Танит ЛИ

                           ВОССТАВШАЯ ИЗ ПЕПЛА






                               КНИГА ПЕРВАЯ


                        ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПОД ВУЛКАНОМ


                                    1

     Проснуться и не знать - где ты, кто ты, что ты - существо ли с ногами
и руками, зверь или хребет  огромной  рыбы  -  согласитесь,  это  странное
пробуждение.
     Но через некоторое время, распрямившись в темноте, я начала открывать
самое себя и осознала: я - женщина.
     Со всех сторон меня окружали тьма и беззвучие.
     В ноздри лез застоявшийся  горький  запах,  ладони  осязали  шершавую
коросту скалы. Я выползла из ниши и нашла место, где можно было встать  во
весь рост. Странное дело: вопрос о том, не слепа ли я, не занимал меня.
     Я двигалась ощупью по проходу; было холодно, но не  чувствовалось  ни
малейшего движения воздуха. Моя стопа с силой ударилась о  препятствие,  я
опустилась на колени и осторожно дотронулась до него. Ступенька, а за  ней
другие ступеньки,  грубо  высеченные  в  скале  и  почти  не  истоптанные.
Внезапно пришли на память другие лестницы из гладкого белого  материала  с
прожилками, скользкие как стекло, с глубокими выемками посередине ступенек
от бесконечного хождения бесчисленных ног - вверх-вниз, вверх-вниз...
     Осторожно и все так же на ощупь я поднялась по ступенькам. Считать их
мне не пришло в голову, но их было много - сотня по меньшей мере. А  затем
- ровное плоское пространство без ступенек.  Обрадовавшись,  что  лестница
кончилась, я по глупости ускорила шаг, но тут же  была  наказана  за  это.
Внезапно площадка оборвалась - и я закачалась на краю невидимой  пропасти,
словно танцовщица, а затем отпрянула назад и спаслась.  Сорвавшиеся  камни
упали в бездну. Я долго слышала их грохот по отвесной скалы.
     Мною овладел ужас. Как я могу идти дальше, ничего не видя?  Следующая
ошибка будет роковой, а я знала - еще не ведая, кто  я  -  что  моя  жизнь
важна для меня. И  еще  я  чувствовала  злое  противостояние  некой  силы,
которая затеяла  неравную  битву  со  мной  в  кромешной  тьме.  Эта  сила
возбуждала во мне страх и ненависть.
     Встав на четвереньки, я медленно двинулась вперед, по  левую  сторону
пропасти. Мгновение  спустя  моя  вытянутая  рука  повисла  в  пустоте.  Я
повернула назад, двигаясь направо - там ждал меня третий угол бездны.
     Ярость охватила меня. Я пронзительно выкрикнула во тьму проклятье - и
эхо раскатами вторило мне, повторяясь до тех пор, пока я  не  решила,  что
скала дробится на части.
     Куда теперь?
     Наверное, некуда.
     Я легла на скальный карниз и заплакала а  потом  снова  свернулась  в
клубок, как животное или зародыш - и уснула.
     Таков был конец моего первого пробуждения.


     Во второй раз было лучше. Первоначальный сон не был обычным  сном,  а
этот им был, и я проснулась с иным осознанием обстановки.
     Я рассудила во тьме,  что  если  лестница  кончалась  ничем,  то  мне
придется спуститься по ней обратно в проход, и  вернуться  тем  же  путем,
каким пришла накануне, пока  не  найду  какой-ю  другой  путь.  Мне  тогда
впервые пришло в голову, что я ищу путь на поверхность  -  я  инстинктивно
знала, что нахожусь под землей.
     Когда я ползла обратно к лестнице,  мои  ладони,  а  затем  и  колени
наткнулись на квадратное углубление в камне. Я ощупала  его  и  обнаружила
щель. Должно быть, это дверь. Но пока я  пыталась  найти  какой-то  способ
открыть ее, она внезапно ушла в паз. Я оказалась повисшей  над  еще  одной
неведомой пропастью, по-прежнему в абсолютной  мгле,  цепляясь  и  скользя
кончиками пальцев по гладкому краю двери. Никакой  надежды  удержаться  не
было. Мои пальцы разжались, и я упала. Думала, что тут и  делу  конец,  но
падать пришлось не очень далеко. Я ударилась о каменный пол и  покатилась,
достаточно расслабившись, чтобы не причинить себе никакого вреда.
     Я медленно повернулась кругом, и теперь  вдали,  в  конце  того,  что
казалось еще одним длинным  проходом,  виднелся  слабый-преслабый  отблеск
света. Притягиваемая этим светом, я быстро,  почти  бегом,  направилась  к
нему.
     Теперь я разглядела смутные очертания каменных стен  и  блестевшие  в
них мелкие прожилки. Проход все извивался и извивался, а свечение делалось
все гуще и кровавей. Затем я внезапно завернула за угол и  вскинула  руки,
чтобы защитить глаза.
     Свет был таким же слепящим, как и тьма, но вскоре я  смогла  вытереть
слезы и оглядеться.
     Я стояла в огромной  пещере,  освещенной  только  в  центре  ее,  где
огромная грубо высеченная чаша, по меньшей  мере  шести  футов  диаметром,
извергала непрерывный вихрь красно-золотого пламени. А за этим огнем новая
лестница вела к узкой двери высоко в стене. В  остальном  пещера  казалась
ничем не примечательной и пустой.
     Та узкая дверь была почему-то важна для меня, и я знала,  что  должна
добраться до нее.
     Я начала пересекать пещеру и  внезапно  осознала,  каким  муравьем  я
выгляжу под ее сводами, устремившимися в бесконечность,  ввысь,  во  тьму.
Миновав чашу с пламенем, я ступила на первую  ступеньку  лестницы.  Позади
меня раздался стенающий гром. Пораженная, я резко обернулась и посмотрела.
Весь пол пещеры покрылся бесчисленными  трещинами,  и  из  них  вырывались
жгучие язычки  пламени.  На  следующей  ступеньке  заплясали  новые  огни.
Опрометью я  взбежала  по  лестнице,  словно  скорость  могла  перехитрить
сработавший внизу механизм.  Коснувшись  ладонью  узкой  двери,  я  быстро
оглянулась. Пол там, где я прошла, стал морем  бушующего  золота,  и  алый
дым, клубясь, превращался у высокого потолка в пурпурную тучу. Я  толкнула
дверь, и когда она открылась, пробежала в возникший проем, захлопнув ее за
собой.
     Помещение было заполнено светом, хотя у него, казалось, нет  никакого
источника. Передо мной висел длинный занавес, и когда я отодвинула его, то
увидела каменный алтарь и еще одну чашу, где нечто очнулось и зашевелилось
при моем появлении. Я не видела это существо, только  чувствовала  его,  и
когда оно заговорило, я слышала его слова только внутренним слухом.
     - Итак, ты не смогла спать вечно. Я знал, что ты должна  когда-нибудь
проснуться, несмотря на крепкий сон, в который я погрузил тебя. Проснуться
и явиться ко мне. Даже бездна не смогла поглотить тебя,  как  я  надеялся.
Ладно  же.  Я  растолкую  тебе,  что  и  как.  Я  -  Карраказ,  бездушный,
порожденный злом твоей расы, миром, существовавшим за много лет до  твоего
рождения, и в конце концов уничтожившим ту расу  и  всех  принадлежащих  к
ней, кроме тебя. А ты спаслась от уничтожения, потому что была  малолетней
и еще не усвоила должным образом пути зла. Но теперь ты выросла во  сне  в
женщину и усвоишь их. Зло явится к тебе, и  ты  примешь  его  с  радостью.
Помни, куда бы ты  ни  отправилась,  я  буду  рядом  с  тобой.  Теперь  от
Карраказа не спастись. Смотри.
     На алтаре что-то вспыхнуло,  сверкнуло  и  материализовалось.  Нож  с
острым светлым лезвием-клинком.
     - Видишь как легко будет избавиться от меня. Возьми нож.  Тебе  нужно
лишь сказать ему, куда ударить, и он подчинится тебе. И  тогда  ты  уснешь
навеки, без страха.
     Но  я  стояла  совершенно  неподвижно  и  не  взяла  его.  В   голове
проносились миллионы картин и  воспоминаний,  и  мои  руки  заледенели  от
ужаса.
     - Значит, ты желаешь выйти  наружу?  Нет  ничего  проще.  Путь  есть.
Лестница за алтарем выведет наверх и во внешний мир. Но если  ты  пойдешь,
то будешь проклята и унесешь проклятье с собой; и не будет  тебе  никакого
счастья. Породившая тебя цивилизация умерла бессчетные  годы  назад.  Ваши
дворцы в руинах. В высохших фонтанах и пыльных дворах  греются  на  солнце
ящерицы. А ты - я покажу тебе, кто ты. Вспомни, тебе  полагалось  бы  быть
могущественной  чародейкой,  повелевающей  стихиями,  звездами,  морями  и
огнями в недрах земли. По твоему повелению могло свершиться все.  Ты  была
наделена  способностью  летать,  владела  искусством  хамелеона,   умением
становиться невидимой - и красотой. Позволь мне показать тебе, какая ты.
     В воздухе засиял холодно  и  ясно  новый  предмет,  и  в  нем  начало
возникать мое отражение. Женская  фигура,  стройная,  маленькая;  длинные,
очень светлые волосы, а затем лицо  -  отражение  рук,  закрывших  лицо  и
слегка заслонивших от меня его безобразие. Но лишь слегка. Я  знала.  Лицо
дьявола, чудовища, бессмысленной твари, невыносимое на вид.
     Я припала к полу, обхватив одной рукой голову,  прижав  подбородок  к
груди, а в другой руке был нож с алтаря Карраказа.
     Но прежде чем я  смогла  вымолвить  клинку  слова  смерти,  мой  мозг
наполнил мягкий свет, холодный, зеленый и очень древний.
     - Да, - произнес некто у меня в голове, - всегда есть и это. Если  ты
сможешь его найти. Родственника своей души из зеленого нефрита.
     Я вскочила на ноги и швырнула нож сквозь образ в зеркале так, что оно
разбилось вдребезги. За дверью пещеру сотряс массивный взрыв, и пол у меня
под ногами содрогнулся. Я бросилась к лестнице.
     - Подожди, - сказало оно-он-она,  существо  без  души.  -  Помни,  ты
проклята и носишь проклятье с собой. Ты спала в недрах  мертвого  вулкана.
Покинь его, и он проснется, как проснулась ты. Докрасна  раскаленная  лава
хлынет сквозь все проходы и погонит тебя с  горы.  Она  зальет  деревни  и
села, уничтожит урожаи и сожжет до смерти все живое на своем пути.
     Но я почти не слышала. Мое стремление к свободе было слишком сильным.
Я ринулась вверх по лестнице,  все  выше  и  выше,  прочь  от  светящегося
помещения и угнездившегося там безумия, в холодную темноту, вскоре  слегка
рассеявшуюся. Когда я остановилась на миг передохнуть, прислонясь к  чреву
горы, то подняла голову и увидела звезды и лившийся мне в глаза свет луны.
Позади меня тьма краснела и содрогалась в бесконечных пароксизмах гнева  и
боли. Вонь серы наполнила мне живот, голову и  легкие  и  вызвала  у  меня
дурноту, но я упорно лезла дальше,  цепляясь  руками  за  камень.  Наконец
карниз, а за карнизом внешние  склоны  вулкана,  уходящие  вниз  в  темные
долины. А наверху - расширившееся теперь до горизонта блестящее небо.
     Я спрыгнула с карниза, и когда мои ноги  коснулись  почвы,  подземный
демон взревел. Небо и земля сошлись,  опрокинувшись  вместе  и  сделавшись
алыми, а я упала и продолжала падать вниз, в ночь.
     Падала я быстрее, чем смогла бежать, пока еще  слишком  ошеломленная,
чтобы  испугаться.  А  затем  очутилась  в   яме   и   остановилась,   как
останавливается сердце при смерти.  Я  выползла  и  оглянулась.  Тучи  над
грохочущей горой были красно-коричневыми, и за мною следом  ползли  первые
яркие змеи лавы. Взрыв  выбросил  град  пылающих  углей,  и  они  сыпались
повсюду вокруг меня. Глаза и  рот  мне  забило  дождем  черного  пепла.  Я
обмотала рот и нос уголком своей грязной одежды и снова пустилась бежать.



                                    2

     Внизу в долинах больше не темно. Здесь и там и всюду летели огни, и я
слышала вопли и крики даже сквозь шум, производимый горой.  Ни  стенающим,
ни мне самой было не на что надеяться. Где нам спрятаться от  этой  жгучей
сумасшедшей ярости?
     Я шла по дороге и почти не замечала ее. От первой деревни я  кинулась
прочь, пробежала через фруктовый  сад,  где  уже  занялся  пожар  от  искр
вулкана. Виноградины лопались, закипая. Мимо меня промчалось,  сметая  все
на своем пути, стадо блеющих перепуганных овец - и пропало.
     Я бежала дальше. Куда вел меня инстинкт?
     Что-то с лязгом щелкнуло; я споткнулась  и  упала.  Подлый  маленький
капкан защемил подол моей туники, каким-то чудом не задев  босой  ноги.  Я
высвободила тунику, порвав ее, и увидела впереди слабый блеск воды.
     Дворцовый пруд в сливочной пене лилий и лебедей ослеплял белизной, но
ночь теперь сделалась малиновой, а гора гремела и громыхала. Я поднялась и
побежала к воде. Вокруг меня бились и дрожали виноградные лозы.  Скорей  -
через ворота, по дымящемуся местами вспаханному полю.  На  мне  все  время
вспыхивали угли. Кожа моя покрылась миллионами маленьких волдырей, но я их
почти  не  замечала.  Внезапно  сквозь  заросли  на  фоне  страшного  неба
показалось широко  разлившееся  озеро;  его  зеркало  казалось  красным  и
курилось паром от раскаленных обломков падавших в него горящих предметов.
     Спотыкаясь, я брела по берегу, и наткнулась на несколько  причаленных
лодок, маленьких  рыбацких  челноков.  Почему  эти  деревенские  дурни  не
бросились к ним и не спаслись? Бессильная злость  на  них  овладела  мной,
когда я умело оттолкнула свою лодку от берега длинным  грубым  шестом.  На
мне лежало бремя вины за смерть всех, кто погибнет при  извержении.  Но  у
них было средство выжить - и они не воспользовались им. Будь они  прокляты
тогда, пусть себе гибнут.
     Заплыв на середину озера, я наблюдала, как на  смену  ночи  незаметно
пришел рассвет, а  с  ним  унялась  ярость  горы.  Вокруг  меня  кипела  и
пузырилась вода, а горячий душный воздух сделался черным от копоти.  Звуки
вокруг были похожи на рыгание огромного зверя. Я думала о  камне,  который
служил алтарем Карраказу - этот камень, как  и  все  остальное,  поглотила
лава, но сама  эта  тварь  уцелела.  Она  всегда  будет  со  мной,  символ
притаившегося в моей душе зла, напоминание о моем безобразии,  лежащем  на
мне проклятии и печати смерти.
     Когда наступили зелено-лавандовые сумерки и над вулканом дрожало одно
последнее облако, я направила лодку к самому дальнему берегу, но даже  там
местность была превращена  в  груду  пепла.  Кое-где  земля  потрескалась,
извергая камни.
     Я бы и дальше обходила стороной халупы  и  хижины,  но  теперь  стало
трудно определить, где они. Все рухнуло, на  тропе  тлели  деревья.  Лежал
ничком мертвый ребенок; с неба упали мертвые птицы.  Я  плакала,  неистово
металась во все стороны - лишь бы сбежать от этих свидетельств катастрофы,
но они все время лезли в глаза. Неужели мой грех  уже  явился?  Неужели  в
своем неодолимом желании быть свободной я начала выпускать на волю тьму?
     Тем временем я двигалась по узкому проулку между разрушенными стенами
каких-то домишек.
     Угол, резкий поворот, затем - открытое пространство.  Там  сгрудилось
человек пятьдесят-шестьдесят, стоящих спиной ко мне, таких же оборванных и
грязных, как и я. Это зрелище потрясло меня. Я остановилась. В  волосах  у
меня засвистел горячий ветерок.
     А потом они  начали  оборачиваться,  поодиночке,  группами,  чувствуя
меня, как дикий зверь чует опасность или  еду.  Их  холодные  покрасневшие
глаза сосредоточились на моем теле, остановились и  отвернулись  от  моего
лица. Я хотела поднять ладони и спрятать лицо, но руки одеревенели,  будто
прибитые гвоздями к моим бокам. Где-то в толпе заплакал  ребенок.  Мужчины
закричали, а женщины зашептались. Их руки двигались  так,  как  не  смогли
мои, в каком-то древнем ритуале; для спасения от зла, подумала я. Внезапно
прозвенел новый голос, отчетливый, но слегка надтреснутый.
     - Богиня! Та, что из горы!
     И всюду вокруг меня, словно по сигналу, все падали  на  колени,  моля
меня о пощаде, жалости, помощи и всем прочем, чего я не могла дать.  К  их
вою примешивался плач об их грехах  и  слово  "Эвесс".  До  меня  внезапно
дошло, что они говорят на каком-то языке, которого я никогда не слышала, и
все же знала каждый его слог. Слово "Эвесс" означало лик, но не в  обычном
смысле. Это был лик идола, который мог быть и прекрасным и  уродливым,  но
одинаково повергающим их в ужас, и на него никто и никогда не  должен  был
смотреть. Взглянув на то, что находилось позади  них,  я  увидела,  вокруг
чего они столпились  у  конца  открытого  пространства:  грубо  обтесанный
камень, напоминающий женщину в красном платье с белыми глиняными волосами.
На ней была маска, закрывающая "Эвесс", который нельзя видеть, но волосы и
стан не вызывали никаких сомнений. Эти люди были рослыми и крупнокостными,
темнокожими и черноволосыми. Идол изображал не их сородича, но и они  и  я
сразу узнали его. Это была я.
     И так я стояла - лицом к лицу сама с собой, а между  нами  сгорбились
холмы их тел: мне, которая принесла алую смерть  из  горы,  поклонялись  в
страхе, как древней богине из какой-то вдолбленной в их головы легенды.


     Я вышла из паралича и оцепенения и повернулась, чтобы уйти.
     Они тихо последовали за мной, шепча свои молитвы. Что теперь? Если  я
пущусь бежать от них, не побегут ли и они, чтобы  не  отставать  от  мена?
Глаза у меня стали странными, и куда бы я  ни  глядела,  всюду,  казалось,
видела блеск Ножа Легкой Смерти. Умереть - и пусть себе следуют за мной  в
могилу, если хотят. Но я еще прожила  слишком  мало,  чтобы  расстаться  с
жизнью. Наконец, чувствуя тошноту, усталость и боль, я присела на  обломки
какой-то стены. Я вздохнула, и бесчисленные глаза  поднялись,  задержались
на миг и опустились.
     К моим ногам подползла какая-то женщина.
     - Пощади нас, тех, кто невольно увидел Эвесс Богини.
     - Оставь меня в покое, - огрызнулась я, но  слишком  слабым  голосом,
чтобы она расслышала хоть слово.
     Она восприняла это как какое-то проклятье; возможно я даже заговорила
не на их языке, а на своем, сознательно забытом, и все же усвоенном мной в
детские годы, еще до гибели моей расы. Женщина завыла, начала бить себя  в
грудь и рвать на себе волосы.
     - Прекрати, - приказала я.
     Она тупо уставилась на меня с застывшими в воздухе руками.
     Мною овладела какая-то черствая истерия и я слабо  рассмеялась,  сидя
там на обломках и глядя на нее, на всех них.
     Они считали меня богиней. Я была  для  них  совершенно  непостижимой.
Значит нет надобности ничего объяснять, нужно лишь поступать так, как  мне
хочется. Никаких препятствий не возникнет.
     Я встала, и все суставы мои, казалось, готовы были треснуть.
     Старое длинное невысокое здание, нерухнувшее, с лестницей в несколько
низких ступенек и прямоугольным  дверным  проемом,  ведущим  в  прохладную
темноту. Там был запах - холодный и одновременно душный, не отталкивающий,
но чуждый. Запах Человеческой Жизни, а также  чего-то  еще.  Догадалась  я
достаточно скоро, когда увидела повторенное изображение Той.  Это  был  их
храм, и пахло здесь  святостью,  страхом  и  ладаном,  смешанными  воедино
тревожной верой многих поколений.
     Они остановились в нерешительности у  подножья  лестницы,  темные  на
фоне бронзово-сиреневого неба. Я подняла руку, обратив в их сороку ладонь.
     - Дальше ни шагу, - велела я. - Мое.
     Они, кажется, поняли. Я ушла в мрак  одна.  За  алтарем  -  прикрытая
ширмой дверь: конечное убежище. Там находилась лишь  холодная  комнатушка.
На полу, как и везде,  скопился  пепел.  В  углу  лежал  тюфяк  жреца.  Я,
спотыкаясь, добрела до него и улеглась.
     Не придут ли они завтра, не посмеют ли оскорбить божество, поняв, что
я не легенда, а нечто куда худшее? Не подползут ли они, пока  я  сплю,  не
проскользнут ли за резную ширму, не всадят ли нож или заостренный  в  огне
кол мне в левую грудь и сквозь нее в сердце? Если я усну... не  придут  ли
они тогда?.. Я заснула.
     Огромный  дворец  с  золотыми,  хрустальными  и  огненными  залами  и
огромные лестницы,  ведущие  вверх  и  вниз.  Подобно  миражу  в  пустыне,
окруженный фантазией садов. Наполовину вспомнившийся мой дом,  теперь  уже
не высящийся, а сровненный с землей молотом времени распада.  То,  чего  я
лишилась. Лестницы закручивались, подымаясь все выше и выше,  и  менялись.
Более узкие, теперь уже черные, а не  белые,  черные  колонны  и  овальный
дверной проем. За ним - тронутая миазмами распада красота, нечто мерцающее
на каменной глыбе, из каменной чаши. Могущество моей расы, источник знания
и зла. Карраказ, выросший словно редкое растение из  застоялой  порочности
многих поколений дурных и безумных мужчин и женщин. Цветок, созданный ядом
и отравивший своих создателей.
     Это было больше воспоминанием, чем сном, но поскольку оно явилось  во
сне, оно было туманным и одновременно  ярким  той  яркостью,  какой  может
обладать только нереальность. Орнамент,  мерцание  пламени,  вылившееся  в
пылающий рельеф, и лицо мужчины -  отца,  брата,  какого-то  родственника,
которого  я  не  знала  -  являвшееся  в  переходах  и  поворотах  дворца.
Просыпаясь, я не смогла его вспомнить - только  узкие,  высоко  посаженные
глаза, словно осколки его темной души, холодно глядящие на меня.
     За миг до пробуждения я увидела Нефрит.
     Зло напомнило мне в недрах горы об этом зеленом гладком камне, как-то
связанным с моей внутренней сущностью.  Я  не  поняла,  только  трепетала,
желая вновь овладеть им, протягивая к нему руки,  умоляя.  Но  мои  пальцы
поймали пустоту, и я с  большим  усилием  выбросила  себя  из  сна  в  мир
разрушенной деревни, храма и отчаяния.


