую  фразу  -  с  каждым  днем
раздражало адмирала все больше. Ему казалось, что такое повед