     Был  рассвет  и  очень  тихо.  Ночь  пришла  и  ушла  без  ножа   или
заостренного кола. Я  подошла  к  ширме  и  глянула  за  нее.  В  основном
помещении храма не было вообще ничего, кроме голубой пыли.  Но  в  дверном
проеме, на полу у самого порога я обнаружила глазурованную глиняную чашу с
молоком, фрукты и  сыр  на  блюде.  Рядом  лежал  сложенный  кусок  ткани,
темно-красной, как старая кровь.
     Я не хотела прикасаться к этой одежде, хотя и не знала почему, но все
же нагнулась, подняла ее и увидела в своих руках тунику, а под ней на полу
оказалась раскрашенная и покрытая эмалью маска. На  меня  глянуло  пустыми
глазницами белое лицо. Прорези окружала густая черная кайма, а  рот  горел
алым. Изогнутые открытые ноздри были выкрашены  по  краям  золотом,  а  по
обеим сторонам, там где были бы уши, если  б  маска  была  лицом,  свисали
гроздья золотых капель.
     Итак, их богиня должна прикрыть свой смертельный лик,  столь  ужасный
на вид Эвесс.
     Я унесла все эти вещи в жилище жреца и начала есть. До этого  мига  я
не ощущала голода. Думаю, я могла бы прожить без еды неопределенно  долго,
поддерживаемая тем же странным процессом, который сохранял меня в живых  в
горе. Эта первая трапеза была до странности неприятной: после нее в животе
и груди будто поселились демоны и секли меня докрасна раскаленным железом.
     Я легла, мучаясь болью, и  услышала,  как  снаружи  запело  множество
голосов. Пение все продолжалось и продолжалось. Они призывали свою богиню,
в то время как та корчилась в жилище жреца, а  потом  притихла  в  ленивом
последе боли. В конце концов я встала, и не задумываясь правильно ли  это,
сбросила свои одежды и надела оставленную ими для меня тунику, а  потом  и
маску, которая держалась на лице благодаря крючкам за ушами.
     Я медленно вышла и посмотрела на них.
     Море людей, сгорбившихся как и  раньше.  На  самой  нижней  ступеньке
дымилась на жаровне чаша с ладаном. Их ужасные, почти нечеловеческие  лица
поднялись и вперились в мое, теперь свободное для их взглядов.
     - Богиня!
     - Богиня! Богиня!
     Я  почувствовала  их  требование  прежде,  чем  они  высказали   его.
Почувствовала на своей душе их цепкие пальцы.
     Затем по лестнице медленно поднялась  женщина  с  узлом  на  руках  и
протянула его мне.
     - Возьми его. О Великая, будь милостива - спаси его.
     Поверх ее головы я увидела тень вулкана, красное блюдо облака все еще
пульсировало там, словно огненная рана в небе.
     Младенец  был  почти  мертвым,  с  посиневшим  личиком,  он  слабо  и
болезненно отрыгивал, пытаясь заплакать. Повсюду вокруг вытянулась и зияла
руинами разрушенная деревня.  Неподалеку  от  озера  виднелось  отдаленное
облако дыма. Должно быть, там сжигали тела.
     Она плача сунула мне ребенка.
     Я ничего не почувствовала.
     - Спаси его, - прошептала она. - Моего сына.
     В  гневе  моя  рука  поднялась,  чтобы  оттолкнуть  ее.  Моя   ладонь
скользнула по ребенку, и того  сразу  вырвало  черной  рвотой,  пеплом  из
вулкана - и личико его порозовело, глаза раскрылись, он завопил  и  завыл,
но не слабым предсмертным всхлипом, а буйным и яростным воплем перед лицом
новой жизни.
     Женщина охнула и чуть не упала. Из глаз ее брызнули  слезы.  Подбежал
мужчина и обнял их обоих. Их уста пели мне молитвы, но душа и помыслы были
прикованы к ребенку в желании увидеть, коснуться,  почувствовать,  что  он
жив.
     И тогда все хлынули ко мне  словно  прилив,  умоляя  исцелить  их  от
болезней, от мучений. Казалось, сотни мужчин и женщин подступили  вплотную
ко мне. От них пахло землей, дымом, потом и страхом. Я прикасалась к  ним,
не чувствуя ничего, никакой исходящей от меня силы, никакого вдохновенного
экстаза, никакого удовлетворения от  моих  действий,  приносивших  столько
радости. Привели слепого, который протянул мои пальцы к своим глазам  -  и
прозрел. Привели девушку, исходившую криком от боли в боку,  и  когда  моя
рука легла на ее бок, она успокоилась и расцвела от облегчения.
     Наконец поток страждущих иссяк. Я сделала знак ладонью,  выставленной
вперед  -  мое  собственное  требование  уединения  -  и  они  попятились,
продолжая петь. Я отправилась в жилище жреца и закрыла дверь ширмой; здесь
я пронзительно кричала и колотила кулаками о каменные стены  до  тех  пор,
пока не разбила их в кровь и не переломала все  ногти.  Какой  похожей  на
тюрьму казалась мне эта комната, но я не понимала почему.



                                    3

     Три дня я лежала в комнате, не прикасаясь к оставленной ими  у  двери
храма еде, часто погружаясь в сон, иногда видя сны, с глазами как  большие
белые самоцветы за маской, которую я никогда не должна снимать с лица пока
не сожму в пальцах прохладный Нефрит.
     На четвертый день снаружи раздалось гудение  -  словно  собрался  рой
пчел. Я вышла тогда и обнаружила запрудившую улицу огромную толпу чужаков.
При моем появлении толпа уплотнилась настолько, что превратилась вскоре  в
одно единое существо. Люди стеклись ко мне со всей округи  на  много  миль
окрест, из всех разрушенных деревень, хуторов, сел и поместий,  неся  свои
хворобы и ожоги и  вымаливая  у  меня  благословения.  Я,  Богиня  Смерти,
которая справедливо наслала на них  за  их  пороки  гнев  вулкана,  должна
теперь устроить и облегчить их  жизнь,  дабы  они  могли  послужить  моему
святилищу.
     Я прикасалась к ним, и они исцелялись.  А  потом  еще  новые  лица  и
хворобы, и я исцелила и их тоже.
     Когда улицы опустели и на  лестнице  не  осталось  ничего,  кроме  их
даров, я ушла в храм и опять улеглась спать  до  тех  пор,  пока  в  конце
концов шум не поднял меня вновь. Это походило на рану, пораженную ядом, из
которой надо выпустить гной, но после каждого выпускания он  накапливается
опять до тех пор, пока его снова не потребуется выпустить.
     Затем целых пять рассветов и пять сумерек не раздавалось ни звука.  Я
лежала не двигаясь, прислушиваясь, широко раскрыв  глаза.  Я  лежала,  как
насекомое в  куколке,  дожидаясь,  когда  какое-нибудь  жестокое  бедствие
разорвет мой кокон и выпустит меня наружу полусформировавшейся. Я  еще  не
была  живым  существом.  Я  была  безмолвно  спящим  организмом,  лишенным
истинной жизни.
     Потом жизнь пришла, но неправильно, не так, как я захотела бы, если б
мне было дано распоряжаться.
     Раздался громкий треск: что-то отбросили в сторону  в  дверях  храма,
наверное дары и  нетронутую  еду.  Послышались  шаги,  грубые,  нарушающие
тишину этого места. В том, кто шел ко мне, не было страха  не  было  ужаса
передо мной - я почуяла только откровенное, нетерпеливое бешенство.
     - Выходи, скотина! - крикнул мужской голос.
     Он, казалось, свалил стены  храма,  вонзился  мне  в  голову  медными
лезвиями, этот голос, первый человеческий голос, не преисполненный  страха
передо мной.
     Я встала, повинуясь невыразимому зову. Я стояла у ширмы, и сердце мое
уже билось, стуча так же, как стучало, когда я  бежала  от  вулкана,  хотя
теперь я бежала к огню, а не от огня.
     Затем огромная рука обладателя голоса легла на ширму и отбросила ее в
сторону, мелкие кусочки решетки разлетелись по полу. Он готов был схватить
вслед за тем меня, отшвырнуть в сторону, ломая мои мелкие косточки, словно
резные фигурки из клыков. Но остановился как вкопанный. Страха,  может,  и
нет, но есть с детства вбитое суеверие. Они поклонялись Той, все до одного
с рождения, и теперь он, казалось, увидел  Ее  воочию  -  красная  мантия,
белые  волосы,  словно  докрасна-добела  раскаленный  выброс  горы,  такая
ужасная потому, что не говорила ничего кроме "Я здесь."
     Лицо его под густым загаром от бесконечного солнца слегка побледнело.
Тигриные, волчьи зубы оскалились в рычании. Он был намного массивней меня,
более рослый, крупнокостный, прекрасный и чуждый в своей мужественности. И
все же наши глаза оказались  на  одном  уровне.  Длинные  кудрявые  черные
волосы спадали ему с головы на плечи, словно черная шерсть барана.  Он  не
носил никакой маски, но его лицо потрясло меня до глубины души, до  самого
основания, так как это въявь представшее лицо, было лицом из моего  сна  -
длинное, с высоко посаженными узкими черными осколками-глазами.
     Он прочистил горло. Его язык быстро прошелся по губам, увлажняя их, и
мы стояли, оба наполовину подвластные друг другу - и  во  мне  шевельнулся
мой пол, и во мне проснулась женщина,  и  древняя  человеческая  сущность,
которой я не знала, стала моей.
     А затем он заставил себя двигаться. Его  рука  сдавила  мое  плечо  -
тяжелая и беспощадная. В другой руке  появился  тусклый  острый  охотничий
нож.
     - Ну, сука, и кто же ты?
     Я ничего не сказала. Я смотрела на него, выпивая его  глазами,  чтобы
погасить горящий во мне порыв к жизни, который не гас, а  лишь  разгорался
все ярче.
     - Ты не заставишь меня дрожать, сука. Какая-то ведьма-целительница из
горной пещеры, да? Явилась жить их приношениями, потому что  они  глупы  и
напуганы? - Его рука нырнула в мои волосы и с силой  потянула  за  них.  -
Волосы старухи, но тело не старческое. А твое лицо за этой маской - какое?
     Его неприязнь затопила меня, его презрение свело мне живот,  но  если
даже я не получу от него ничего больше - я сделаю их желанными. Его пальцы
коснулись крючка маски, и я вспомнила свое лицо - лицо,  которое  дал  мне
Карраказ. Я отпрянула и уперлась ему ладонью в грудь.
     - Увидеть мое лицо для тебя смерть, - сказала я.
     Его кожа жгла мне ладонь; я почувствовала, как под  ней  забилось  от
моего прикосновения сердце. Он оторвал мою руку от себя, отступил на шаг.
     - Отлично, целительница, прячь свою  заурядную  жалкую  внешность.  И
оставайся здесь, если хочешь. Но никакой еды и никакого поклонения  больше
не будет.  Если  тебе  нужен  хлеб,  можешь  заработать  его.  Помоги  нам
отстроить их дома, помоги  нам  спасти  что  можно  на  полях.  Помоги  их
женщинам родить детей взамен отнятых  у  них  горой.  А  иначе  помирай  с
голоду.
     Он повернулся, собираясь уйти.
     - Ты, которого не было здесь, когда пришел огонь, где ты был тогда? -
осведомилась я. - На дальней дороге, разбойничая,  убивая  ради  золота  и
еды. Именно в этом заключалась  тогда  твоя  работа.  Подальше  от  места,
породившего тебя. Ты не волновался о нем, пока свет красной лавы не привел
тебя обратно домой, сурового от чувства вины и жестокого от стыда.
     Я не знала, откуда у меня взялись  такие  слова  и  почему,  пока  не
заговорила, но он снова оглянулся на меня, и  лицо  его  теперь  побелело,
глаза очертило красной каймой, а ноздри раздулись от гнева  и  боли,  и  я
поняла, что угадала его точно до последней буквы.
     - Так  значит  кто-то  нашептал  тебе  о  Дараке,  ловце  золота.  Не
пересказывай мне этого и не думай, что сможешь напугать меня этим. Я  тебе
сказал, что тебя ждет, и все тут.
     Он вышел большими шагами из храма, стиснув кулаки, и теперь я  узнала
свою тюрьму в лицо.


     Теперь я могу уйти.
     Я была свободна. Никаких больше даров, никакой еды,  никаких  молитв.
Он все это пресек. Снаружи шла какая-то возня и работа. Один раз раздались
визг и звук падающих предметов у самой  двери  храма  -  какие-то  женщины
дерзнули нарушить его приказ.
     Я не ела девять дней, но не  испытывала  никакого  голода  и  никакой
особой слабости.
     Я могла ускользнуть ночью - с гарантией, что меня  никто  не  увидит;
могла бежать через бесконечную страну до моря и позволить им  забыть  свою
богиню, и позволить Дараку тоже забыть ее.
     Но теперь, когда я могла уйти, я не уйду вовсе.  Я  была  пригвождена
корнями своих чувств, как цепная собака к колу.
     Как здорово поймал меня в капкан Карраказ и сделал все,  чтобы  я  не
знала, куда я должна идти и как мне достичь  свободы.  Сперва  нужды  этих
людей держали меня здесь, а теперь - мои  собственные.  И  если  все  силы
умерли во мне, как сказал Карраказ, то как же я  исцеляла?  Как?  Или  они
исцелялись с помощью их же веры в меня? Ведь это их руки хватали мои. И я,
казалось, помнила книгу с открытой страницей:
     "Господин, - закричала женщина, - исцели меня,  ибо  я,  как  видишь,
больна."
     И сказал он: "Ты веришь, что я могу это сделать?" И женщина заплакала
и молвила: "Да, если пожелаешь." "Тогда как ты веришь,  так  и  будет,"  -
молвил он и ушел, даже не коснувшись ее. И она сразу же исцелилась.
     День десятый. Снаружи: шум, стук, крики, звук таскаемых бревен, пение
рабочих бригад. В полдень колокольный звон, призывающий на общинный  обед.
Похоже, Дарак и его люди очень неплохо все организовали.
     Затем хруст гравия под множеством  ног,  смех,  голоса.  После  этого
тишина. Огромная теплая полуденная тишина  и  томительно-недвижная  желтая
жара.
     Я подошла к дверям храма и стояла там. Деревня  стала  иной,  местами
оделась в клетки лесов, то тут то там попадались отстроенные и  наполовину
покрытые черепицей дома. Вдалеке,  в  начале  улицы  -  грубое  деревянное
укрытие, покачивающийся на столбе снаружи медный колокол, стащенный,  надо
полагать, с крыши какого-то храма. Лениво бредущая по солнцепеку корова. В
остальном деревня выглядела  опустевшей.  Значит,  Дарак  созвал  всех  на
какой-то совет на невысоком холме за домами. Да, несомненно так. Маленький
король на маленьком троне, повелевающий так, потому что его подданные были
еще ничтожней, чем он сам.
     Мой взгляд перешел на вулкан. Темная островерхая  гора,  без  облака.
Снова спит, насытившись, оставаясь все-таки ужасной.  Черный  обоюдоострый
меч, ждущий в небе, готовый обрушить свои красные удары  на  спину  земли,
когда б его ни толкнули на это кипящие в  нем  страсти.  Где-то  недалеко,
значит, и находится король, Дарак.
     Стремительное движение, как метнувшийся над камнем змеиный язык.
     Женщина  поспешно  пересекла  открытое  пространство  перед   храмом,
отбрасывая  индиговую  тень.  Мужчина  беспокойно  шевельнулся  в  дверном
проеме, сжимая в руках кол, глядя на дорогу, туда, куда  народ  последовал
за Дараком.
     - Помоги нам! - вскричала эта женщина. - Наши трое  детей  больны,  и
лекарь из Серрайна сказал, что они умрут. Я не могла  привести  их  -  они
кричали, когда я пыталась сдвинуть их с места.
     Я посмотрела на нее  повнимательней.  Ей  было  не  больше  двадцати.
Наверно, я была одного с ней возраста. Но она выглядела старой, ее молодое
лицо избороздили морщины, а волосы у нее выгорели на солнце.
     - Быстрее, Мара, - прошипел мужчина.
     - Пожалуйста, - взмолилась она.
     - Ты веришь, что богиня может исцелить твоих детей не видя их?
     - Да - о да...
     - Тогда верь, что я могу, и они будут исцелены.
     Лицо ее изменилось, морщины разгладились, словно с поверхности  пруда
сбежала рябь.
     С холма донесся шум.
     - Мара! - закричал мужчина.
     Она повернулась, чтобы бежать за ним.
     - Подождите, - велела я. Они  остановились,  нервничая,  стремясь  не
обидеть ни Дарака, ни меня. - Скажите всем кому пожелаете, - сказала я,  -
что всякий, призвавший мое имя, веря в него, может исцелить или исцелиться
сам от любой болезни. Нет больше никакой надобности являться ко мне.
     Они почтительно  поклонились,  благословляя  меня,  а  затем  убежали
словно испуганные мыши.
     Улицу  заволокло  пылью.  Возвращалась  толпа,  более   шумная,   чем
когда-либо.  На  холме  хлестали  вино.  Наверное  там  какое-то  издревле
освященное место собраний, выбранное Дараком, чтобы привести их в трепет.
     На лестничной площадке храма стояла каменная  скамья.  Я  присела  на
нее, ожидая.
     Сперва по улице пробежала испуганная корова, оскорбленно мыча.  Потом
появились мужчины, болтающие,  нетерпеливые,  нежно  тискающие  бурдюки  с
вином, а за ними и группы женщин.  Отличить  людей  Дарака  не  составляло
труда. Они были одеты лучше, чем деревенские  жители,  и  более  крикливо.
Кожаные сапоги с драными шелковыми кисточками, шелковые  рубашки,  алые  и
пурпурные. Пояса  с  железными  заклепками,  золотые  кольца,  бахрома  на
куртках - рваных, как и кисточки, не столько от носки, сколько от  тяжелых
боев. В основном это были мужчины, но с ними  шли  скользящей  походкой  и
пять-шесть девиц, одетых по большей части так же как они, но  носивших  на
несколько унций больше золотых украшений на шеях, фантастические серьги, и
заплетавших угольно-черные косы лентами с цветами. Это переполнило чашу. Я
хотела уйти в храм, почти опьянев от их вида, но знала, что не уйду,  пока
не дождусь  его.  Когда  он  появился,  то  вид  у  него  был  задумчивый,
расстроенный, мрачный. Что-то, чего он добивался на холме, ему не удалось.
     Он был одет менее броско, чем другие, но  вид  девиц,  сопровождавших
его, не лез ни в какие ворота. Их прически были своеобразной  пародией  на
прически придворных дам - сложные, едва сдерживающие  непокорность  волос,
они   высились   у   них   на   головах   горными   пиками,   заплетенные,
закрученные-перекрученные,  закрепленные  зубьями  золотых   гребешков   и
яшмовых заколок. У ближайшей ко мне вплетенная нитка жемчуга появлялась  и
пропадала среди прядей, словно бледный змеиный след. Пряди  падали  им  на
плечи, путаясь в массе ювелирных изделий. Платья у них были  шелковые,  на
одной малиновое, на другой  черно-желтое,  а  из-под  расшитых  подолов  с
бахромой виднелись сапожки разбойниц, покрытые глиной, грязью и пылью.
     Мой взгляд нетерпеливо переместился с них на Дарака.  Никто  пока  не
увидел меня, сидящую в тени двери-входа. Затем я увидела то, что висело на
шее  у  девицы  в  малиновом  с  жемчугом  в  волосах.  Крошечный  зеленый
прохладный предмет на золотом кольце и цепочке. Нефрит.
     Я поднялась прежде, чем смогла  подумать,  протянула  руку  вперед  и
окликнула ее.
     Вся процессия остановилась,  словно  споткнувшись,  и  уставилась  на
меня. Я не видела выражений их  лиц,  только  чувствовала  их,  мои  глаза
впились в тот зеленый прохладный  предмет  между  коричневых  грудей  этой
самки.
     Воцарилось молчание, а затем он произнес:
     - Поклонитесь своей богине, люди. Попросите ее показать вам несколько
фокусов, пусть заработает свой хлеб.
     Тут все застыли как камень. Влажная дневная жара стала  удушающей.  Я
не  смотрела  на  его  лицо,  только  на  лицо  девицы  с   нефритом.   Та
ухмыльнулась, подняла брови, одну за другой, а  затем  сплюнула  на  землю
перед лестницей. Но глаза ее глядели настороженно.
     Я очень медленно спустилась по лестнице и вся дрожала.  Остановившись
в нескольких футах от нее, я  не  говоря  ни  слова  показала  на  зеленый
предмет.
     Она рассмеялась и снова сплюнула. А затем посмотрела на Дарака.
     - Чего тебе надо, ведьма? Твердый зеленый камень нельзя есть.
     - Дай его мне, - велела я разбойнице.
     Та преобразила свой страх и гнев.
     - Отвали. Он не твой. Он мой. Мне подарил его Дарак.
     - Не твой. Он украл его. Камень мой. Отдай его мне.
     Девица попятилась, прижимаясь спиной к его телу.
     - В нашем стане, - мягко произнес Дарак, - если один  из  нас  желает
что-то, принадлежащее другому, надлежит драться. За еду  или  золото,  или
нож, или женщину. Или мужчину. Вот она, Шуллат, дралась за меня. И я  взял
ее. Желаешь получить зеленый камень, можешь тоже драться за  него.  Шуллат
не боится.
     Взгляд у Шуллат  изменился.  К  ней  вернулась  смелость.  Она  снова
очутилась на знакомой почве. Еще миг - и она бы  подмяла  меня  под  себя,
вцепившись своими кошачьими когтями мне в  глаза,  молотя  меня  по  груди
своими твердыми локтями. Я предпочла бы драться скорее с мужчиной,  чем  с
женщиной. Еще миг - я не могла ждать. Моя рука  метнулась  вперед.  Нефрит
прыгнул мне в ладонь. Я рванула, и цепочка лопнула.
     Нефрит лежал у меня в  ладони  словно  прохладная  вода,  спящий,  но
живой.
     Она упустила свой миг, но все еще  двигалась.  Свободной  рукой  я  с
силой схватила ее руку и врезала  ей  по  лицу.  Из  одной  ноздри  у  нее
брызнула кровь, и она отшатнулась назад. Дарак мог поддержать  ее,  но  не
стал утруждать себя. Она упала к его ногам и осыпала меня  проклятьями  не
подымаясь.
     Внезапно Дарак  мрачно  улыбнулся,  приставил  носок  сапога  к  боку
девицы, и очень мягко пнул ее.
     - Заткнись, - велел он, - ты потеряла камень. Она дралась с тобой  за
него, по-своему.
     Кто-то начал плакать и кричать. Головы  повернулись  на  крик.  Я  не
видела, кто это, но услышала голос той женщины.
     - Она спасла моих детей! Лекарь из Серрайна сказал, что они  умрут  -
но они живы! Она сделала их живыми!
     Лицо Дарака сделалось суровым и  презрительным.  Он  тоже  сплюнул  и
свернул с улицы в  боковой  переулок,  расталкивая  с  дороги  толпу.  Его
разбойники побежали за ним, а следом  вдогонку  девицы.  Повсюду  нарастал
ропот. Я поднялась по лестнице и удалилась в храм, прежде чем  они  смогли
бы окружить меня кольцом.
     Приставив к дверному проему сломанную ширму, я легла боком на  тюфяк,
прижав колени к груди, держа ладони у подбородка и прижав к губам  зеленый
гладкий предмет, который сделался моим и казался похожим на Начало.


     Пришла ночь и закрасила мир черным, и красные звезды рдели в  темноте
неба. Я уйду сегодня ночью прочь, по широким просторам. Казалось, ничто не
имело значения кроме зеленого обещания. Даже Дарак казался нипочем  в  тех
темных сумерках. Но затем неожиданно появилась потребность в пище, а с нею
тошнота при мысли о еде и поеживание от неизбежной боли, что придет  потом
и будет мучить и сковывать меня, и помешает уйти. Сколько она продолжалась
раньше? Наверное, час-другой? Не так уж долго. Я смогу ее вынести,  потому
что должна. Я не ела уже десять дней.
     Я вышла на лестницу.
     Редкие огни мерцали в открытых окнах,  в  развалинах,  в  отстроенных
помещениях, и многочисленные - в деревянном укрытии,  построенном  Дараком
для  бездомных.  Запах  пищи  доносился  оттуда,  густой  и  мускусный.  Я
направилась в ту сторону.
     За узкой дверью  горели  костры  в  кольцах  камней  или  в  железных
жаровнях, а наверху покачивались желтые  светильники.  На  грубом  вертеле
вращалась, потрескивая и воняя, большая туша.  Жители  деревни  сбились  в
тесную кучу, словно им нравилась такая близость друг к другу.  Дарака  там
не было.
     Когда я вошла, воцарилась гробовая тишина. Они благоговейно притихли.
Я прошла по центральному проходу, между костров  и  котлов.  Каждый  кусок
пищи, мимо которого я проходила,  вызывал  у  меня  дурноту,  но  я  нашла
бурливший в углу котел, и подымавшийся от  него  запах  показался  мне  не
настолько отталкивающим.
     - Что это? - спросила я склонившуюся над ним девушку, застывшего  при
виде меня, разинув рот.
     - Похлебка, - запинаясь, ответила она, - овощная...
     - Не дашь ли мне немного?
     Она заметалась, сделала знак,  и  подбежал  ребенок  с  половником  и
деревянной  чашей.  Стоя  под  взглядом  всех  собравшихся  в  убежище   и
покачивающимися золотыми глазами светильников и свечей, девушка  принялась
наливать половником в чашу, раз, другой...
     - Довольно, - остановила я. Потом взяла чашу и поблагодарила ее, но в
этот миг большая ручища выбила чашу из моих рук, и девушка завизжала.
     - Разве Дарак не  говорил  тебе  не  давать  пищи  ведьме,  сучка,  -
прорычал голос, утробный и угрожающий.
     Девушка отступила на шаг. Но интерес разбойника был уже  сосредоточен
не на ней.
     - Итак, бессмертной богине, которая веками спит под  горой,  все-таки
нужно набивать живот, да? Дарак сказал нам, что ты придешь сюда, и  велел,
когда ты придешь, отвести тебя к нему.
     Я посмотрела на разбойника сквозь глазницы маски. Пустое,  ничего  не
выражающее лицо. Он даже знал их легенду, но не возрос на ней сызмальства,
как Дарак. С этим мне было не на что рассчитывать.
     - Если Дараку Златолову нужна помощь  богини,  ему  требуется  только
попросить, - сказала я. - Я пойду с тобой.
     Разбойник крякнул и развернулся к выходу, предоставив  мне  следовать
за ним.
     - Прости нас, - прошептала девушка.
     Я коснулась пальцем ее лба, мягко, словно благословляя, и  ничего  не
почувствовала, в то время как ее лицо залилось краской и благодарностью. А
затем последовала за своим конвоиром.
     Он повел меня по темным переулкам, говоря, по какой  тропе  следовать
сейчас, и идя позади меня. Здесь большинство зданий сровняло с землей.  Мы
миновали рыночную площадь со сломанными  загонами  для  овец  и  сгоревшим
деревом в центре, похожим на огромную угольную  палку.  Тут  я  расслышала
музыку, дикую, яркую музыку, первобытно мелодичную и  ритмично,  в  основе
которой был  бой  барабанов.  Показался  склон,  где  стоял  большой  дом,
выходящий фасадом на озеро, к горе. От дома остался только  один  двор,  и
здесь в жаркой ранней темноте люди Дарака ужинали  вокруг  своих  костров,
играя эту грубую музыку, способную продолбить каменные стены.
     Разбойник толкнул меня через низкую арку. Под босыми  ногами  у  меня
лежала мостовая, все еще теплая.  Вокруг  валялись  разбросанные  кости  и
огрызки яблок, и один-два пса с надеждой обнюхивали их. Девушка с  черными
волосами отплясывала, с притоптыванием вращаясь  бесконечными  кругами,  и
золотые браслеты у нее на  руках  походили  на  огненные  кольца  какой-то
горящей планеты.
     Сидевший в противоположном конце на полосатом коврике, словно  горный
король, каковым он, собственно, и был, Дарак поднял  голову.  Вокруг  него
расположилось несколько разбойников и девица, помещенная подобающе  далеко
за низким столом. Я узнала ее: та, другая, спустившаяся с ним с  холма,  в
черно-желтых шелках.
     Теперь разбойник стал рьяно толкать и гнать меня. Мы  приблизились  к
столу - интригующему предмету меблировки  из  какого-то  светлого  легкого
дерева, покрытому в избыточной мере резьбой, определенно  краденому,  явно
таскаемому с собой как символ богатства, власти и хорошего вкуса Дарака.
     Дарак вежливо улыбнулся.
     - Богиня наконец испытывает голод, - заметил он. - Присаживайся тогда
и ешь.
     - Я не могу есть при других, - отказалась я.
     - Конечно, твоя священная маска. Тогда сними ее.
     - Моего лица никто не должен  видеть.  Разве  ты  не  помнишь  этого,
Дарак?
     Мой голос, такой холодный и ясный, был моей последней силой. Я теперь
слабела, испуганная, рассерженная и сбитая с толку. Со всех сторон до меня
доходила вонь  от  еды  и  спиртного,  и,  похоже,  не  виделось  никакого
спасения.
     - Мы не боимся, богиня.
     Он перестал смотреть на меня, очищая фрукт. При всем его рассиживании
здесь, он был не из тех, кто любит сидеть спокойно. Я пожелала ему смерти,
но не достаточно сильно.
     - Брось, богиня. Нам ясно, что тебе  надо  скрывать.  Ты  альбинос  -
белые волосы, белое лицо. И глаза тоже - хотя прорези маски отбрасывают на
них хорошую тень, никакого цвета  не  видно.  Итак,  хватит  притворяться.
Садись и ешь.
     Он слегка кивнул; я едва увидела этот кивок. Но  здоровенный  скот  у
меня за спиной захихикал, как ребенок, и  смахнул  мне  кончиками  пальцев
волосы, подбираясь к крючкам маски.
     Нет, клянусь всем содержимым моей пропащей души. Мой позор  не  будет
явлен в этом их вонючем логове.
     Стремительно обернувшись, я нырнула под его руку. Моя стопа,  длинные
пальцы которой сжались словно кулак, взметнулась вверх и ткнула его  точно
в пах.  Изо  всех  сил.  Я  видела,  для  чего  эти  твари,  полуживотные,
использовали свои гениталии, помимо их истинного назначения, и  испытывала
откровенную и жестокую брезгливость. Он заорал, согнулся пополам и упал, и
я поняла, что сделала для него достаточно.
     Я снова повернулась к Дараку: тот выглядел удивленным.
     - Ну, - только и сказал он и умолк.
     Я воспользовалась  преимуществом  за  секунду  до  того,  как  станет
слишком поздно, пока он пребывал в растерянности перед своей ордой.
     - Ты вождь этих людей, - обратилась я к  нему,  -  и  поэтому  имеешь
право. Я покажу тебе то, чего нельзя  видеть  никакому  другому  человеку.
Наедине. Тогда можешь судить сам.
     Я почувствовала тошноту, когда сказала это, тошноту и  тоску,  и  уже
стыдилась. Но я знала, что требовалось сделать.
     Миг спустя он улыбнулся.
     - Почетно, богиня, увидеть наедине то, на что никому  другому  нельзя
смотреть.
     Некоторые из них расхохотались, и принялись  отпускать  разного  рода
нелепые примитивные шуточки насчет полового акта.
     Один нагнулся к Дараку и настойчиво попросил:
     - Позволь и нескольким из нас пойти с тобой. Не доверяй этой суке.
     Дарак поднялся и потянулся. Большие мускулы  заиграли  под  бронзовой
кожей.
     - В день, когда Дарак  побоится  пойти  с  девчонкой  в  лес,  можете
подыскивать себе нового вожака.
     Он подошел ко мне, взял меня за руку и вывел со двора,  идя  большими
шагами так, что я спотыкалась и мне приходилось бежать, чтобы  не  отстать
от него. Разбойники позади нас  смеялись,  все,  кроме  того,  которого  я
пнула: тот стонал и плакал на земле.


     Мы зашли на  ужасную  мертвую  землю  неподалеку  от  озера.  Большие
участки обгоревших деревьев, хрупких, но все  еще  стоящих;  ночной  ветер
ломал их ветки и нес мелкую черную пудру нам в лицо. Только вода  казалась
чистой. Всходила луна, красная и  смазанная  с  одного  края,  словно  она
подтаяла и стала ущербной.
     В некотором смысле я была удивлена, что он не повалил меня на землю и
не поимел, как только мы вошли в этот  ужасный  лес.  Он  был  разгорячен,
немного  испуган,  сам  того  не  сознавая,  сексуально   возбужден,   как
чувствовала я. Он все еще держал меня за руку, и теперь я высвободила ее.
     - Здесь достаточно далеко для богини?  -  спросил  он  с  язвительной
вежливостью. Я гадала, не спросит ли он вслед за  тем,  так  же  ехидно  и
застенчиво, не расстелить ли ему для меня плащ?
     - Нет, - сказала я, - чуть дальше. Есть место для всего, но это не то
место.
     Я шла теперь впереди, к берегу. Мне помнились большие  острые  камни,
которые я видела там.
     Шагая по пеплу вперед, по направлению к воде, я попросила его:
     - Оглянись вокруг нас. Убедись что здесь никого нет.
     - Посмотри ты, богиня, -  предложил  он.  -  Твои  бессмертные  глаза
должны видеть получше моих.
     И поэтому я посмотрела. А затем припала  к  земле,  сделав  ему  знак
сделать то же, вытягивая руку словно для того, чтобы опереться,  и  находя
не глядя настолько идеальный камень, что я могла б намеренно подложить его
здесь. Моя правая рука легла на крючок маски, и он смотрел,  завороженный,
наперекор себе: старое гнилое  суеверие  снова  одолевало  его.  Дышал  он
учащенно, глядя мне в глаза, и моя левая рука метнулась вперед,  и  камень
ударил его по лбу  около  виска.  Удар  должен  был  оказаться  достаточно
сильным, чтобы убить его, но наверное я сама была в таком же  неустойчивом
положении, в каком был он; кроме того он в последний миг понял и попытался
броситься в сторону, и оказался очень проворен и силен. В любом случае мне
было трудно убить Дарака: он значил для меня больше, чем мой гнев позволял
мне понять.
     Поэтому удар получился неудачным. Он оглушил его, а  не  убил,  и  он
упал набок, и щетина на его широких  скулах  выглядела  очень  длинной.  Я
поднялась и  побежала  от  него,  как  преследуемая  кошка,  спотыкаясь  в
темноте.


     Но камень почему-то по-прежнему был у меня в руке. Похоже, я не могла
выпустить его, и это замедляло мое бегство. Я не понимала толком, зачем  я
цепляюсь за него, но, думается, я знала, что он погонится за мной, и тогда
мне опять понадобится защищаться. И, похоже, держа его,  я  так  замедлила
свой бег, что Дарак мог догнать  меня,  готовую  в  тот  же  миг,  как  он
догонит, драться с ним.
     Этот двойной импульс затуманил мне мозги,  и  хуже  того,  мой  голод
набросился на  меня,  словно  зверь.  С  подгибающимися  коленями,  ощущая
головокружение, я обнаружила наконец,  что  нахожусь  неподалеку  от  края
воды, направляясь обратно к вулкану. Поняв  это,  я  остановилась,  тяжело
дыша, повернула в сторону  и  попыталась  подняться  по  склону.  К  этому
времени я должна была порядком удалиться от деревни. Но пепел, голая почва
и сланцевая глина осыпались у меня под ногами, и я заскользила, извиваясь,
вниз, кое-как цепляясь свободной  рукой  и  создавая  такой  шум,  что  не
услышала шагов позади  меня,  пока  не  стало  чересчур  поздно.  А  когда
услышала, то обернулась, и там стоял он.
     - Иди сюда, прах тебя побери!
     Его голос рассек ночной ветер. Я потеряла опору под ногами,  оставила
с  трудом  завоеванную  территорию   и   упала   обратно,   ободранная   и
запыхавшаяся, в нескольких футах от него. На лбу у него наливался,  словно
гневная  звезда,  кровоподтек,  и  глаза  его  почернели  от  ярости.   Он
пошатывался, все еще ошеломленный, но в общем и целом я не  причинила  ему
большого вреда. Он  обругал  меня  каким-то  ругательством  своих  горцев,
которое я поняла только в общем, а потом приблизился ко мне, и я  была  на
ногах, сжимая в левой руке камень самым острым концом к  нему.  Он  с  миг
постоял не двигаясь, немного кашляя от нашего пробега  по  шлаковой  пыли;
его рука тоже не была больше пустой. В ней  поблескивал  скверный  на  вид
нож, тонкий, но прочный, с приваренными и  торчащими  из  середины  клинка
колючими кусочками металла.
     Мы кружили друг около друга, оба нервные, в растерянности, снова  оба
наполовину во власти друг у друга. А потом он вспомнил, что он ведь Дарак,
и мужчина, и что я - всего лишь жалкая женщина -  нечто  такое,  что  надо
победить, подавить и вернуть в вечное подчинение, не достойная его ножа, и
он замахнулся другой рукой, ударив меня по ребрам  и  животу,  и  тут  все
оборвалось.
     Я лежала под вертящимся черным небом, кружившем на вороньих  крыльях,
опускаясь все ниже и ниже, с камнем - в  миллионе  миль  от  моих  рук,  и
руками - в миллионе миль от моего мозга.
     Я достаточно помнила, чтобы закрыть глаза, когда он  стянул  с  моего
лица маску Той.
     Время остановилось.
     Я наконец открыла глаза, и, думается, до того я на  несколько  секунд
потеряла  сознание,  потому  что  он  сидел  чуть  в  стороне,  наполовину
повернувшись ко мне спиной, а я не слышала, как он удалился от меня, и  не
почувствовала, как он уронил маску мне на грудь.
     Он глубоко дышал.  Я  не  видела  чулком  его  лица,  чтобы  прочесть
выражение на нем. Я повернула голову к камню, и он лежал теперь так близко
от меня, что мне подумалось, будто он переместился  сам  собой.  Затем  он
изменился, и стал ножом, который  мне  показал  Карраказ,  ножом,  который
всегда будет тут как тут для меня, чтобы я могла покончить с жизнью.  И  я
знала, что могу велеть ему поразить меня, и он послушается; и смерть будет
утешением. Но мои губы  одеревенели,  а  рот  забило  пылью.  Я  не  могла
воззвать к нему.
     Затем Дарак сказал:
     - Эта деревня всегда бесила  меня.  Я  помню  только  побои,  которые
получал здесь в детстве, но всегда приезжаю снова,  чтобы  получить  новые
удары по спине. Вот так я приехал к ним опять и попытался им помочь, а они
призвали тебя и взывали к твоему имени. Пусть себе катятся тогда.
     После этого он ненадолго умолк. Ветер мягко волновал озеро,  и  пепел
шелестел, как сухие листья.
     - Ты, - сказал наконец он. - Я не знаю, кто ты - возможно человек, но
не нашей расы. Не мужчина и не  женщина.  Даже  не  зверь.  Да.  Наверное,
богиня.
     Я зацепила за уши крючки маски. Нефрит, повешенный мной на шею, лежал
ледяной каплей у меня над сердцем. Я  поднялась,  повернулась  и  пошла  к
более плоской местности рядом с озером, где я могла выбраться на  волю,  и
идти куда пожелаю.
     Когда он окликнул меня, мне хотелось и обернуться и не оборачиваться,
а когда он снова окликнул, мне не хотелось, но я обернулась.
     Он остановился в нескольких ярдах от меня и сказал:
     - Оставь эту деревню. Поехали с нами в горы. Я хочу лишить  их  тебя,
этих хнычущих дураков. Ты умеешь исцелять, я знаю это. Исцеляй моих людей.
Я позабочусь, чтобы ты была сыта и одета - более чем.
     На его лице проглядывал своего  рода  страх,  но  именно  собственный
страх-то и завораживал его. Он хотел понять причину, а не бежать от  него.
Я увидела тогда в нем великую силу человека, который способен взглянуть на
себя со стороны, каждый раз по-новому.
     И он посмотрел мне в лицо - на мое безобразие. И я любила его  телом,
без надежды или  особого  желания,  и  презирала  его,  и  знала,  что  он
захлопнет меня в капкан, и не может быть никакой истинной  близости  между
нами - ни телом, ни мыслью, ни душой.
     И я знала, что отправлюсь с ним.




                        ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГОРНЫЕ СТАНЫ


                                    1

     На второй день пути в горах вулкан стал тенью, оставленной позади. На
третий я, оглянувшись, не могла больше разглядеть его.
     Это была открытая местность, высоко в горах  и  неподалеку  от  неба.
Тянулись коричневатые холмы,  покрытые  заплатами  пурпурного  утесника  и
кроваво-красных цветов. Скальные  выходы  проглядывали  из  земли,  словно
древние кости, а в черепных глазницах пещер шевелились  твари  -  медведи,
лисы, готовя запасы на голодные месяцы. Стояло позднее лето. Все  соки  из
года уже выжгло.


     Шайка Дарака была небольшой - человек двадцать.  Главный  стан  лежал
впереди, в сердце горы. Несколько деревенских парней  убежали  с  нами,  с
нетерпением покинув поля ради легкой добычи на широких дорогах  и  трактах
Юга. Мужчины ехали на лохматых горных  лошаденках,  маленьких  бочкогрудых
скакунах, сплошь увешанных кисточками, колокольчиками, золотыми монетами и
амулетами. На всех женщин имелась пара мулов, а иногда  они  ехали  позади
какого-нибудь из разбойников. Дарак ехал на  вороном  коне,  прекрасном  и
горячем, неподходящем для горных  восхождений,  шарахавшемся  всякий  раз,
когда из кустов взлетала птица. Когда он выходил на дело, думалось мне, он
ездил на каком-то ином.
     Как женщина  я  должна  была  идти  пешком.  Как  ведьма  я  получила
собственного мула, приведенного из какой-то деревенской  конюшни.  Красная
туника богини исчезла, равно как и белая маска. Я была теперь в  темном  и
носила лицевой покров - _ш_а_й_р_и_н_; его видел Дарак  у  женщин  степных
племен, которым полагалось скрывать свои лица  после  наступления  половой
зрелости. На лбу и глазах ткань  прилегала  вплотную.  Узкие  прорези  для
глаз, украшенные собственными поднятыми веками, отбрасывали тень  на  сами
глаза. От щек, над носом, ртом и подбородком свисала  свободная  вуаль  из
того же материала. Его сшила для Дарака какая-то деревенская женщина.
     Когда я выехала  с  ними,  жители  деревни  стояли  на  улицах  среди
каменного мусора, глядя на меня, мрачные и боящиеся, что я что-то отниму у
них. Дарак усмехнулся, гарцуя на своем норовистом вороном коне.  Некоторые
женщины с плачем хватали меня за рукав. Я почти не понимала  их,  мои  уши
закрылись для их деревенского наречия. Они были для меня ничем, но чем  же
тогда был горный стан Дарака? В животе у меня образовался  железный  груз,
но когда мы оставили озеро и вулкан позади, он растворился.
     После ночи на пепельном склоне Дарак больше не разговаривал со  мной.
Все его слова поступали из вторых рук, из уст других. "Дарак говорит,  что
тебе нужно то-то и то-то", "Дурак велел мне передать тебе".
     Ночью, когда он сделал привал, разбили кожаные шатры, раскрашенные  в
пять-шесть  цветов.  Один  из  них  предоставили  мне,  и  здесь  я  могла
уединяться сколько пожелаю. Я ела мало, только когда  возникала  нужда,  и
боли становились все слабее, но неизменно  возникали  всякий  раз.  Еду  и
любые другие удобства, какие, по мнению Дарака,  мне  могли  понадобиться,
приносила самая тихая из разбойниц. Она ничего не говорила, но  ее  глаза,
яркие и черные, зыркали, словно вставленные в голову агатовые осы.
     На рассвете четвертого дня заявился  разбойник,  укушенный  змеей,  с
распухшей и почерневшей  рукой.  Он  ввалился  за  полог  шатра,  стремясь
исцелиться, не потеряв руки, а также стремясь показать, что он  нисколечко
в меня не верит. Если я  помогу  ему,  он  сочтет,  что  ему  полезло.  Он
стеснялся говорить, чем он занимался, когда его ужалила змея  -  он  тогда
опустился на корточки среди камней с целью облегчиться.
     Я прикоснулась к распухшей руке и посмотрела ему в лицо. В отличие от
жителей деревни он не обладал слепой верой,  чтобы  принять  исцеление  от
меня.
     - Я не могу тебе помочь, - сказала я.
     По лицу его градом катился пот, и он страдал от боли, но тем не менее
прожег меня взглядом и поднял здоровую руку, словно готовый ударить  меня;
затем решил, что лучше не стоит.
     - Ты же целительница. Именно потому Дарак и взял  тебя.  Так  исцеляй
меня, сука.
     В  голове  у  меня  будто  открылась  маленькая  дверца.  Я   кое-что
вспомнила, но не все.
     Я вытащила у него из-за пояса нож, и  он  нервно  отшатнулся.  Окунув
лезвие в пламя маленькой жаровни, принесенной мне  ночью  той  девицей,  я
снова взяла его за руку.
     - Не двигайся, - велела я, и прежде чем он успел  возразить,  сделала
ему надрез. Он заревел как бык. - А теперь соси, - проинструктировала я. -
Соси и сплевывай.
     Он сидел с широко раскрытым ртом, изумленный моим внезапным движением
и грубым приказом.
     - Делай что тебе говорят! - добавила я. - Пока все твое тело тоже  не
распухло и не почернело.
     Это побудило его к лихорадочной деятельности. Стоя на коленях у  меня
в шатре, он заработал с неистовой скоростью, выпучив глаза.
     В разгаре этой деятельности рука Дарака откинула полог  шатра,  и  он
заглянул внутрь. До этого он избегал меня, а сегодня с утра пораньше уехал
на охоту; я не знала, что привело его сюда. С миг он в изумлении глядел во
все  глаза  на  ритмично  покачивающегося,  отсасывающего,   сплевывающего
разбойника передо мной, а затем рассмеялся.
     - Ничего себе новый ритуал поклонения богине, - промолвил он  и  ушел
прочь.
     Разбойник исцелился, но лишь благодаря везению.


     День спустя после этого мы вышли к самым высоким и  самым  бесплодным
холмам, со смытой дождями и ветрами почвой, греющим на солнце голые  бока,
словно огромные черепахи.
     Перед нами стояла группа высоких деревьев, изящных и  тонких,  какими
могут быть некоторые женщины. Листва покоилась  на  их  верхушках,  словно
черные клочья туч. К закату  мы  начали  подыматься  к  этим  деревьям  по
естественному лестничному маршу - широким террасам одного  из  холмов.  По
понуканиям, шуткам и иной манере всех окружающих я поняла, что  мы  теперь
почти добрались до стана, но не могла определить,  где  же  он  мог  быть.
Уверенные копыта лошадей стучали под нами, словно ходики. Даже конь Дарака
поутих, стал послушнее и надежней, когда почуял свой дом. Красное небо над
нами делалось пурпурным, и сквозь  него  проступали  звезды.  Одна  упала,
похоже за горами, на тамошние равнины,  оставляя  за  собой  след  в  виде
золотого огня. Одна разбойница показала на нее, призывая  нас  посмотреть,
но та уже исчезла. Я достаточно знала их древние верования - не только  по
их рассказам, но и по тому, как они  говорили  о  многих  вещах.  Мужчины,
которые не страшились Той, были  накормлены  иным  молоком,  и  страшились
вместо этого сотрясающего землю змея или могилы убийц. В душах  их  таился
страх, как бы хорошо  они  ни  маскировали  его  бахвальствами  и  опытом.
Падающая звезда была, наверное, для разбойниц богом, отправившимся в гости
из своего небесного дома. Для других она была смертью воина, когда тот пал
в бою.
     Я уже немножко знала их. Меня связывало с ними своеобразное  родство,
выходящее за рамки того, что  связывало  меня  с  Дараком,  хоть  я  и  не
принадлежала к ним, а их обычаи вызывали у меня отвращение. Даже он,  тот,
за кем я последовала сюда, был слеплен из их глины, а не из моей.
     Небо расколол  удар  грома.  Конь  Дарака  встал  на  дыбы  и  понес,
сталкивая по нижним склонам осыпи камней. Жгучий сухой ветер обжег  нас  и
пропал, но небо вдалеке позади внезапно ожило и заалело.
     - М_а_к_к_а_т_т_! - выкрикнул один из разбойников. Так  они  называли
тот вулкан.
     Мы повернулись в  седлах  на  беспокойных  лошадях  и  уставились  на
просвет в небе.
     Один из ушедших с нами деревенских парней принялся вопить и  плакать.
Ближайший к нему разбойник ударил его, заставив умолкнуть.
     Все произошло очень быстро. Небо сделалось красным, затем  оранжевым,
потом грязно-желтым, потом кровавым и снова погрузилось во  тьму,  оставив
над самым горизонтом только свечение горящих деревьев. Звук дошел до нас с
запозданием, глухо громыхая, и пропал.
     Я посмотрела на Дарака: и его лицо сделалось суровым и замкнутым.  Но
я прочла в его глазах, что мысль о деревне преследует  его,  как  и  меня,
неотступно.
     Богиня покинула их, и следом за ней обрушился гнев горы.
     Я вспомнила алтарь Зла, далекий и почти нереальный. И вспомнила голос
внутри себя: "Ты проклята и унесешь проклятье с собой;  и  не  будет  тебе
никакого счастья."


     Погрузившись теперь  в  молчание  при  все  еще  горящем  позади  нас
красноватом светильнике, мы час спустя приблизились к деревьям.
     Всадник рядом с Дараком  дважды  гортанно  тявкнул,  подражая  горной
лисице, потом еще пару раз и получил из  леса  ответ.  Трое-четверо  наших
людей выскочили из тени и метнулись наверх. Я увидела блеск ножей, но  это
было чистой формальностью. Они, должно  быть,  заметили  нас  много  часов
назад.
     Несколько мгновений ушло на переговоры, жесты в сторону  Маккатта,  а
потом мы поехали дальше, через лес,  среди  высоких  выпирающих  из  земли
скал. Еще три остановки и обмен сигналами с дозорными - сложными  птичьими
криками и паролями - этими яркими игрушками  взрослых,  опасных  и  хорошо
организованных людей.
     Затем земля перед нами словно разверзлась. Я посмотрела  на  скалы  и
увидела прорезавшее горы длинное ущелье. Оно было примерно в  четыре  мили
длиной и навербую в милю шириной,  и  над  ним  со  всех  сторон  нависали
уступы. По склонам кренились деревья, сосны и заносчивые  лиственницы.  Во
впадине росла трава, и там располагались пастбища, где будут пастись бурые
короны и маленькие дикие овцы. На восточной стороне  обрушивался,  подымая
тучу брызг, водопад, а также клубились  облака  дыма  над  блеском  густых
скоплений бивачных костров, окружавших кожаные шатры.
     Спуск в черной ночи  оказался  трудным  и  коварным.  Люди  ругались,
лошади спотыкались, а  мелкие  твари  шмыгали  прочь,  поблескивая  яркими
глазами.


     Все  ближе  и  ближе  пятно  костра,  запах   пищи,   скученности   и
замкнутости. Казалось, что теперь пути назад нет.
     Дорога расширилась. Мы поехали по ровной земле.
     Дарак спрыгнул с коня, и разбойники последовали его примеру.  Подошли
парни и забрали их лошадей в загоны у  склона,  но  коня  Дарака  увели  в
какое-то иное место. Все вокруг дрожало в свете  костров,  неустойчивое  и
неопределенное.
     Я по-прежнему сидела на муле, ожидая.
     Дарак внезапно повернулся и подошел ко мне.
     Я бросила взгляд на его лицо, но оно постоянно  менялось  в  неверном
свете. Я не могла уловить, что говорили мне его глаза или выражение лица.
     - Тебе поставят шатер вон  там,  около  водопада.  Я  пришлю  девушку
позаботиться о твоих надобностях - своего рода служанку, но она  не  будет
особо распространяться об этом. Если тебе что-нибудь потребуется, дай  мне
знать. Ты вольна здесь делать все, что хочешь.
     - Да ну? - мягко произнесла я.
     Его узкие  глаза  раскрылись  еще  больше,  пока  не  превратились  в
сверкающие белки.
     - Да.
     Между нами повисло молчание, невзирая на шум вокруг. Затем он сказал:
     - Меня ждет работа, нужно многое сделать. Сама понимаешь.
     Он повернулся и пошел прочь. Из зарева перед  ним  появилась  высокая
стройная женщина с тучей черных волос. Когда они встретились, у него  и  у
нее на руках сверкнули кольца. Он поцеловал ее прямо  у  меня  на  глазах.
Казалась, не существовало никакой логической причины, почему бы ему  этого
не сделать.
     Затем она увела  его  в  шатер  с  нарисованными  на  нем  голубиными
глазами.
     Я соскользнула с мула, и беспокойные взгляды разбойников метнулись  в
мою сторону, головы поворачивались, когда я шла мимо в темноту, в то время
как позади всех нас продолжалось неощутимое горение в небе.



                                    2

     Итак, я могла делать все, что хочу.
     Эта славная свобода, дарованная мне королем, обрушилась на мою  душу,
словно тяжкий груз. Он привез меня сюда - из собственного любопытства -  и
теперь, теряя интерес, вручил мне эту странную вольную, которая ничего  не
значила на самом деле, так как  узнав  об  их  крепости,  я  сделалась  их
пленницей во всех смыслах слава; но в то же  время  значила  очень  много,
потому что, даровав ее, он отступился от меня. Чего же тогда я ожидала?
     После этой ночи у меня снова  пошли  периоды  забытья.  Я  лежала  не
двигаясь, как лежала прежде в  деревенском  храме,  зачастую  с  открытыми
глазами, в своеобразном трансе. Этим я напугала девицу,  приносившую  еду,
угли и пресную воду. Она  выбежала  крича,  что  я  окоченела,  твердая  и
ледяная, как каменная глыба,  и  не  дышу.  Возможно,  это  была  правдой,
возможно, ей это померещилось,  но  после  этого  ни  одна  из  женщин  не
заходила ко мне в шатер. Нельзя сказать, будто мне недоставало их общества
или им моего. Они были расой  диких  сук,  обособленной  от  других,  как,
полагаю, и все прочие породы женщин. Они  дрались  между  собой  за  своих
мужчин, но не выезжали потом  сражаться  бок  о  бок  с  этими  мужчинами.
Одевались они в половине случаев так же, как мужчины, но стряпали, штопали
и рожали детей так рьяно, словно у них не было никакого иного  назначения,
кроме как быть самкой и подчиненной. У них имелись свои тайны, и что-то во
мне съеживалось от их блистательной  глупости  и  оседлого  очарования  их
жизни.


     Явились сны. Сияющие залы, дворы  с  их  сложными  мозаиками  плит  и
фонтанами, теперь опустевшие. В огромном зале - статуя из черного мрамора,
блестящего, как стекло.  Просто  одетый  мужчина  с  уличными  волосами  и
короткой бородой. Здесь не было того преследовавшего меня лица, которое  я
позже встретила в Дараке. Это был другой незнакомец.
     Где находилось это место, руины моего дома? Я должна его найти.  А  я
сидела здесь, в разбойничьем шатре.
     Во мне поднимался молчаливый  гнев  на  себя.  Кусок  нефрита  лежал,
холодя вне кожу, но моя жизнь пребывала во тьме.
     Так проходил день за днем.
     Стан оказался в общем примерно таким, как я и представляла:  усеянное
коровами, овцами и козами пастбище,  фруктовый  сад  -  остатки  какого-то
старого хутора, ныне лежащего в руинах, в южном конце ущелья. От  него  же
остались виноградные лозы и несколько грядок овощей.  Это  хозяйство  было
заботой женщин. Мужчины же охотились, когда не уезжали по другим делам,  и
привозили дымящиеся окровавленные туши с поникшими головами.
     В ущелье жило много людей, и  оно  было  рассадником  склок  и  ссор.
Отголоски  их  доходили  и  до  меня  -  просьбы  о  любовных  напитках  и
смертельных отравах,  которые  не  удовлетворялись.  Что  же  касается  их
больных, то когда они верили, что я  могу  им  помочь,  мне  это,  похоже,
удавалось. В противном  случае  я  была  бессильна.  Это  заставляло  меня
бояться. Я была в их среде отверженной. В конце концов они  набросятся  на
меня и разорвут на части, как стая собак разрывает на части хромую собаку,
когда та падает. У меня уже появились враги - девица, у которой  я  отняла
нефрит, разбойник, которого я пнула  по  гениталиям,  а  теперь  и  многие
другие, рассерженные, что я не  навела  по  их  наветам  порчу.  Дарак  не
обращал на это  внимания.  Далеко  от  нас  шла  война  -  за  горами,  за
равнинами, горным кольцом и  широкой  рекой,  в  регионах  южной  пустыни,
великие древние города которой по-прежнему стояли словно  монолиты.  Земля
эта была для разбойников чуть ли  не  другой  планетой,  но  она  снабжала
добычей. На юг шел караван, набитый военным снаряжением, бронзой,  железом
и золотом. Дарак захватывал все это, а потом обменивал в  розницу  степным
племенам, приобретавшим вооружение для собственных менее крупных сражений.
Или, возможно, сам ехал на юг (он уже дважды проделывал это), и  заявлялся
в горные городки, выдавая себя  за  купца,  чтобы  продать  там  товары  и
доспехи.
     О планах его я знала мало. Как подобало моему  положению  женщины,  я
ловила  кое-какие  сплетни.  Ночью,  когда  он  лежал  в  синем  шатре,  я
подслушивала у костров; днем обрывки слухов  долетали  до  меня,  когда  я
проходила по ущелью из конца в конец и обратно.
     Было одно возвышенное место неподалеку от начала  водопада,  куда  я,
бывало, забиралась и сидела там часами.  Деревья  здесь,  напоенные  водой
мелких ручейков и каналов, вырастали толстыми и  темно-зелеными.  Остро  и
сладко пахло сосновой смолой и разными пробившимися сквозь почву  цветами.
Белые колокольчики росли среди валунов, а  по  мере  приближения  к  ручью
сменялись красными и голубыми. Некоторые  цветы  росли  и  в  самой  воде,
похожие на тонкие лавандовые пузыри; они твердели и становились пурпурными
на противоположной стороне, где стояли, прислонясь  друг  к  другу,  горки
камней. От падающих брызг над этим местом подымались легкие пары  воды.  В
дневную жару они освежали.  Иногда  я  спала  здесь,  радуясь  возможности
сбежать из тюрьмы моего раскрашенного шатра к  другой,  более  совершенной
уединенности, так как сюда, похоже, никто не забредал. Ниже,  где  водопад
образовал круглый бассейн, женщины приходили за водой или умыться. Я  ясно
видела их, маленьких, как куклы, и иногда до меня долетали  обрывки  слов,
всегда приглушенных ревом воды. Еще ниже я могла  разглядеть  все  ущелье,
шатры,  животных,  людей  Дарака,  борющихся  и  стреляющих  по   мишеням,
сдирающих с убитых  животных  шкуры  на  кожу.  Со  склона  все  выглядело
достаточно невинным и домашним, возможно потому,  что  я  больше  не  была
частью всего этого. Я видела Дарака, крошечного и хрупкого, как насекомое,
идущего на конское пастбища и берущего  своего  вороного  или  его  белого
товарища и  скачущего  на  них,  кружа  и  прыгая,  подымал  их  на  дыбы,
кувыркаясь и опускаясь на  уверенные  ноги.  Дарак  -  бродяга  и  артист,
бахвал,  нуждавшийся  в  восхищении,  как  в  еде,  и  все  же,  казалось,
понимавший что к чему. Я видела его и ближе, когда он въезжал  на  конское
пастбище со смеющимся лицом, по-мальчишески открытым, но  когда  он  после
выходил под аплодисменты и приветственные крики, это выражение исчезало.


     Посреди ночи у моего шатра все вопила и вопила какая-то женщина.
     Я поднялась, откинула полог. Две девицы, одна  со  смоляным  факелом,
который опалил мне глаза своим резким светом. Лица их были осунувшимися  и
несколько раздраженными. Третью женщину держал на руках рослый  темнокожий
мужчина, один из "капитанов" Дарака, как я давно  догадывалась.  В  данный
момент ее тело выгибалось дугой и напрягалось, а руки сжались в кулаки.
     - Что случилось? - спросила я их.
     Девица без факела шагнула вперед, и я ясно разглядела  ее  лицо.  Она
смотрела не в глаза, а на мою шею, где, как она правильно  угадала,  висел
отнятый мной у нее нефрит. Шуллат.
     - Илка рожает ребенка от Дарака, и роды идут тяжело. Мы пришли, чтобы
ты навела на нее чары и спасла ее ребенка.
     Говорила она презрительным тоном и открыла  рот,  чтобы  сказать  еще
что-то, по тут снова начались вопли.
     Разбойник, державший ту, которую назвали Илкой, свирепо рявкнул:
     - Не дергайся, проклятая брыкливая кобыла.
     - Принеси ее в шатер, - распорядилась я.
     Он нагнулся под пологом и уложил все еще изгибающуюся дугой и  воющую
девицу на мою постель из ковров.
     Я посмотрела на нее: живот у нее был почти плоский.
     - Рожает? - переспросила я. - Сколько она его вынашивала?
     - Пять месяцев, - отрезала Шуллат.
     Илка явно мучилась, почти теряла сознание, кроме тех  случаев,  когда
схватки вызывались автоматически.
     - Я скажу ей, - заговорила другая женщина, -  у  нее  выкидыш,  а  не
роды.
     - Где Дарак? - спросила я.
     - Уехал.
     Не знаю,  зачем  я  спросила.  У  меня  было  смутное  ощущение,  что
некоторые из этих мук должны были обрушиться и на него, повинного  в  них.
Но будь он и стане, его ждал бы шатер с нарисованными голубыми глазами или
какой-нибудь другой.
     Я склонилась над Илкой и не знала, чем я могу  ей  помочь.  Глаза  ее
широко раскрылись от боли и страха, и я была  еще  одной  тенью,  вьющейся
вокруг ее страданий, куда мне не было доступа. Она не  испытывала  никакой
веры в ведьму.
     - Разве у вас нет повитухи? - спросила я.
     - Нет, - презрительно скривилась Шуллат.
     - Я не могу помочь этой девушке.
     Шуллат торжествовала.
     - Не можешь ей помочь? Зачем же тогда Дарак  привез  тебя  сюда  есть
наше мясо, пить наше питье и разгуливать где взбредет в голову  по  нашему
дому?
     Илка пронзительно закричала.
     Я опустилась рядом с ней на колени. На  землю  стекала  кровь.  Я  не
знала, что делать. Положив руку на лоб девушки, я заглянула  ей  в  глаза.
Сперва не возникало никакого контакта, но затем,  через  некоторое  время,
между нами что-то шевельнулось. Мне удалось проникнуть в ее  глаза,  в  ее
рассудок и охладить разгоряченный болью мозг.
     - Никакой боли больше нет, - прошептала я.
     - Что? - вскинулась позади меня Шуллат, вытягивая шею поближе к нам.
     Но лицо девушки  расслаблялось,  а  ее  тело,  изогнувшееся  в  новом
спазме, выпрямилось. Она улыбнулась.
     Другая женщина воскликнула:
     - Ты спасла ее!
     Но это было не так; ни у нее, ни у меня не хватило веры для спасения.
Я просто держала ее, неподвижную и спокойную, шепча о прекрасных вещах,  и
миром наполнилась душа ее до самых глубин. Через некоторое время глаза  ее
постепенно закрылись. Она сделалась деревянной и очень холодной.
     Я встала. Мужчина уже ушел. Роды и их сложности были не по его части,
и он не хотел иметь к ним никакого касательства. Обе девицы были  все  еще
тут, но суетилась, истекая  ядом,  только  Шуллат.  Другая  помалкивала  в
благоговейном ужасе перед этой тихой, безропотной смертью.
     - Ты _у_б_и_л_а_ ее, - обвинила Шуллат.
     Я стояла и смотрела не нее. Отвечать было ни к чему.
     - Ты убила ее, - повторила она. - Ты навеяла ей ведьмин сон, и у  нее
не осталось никакой воли к борьбе! Она не могла чувствовать, как рвется на
волю ребенок - ребенок Дарака. Илку убила ты, и ребенка Дарака убила ты  -
зачем, ведьма? Что заставляет тебя так завидовать его подаркам?
     В сумрак шатра проник Карраказ. Зло явится ко мне, и я  приму  его  с
радостью. То, что я сделала, помогая исходившей криком девушке, и  считала
благословением для нее в этой безнадежной муке - не было ли это всего лишь
самообманом? Выжила ли бы она - предоставь я ей обороняться в одиночку?  У
меня, как инстинктивно догадывалась Шуллат, имелись свои мотивы.
     Черноволосая девица из шатра с нарисованными голубыми глазами  -  как
легко было бы избавиться от нее. Какой-нибудь напиток, какая-нибудь  мазь,
даже благовония. Мои познания в ядах и коварство томились в ожидании.
     - Забери Илку, - велела я Шуллат и другой девице, - я сделала для нее
все, что в моих силах, но ваша богиня родов не хотела появления еще одного
ребенка в разбойничьем стане. Когда вернется Дарак, сообщите ему.  Если  у
вас есть жалобы на меня, я отвечу на них ему, а не вам. Здесь он вождь,  а
вы - ничто.
     Этот  психологический  прием  сработал  достаточно  хорошо.  Мысль  о
Мужчине,    Вожде,    и    ей     самой,     женщине,     которая     была
никем-ничем-и-звать-никак, заставила ее присмиреть.  Она  нахмурилась.  Ее
темные глаза моргнули в пылании факела.  Другая  направилась  к  выходу  и
кого-то позвала. Вошла еще одна женщина, постарше, с безучастным лицом.
     Эта троица общими усилиями подняла тело Илки. Теперь  оно  ничего  не
стоило, и ни один мужчина не понес бы его.
     Кровь впиталась в ковры. Я подняла их, выкинула наружу и увидела  при
слабом свете луны женщин, шмыгавших между шатрами, словно маленькие  крысы
в тенях. Шепотки: "Илка умерла!". Шуллат объяснит, что ее убила ведьма.
     Значит, это время пришло.



                                    3

     Дарак  не  возвращался  три  дня.  Я  не  знала,  где  он   был,   но
догадывалась,  что  ниже  в  горах,  поближе  к  проезжим   дорогам,   где
размещаются главные посты его королевства, и наверное его ждало там дело.
     В эти дни ко мне никто не приближался. Никакой еды, питья  или  углей
для тепла - но меня это  не  особенно  волновало.  Когда  я  спустилась  к
круглому водоему за водой, группа женщин там попятилась  и  уставилась  на
меня, враждебная, но побаивающаяся. Им не терпелось забросать меня камнями
и избить голыми руками. Скоро они наберутся смелости сделать это.
     На третий  день  явился  один  разбойник  и  сказал,  что  собирается
переместить мой шатер повыше,  подальше  от  других.  Выглядел  он  слегка
смущенным, так как этот визит был  работой  женщин,  и  ему  неловко  было
находиться под их влиянием. Тем не менее, мужчины вовсе не симпатизировали
мне. Их радовало, что нарыв наконец прорвался, и я буду убрана с дороги.
     Три разбойника переместили мой шатер и установили  его  за  лошадиным
загоном на возвышенной голой скале. Отсюда остальные жилища казались ночью
роем маленьких, ярких и беспокойных светляков.
     Вскоре я покинула шатер  и  отправилась  жить  в  то  найденное  мной
цветочное место, куда, похоже, не  забредал  никто  из  них,  и  где  воды
имелось  в  избытке.  Я  нашла  здесь  и  ягоды  за  ручьями  меж  камней,
прислоненных друг к другу, и пригоршнями жевала горьковатую траву - и  мне
этого хватало.
     Казалось, мне будет легко сбежать от них. Я могла уйти  ночью,  вверх
по крутой дороге, которая была единственным известным мне безопасным путем
из ущелья.  Часовых  наверняка  я  сумею  миновать;  я  теперь  достаточно
натренировалась ходить бесшумно. Но должен был вернуться Дарак, а с ним  -
мое испытание, поэтому мысль о бегстве больше не тревожила меня.


     И я увидела, как он вернулся. Одной неумытой зарей, когда в небе  еще
ярко горели звезды, в стан въехала группа людей, но  не  с  дороги,  а  из
какого-то прохода  в  стене  ущелья  на  южном  конце.  Всадники  миновали
развалины хутора, сады и находились примерно в миле от  шатров,  когда  из
них высыпали мужчины и женщины и побежали навстречу через пастбище.
     Дарак остановился. Он слушал, что они говорят. Мне показалось, что он
смеется. Затем он поехал дальше, и они разбежались прочь. В стан он въехал
очень быстро, и я могла определить, что он рассержен  -  маленький  черный
муравей  на  черном  муравье-лошаденке.  Рассержен,  конечно,   на   меня.
Рассержен, что такие пустяки мешают его планам.
     Потом было новое совещание. Он ел,  сидя  перед  собственным  большим
шатром, и женщины приносили ему еду и пиво в круглых глиняных  кувшинах  -
заодно с жалобами на меня. Истерия совершенно не соответствовала масштабам
события, но у них в  природе  заложено  набрасываться  на  непохожих.  Все
должны быть овцами.
     Наконец он встал и дал какому-то разбойнику  пощечину.  Этот,  должно
быть, оскорбил  самого  Дарака.  Когда  обидчик  рухнул  на  землю,  Дарак
повернулся и направился к моему одиноко стоящему на скале  шатру.  Я  едва
сдержала смех, наблюдая, как он вошел, а затем снова  появился  и  свирепо
замахал руками, и его люди разбежались  по  ущелью  во  всех  направлениях
искать меня. Но сердце мое начало гулко стучать потому, что он  направился
к водопаду и стал взбираться по скалистому склону, словно чувствовал,  где
я должна быть.
     Я  следила  за  его  подъемом:  сперва  такой  далекий  от  меня,  он
становился все более и более близким, все  более  реальным  и  угрожающим.
Внизу у водоема он остановился, посмотрел по сторонам, потом  вверх.  Меня
он не увидел. Нахмурился и снова продолжил восхождение.
     Я присела у прислоненных друг  к  другу  камней  и  положила  на  них
ладонь, так как нарастала жестокая  дневная  жара,  а  они  были  все  еще
прохладными, твердыми и надежными. Я задрожала, у меня екнуло сердце, и  я
жалела, что не страх был тому причиной.
     Я слышала его шаги по камням, по воде. Дважды  он  останавливался,  а
потом опять двигался дальше.
     Затем он свернул с тропы и вырос передо мной на  фоне  густеющего  на
восходе неба. На этом  светлом  фоне  он  выглядел  темным,  но  я  вполне
различала его лицо.
     Он посмотрел на меня и хрипло произнес:
     - Ну конечно. Где ж ты еще могла быть?
     Он шел вдоль края мелких ручьев, но не пересекал их.
     - Здесь ты находишь покой, не так ли? - сказал он.
     В его голосе и выражении лица было  нечто,  от  чего  что-то  во  мне
съежилось. Я ничего не сказала. Казалось, я тонула в его  присутствии,  но
тут уж было ничего не поделать.
     - Они говорят, - он ткнул большим пальцем в сторону ущелья, - что  ты
убила какую-то девчонку потому, что та носила  от  меня  ребенка.  Вызвала
снадобьем выкидыш, а потом опоила ее и дала ей умереть.
     Говорить, казалось, не было смысла, но он явно ждал ответа.
     - Нет, - ответила я.
     - Нет, - повторил он. - Конечно же  "нет".  Зачем  тебе  это  делать?
Шуллат говорит о тебе так, словно  ты  женщина,  с  женскими  чувствами  и
злобой, но ты холодна как речная глина. Возможно, в тебе есть  порочность,
но не такая заурядная, как ревность. Кроме того,  богиня,  боги  принимают
только необходимое. Если им нужно, они берут не спрашивая.
     Я почувствовала потребность ухватиться за эту фразу, циничную  и  все
же куда более глубокую, чем тот смысл, который он в нее вкладывал.  Но  на
это не нашлось времени.
     - Сам толком не понимаю, зачем я привез тебя сюда.  Заболеют  овцы  и
коровы - и это припишут тебе. Они не будут довольны, пока ты не исчезнешь.
     - Тогда я уйду, - сказала я.
     - О нет, это не так-то просто, богиня. Ты знаешь, где наша  крепость.
Когда я говорю "исчезнешь", то имею в виду исчезнешь с  глаз  людских  под
землей со стрелой в сердце или со сломанной шеей. Впрочем, - добавил он, -
если я отрежу тебе язык и пальцы...
     - Нет! - выкрикнул визгливый голос. - Убей ее! Твои люди тоже  желают
ее смерти, Дарак.
     Позади Дарака возник женский силуэт, говоривший голосим Шуллат.
     Дарак полуобернулся.
     - Кто тебя просил следовать за мной, Шуллат? Только не я.
     - Я знала, что она будет здесь - вместе с Камнями - и знала,  что  ты
не сделаешь того, о чем мы просили - убить и сжечь ее, и избавить  нас  от
ее грязного проклятья.
     Я встала, и кровь заиграла у меня в жилах. Меня  должны  умертвить  и
сжечь, потому что так потребовала эта сука. Я шагнула через ручей,  и  она
внезапно бросилась на меня с ножом в руке. На этот  раз  настал  ее  черед
проявить проворство. Лезвие рассекло мне плечо, и  кровь  быстро  окрасила
воду, словно вино, превращая лавандовые цветы в пурпурные, а розовые  -  в
алые. Я схватила ее руками за горло, упершись коленом ей в бок. Дура,  она
могла бы оттолкнуть меня тысячью разных способов,  но  она  снова  пырнула
меня ножом в руку, и под воздействием боли  я  толкнула  ее  тело  в  одну
сторону, а голову - в другую, переломив ей шею.
     Все произошло слишком быстро, чтобы подумать: "_А_ д_а_р_у_ю_-_т_о_ я
С_м_е_р_т_ь_!_"  Импульс  шел  из  глубины  моего   "Я",   безудержный   и
неодолимый.
     Она лежала в цветах, и моя кровь капала ей на лицо.
     - Ты никогда не дерешься как женщина, - услышала я слова Дарака. - Ей
бы лучше помнить об этом.
     Я почувствовала тошноту, но сказала:
     - Она выше меня ростом и весит больше, но огонь - великий уравнитель.
Унеси ее тело немного подальше вниз, а потом сожги  его.  Покажи  им,  что
осталось, а я пойду своей дорогой. Не бойся, что я выдам это место. Сделав
это, я ничего не выиграю.
     - Ты, - только и произнес он.
     Его рука легла мне на плечо. Он развернул меня лицом к  себе,  и  его
глаза заглянули в мои сквозь прорези шайрина.
     - Я не вижу тебя, - сказал он. - Что ты  ощущаешь  теперь,  когда  ты
убила? Ничего?
     Его рука соскользнула с моего плеча на левую мою грудь, и сердце  под
ней екнуло, готовое выпрыгнуть и  лечь  ему  на  ладонь.  Затем  его  рука
съехала прочь. Лицо его сделалось напряженным и сосредоточенным.
     - Послушай меня, -  сказал  он.  -  Я  отнесу  ее  вниз  к  водопаду.
Неподалеку оттуда есть место, которое мы используем для этого. Я сожгу ее.
И покажу им. Но ты останешься здесь. Если они поймают тебя на  дороге,  то
накинутся на тебя как стая волков. Не беспокойся - сюда они не  придут  за
тобой.
     Он показал на прислоненные друг к другу камни за ручьем.
     - Это место, - небрежно сообщил он, -  алтарь  для  жертвоприношений,
древний, как само ущелье. Поговаривают, что какой-то там  черный  бог  все
еще обитает здесь, но это сказки для малых детей.  Твое  счастье,  что  ты
выбрала это место. Или, возможно, услышала из разговоров.
     - Значит, я жду здесь. Что потом?
     - Сегодня ночью мы поедем на юг. Ты отправишься с нами.
     - И ты отпустишь меня на волю, когда мы удалимся отсюда?
     Он поднял с земли Шуллат. Ее вывернутая голова покачивалась у него за
плечом. Он усмехнулся мне суровой  и  белоснежной  от  показавшихся  зубов
усмешкой.
     - Нет. Я не отпущу тебя на волю,  богиня  -  женщина,  дерущаяся  как
мужчина.
     Он повернулся, спустился по тропе и исчез.


     Я ждала. День сделался красным как кровь, или таким он  казался  мне,
когда я лежала в цветах у ручьев: алые колокольчики, покачиваясь, задевали
мне веки. Я теперь боялась, сознавая, что я убила и меня это мало тронуло.
Я чувствовала себя виноватой в отсутствии чувства вины. Карраказ и зло уже
пришли ко мне. Я подумала: "ПРОБЕГИ МЕЖДУ ШАТРОВ, И ТЕБЯ УБЬЮТ, И  ПОКОНЧИ
СО ВСЕМ ЭТИМ". Облака надо мной приняли форму Ножа Легкой Смерти.
     Но я была жива, пока ждала его.
     Я даже не уловила запаха дыма,  и  не  услышала,  как  они  приходили
посмотреть сожженную, хотя они приходили. Приходили.
     Он коснулся моего плеча, и  я  вздрогнула  как  от  ожога.  Это  сон,
подумала я, но он смотрел на меня странным взглядом. Не заметил  ли  Дарак
моего недвижного и бездыханного оцепенения? Было прохладно и сумеречно.
     - Вставай, - предложил он. - И надень вот это.
     Около меня лежала на траве  куча  одежды  -  мужской,  но  достаточно
маленькой, чтобы подойти мне.
     Я повернулась спиной, чтобы раздеться, ибо надо было нагой  предстать
перед ним.
     - Где ты нашел эти вещи?
     - У одного мальчика, - ответил он.
     Сапоги натирали мне икры, кожаный пояс так  и  врезался  в  талию.  У
этого мальчика, должно быть, были маленькие стопы и вдобавок девичья талия
- дырочки на поясе тянулись по  всему  ремню.  Наверное,  Дарак  и  раньше
позволял женщинам ездить с ним. И все же  никаких  сомнений  не  возникало
насчет того, что одежда эта мужская - особые ножны с грузом колючих ножей,
паховый щиток под краем туники.
     - Подверни-ка на минутку рубашку, - внезапно попросил он. - Я  принес
мазь для порезов, оставленных тебе Шуллат.
     - Не нужно, - отказалась я.
     Раздраженный моей неуместной, по его мнению, скромностью, он  подошел
и грубо оттянул рубашку с плеча, предплечья и груди.  Уже  темнело,  я  не
могла разглядеть его лица. Но услышала, как он резко втянул в себя воздух.
И прикоснулся к бледно-лиловым шрамам нервными пальцами, словно  моя  кожа
была слишком горячей и могла обжечь его.
     - Быстро ты исцеляешься, - заметил он.
     Его пальцы прикоснулись к нефриту.
     - Когда будешь готова, - сказал он, - спустимся вниз.
     - Подожди, - остановила его я. - Сколько человек отправится с  тобой?
Если они увидят меня, то сразу узнают.
     - Большинство из них прибыло из другого места. А те, что  из  ущелья,
равнодушны и к тебе, и к твоим чарам. Травлю затеяли  женщины  и  получили
свою жертву. Они подумают, что со мной отправилась Шуллат.
     Он повернулся, и я последовала за ним через ледяную воду, меж  цветов
и дальше до незнакомого мне поворота, уходившего, петляя, в  скалу,  туда,
где, казалось, не было никакого прохода.
     Темнота и струящаяся по камню вода, а потом звездный  свет,  поросшие
вереском склоны, топот и ржание лошадей, и поджидающие разбойники.
     Дарак повернул  меня  направо.  Какой-то  разбойник  подвел  вороного
конька, на которого я теперь, не стесненная юбкой, могла сесть  и  поехать
как полагается.  Дарак  вскочил  в  седло  и  уже  съезжал  по  склону.  Я
пристроилась к другим, чувствуя себя такой же безликой, как они. Откинув с
головы капюшон плаща, я  дала  прохладному  ветру  развивать  мои  волосы.
Теперь не имело значения, видят они меня или нет.
     Я плыла по течению. Оно несло меня. Необходимость  думать  и  решать,
казалось, отпала.
     Сквозь смутные очертания тел я увидела Дарака и  не  сводила  с  него
глаз. Теперь я была в его руках,  и  какие  бы  ни  ждали  меня  унижения,
несчастья или удовольствия, они должны исходить от него. В  то  время  мне
этого было достаточно.



                                    4

     Мы ехали сквозь безлунную ночь, пробираясь в темноте от одного  поста
к другому. Когда небо стало бледнеть, начали раздаваться первые звериные и
птичьи  крики,  и  часовые  пропускали  нас  дальше.  Проезжая  теперь  по
невысоким горам,  я  различила  на  западе  большие  лесные  просторы.  За
последними  горами  горизонт  был  чист:  ничего,  кроме   неба.   Плоское
пространство. Равнина?
     Мы направились к ближнему лесу. К рассвету мы уже были в новом стане.
Через  него  протекала,  плеща  на  серых  камнях,  небольшая  речушка.  В
напоенном влагой воздухе - знакомые запахи дыма, пищи,  животных,  кожаных
шатров и человека.
     Меня удивило, что Дарак привел так мало  людей  из  стана  в  ущелье.
Теперь я начала понимать,  что  этот  заповедник  тоже  его,  и  вероятно,
имелись и другие. Пока он пребывал в разъездах, порядок  среди  обывателей
станов поддерживали его "капитаны". Странно, что  Дарак  полагался  на  их
преданность, но наверное у него имелись для этого веские причины,  или  же
он принял меры предосторожности против любого мятежа. Среди них,  кажется,
никогда не возникало никаких сомнений в руководстве и никаких разногласий.
     Всадники вокруг меня рассеялись, и первым исчез  Дарак.  Он  вызволил
меня из опасности, но сделав это, снова забросил.  Теперь  появятся  новые
опасности, но это, казалось, не имело большого  значения.  Я  спешилась  и
оставила коня пастись, радуясь возможности размять затекшие от езды  ноги.
В разбойничьей одежде я чувствовала себя легко и непринужденно,  она  меня
не стесняла. Ноги мои были свободны, несмотря на  жмущие  сапоги;  броская
коричнево-желтая шелковая рубашка со слегка истрепанным золотым  шитьем  и
кисточками, приталенная туника, бывшая не  более  чего  кожаной  накидкой,
оставлявшей ноги свободными, и все остальные детали и  украшения  казались
свежими и яркими после  темно-красных  и  черных  тонов,  к  которым  меня
обязывали культовые потребности людей.  А  теперь  стесненность  создавала
только маска, шайрин, но тут уж ничего нельзя было поделать.
     Я пошла по берегу речки, чтобы быть подальше от  шатров,  и  вышла  к
большим влажным  камням,  покрытым  зеленой  шубой  мха.  Я  остановилась,
прислушиваясь к журчанью  воды,  когда  в  нескольких  ярдах  позади  меня
раздался пронзительный свист.
     - Имма! - окликнул кто-то. Среди разбойников это было  оскорбительное
прозвище, означавшее "пигалица".
     Я  обернулась.  За  мной  следовало  трое-четверо   человек,   ступая
бесшумно,  как  кошки.   Они   страшно   усмехались.   Грозные,   но   без
недоброжелательства.
     - Так кто же _т_ы_? - спросил самый рослый черный мужчина с  вышитыми
на полах туники, несомненно чьей-то преданной женской рукой, змеями.
     - Глир говорит, что ты мальчик, а Маггур говорит, что ты  девушка,  -
вставил другой, с золотыми серьгами в ушах.
     - А я думаю, в тебе есть малость от обоих, -  добавил  третий,  самый
маленький.
     Четвертый - теперь я разглядела, что их четверо - праздно  ковырял  в
зубах, прислонясь к одному из больших камней и предоставляя острить  своим
друзьям.
     Ситуация казалась тревожной. Возможно, они  захотят  выяснить  истину
собственноручно; при  всех  улыбках  на  темных  лицах  -  глаза  их  были
холодными. Они тоже не любили странностей в своей среде.
     Я знала, кого они уважали, и поэтому сказала:
     - Кто ни есть - я здесь с Дараком.
     Их лица слегка изменились, сделались менее дружелюбными, но  и  менее
грозными.
     Затем красивый черный великан медленно повернулся на оси своих  ножищ
и шутливо отвесил затрещину молчаливому.
     - Нет, Глир, ты не прав. Голос девичий. И груди тоже  девичьи.  Кроме
того, Дарак никогда не тяготел к мальчикам.
     Разбойник с золотыми серьгами провел ладонью вверх-вниз перед лицом.
     - Зачем это?
     Он имел в виду шайрин степных племен, который я носила.
     - Я - женщина степного племени, - соврала  я.  -  Свое  лицо  я  могу
показывать только своему повелителю. А не то умру.
     Я слышала, что носительницам шайрина  внушали  это,  дабы  помочь  им
сохранять скромность.
     Черный - Маггур - сочувственно поцокал  языком  и  присел  на  валун.
Другие присоединились к  нему,  за  исключением  Глира,  который  бесшумно
слинял. Я не понимала их интереса, но между нами, казалось,  возникло  что
то общее, и я не удалилась.
     - Скажи нам, девочка, Дарак не шепнул тебе  ночью  на  ушко  о  своих
планах?
     - Нет.
     - Очень жаль.
     Их плечи дернулись, но они остались сидеть. Это было  странно,  очень
странно. Я пристально посмотрела на них, и они, казалось, чего-то ждали  -
какого-то исходящего от меня сигнала.  Я  медленно  смерила  их  взглядом:
рослого; того, что с золотыми серьгами; маленького, живого и подвижного на
вид. Мускулы у них на руках и ногах так и играли. Их  взгляды  устремились
куда угодно - только не на меня, и я внезапно поняла, что это  я  завлекла
их сюда и я держала их здесь, хоть и не ведала зачем.
     - Ну? - произнесла я.
     Из взгляды вернулись ко мне:  три  пса,  ждущие  команды.  Я  увидела
висевший на плече у златосережного лук.
     - Насколько далеко ты можешь выстрелить? - спросила я.
     Он снял лук,  вставил  в  тетиву  стрелу  и  выбрал  молодое  деревце
подальше на берегу, вниз по течению. Стрела рванулась, полетела и попала в
цель. Его знали Гилт, а другого Кел.
     Это превратилось в состязание, Кел сбегал и нашел деревянную  мишень,
и они поиграли с ней, стреляя хорошо или посредственно, а иногда и  вообще
промахиваясь, и ругались. Одну стрелу подхватило ветром и  унесло  в  гущу
папоротника на другом берегу.
     - Пусть себе пропадает, - махнул на нее рукой Гилт.
     Это меня удивило. Стрелы никогда не выпускались просто так на волю, и
их не оставляли валяться.
     Они выглядели  встревоженными.  Я  перешла  через  речку,  ступая  по
омываемым течением валунам, и выдернула  стрелу.  Сквозь  дыры  в  зеленых
перьях папоротника я увидела небольшую горку  прислоненных  друг  к  другу
камней. Я повернулась обратно и уставилась  на  троицу.  Они  смотрели  на
меня, побледнев, слегка остекленевшими глазами.
     Еще одно злое место, к которому меня потянуло, чтобы  получить  здесь
то, чего хотела, сама не зная о том - королевских телохранителей принцессы
знатного рода. Я задрожала. Переломив обеими руками стрелу, я бросила ее в
воду, где течение медленно унесло ее прочь.
     Я перешла реку и пошла к шатрам. Они тронулись за мной. Кел -  бегом,
так как он задержался, чтобы снять с дерева мишень.
     Бивачные костры уже горели. Шипело поджаривающееся  мясо,  готовилась
уже знакомая мне каша из орехов и меда. Я остановилась и зачерпнула  чашей
немного коричневого варева, и мужчина, свежевавший шкуру, живо  повернулся
ко мне, прервав свое занятие:
     - Эй ты, убери лапы...
     Большой кулак Маггура метнулся вперед, словно черный питон. Удар  был
легким, но разбойник упал и лежал, постанывая.
     Я съела кашу стоя, а Маггур, Гилт и Кел стояли вокруг меня,  чувствуя
себя вполне непринужденно после такого поворота дела, болтая между собой и
не удостаивая внимания жертву.
     Подошла  женщина,  склонилась  над  своим  мужчиной  и   со   страхом
посмотрела на Маггура.
     Теперь я буду в безопасности, и мне ничего больше не нужно. В  животе
у меня начались боли.


     Именно маленький  Кел  назвал  меня  первым  Иммой.  Теперь  они  все
называли меня так, но звучало это по новому. Как уступка с моей стороны  -
и они это знали. Я была их госпожой.  Они  будут  защищать  меня  даже  от
самого Дарака, хотя они ни за что не признались  бы  в  этом.  А  так  они
шествовали за мной, а я старалась по возможности никогда не выводить их из
себя. Если другие разбойники спрашивали их, чего ради  они  вьются  вокруг
меня, словно пчелы вокруг горшка с медом, они отвечали, что  я  -  женщина
Дарака и вдобавок нечто особенное, целительница и прорицательница, в  чьих
жилах течет священная кровь - сам вождь велел им охранять меня. У них были
свои девушки, что правда, то правда,  ревнивые  и  любопытные,  но  Маггур
позаботился о том, чтобы с их стороны не поступало никаких оскорблений или
неприятностей. Что же касается Дарака,  то  в  течение  пяти  дней  нашего
пребывания в лесном стане он был занят  со  своими  капитанами  в  большом
черном шатре, и я ни разу не видела его. Однако пришел клочок бумаги с его
каракулями. Я слегка  удивилась,  что  он  умеет  писать,  но  слова  были
корявыми  и  написаны  с  ошибками.  Записка  гласила:  "БОГИНЯ  ВЗЯЛА  НЕ
СПРАШИВАЯ". Я  почувствовала,  что  между  нами  возникло  понимание,  или
скорее, что он понимал меня больше, чем я сама. Я все  еще  боялась  того,
что сделала.
     Но те дни были насыщенными - впервые с тех пор, как я вышла  из  недр
горы. Ибо я обрела свою стражу и заставила их обучить меня кое-чему из  их
искусства в обращении с ножами и  луками.  Устраивались  скачки  на  диких
бурых лошадях, которых они ловили  в  лесу,  а  потом  отпускали  -  после
примерно часа чреватой синяками забавы. Это было хорошее  время.  Я  могла
выкинуть из головы все сомнения и тревоги и думать только о движениях моих
рук и ног и о том, достаточно ли далеко мог  рассчитывать  мой  глаз.  Все
трое были очень довольны мной и горды. Если уж они и находились во  власти
женщины - а так оно и было, хотя признаваться в этом даже самим  себе  они
не рисковали - то пусть это будет женщина, способная  драться,  прыгать  и
бегать ничуть не хуже их.
     Училась я быстро, усваивала четко и хорошо. Умение дремало во мне,  в
моих снах и воспоминаниях. Среди мраморных дворов, где теперь  грелись  на
солнце ящерицы. Мужчины и женщины не были отдельными кланами, как  в  ныне
окружающем меня мире. Хотя я  была  намного  меньше  и  тоньше,  чем  даже
низкорослый Кел, длинным железным ножом я  все  ж  умела  махать  не  хуже
Маггура, и все, что он мог сломать, я могла  согнуть.  И  я  держалась  на
диких лошадях намного дольше Маггура,  которого  они  сбрасывали  быстрее,
несмотря на его солидный вес. Я была тогда Дараком,  и  толпа  собиралась,
приветствуя меня криками, а Маггур потом, усмехаясь, шел рядом со мной,  а
Кел распевал песню.
     Как  странно:  они  называли  меня  Иммой   ради   своего   душевного
спокойствия и того же спокойствия ради мнили меня принцем и мужчиной.


     А затем пришла ночь пятого дня, и я лежала в своем собственном  шатре
- куске шкуры, сооруженной для меня Маггуром - и услышала снаружи сердитое
кряканье и бранные крики. Откинув полог шатра, я увидела в звездном  свете
прожигающих друг друга взглядами Маггура и Дарака. До этой минуты я  и  не
подозревала, что Маггур, Кел и Гилт поочередно охраняют мой сон.
     - Богиня, прикажи этому олуху убраться  с  моей  дороги,  пока  я  не
выпотрошил его как рыбу, - прорычал Дарак.
     Маггур, казалось, опомнился. Он посторонился и что то пробурчал.
     - Маггур подумал, что ты - тот, кто приходил раньше и пытался  отнять
у него его женщину, - соврала я,  и  ложь  вызвала  ощущение  сладости  на
языке,  ибо  я  увидела,  насколько  моим  стал  Маггур,  а  это  означало
безопасность при всех моих сомнениях.
     Дарак выругался и широким шагом прошел мимо разбойника, мимо меня, ко
мне в шатер.
     Я кивнула Маггуру и тоже вошла, дав пологу упасть на место.
     Для меня под этой шкурой  места  хватало,  но  для  Дарака  оказалось
маловато. Он скорчился, и когда я села лицом к нему, сказал:
     - Когда я был так близко в последний раз, ты огрела меня камнем.
     Мое сердце, всегда вскакивающее как собачонка, когда он  бывал  рядом
со мной, забилось сильнее. Я вспомнила его лежащим в  пепле,  с  закрытыми
глазами и беззащитным лицом и как я убежала от него.
     - Завтра, - сказал он, глядя мне  в  глаза,  -  мы  поедем  к  Речной
дороге. По этому пути последует караван в Анкурум.
     - Анкурум? - переспросила я. Название казалось одновременно и чужим и
знакомым.
     - По ту сторону Степей, в низине  Горного  Кольца,  большой  торговый
центр, один из многих, где древние  города  за  Горами  и  Водой  покупают
военное снаряжение. Не буду тебе всего рассказывать,  но  караван  этот  -
мой. Или будет моим. Ты поедешь с нами.
     - Почему? Я думала, женщины остаются дома.
     - Женщины. Не забывай, ты - богиня. Я слышал, чему тебя нынче  научил
чернокожий. Остальному тебя научу я.
     Глаза его сверкали в темноте шатра. Маленькая жаровня,  где  дымились
угли, почти не давала света, и все же я, казалось, очень ясно его  видела.
Наши взгляды встретились и растворились - один в другом.  Прохладная  ночь
обжигала. Гудение насекомых в траве  казалось  шумным  и  пронзительным  в
огненно-хрустальной тишине.
     - Вот и все, - сказал Дарак тихим и слегка невнятным голосом.  Он  не
шевельнулся.
     Я подумала о дне, когда он явился в храм и сшиб ширму, дне,  когда  я
отняла у Шуллат нефрит. Подумала о ночи среди сгоревших лесов у  озера,  о
первой ночи в ущелье, когда он  ушел  к  высокой  девице  с  тучей  волос.
Подумала о заре у ручьев, когда он сказал:
     - Кроме того, богиня, боги  принимают  только  необходимое.  Если  им
нужно, они берут не спрашивая.
     И я чувствовала, что именно он хотел сказать, но была не в  состоянии
понять это умом.  Не  оттягивали  ли  мы  с  самого  начала  неизбежное  -
бессмысленно и не нужно?
     - Нет, Дарак, - сказала я, - это не все.
     Его зубы сверкнули, но не в улыбке, а руки очень сильно схватили меня
за плечи, сгребая в кулаки золотистую рубашку и разрывая ее,  и  срывая  с
меня. Он привлек меня к себе и припал ртом к моей груди,  но  я  напомнила
ему:
     - У тебя есть для меня новая одежда, Дарак, если ты порвешь всю эту?
     - Да, - пробормотал он. Он бегло коснулся маски.  -  Я  оставлю  тебе
это, но больше ничего.
     Он стянул с меня сапоги, тунику, пояс, все. Пряжка ремня  звякнула  о
жаровню. Вслед за тем исчезла и его одежда с куда большим шумом. Я думала,
что Маггур может в гневе ворваться в шатер, но вскоре  все  стихло,  кроме
насекомых и звуков нашего собственного дыхания.
     Он был нетерпелив, но я заставила его немного подождать. Мне хотелось
потрогать  его  тело  -  поджаро-мускулистое,  как  у  льва,  бронзовое  и
золотистое, с невероятно гладкой кожей за исключением тех  мест,  где  бои
оставили шрамы. Любовь к этому телу,  которая  делала  меня  прежде  такой
слабой во всем, теперь напрягла каждую мою клетку. Мои пальцы пробежались,
слегка касаясь, и обхватили его обжигающий фаллос, и он  повалил  меня  на
спину руками более жестокими и уверенными, чем мои.
     А затем дыхание с шипением вышло из него. Его прижатое к  моему  тело
стало холоднее. Я держала его крепко.
     - Нет, - заявила я. - Ты ожидал, что ваши богини будут скроены, как и
прочие женщины?
     По его телу прошла  своего  рода  судорога,  и,  сдерживая  смех,  он
выдохнул:
     - По крайней мере у тебя есть то, что нужно для этого.
     И больше мы ни о чем не говорили.


     Насекомые  продолжали  жужжать  в  темноте,  словно  никогда   и   не
переставали, хотя мы на время забыли о них и всем прочем, кроме себя.
     - Кто ты? - внезапно спросил он.
     Он лежал на мне, зарывшись в мои волосы.
     - У меня не больше причин знать, чем у тебя, Дарак.
     Не слушая меня, он продолжал:
     - Женщина, но не женщина. И все же больше женщина, чем  любая  другая
порода. И все же женщина, отличная от женщин. Богиня  -  да,  наверное,  я
поверил в это. И потом, уезжая с Маккатта, я видел  ночью  красное  облако
над горой, и пришел к тебе в шатер спросить, знала ли ты - и  увидел,  как
Крилл сплевывает змеиный яд, в то время как ты сидела -  такая  строгая  и
застывшая. И не была богиней. А потом Маккатт снова разверзся и  прикончил
их. Но ты... - он умолк. Теперь стало так темно,  я  чувствовала,  что  он
поднялся и нагнулся надо мной, но не видела этого. Он коснулся моих бедер,
живота, груди.
     - Ты никогда раньше этого не делала, и откуда я знаю это  -  сплошная
тайна, потому  что  не  было  ничего,  что  мужчине  требуется  прорывать.
Девственница, и все же сведущая. Кто ты? - Его рука скользнула  по  горлу,
по полосам, чтобы приоткрыть маску.
     - Нет, - воспротивилась я - Дарак, ты снял все прочее, но сказал, что
оставишь мне это.
     Его руки  покинули  меня,  а  тело  поднялось.  Он  встал,  насколько
позволял низкий шатер, и оделся.
     - Дарак, - окликнула я, но он мне не ответил.
     Он ушел во тьму, и будто не было никогда этого - первого раза.



                                    5

     Я почувствовала во сне близость ко мне Карраказа и усиленно старалась
проснуться, но не могла. Сквозь овальную дверь  я  смотрела  на  мерцающий
свет в каменной чаше алтаря, и он притягивал меня, поглощал меня -  спасти
могла только зеленая прохлада, а я не знала, где она. Мои руки поднялись к
разбойничьему нефриту у меня на шее, но во сне он был  черным,  тусклым  и
бесполезным, как железо.
     Огромная ручища легла мне на плечо и вытряхнула из этого кошмара.
     - Маггур, - прошептала я.
     - Почти заря, - сказал он. - Люди  Дарака  скоро  выезжают  к  Речной
дороге.
     Моя  нагота  его,  похоже,   не   смущала.   Он   держал   ткань   из
переливающегося материала - зелено-пурпурно-красного цвета.
     - Я приходил раньше, - объяснил он, - после того, как он ушел.  -  Он
усмехнулся, показывая на порванную рубашку. - Достал новую  -  у  женщины,
Иммы, вроде тебя.
     Дарак не пришел за мной. Ожидал  ли  он,  что  я  восстану  сама  или
захотел оставить меня в прошлом? Я оделась, а Маггур  разобрал  и  свернул
шатер. Снаружи нас ждали поблизости  Кел  и  Гилт  с  лошаденками  и  моим
вороным коньком, со всеми седельными  сумками,  упакованными  и  готовыми.
Похоже, они устроили так, что я поеду в шайке Дарака со своей  собственной
свитой.
     Я поехала впереди, Маггур на шаг сзади меня, а двое других за ним.
     Вскоре я услышала, как бренчат доспехи других. Поляна,  блестящая  от
росы, небольшая  радость  при  первом  намеке  на  день.  Несколько  голов
обернулись посмотреть на нас.
     - Женщина Дарака и ее мужчины, - сказали они.
     Маггур усмехнулся.
     Дарак оторвался от того, чем он там занимался, и кивнул  мне.  Вот  и
все. Подошел один разбойник и вручил мне длинный нож, который  я  заткнула
за пояс. С лошадей других снимали колокольчики и бренчащие медальоны.  Кел
позаботился о наших, а Маггур упрятал их в одну из седельных сумок.
     Я чуяла зарю.
     Дарак вскочил на своего коня, поднял руку, и молчание стало еще более
глубоким.
     - А теперь слушайте. В полдень мы доберемся до брода. Караван пройдет
через час-три после, в зависимости от быстроты их  продвижения.  Сигнал  к
нападению на него - волчий вой. До него -  не  шевелитесь,  после  него  -
пошевеливайтесь. Помните, другие по ту сторону брода.  Гоните  беглецов  к
ним. Убейте всех, начиная с охраны, но чтоб ни царапины на лошадях.
     Он повернул коня и поехал в лес.
     Мы последовали за ним.


     Тогда  казалось,  нет  ничего  предосудительного  в   том,   что   мы
сознательно едем убивать людей. Разбойники давно ожесточились и не  думали
об этом, а я презирала человеческую жизнь. И меня к тому же одолевали боль
и гнев.
     Взошло солнце, раскрасив листья едко-зеленым  цветом.  Мы  все  время
ехали  вниз  по  склону,  лес  местами  редел,  оставляя   нижние   склоны
обозримыми, хотя на более ровной  местности  видимость  ухудшалась.  Река,
казалось, двигалась  вместе  с  нами,  иногда  полыхая  отраженным  светом
солнца, и всегда слышимая нами.
     Мы  добрались  до  брода,  переправившись  через  реку  незадолго  до
полудня.
     Река перед нами изгибалась словно лук, сужаясь слева до точки. Сквозь
завесу листвы и густого папоротника я разглядела широкий тракт  -  маршрут
пути караванов, который вел к великой Южной  дороге.  Тракт  обрывался  на
противоположном берегу и продолжался  на  этом  берегу.  В  промежутке  на
мелководье торчали колья, показывавшие почерневшими  делениями,  насколько
высоко стоит  в  реке  вода.  Брод  достигал  примерно  двадцати  футов  в
поперечнике.
     Из обрывков разговоров в лесном стане я поняла, что это  новое  место
нападения. Купцы привыкли сталкиваться  с  неприятелями  дальше,  там  где
тракт пересекался с Южной Дорогой. Здесь же они будут довольно спокойны, а
внезапность - великая вещь. Но охранники у них были сильные и злобные - уж
это мне Маггур сообщил.
     - Те  еще,  -  сказал  Маггур,  -  в  северных  селах  их  с  детства
натаскивают. К пятнадцати  годам  мужчина  там  может  похвалиться  сорока
шрамами на теле. Учат их воровать с уличных лотков,  и  лупят,  когда  они
попадаются. Взращивают их на жестокости как злого  пса,  и  они  вырастают
подобными злым собакам. Кусаться они умеют, так что остерегайся их зубов -
тех, что у них за поясом. И при любом ударе старайся  бить  наповал.  Боль
только делает их бешеными, настолько они  привыкли  к  ней  -  она,  можно
сказать, вдохновляет их.
     Мы устроились ждать. Пошли по кругу  хлеб,  соленое  мясо  и  пиво  в
кожаных баклагах,  но  люди  Дарака  не  издавали  почти  ни  звука.  Даже
отошедшие помочиться двигались крадучись, словно змеи. Я начала  понимать,
почему большую их часть набрали из лесного стана, где  разбойники  учились
лесным повадкам просто по ходу повседневной жизни,  охотясь  на  оленей  и
дичь.
     Стало очень жарко. Солнечный свет вскипятил на  ветвях  свои  зеленые
пузыри, а от палой листвы под ногами  подымался  голубоватый  туман.  Река
казалась водопадом из отшлифованных опалов.
     Внезапно заклекотал  лесной  ястреб.  Я  взглянула  на  Маггура.  Тот
кивнул. Это был сигнал, и они  приближались,  жирные  глупые  купцы  и  их
ужасная конная охрана.


     Шорох, треск ломаемых  папоротников,  топот  копыт,  видимо,  больших
лошадей, колеса фургонов, катящих сквозь подлесок.
     Появились первые два всадника. Охрана. Я  почувствовала,  как  Маггур
чуть напрягся, но не издал ни звука. Они тоже были черными,  но  черной  у
них была одежда и дубленая, а не своя кожа. Каждый дюйм их тел был скрыт и
защищен доспехами, даже руки скрывали черные латные рукавицы, а  их  лица,
как и мое, скрывали маски. Но эти маски были иными, так как  их  сработали
наподобие черных костяных черепов, из  которых  вырастали  черные  жесткие
заплетенные в косички гривы  из  конского  волоса.  Лошади  их  тоже  были
огромными и черными. По спине у меня пробежал  холодок,  и  рука  стиснула
длинный нож. Я задрожала и почувствовала  потребность  выплюнуть  изо  рта
привкус их близости.
     Они выехали на середину реки, огляделись, а потом один крикнул что-то
высоким ясным голосом. Сразу же появились другие, а затем и покачивающиеся
крытые  фургоны,  влекомые  низкорослыми  лошаденками.  Процессия   начала
переправляться через реку.
     Поблизости завыл волк, хрипло и настойчиво.
     Я мельком увидела, как в удивлении обернулись черные лица черепов,  а
затем мы тронулись.
     Был только один звук и только  одно  движение,  или  так  казалось  в
первые секунды. Испуганные крики купцов,  ржание  раненых  лошадей,  крики
освободившихся наконец от  напряжения  разбойников  Дарака,  стремительный
бросок без всякого шанса свернуть в сторону и не принимать в этом никакого
участия - все слилось воедино.
     В правой руке  я  сжимала  железный  нож.  Думать  не  было  времени.
"Старайся бить наповал", - сказал Маггур. Нож описал дугу. Огромное черное
тело медленно опрокинулась с коня и отпало от меня в сторону,  теперь  уже
не только черное, но и красное.
     Конь подо мной мчал ровно и хорошо. Скачок вперед - и черный охранник
навис надо мной, и его собственный нож, очень длинный и загнутый на конце,
рассек воздух. Я поддела загиб его ножа  собственным  оружием  и  потянула
его. Это было нетрудно. Он тоже медленно упал, и колючий нож в другой моей
руке вонзился в него, повернулся  и  высвободился.  Кровь  забрызгала  мне
локоть. Я смотрела на нее так, будто пролилась она вовсе не на  мою  руку.
Вокруг меня образовалось некоторое затишье, в то время как повсюду  царила
сумасшедшая сутолока боя. Лошади спотыкались в потоке, а купцы и  мальчики
с воплями бежали в воду. Это выглядело почти комично,  но  для  смеха  нет
места среди кошмара. Один  караванщик  крутился  и  напрягался  на  козлах
возчика, пытаясь развернуть свою упряжку. Я  вспомнила,  что  купцов  тоже
надо перебить. И поскакала к нему, и нож вошел и вышел, и он  покатился  в
сторону во взбаламученную розовую воду,  с  глазами,  полными  молчаливого
укора.
     Мимо проскакал, ухмыляясь, Маггур, с черногривой маской в одной  руке
и окровавленным ножом в другой.
     На другой стороне реки подвалила,  смыкая  разрыв,  остальная  засада
Дарака.
     Внезапно я ощутила тошноту. Зло управляло теперь мной, и я знала это.
Животный пронзительный крик вырвался изо рта. Я стиснула коня меж бедер  и
пришпорила его. Длинный нож я схватила обеими руками, подняв над  головой.
И снова погрузилась в хаос, и мои руки обрушивались направо-налево, и  нож
вращался, словно серебряное колесо. Не знаю, скольких я убила, но  многих.
В голове стоял звон, ярость торжествовала  в  кроваво-красном  триумфе.  Я
мало что видела из мной содеянного, пока не очутилась в реке и не полетела
навзничь с конька, который в свою очередь повалился вперед и  пал.  Холод,
привкус крови и горечь воды вытащили меня из сна-смерти.  Я  поднялась  на
ноги, шатаясь и наталкиваясь на камни и тела под замутившейся водой. Вот в
этот миг на меня и набросились трое  черепастых  охранников.  Тела  коней,
казалось, застыли  в  прыжке.  Их  копыта  гудели,  как  железные  молоты,
обрушиваясь на меня. Я боролась отчаянно, но расстановка сил была не в мою
пользу. Они налетели словно стая воронья, рассекая крыльями  воду.  Копыто
обожгло мне голову, я снова упала, и крючковатые ножи,  сверкая,  взвились
надо мной.
     Рев - и словно ниоткуда Маггур ринулся  на  них.  Мельком  я  увидела
Гилта и маленького Кела, чья стрела вонзилась меж лопаток  охранника;  тот
упал рядом со мной, вывалившись из седла. Но Маггур тоже  падал  -  и  две
оставшихся гадины схватили меня за руки.
     Они подняли меня и потащили через реку, чтобы  оглушить  о  ближайшее
дерево, а потом прикончить медленно, с наслаждением, потому  что  я  убила
какого-то их друга. Если у них, конечно, бывают друзья или любимые.
     Но затем их сотряс удар.  Я  подняла  голову  и  увидела  позади  них
Дарака. Оба его ножа пронзили спины  моих  несостоявшихся  мучителей.  Они
рухнули, увлекая меня за собой. Я думала - меня  разорвут  пополам,  но  в
последнюю секунду хватка ослабла - и я упала в воду вместе с ними.
     Дарак склонился надо мной и помог подняться.
     - Оба твоих ножа пропали, - сказала  я.  С  его  стороны  было  глупо
лишаться ножей, чтобы спасти меня.
     - Бой окончен, - ответил он.
     Я оглянулась. Это было правдой.
     - Маггур, - проговорила я. - Он бросился на них и упал.
     Рука Дарака крепко врезала мне по лицу. Я пошатнулась, и  он  схватил
меня за пояс, удерживая на ногах.
     - Я тоже бросился на них, сука. Благодари за это меня.
     - Благодарю тебя, - сказала я.
     Я побрела, ступая меж обломков в реке, мимо него, обратно к берегу.


     Тела вытащили из воды и сожгли, а затем привели в порядок фургоны.  Я
ничего этого не видела. Мы с Келом  сидели  вместе  в  тени,  под  кожаным
навесом, там, где лежал Маггур. Из разбойников убили только  четверых,  но
одним из них был Гилт. Напавшие на  меня  сумели  это  сделать,  когда  он
налетел на них, и я даже не видела, как они это сделали. Другие раны  были
малочисленными и несерьезными. Только Маггур лежал, тяжело раненный.
     - Был еще четвертый,  Имма  -  он  шарахнул  Маггура  сзади  железной
палицей. Я пристрелил и его тоже, после.
     Я вытерла кровь и  промыла  глубокий  разрез,  и  череп  у  меня  под
пальцами казался целым, но Маггур не приходил  в  себя,  и  я  чувствовала
охватившее его оцепенение, похожее на смерть.
     Долгое время мы сидели так, Кел и я. Затем он сказал:
     - Имма, разве ты не можешь?..
     - Что?
     - Говорят, что ты целительница.
     Сквозь мой мозг прошел легкий яркий шок.
     - Ты думаешь, что я могу спасти Маггура? - тихо спросила я.
     - Конечно.
     На лице у него не читалось никаких сомнений.


     Утром был туман, и пришел Дарак.
     Он взглянул на заснувшего Кела и на Маггура, тоже спящего глубоким  и
здоровым сном.
     - Сегодня мы купцы, - уведомил меня он. - Мы поедем дальше  до  Южной
Дороги, само собой, под защитой нашей черепастой охраны.  Здесь,  говорят,
полно разбойников. - Голос его был легким, а лицо холодным.
     Внезапно он спросил меня:
     - Этот скот - твой любовник?
     - Кел?
     - Нет. Другой.
     - Нет, - ответила я. - Если не считать того, что он немножко  влюблен
в меня.
     Губы Дарака сжались и скривились в улыбке:
     - Конечно, богиня.
     Он поклонился мне.
     Поблизости никого не было и видеть никто не мог. Кел и Маггур  спали.
Я ударила Дарака по криво улыбающемуся рту.
     - Возьми назад свой удар, - бросила я. - Я ничем не заслужила его  от
тебя.
     У него был такой вид, словно он сейчас убьет  меня,  но  он  меня  не
убил. Я не причинила ему особой боли и видеть случившегося никто  не  мог,
свидетелей не было. В противном случае все сложилось бы иначе.




                 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПУТЬ ВЕРХОВНОГО ВЛАДЫКИ


                                    1

     Леса исчезли, и исчезла питавшая их  река.  Перед  нами  расстилались
открытые  равнины,  а  горы  вытягивались  позади   медленным   караваном.
Желто-коричневые, как старый пергамент, горбы их всхолмленных  спин  вдали
превращались  в  лавандово-пурпурные.  Одинокое  накренившееся  деревце  с
вытянутыми низкими и неподвижными ветвями, каменистое  место  или  отрезок
степи у мутного озерца возникали, как случайные фигуры на гладкой  игривой
доске. Это на самом деле походило на игру - перепрыгивать с одной  клетки,
наполненной водой, на другую - с безжизненной иссохшей землей.
     Двигался  по  равнине  теперь  снова  купеческий  караван,  уже   под
предводительством Дарака, и  он  был  сыном  купца  из  Сигко,  одного  из
северных городков, откуда привезли эти товары. Я сама  перебрала  все  это
добро - оружие и доспехи или чистые металлы в больших слитках.  Каждый  из
разбойников забрал по несколько предметов в уплату за бой у брода. Я взяла
длинный нож, побольше того, каким орудовала, но весящий, как я  знала,  не
больше, чем мне по  силам  справиться  при  небольшой  тренировке.  Оружие
отличной выделки,  большой  клинок  с  выжженным  и  вделанным  серебряным
леопардом. Рукоять из какого-то белого камня,  хорошо  отшлифованного,  но
немного загрубленного на месте захвата так, чтоб оружие крепко держалось в
руке. Ножны и перевязь, шедшая поперек груди и  спины,  свисая  под  левой
рукой, были украшены поверх кожи малиновым бархатом,  а  пряжка  и  оковка
дырочек - золотые.
     Когда я выбрала этот нож, меня никто не  остановил  и  не  посмеялся,
хотя Маггур все еще лежал в своем укрытии. Несмотря  на  бесславный  конец
моего боя, в начале его я причинила немало изощренного вреда противнику  -
в основном своим  боевым  кличем,  с  которым  я  ринулась  прямо  в  гущу
охранников, вращая длинным ножом во все стороны сразу. На самом  деле  все
обстояло не совсем так, но я не обсуждала этого. Им нравилось, что я своим
боевым безрассудством не хвастаю.
     Но, думаю, никто из них больше не считал меня женщиной. Ибо  женщины,
которые ехали с ними, использовались как проститутки, и мужчины говорили о
них  при  мне  совершению  не  стесняясь  -  не  ради  поддразнивания  или
похвальбы, а словно забыли про мой пол и ожидали,  что  следующий  анекдот
расскажу я.
     Одежду они сменили все. Дарак надел черное, остальные  темно-синее  и
зеленое, снятое с трупов или припасенное  загодя.  Разбойники,  ехавшие  в
качестве охраны, тоже переоделись, но старались пока  можно  не  закрывать
лица масками. Только я осталась неизменной, цветастой странностью.
     Мы уже два дня двигались по равнинам, когда я зашла в шатер к Дараку.
Там будут, как я знала, его капитаны,  но  положение  вещей  теперь  стало
иным. Когда я войду, никто и ухом не поведет из-за того, что я женщина.
     Из  шатра  слышались  разговоры,  смех  и  звон  пущенного  по  кругу
бронзового кувшина с пивом.
     Я подняла полог и вошла.
     Шатер  был  большим  и  изнутри  разрисованным.  На  коже  намалевали
красного бегущего оленя, а наверху - солнце с лучами, означавшее мощь.  На
покрытом прекрасными коврами полу стояли низкие стулья,  и  я  узнала  уже
знакомый мне резной стол. Сидевшие за ним пятеро  мужчин  подняли  головы,
интересуясь, кто к ним пожаловал. Дарак пристально посмотрел мне в лицо, а
потом продолжил говорить про то, о чем вел речь. Наплевав на то, что  меня
проигнорировали, я подошла к  свободному  стулу  -  скорее  табурету,  чем
стулу, и села.
     Прочие последовали примеру Дарака. Не обращая на меня  внимания,  они
продолжали разговор - сложные планы, которые на самом деле были в сущности
очень простыми - о том, как  им  следует  везти  добро  по  Южной  Дороге,
частично распродав его еще до прибытия в Анкурум - их цель - и о том,  что
надо сделать в самом Анкуруме. Это была  опасная  авантюра.  Глаза  у  них
горели. Кувшин шел по кругу, и я взяла его, когда он  дошел  до  меня,  и,
просунув под складки шайрина, выдула полный рот через один  из  носиков  в
его стенках. Я не хотела этого напитка, но пропустить этот кувшин  -  один
из символов - было не так-то просто. Я проглотила тягучее  горькое  пойло,
желая только одного - выплюнуть его, а затем передала  кувшин  разбойнику,
которому он предназначался. Возникло недолгое молчание. Затем Дарак встал.
Он выглядел непривычно благородным  в  черной  тунике,  черных  легинах  и
сапогах.
     - Выпейте и шагайте, - любезно предложил он своим капитанам.
     Дискуссия была окончена. Они обсудили все пункты, но я  догадывалась,
что обыкновенно  такое  заседание  продолжалось  бы  намного  дольше.  Они
доводили до блеска детали, наверно без надобности, рассказывали анекдоты и
байки о других предприятиях и очень крепко пили.
     Теперь же мужчины поднялись, беспокойно  прошли  мимо  меня,  и  едва
выбравшись из шатра рассмеялись, неуклюже затеяв какую-то возню.
     - Что угодно богине?
     Говорил он резко, чувствуя себя так же беспокойно, как и они.
     - Услышать, какие у вас планы. Я устала узнавать только за миг-другой
до того, как мы тронемся.
     - Тут шел разговор между вождем и его людьми. Не для богинь.
     Я могу теперь уйти, освободиться  от  него.  Я  должна  уйти,  должна
освободиться, думала я. На мне и так уже кровь, и будет  еще,  если  я  не
уйду. И он не хочет меня.
     Но я ответила непринужденно:
     - Боги должны быть везде,  Дарак.  В  следующий  раз  ты  не  станешь
выпроваживать их, когда я войду.
     Он подошел ко входу в шатер и выплеснул в траву остатки  пива.  Войдя
обратно, он опустил полог, завязал его и принялся раздеваться, готовясь ко
сну. Было что-то оскорбительное в том,  как  он  это  делал.  Все  мускулы
играли, отблески жаровни на его  обнаженном  торсе  были  глумлением  надо
мной. Он принялся медленно, с большой осторожностью снимать с себя сапоги.
     - Полагаю, ты останешься, - сказал он.
     Эти мужчины  и  женщины  ценили  свой  пол;  в  сексе  у  них  всегда
присутствовали достоинство и сопротивление. Он ожидал, что я развяжу полог
и выйду, печатая шаг, с негнущейся от ярости спиной, но для  меня  это  не
имело никакого значения.
     - Останусь, - согласилась я.
     Он встал и быстро подошел ко мне, схватил меня за руку, и его  пальцы
впились мни и кожу, как железные когти.
     - Ты заставила гору гореть?
     Это поразило меня: снова оно, суеверие, разъедавшее ему душу.
     - Нет, - сказала я.
     Но сама была не уверена. Проклятье вышло со мной из вулкана, так  мне
пообещал Карраказ.
     - Деревни, все они. Во второй раз  от  них  ничего  не  останется,  -
сказал он.
     Я коснулась свободной рукой его лица.
     Теперь он принялся совершенно спокойно и умело раздевать меня.  Когда
все оказалось на ковре, он подошел к жаровне и опустил на нее крышку.
     Свет превратился в дымно-пурпурный.
     - Сними маску, - приказал он мне.
     Тут я ощутила предельный страх. Прежде чем я успела шевельнуться,  он
подошел ко мне, зажал мне руки и стащил  маску.  Лицо  мое  овеял  воздух,
прохладный и обжигающий  одновременно.  Я  пронзительно  кричала,  пытаясь
вырвать руки и закрыться ими,  плотно  зажмурив  глаза.  Его  рука  твердо
накрыла мне рот и ноздри, заглушив крик. Казалось, я  не  могла  дышать  и
теряла сознание, все еще борясь, словно рыба в агонии на крючке.  Все  мое
существо, казалось, состояло из борьбы и ужаса, а за  закрытыми  веками  я
видела то зеркало под вулканом, и дьявола-демона -  зверя,  глядевшего  на
меня из него своими выжженно-белыми глазами.
     Полагаю, ему от этого было хорошо. Он побеждал мой страх, а заодно  и
свой собственный. Я  ощущала  его  как  бы  со  стороны,  и  это  вызывало
отвращение.
     Я  приплыла  из  тьмы  обратно  в  шатер.  Не   знаю,   сколько   это
продолжалось, но, думаю, недолго. Он лежал около меня и вложил мне в  руку
шайрин. Я понимала его, и то, что он сделал, но тогда  мне  это  было  все
равно. Я крепко сжимала шайрин, но не надевала его. Слезы  текли  по  моим
волосам, но казалось, что проливала их не я.
     - Ни один мужчина и ни одна женщина на могут спать друг с другом так,
как вы, - сказал он. - У этого, - он коснулся шайрина, - есть  собственное
лицо, глядящее на меня. Надевай маску с другими, но  не  со  мной.  Я  уже
видел тебя. Ты не можешь таиться от  меня;  все  твои  красоты,  уродство,
странность и непохожесть - мои по праву, если я имею право на твое тело. -
Его рука скользнула между моих бедер, но не к промежности. - Ты не боялась
дать мне обнаружить в темноте это, или скорее обнаружить  его  отсутствие.
Женщина, но не человек. Слушай, - сказал он, но после этого  замолчал.  Он
нагнулся и поцеловал меня в губы, чего никогда раньше не делал. Я  открыла
глаза. Его лицо, столь близкое к моему, было мягким, почти нежным. На  нем
не проглядывало никакого отвращения. И поэтому жизнь всколыхнулась во мне.
     Я увидела, что он освободил  меня  от  чего-то,  по  крайней  мере  в
отношениях с ним, но конечно также  и  сковал  меня.  Для  меня  это  было
счастьем, а для него  победой  -  над  нами  обоими.  Но  ничто  не  имело
значения. Я дала шайрину упасть, и обвила его руками.



                                    2

     Дарак ехал чуть впереди каравана,  а  я  верхом  на  одной  из  менее
крупных купеческих лошадей отныне ехала рядом с ним. За мной ехали  Маггур
и  Кел,  а  за  Дараком  -  кучка  его  людей.  По   вечерам,   когда   мы
останавливались, он испытывал  мое  бойцовское  искусство  и  искусство  в
стрельбе из лука. Я блистала и в том и в другом; Маггур и другие оказались
хорошими учителями.
     - Глаза у тебя, как у ястреба, - сказал мне Дарак. Из лука я стреляла
лучше, чем он, но, удивительное дело, его это, кажется, не беспокоило. Как
мне представляется,  он  понимал  свою  власть  надо  мной.  По  ночам  мы
становились в шатре любовниками, а позже, когда Речная  Дорога  во  многих
днях пути от реки встретилась с Южной Дорогой и начались кошмары,  он  был
очень добр ко мне.
     Выехали мы к ней странным образом. Мы так долго ехали по  проселочной
дороге, что я уже привыкла к ее неровности и душившему ее в лесу подлеску,
к нанесенным на нее равнинными ветрами толстым слоям пыли. Стоял сумрачный
жаркий день, в небе теснились черные тучи, несшие первые осенние грозы. Мы
проезжали через небольшие заросли  низкорослых  кустов,  перевалили  через
небольшой взгорок среди камней, и проселок растаял перед нами, словно след
улитки.
     За камнями вытянулась открытая и ровная  местность,  а  на  горизонте
стояли два гигантских столпа того же коричневатого цвета, что  и  равнины.
Некогда они были и того выше, а теперь вершины пообкололись  и  осыпались,
но все же возвышались у нас над головами на тридцать  футов.  По  ним  шла
резьба, в иных местах - глубокая, в иных -  поверхностная,  большую  часть
которой выветрило до полной гладкости. Я ехала впереди, и  Дарак  следовал
за мной, сделав знак прочим, чтобы они поотстали, так как они догнали  нас
лишь через некоторое время. Мое лицо, закрытое дневной  маской,  не  могло
ему ничего сказать, но наверное он  теперь  достаточно  знал  меня,  чтобы
почувствовать мои мысли.
     Я спешилась и приложила ладони  к  камню.  В  колонне,  к  которой  я
прикоснулась, казалось, пульсировало древнее-предревнее,  давнее-предавнее
величие. Я ощущала холод и жар, обводя пальцами изображения птиц и  львов,
драконов и змей. У меня закружилась голова. Я закрыла глаза, и под  веками
колонны стояли целыми, на десять футов выше, с капителями в виде  фениксов
и пламени.
     - Что? - спросил меня Дарак.
     Я заговорила - и  не  знала,  что  говорю.  Казалось,  мне  никак  не
оторвать рук от высокого  камня.  Между  двух  столпов  вытянулась,  уходя
вдаль, мощеная  дорога,  прямая  как  стрела,  пятидесяти  футов  шириной.
Колонны стояли,  расставленные  широко,  но  были  такими  огромными,  что
казались стоящими рядом.
     Внезапно конь Дарака поскакал, взбрыкивая задними ногами, сверкая при
грозовом свете зубами, словарю  из  желтого  мрамора.  Он  сделал  круг  и
попытался понести. Через несколько ярдов Дарак укротил его, но  купеческий
конь, на котором ездила я, тоже бежал прямо  к  камням.  Я  услышала,  как
Дарак выругался, бросаясь вдогонку за ним.
     Небо сделалось индиговым, давясь  и  кривясь  от  ненависти;  воздух,
казалось, наполнило пение крыльев голубых орлов. Затем  туча  раскололась.
Вспыхнул  ослепительный  свет,  холодный  жар  -  кипящий  и  ужасный.   Я
почувствовала,  как  меня  бросило  навзничь,  переворачивая  в   воздухе,
охватывая пламенем.
     Дождь сыпал мне в лицо ледяными иглами, а  вдали  слышались  громовые
раскаты. Я почувствовала, как чьи-то руки очень осторожно  прикасаются  ко
всему моему телу. В глазах у меня прояснилось, и я увидела Дарака.
     - Ты ранена? - спросил он.  -  Я  не  нахожу  никаких  переломов  или
ожогов.
     Маггур полил водой мне запястья, но я  приняла  сидячее  положение  и
оттолкнула баклагу.
     Молния ударила по колоннам, но те пострадали не больше, чем я.
     Я ощущала головокружение, но больше ничего. И даже рассмеялась. Дарак
обхватил меня за  талию  и  посадил  на  лошадь,  теперь  успокоившуюся  и
дрожащую. Поглаживая ее для пущего успокоения по ушам и  шее,  я  все  еще
смеялась.
     Мы поехали под дождем  обратно  к  колоннам.  Проезжая  мимо  них,  я
увидела врезанную глубоко в плиты дороги надпись. Никто из них  не  поймет
ее, ибо она была не на их языке.

                    КАР ЛФОРН ЭЗ ЛФОРН КЛ ДЖАВХОВОР
                Этот путь есть Путь Верховного Владыки.

     Я сморгнула  с  глаз  капли  дождя  и  увидела,  что  надпись  теперь
настолько выветрилась, что я вообще не в состоянии ее прочесть.


     Дождь продолжался два дня, но, похоже, земле от него не было никакого
проку. Она его впитывала и теряла, или  превращала  в  грязь,  высыхавшую,
оставляя   черные   заплаты.   Дорога   же   осталась    неприкосновенной.
Великолепная,  она  бессчетные  века  сохранялась   сама   по   себе   для
пользовавшихся теперь ею купцов. Для меня она была населена призраками, их
голосами и волей.
     Вот тут-то и настало время снов.
     Прежде было время, когда моя жизнь была полусном, когда  я  лежала  в
храме или у воды в ущелье. Теперь, когда я  спала  с  Дараком,  моя  жизнь
стала явью, а сны - мелочью. И все же дорога сделала все иным.
     В первые два дня путешествия по дороге  меня  не  покидало  ощущение,
похожее на подавленность, какую ощущаешь  перед  грозой,  хотя  гроза  уже
отбушевала. На третий день мы разбили на ночь лагерь на обочине  дороги  у
мелкого пруда  с  впадающим  в  него  ручьем,  среди  чахлых  вытянувшихся
деревьев.
     В стране снов нет никаких особых законов. Я была мужчиной, и  это  не
казалось мне странным. Я говорю "мужчиной", но  мужчиной,  не  похожим  на
любых встреченных мной с тех пор, как я вышла из  горы.  Я  была  мужчиной
моей собственной расы, того особого и надменного  народа,  которого  я  не
помнила, и все же знала по самой себе.
     В том сне все выглядело совсем иным.
     Опускающиеся террасами огромные сады, темно-зеленый кипарис,  розовые
и  лимонные  деревья,  а  за  ними   огромный   особняк,   выстроенный   в
архитектурном стиле, который я прежде видела во сне, очень белый,  высокий
и парящий, с вершиной, устремившейся высоко в небо. А за стеной сад - Путь
Верховного Владыки, ведущий к городам Горного Кольца.
     Иду между душистых садовых аллей, и впереди большой овальный бассейн,
окруженный мраморными статуями и лестницей. В  бассейне  били  фонтаны,  и
неподалеку от них, среди мраморных глыб, высеченных в виде скал,  плескала
себе водой на тело  девушка.  Она  была  нагой,  цвета  магнолии  на  фоне
нефритово-зеленой воды, и волосы струились вокруг  нее.  Мужчина,  которым
была я, подошел к краю воды и заговорил с ней. И заговорил он  на  том  же
наречии, па котором была высечена надпись на дороге.
     - Ди лат самор?
     Я желала ее, а она боялась, и ее  страх  был  частью  моего  желания.
Теперь она съежилась, отступая от меня в зелень.  Она  была  меньше  меня:
ниже, меньше, ничто. Но очень красива. Я сознавала, что  ноги  у  нее  под
водой скованы и выбраться  она  не  сможет.  Ее  купальные  действия  тоже
совершались по моему приказу.
     - Слен эз Каллед - а Кар аслор тлн эз.
     Она поднесла руку к лицу и начала скулить. Я ступила на воду, которая
с легкостью удержала меня. Я прошла к  ней,  а  затем  дала  себе  немного
погрузиться. Она закричала, когда я стала ласкать ее, толкая ее скользящее
прохладное тело спиной на скользкий шелковистый мрамор там,  где  на  него
падала вода. Фонтаны наполнили ей рот.  Она  боролась.  Я  держала  ее  за
мокрые волосы, то суя, то вытаскивая из-под каскадов воды.  Начался  танец
любви и смерти, и обе страсти будут удовлетворены.


     Дарак растолкал меня и держал притихшую в темноте.
     - Что тебе снилось?
     Я вгляделась в его лицо во  мраке.  Но  мне  все  еще  чудился  запах
плещущей воды, ароматы сада и мокрое тело девушки; мужское желание все еще
распространялось у меня между бедер.
     - Мужчина, - сказала я. - Здесь, на этом месте. Не пей воды из пруда;
тело по меньшей мере одной женщины сгнило, став илом на дне его.
     Дарак снова тряхнул меня, более мягко.
     - Проснись, - призвал он.
     - Правда, - сказала я. - Она была  неполноценной,  низшей  расы.  Ему
доставляло наслаждение, тому, кто мог ходить по поверхности  воды,  топить
ее и овладевать ею, когда ее легкие наполнились водой.
     - Ты говорила во сне на другом языке.
     - Не я, - поправила я. - Это он говорил. Он сказал ей, что сделает  с
ней.
     Лицо Дарака, почти невидимое в темноте,  казалось  встревоженным.  Он
расправил мне волосы и гладил мое тело, дрожащее, словно тело  испуганного
животного. Но он не знал, то  ли  верить  мне,  то  ли  успокаивать  меня,
говоря, что это всего лишь кошмар и больше ничего. Надо будет не  говорить
ему в следующий раз - так как я знала, что следующий раз обязательно будет
- он был для  меня  сильнее  и  безопаснее,  когда  не  испытывал  никаких
сомнений в том, что  я  человек  и  дурочка,  женщина,  увидевшая  сон,  и
проснувшись  в  страхе,  обращалась  за  утешением  к  своему  мужчине.  Я
свернулась, прижавшись к нему, и уснула, и в ту ночь мне ничего больше  не
снилось.


     Но последовали другие ночи. При каждой ночевке на той дороге  был  по
крайней мере один сон. Дараку я ничего больше не рассказывала, а когда  он
пробуждал меня, как ему часто приходилось делать, от чего-то ужасного,  то
говорила ему, что не могу вспомнить.
     Но я многое узнала из этих горьких уроков.
     Сколько тысяч лет минуло с тех пор, как прожили свою жизнь в мире те,
кто породил меня? И насколько далеко простерли они свое зло и разложение и
свою беззаботную жестокость  по  отношению  к  тем,  кто  не  мог  с  ними
тягаться? В этой стране  -  да,  я  знала,  что  тут  они  были  королями,
Верховными Владыками и императрицами. Но и за морем  тоже?  И  за  другими
морями?  О,  теперь  они  стали  прахом.  За  исключением  меня.  Часто  я
пробуждалась от снов о том, что они делали  и  какими  были,  и  видела  в
темноте нож, показанный мне Карраказом, и, должно быть, дать злу  покинуть
мир - правильное решение. Мне казалось, что я не похожа на них и все же  я
знала, что похожа. Только моя среда и отсутствие у меня Силы не давали мне
стать точно такой же, как они, и  даже  в  таких  условиях  я  действовала
совсем неплохо. Я убивала не задумываясь, и погубила даже Гилта,  которого
сделала своим. Я ни на миг не задумывалась, хотя погиб он из-за меня.
     И они ведь были прекрасными, не так ли, эти мужчины  и  женщины  моей
расы?  Золотистые  и  алебастровые,  с  длинными  руками,  сверкающими  от
самоцветом, с глазами, словно зеленые звезды, хозяева всех стихий и магий,
какие есть и мире. Они проходили сквозь огонь и по водам; летали на черных
крыльях огромных птиц, кружа в красных небесах с  белым  серпом  луны  под
ними; они исчезали и  перемещались  словно  призраки.  Я  помню,  какой  я
когда-то была, скачущая верхом  на  огромном  льве  по  какой-то  пустыне,
улыбающаяся и прекрасная, как орхидеи, вышитые на моей юбке. Но  это  тоже
было злом.
     После семи дней таких снов я  сделалась  лихорадочно  возбужденной  и
странной. Мы ехали весь день напролет, но  при  каждой  остановке  мне  не
терпелось двигаться дальше. По ночам  я  бродила  взад-вперед  по  лагерю,
оттягивая момент  сна.  Но  сон  всегда  приходил  и  противиться  ему  не
удавалось. У меня также начались месячные, что достаточно естественно  для
всех созданий, наделенных маткой,  и  все  же  раньше  со  мной  этого  не
случалось, и процесс этот был болезненным и расстраивающим. Кроме того,  я
страшилась этой плодородной женственности.  Я  не  знала  никаких  методов
противозачатия, явно известных  моей  расе.  Я  не  хотела  зачать.  Любой
ребенок был бы тогда несчастьем, и  семя  Дарака  -  разбойничье  отродье,
возможно, навеки привязало бы меня к жизни, которая не  была  моей.  Я  не
знала, что делать, и просто волевым усилием принуждала  себя  к  бесплодию
всякий раз, когда думала об этом.
     К городу мы подъехали на девятый день.
     - Это Анкурум? - спросила я Дарака.
     Перед глазами у меня все плыло в  лихорадке  и  жарком  мареве  и  я,
казалось, видела на горизонте белые стены, башни и панораму многих  зданий
за ними.
     - Нет, - ответил он. - До Анкурума нам еще ехать не один день.
     - Это развалины, Имма, - разъяснил Маггур. - Всего лишь развалины.
     - Некоторые из степных племен называют их Ки-ул, -  сказал  Дарак.  -
Что значит Злой. Они держатся от него подальше, так же как  и  от  дороги,
иначе мы бы уже давно повстречали знакомых.  Подходящее  для  тебя  место,
богиня.
     У него всегда имелось в запасе немного яда, когда он бывал не  уверен
во мне, но я пропустила сказанное им мимо ушей.
     - Мы проедем через него? - спросила я.
     - Да. Дорога проходит через Ки-ул.
     - Тогда сделай привал там, Дарак.
     Он усмехнулся без всякого добродушия.
     - Время у нас есть, - промолвил он.


     Добрались мы до него, когда уже  вечерело.  Наверное,  мы  все  равно
остановились бы здесь, хотя некоторые из разбойников  роптали  и  ворчали.
Извлекая на свет свои амулеты,  они  целовали  их  и  трясли  ими,  но  не
подходили к Дараку с просьбами ехать дальше. Их вождь не страшился Ки-ула,
думали они, и  просто  посмеется  над  ними.  Хотя  на  самом  деле  Дарак
нервничал, и место  это  ему  совсем  не  нравилось.  Верно,  вокруг  него
поднимались какие то  миазмы,  явственные  даже  для  человека,  лишенного
воображения.
     Раскинувшийся по обе стороны мощеного пути,  он  вытянулся  на  много
миль к неясным розовато-лиловым силуэтам  того,  что,  должно  быть,  было
холмами или невысокими горами. Здания, или то, что от них  осталось,  были
очень белыми, выгоревшими на солнце, словно кости. Они походили на кости и
в других отношениях, в том, как они стояли, зияя прорехами: ребра и черепа
дворцов, сочленения колонн, накренившихся, упавших. И ничего  цветного  за
исключением попадавшихся изредка ползучих растений или сорняков с цветами,
с трудом пробивающихся среди  камней.  Бурая  земля  и  небо,  пропитанное
плотски-алым цветом, были всего лишь задником, чем-то  добавочным,  словно
город повис в пространстве задолго до того, как вокруг  него  образовались
земля и воздух.
     Я не знала, зачем мне нужно войти в него. Ведь  не  здешние  места  я
помнила из своего короткого детства столько столетий назад.
     Я сидела на своем нелегко завоеванном месте  в  шатре  Дарака,  в  то
время как он и его капитаны пили, сидя вокруг  своего  календаря.  Он  был
примитивным, но колоритным изделием из резного и разрисованного дерева.  У
каждого  времени  года,  месяца  и  дня  был  свой  символ.  Позднее  лето
обозначалось золотой лягушкой, и сейчас они обводили кружком день, который
был совой, так как именно на это  время  они  договорились  о  встрече  со
степными племенами для первой продажи оружия.
     - Безумство спускать такой отличный товар этим дикарям. Они же  будут
ковырять им в зубах или резать яблоки. - Говоривший сплюнул.  Значит,  они
кое-что смыслили  в  иерархии  человеческого  положения.  Но  я  почти  не
слушала. Время от времени мимо меня переходил кувшин с пивом, и  я  иногда
отпивала, только таким образом символизируя свое участие. В  обсуждение  я
не вступала.
     Когда шатер опустел, Дарак вытянулся на постели из ковров и посмотрел
на меня.
     - Ну? Когда ты отправишься бродить по Ки-улу?
     - Когда взойдет луна, - ответила я.
     - Разбуди меня, - попросил он, - сейчас я отосплюсь,  пока  хмель  от
пива не выветрится, и пойду с тобой.
     - Я должна идти одна.
     - Не будь дурой. В этом месте бегают на воле дикие звери, да  и  люди
тоже, возможно, такие же подлецы, как и мои. Я знаю, что ты умеешь драться
и ты не глупая слюнтяйка, но вспомни брод.
     - Я его помню, - сказала я. - Ладно, спи. Я тебя разбужу.
     Он уже стал сонлив от выпитого, так как принял он, как всегда в таких
случаях, много. Иначе он бы мне ни за что не поверил. Я  присела  рядом  с
ним и следила, как он погружается в сон. Он был  красивым  мужчиной,  даже
когда спал. А спал он как зверь, чутко, но  спокойно,  твердо  сжав  губы;
тело его иногда подергивалось, руки и ноги напоминали лапы зверя, видящего
сон. Я поцеловала его лицо и покинула шатер.  Наступили  озаренные  светом
звезд сумерки и тишина, если не считать тех мест, где разбойники еще  пили
и шумели у костров. И шумели они громче обычного, словно стремясь  нанести
поражение тягостному безмолвию этого места. Звуки  издавал  только  ветер,
тонкими и скребущие, когда свистел, проносясь сквозь зияющие дыры в пустых
помещениях.



                                    3

     Их я оставила позади очень скоро. Свет костров растаял  в  отдалении,
равно как и  начавшееся  хриплое  пение.  Теперь  слышался  только  ветер,
свистевший в камнях, шелестевший  в  пыли.  Темнеющий  ландшафт,  белизна,
выхваченная звездным светом. У меня оставался, возможно, еще  час,  прежде
чем взойдет луна.
     Идти по бесконечным улицам было легко. Лишь то тут то там  попадались
цилиндрические  секции   упавших   колона,   через   которые   приходилось
перелезать. Немногочисленные стайки мелких зверьков  в  страхе  бежали  от
меня, но в конечном счете в мертвом  городе,  кажется,  почти  не  обитало
живых существ. Повсюду вокруг стояли остовы дворцов. Это был город дворцов
и окружавших их садов,  бассейнов,  рощ,  статуй  и  приютов  наслаждений.
Никаких других зданий в этом улье напыщенного разврата быть  не  могло.  Я
взошла по потрескавшейся мраморной лестнице на высокий помост, где все еще
стояли две-три колонны - и ничего больше.  Оглянувшись  назад,  я  увидела
отблеск освещенного кострами лагеря, слабый и отдаленный - казалось, более
далекого, чем он был на самом деле,  как  будто  город  закрылся  от  него
полупрозрачным занавесом. Впереди  под  помостом  спускались  к  овальному
пространству большие террасы - какой-то огромный открытый театр. Я прыгала
к нему по более узким улицам, а потом через  громадный  сводчатый  дверной
проем, украшенный высеченными фигурами женщин и  животных.  Лестница  вела
вверх к террасам, а другая лестница вела вниз.  Ветер  донес  до  меня  со
стороны спуска слабый запах  того,  что  должно  было  давно  исчезнуть  -
мускусной темноты  и  страха.  Я  поднялась  наверх,  на  последний  ярус.
Мраморные сиденья, с проходами, каждое  со  своими  колоннами  и  резьбой.
Лестницы, спускавшиеся между ними вниз к  овальной  арене,  были  выложены
цветными  камнями  -  красными,  коричневыми,  зелеными  и   золотыми.   Я
остановилась. Смутно,  еле-еле,  я  услышала  вокруг  себя  их  голоса.  Я
повернулась, и они явились, но только как призраки. Много мужчин и  женщин
и их дети, друзья, любимые. Их одежда отличалась призрачной  пастельностью
оттенков алого, пурпурного и белого. С пологов свисали  золотые  кисточки,
развевались знамена на домах. Я посмотрела в сторону овальной площадки - и
цвета вокруг меня  отвердели,  став  ярче  и  ближе,  а  звуки  поднялись,
перекрывая свист ветра. Внизу распускался, как цветок, зеленый  огонь.  Он
сместился и распространился по арене и приобрел  очертания.  Лес  пламени,
сверкающий и переливающийся.  Из  него  вырастали  деревья  с  изумрудными
стволами и ветвями, распускающимися огненными звездами.  Из  земли  забили
фонтаны и заструился, пронизывая  все,  похожий  на  газовую  ткань  белый
туман. Это было прекрасно и невероятно. Среди зрителей прокатилась  легкая
рябь аплодисментов. Казалось, что я одна из них и ощущаю  прохладный  шелк
на своем теле, алмазы, мужские пальцы, ласкающие  мне  грудь,  пока  я  не
оттолкнула их, не желая, чтобы отвлекали мое внимание.
     Из тумана и пламени выросла девушка, белокожая,  с  длинными  черными
волосами, но нереальная - двухмерное создание, очерченное  темной  линией.
Она двигала  руками  и  головой,  танцуя,  и  вокруг  нее  обвилась  змея,
кремово-золотая камея с выскакивающим серебряным языком.  Змея  тоже  была
ненастоящей, так же  как  и  появившийся  за  ней  желто-золотой  мужчина.
Огненные деревья постепенно превратились в красные, туман -  в  пурпурный,
словно большая грозовая туча, фонтаны забили алыми как  кровь  струями  и,
казалось, увеличились. Фигуры на арене возрастали в размерах  и  менялись,
по мере того как сплетались друг с другом. Змея обвивалась и вырастала  из
женской головы; мужчина лениво двигался, променяв  собственную  голову  на
змеиную, а женщина ползла между ними, безголовая, с  растущим  у  нее  под
грудью лицом мужчины.
     Когда фигуры стали больше, видоизменения  сделались  тяжелым  запахом
опиата, в то время как сцена поднялась к нам, фигуры  на  ней  достигли  в
вышину десяти футов, а то и больше. Отовсюду донеслись восторженные крики.
Женщина с головой змеи сделала  мостик,  мужчина  с  фаллосом,  замененным
огромным мечущимся хвостом змеи, нагнулся над ней в нескольких  дюймах  от
моего  лица.  Рука  моего  любовника  снова  искала  меня,  и  я  его   не
отталкивала, а прижалась к нему потеснее...
     Незакрепленный камень откатился от моей ноги, загремел,  стукнулся  и
полетел на арену.
     Театр вмиг стал холодным, разрушенным и пустым.
     Ветер рвал мне волосы, и меня пронизывал сырой холод. Восходила луна.
Свет дочиста выжег из моих глаз то, на что я глядела.
     Но я была не одна. Я чувствовала это, и  оглянулась  вокруг.  У  меня
тогда наступило просветление, и я не особенно  страдала  от  лихорадочного
возбуждения или грез.  На  другой  улице  стояла  высокая  башня.  От  нее
осталась лишь одна стена и лестница, описывающая виток за  витком,  словно
искривленный позвоночник. После того как я увидала их, просветление,  надо
полагать, меня тут же покинуло. Что-то  влекло  меня  к  башне,  сильно  и
настойчиво.
     - Я ПОЛЕЧУ ТУДА, - подумала я. И почувствовала быструю рвущую боль  в
спине. Я говорю боль, но она была, как ни странно,  приятной.  Я  слышала,
как люди, потерявшие в каком-то сражении руки или ноги, клялись,  что  они
по прежнему ощущают их там -  зудящими,  чешущимися  от  желания  заняться
привычным делом. Именно  такое  ощущение  вызывали  и  крылья,  когда  они
выросли у меня из плеч и пустили свои корни в  мускулы  и  кости  на  моей
спине, словно конечности, потерянные  мной,  по  по-прежнему  бывшие  там,
зудящие и чешущиеся. Я шевельнула ими, это было удивительно.  Даже  лишнее
паре рук я бы меньше удивилась. В лихорадочном  сне  меня  позабавили  мои
первые попытки летать. Ни один птенец никогда не бывал столь неуклюжим. Но
в конечном итоге умение ко мне пришло, и я взлетела. И тогда я ощутила  их
силу. Каждый сильный взмах, казалось,  исходил  скорее  из  глубины  моего
живота, а не из  позвоночника.  Ноги  я  твердо  держала  вместе,  а  руки
скрестила под грудью, так, как делала в других моих снах. Лететь до  башни
было совсем недалеко.
     Там стоял каменный алтарь, и я знала его достаточно хорошо.  В  белой
чаше виделось мерцание и тень. Но я побоялась.
     - Со Карраказ Энорр, - прошептал "неголос" у меня в мозгу, и я знала,
на каком языке он говорил, теперь, когда  слышала,  как  на  нем  говорили
увиденные в снах призраки.
     - Я Карраказ.  Бездушный.  Ты  думаешь,  что  не  знаешь,  почему  ты
находишься здесь, но ты здесь, потому что здесь Карраказ,  а  мы  с  тобой
одно целое, ты и я. Я вырос с тех пор, как мы встретились  в  вулкане.  Ты
хорошо маня кормила. Я уничтожу тебя, но сперва мы  станем  единым  целым.
Позволь мне дать тебе Силу для властвования  над  этими  шлевакинами.  Они
всего лишь мелкие твари и намного  ниже  тебя.  Но  как  опасны  маленькие
ядовитые муравьи, которые едят  тебя  заживо!  Ты  не  найдешь  Нефрит,  и
поэтому я дам тебе немного Силы, Принцесса Пропащих, прежде чем твой Дарак
отвернется от твоего проклятого лица и тебя разорвут шакалы...
     Слово, которое употребил Карраказ  -  "шлевакины",  грязные  подонки,
грязь и экскременты неполноценных людей - точнее  не  назовешь,  настолько
они были ниже меня, того, чем я была и чем могла быть.  Но  прежде  чем  я
смогла протянуть руку и сказать  "Дай  ее  мне",  мною  овладела  какая-то
стихийная сила и встряхнула меня. Я вцепилась в камень башни  прежде,  чем
меня могло стряхнуть вниз и яростью закричала:
     - Оставь меня в покое!
     - Убей его, - сказал "неголос".
     Мои руки нашли огромный кусок отставшей черепицы, я  схватила  его  и
ткнула им в то, что, казались, меня мучило.
     В  правом  ухе  у  меня  раздался  треск,  могучий  как  гром.  Башня
рассыпалась, и я упала.
     Я  упала,  но  недалеко.  Открыв  глаза,  я  увидала,  что  лежу   на
красно-зеленых камнях лестницы театра.  Чья-то  рука  схватила  меня  выше
локтя и подняла на ноги. Она не могла  принадлежать  никому  иному,  кроме
Дарака.
     Лицо его, озаренное лунным светом, выглядело бледным и сердитым.
     - Ты проснулся и последовал за мной, - констатировала я.
     - И обнаружил тебя стоящей здесь,  словно  каменная  глыба  с  широко
раскрытыми глазами. Я тряс тебя, а ты не просыпалась. Если у  тебя  бывают
такие приступы, то ты дура, раз гуляешь на такой высоте.
     Значит, это Дарак уберег меня от зла в башне. И все же, возможно, я в
конце концов и не была в башне. Крылья-то уж безусловно исчезли.
     - А сейчас ты вернешься обратно, - проворчал Дарак. - Это  место  так
же безопасно, как Яма Смерти. Как раз сейчас свалился невесть откуда кусок
черепицы и чуть не вышиб мозги нам обоим.
     Я увидела, где он разбился на мелкие  кусочки.  Дарак  толкнул  меня,
спасая от него, и в доказательство у меня остались синяки.  Я  чувствовала
себя слабой, глупой и испуганной. И радовалась, что он увлек  меня  прочь,
через разрушенный город, обратно к лагерю.


     Костры  все  еще  горели,  но  большинство  разбойников  уже   спали.
Расхаживало несколько часовых.
     Дарак уложил меня на постель из ковров и стянул с меня сапоги.
     - Как мне представляется, у тебя по-прежнему женские  недомогания,  -
обратился он ко мне. Я кивнула.
     - Значит, я даже не получу награды.
     С очаровательным эгоизмом он положил голову мне на плечо.
     Но я не засыпала. Я лежала, одеревеневшая и холодная, дожидаясь утра,
дожидаясь отъезда, и все же радуясь, что  бодрствую,  так  как  страшилась
теперь снов, которые вызывал у меня этот город.
     Уже почти светало. На рассвете  воздух  пахнет  по-иному;  это  можно
определить с завязанными глазами. Земля подо  мной  слабо  задрожала,  как
кожа на барабане. Я подумала, что это почудилось, но дрожь нарастала.
     - Дарак! - прошипела я.
     Он проснулся и зарычал на меня. Но тут земля под нами так и поехала.
     Еще через секунду нас бросило в  разные  стороны  и  обратно  друг  к
другу. Оружие в шатре, стулья, жаровня накренились, и шесты тоже загуляли,
свалив на нас шкуру.  Высыпавшиеся  угли  покатились  по  коврам  -  и  те
загорелись. Через мгновение весь шатер охватило  пламя.  Теперь  выбраться
казалось невероятно трудным  делом.  Пламя  лизало  нам  пятки,  когда  мы
прорубили и пробили себе путь  наружу.  Земля  все  еще  смещалась  вкось.
Летели камни, вздымались и опускались куски мостовой.
     Успокоилось все так же внезапно, как и началось.
     Я встала. Поперек  дороги  рухнула  колонна,  раздавив  три  шатра  и
погасив костер. Шатры эти по какой-то причине пустовали.
     - В горах у нас тоже бывают землетрясения, - сказал Дарак, -  это  не
так уж страшно.
     К нам подбежали Маггур с Келом, а еще один разбойник выплескивал воду
на горящую шкуру.
     Я  уставилась  на  город  и  почувствовала,  как  во  мне   нарастают
сдерживаемые гнев и ненависть, на данный момент - бессильные.
     - Дарак, - обратилась я, - мы должны уехать сейчас же. Быстро.
     Он взглянул на меня и кивнул.
     - Как скажешь.
     Но он не особенно торопился, а разбойники как  всегда  следовали  его
примеру. Теряли зря время  даже  нервничавшие.  В  конце  концов,  они  же
провели здесь ночь и остались невредимы, еще одна  небольшая  задержка  не
могла играть роли.
     Наконец, караван тронулся, а солнце взошло, прожигая в  небе  круглую
белую дыру. Испуганные землетрясением лошади вели себя  беспокойно  и  все
еще нервничали. Разбойники ели на ходу,  швыряя  кости  назад  -  валяться
среди костей города.
     Потребовался целый час для того, чтобы проехать через него до  конца,
и все это время я ощущала отовсюду какую-то угрозу,  и  казалось,  что  мы
двигаемся слишком медленно. Свет над головой постепенно  сделался  желтым,
как гнилой персик. Лошади мотали головами и молча оскаливались.
     Внезапно угроза сделалась очень близкой. Я схватила Дарака за руку.
     - Скачи теперь скорей, а не то мы здесь погибнем!
     Он не подчинялся моим приказам, но этому подчинился. Он  теперь  знал
меня. Обернувшись, он издал  резкий  лай  шакала,  служивший  им  сигналом
опасности, а затем пришпорил своего и стегнул моего коня по боку.
     Лошади наши понеслись, и другие  понеслись  за  ними  тоже.  За  нами
катились со стуком и грохотом фургоны.
     И в этот миг город поднялся против нас.  Или,  наверно,  против  меня
одной.
     После это назвали "землетрясением", но его не  было  на  самом  деле.
Земля тряслась и громыхала, что правда то правда, но ничего не упало -  за
исключением последних фургонов, потому что мостовая вздыбилась и накренила
их. На некоторое время все затихло, а потом  на  нас  со  свистом  налетел
через город с обеих сторон ветер - я никогда не видела раньше, чтобы ветер
дул сразу в обе стороны. Из глубины города взвились камни, щебень и мелкие
осколки, а потом большие глыбы и гигантские куски черепицы, и все они были
подхвачены тем ветром и брошены в нас. Капители  колонн  взлетели  и  тоже
метнулись  в  нашу  сторону  вместе  с  огромными  кусками  крыш.   Лошади
пронзительно ржали,  становились  на  дыбы,  рвались  из  упряжи,  фургоны
подскакивали и переворачивались. Металлические сундуки с оружием падали  с
грохотом на дорогу, и ножи  с  кинжалами  сыпались  серебряным  дождем.  Я
пригнула голову к шее  коня.  Позади  меня  вскрикнул  Кел,  когда  камень
вонзился ему прямо в мозг и убил его. Желтый свет растекался мимо нас  как
вода, и я думала, что еще миг и погибну,  но  я  не  осознавала  смерть  -
только боль. Летящие куски саднили мне лицо и руки, как язвящие резцы.
     Но мы уже достигли окраины этого вместилища  костей,  Ки-ула,  Злого.
Страшный град внезапно остался позади. Продолжительный грохот прекратился.
Наши лошади стали как вкопанные, исходя потом. Я посмотрела назад.
     Путь усеивали куски разбитого камня. Два фургона  развалились;  трупы
людей и лошадей были раскиданы вокруг них.
     Дарак стер с лица кровь.
     - Глир, Эллак, возьмите  своих  людей  и  езжайте  обратно  со  мной.
Приведите своих лошадей.
     - Нет, - взмолилась я. - Нет, Дарак.
     Он не удостоил вниманием мои слова.
     Вместе с ним напуганные разбойники перерезали упряжь мертвых лошадей,
подняли один из фургонов и впрягли в оглобли новых лошадей. На козлы  сели
новые люди. Другой фургон полностью развалился, и  поэтому  все  добро  из
него перегрузили в другие фургоны, на запасных лошаденок и коней.  Наконец
не осталось ничего, кроме мертвых. Я разглядела  Кела,  лежащего  всего  в
нескольких ярдах позади меня, среди  последних  колонн.  Я  не  осмелилась
вернуться к нему. Маггур покинул меня, подошел к Келу  и  поднял  его.  Он
принес его к фургону и там его сожгли вместе с остальными.
     После этого Маггур сделался  очень  молчаливым,  а  Дарак,  когда  он
вернулся и вскочил на коня рядом со мной, выглядел мрачным и рассерженным.
Работа эта была долгой и  неприятной.  Солнце  взошло  высоко  над  желтым
облаком.
     - Вот жертва твоим собратьям-богам, богиня, - он  показал  в  сторону
черного дыма. - Еще одна жертва всесожжения. Наверное, они также  любят  и
возлияния, - и сплюнув, отъехал от меня.



                                    4

     До дня, который был совой, оставалось еще трое суток, и  я  помню  их
очень хорошо: кошка, одногорбый верблюд, обезьяна. В день  кошки  месячные
кровотечения у меня прекратились, как прошли и другие симптомы лихорадки и
слабости. В тот день Дарак уехал прочь с дороги с  немногими  людьми,  что
были впереди каравана. Исчез он прежде, чем я проснулась. Я не видела  его
в тот день, ни  днем  ни  ночью.  В  день  одногорбого  верблюда  караван,
возглавляемый теперь Эллаком, тоже съехал с дороги,  и  мы  направились  к
отдаленной розоватой лиловости, замеченной мной на  горизонте  с  момента,
как мы минули Ки-ул. Я испытывала облегчение  от  того,  что  мы  покинули
дорогу.  Сновидения  прекратились;  но  теперь  у  меня  появились  другие
кошмары, видения, которые я никак не могла толком вспомнить, когда в ужасе
пробуждалась от них.
     Вечером того дня вернулся Дарак. Ездил он зажечь  сигнальный  костер,
который созовет на встречу племенных вождей. Он провел ту ночь  со  своими
людьми за какой-то игрой в кости, а позже с одной из женщин. В ту  ночь  я
тоже  видала  сон  у  него  в  шатре,  и  поняла,  что  это  еще  один  из
снов-воспоминаний, но он был иным. Я была  в  нем  прекрасной,  мои  белые
волосы  оплетали  голову  и  спадали  на  плечи  пятью  большими   косами,
унизанными изумрудами. Я ясно помню это, а также то, что  ко  мне  привели
Дарака, и я велела содрать с него кожу, а когда пробудилась, то испугалась
и постаралась забыть увиденное.
     В день обезьяны я не пыталась ехать  вместе  с  ним.  Мы  с  Маггуром
отъехали одни в редколесье, где Маггур подстрелил оленя, после того как не
один час ползал за ним на брюхе. Я не люблю,  когда  убивают  животных,  и
меня тогда от этого затошнило. Но убитый олень был свежим мясом, пищей для
него и для них, и когда мы и сумерках вернулись обратно  к  каравану,  нас
приняли очень даже радостно.
     - Мы с Дараком теперь не спим друг с другом, - сказала я  Маггуру.  -
Найди мне шатер подальше от его палатки;  возможно,  он  захочет  привести
женщину.
     Маггур выглядел обеспокоенным, но нашел мне шатер, и именно в нем я и
спала в ту ночь обезьяны. Меня охватило какое-то оцепенение. Я  не  знала,
что буду делать, но это, казалось, значения не имело. Спала я крепко и  не
помнила своих снов, когда проснулась.


     В день совы медленно двигающийся  караван  дотащился  до  сигнального
костра. Впереди высились скалистые холмы,  а  здесь  стояла  одна  большая
скала, заброшенная словно остров в коричневое море песка. На вершине  этой
скалы тлел костер, вздымая столб густого красного дыма. А у подножья ждали
степные воины и их вожди. Я  полагала,  что  все  собравшиеся  здесь  были
друзами в союзе против иноплеменных врагов. Большинство из  них  гарцевало
обнаженными по пояс, демонстрируя свои крепкие поджарые смуглые  тела.  Их
руки и шеи украшали кольца  красно-голубых  татуировок,  а  на  груди  был
вытатуировал символ племени. Я различила шесть разных эмблем:  волк,  лев,
медведь,  выполненное  в  зеленом   цвете   дерево,   стрела   с   красным
наконечником; но самым странным был круглый диск, словно лупа  на  древней
картине, с пятиконечной звездой в  центре.  Они  носили  темную  одежду  и
крепкие кожаные сапоги, и никаких  драгоценных  камней  -  за  исключением
вделанных в металлические браслеты. Маггур  сказал,  что,  по  их  мнению,
драгоценные камни мешают в бою; враг может зацепить воина за  них  или  за
волосы - а их они стригли очень  коротко  или  же  связывали  в  пучок  на
затылке. Вожди мало чем отличались от своих воинов. Около каждого  из  них
находился знаменосец, опоясанный кушаком  из  алой,  золотой  или  голубой
ткани, а один или два носили  какое-нибудь  простое  кольцо  или  браслет,
бывшие знаком их маленького королевства. Вождь звездного племени носил  на
голове золотой обруч со вставленным  в  него  белым  прозрачным  камнем  -
вероятно, кварцем. Он, казалось, являлся самым главным  из  их,  и  выехал
вперед на большом гнедом коне почтить Дарака как собрата-князя.
     Они заговорили на том же языке, какой я слышала в деревне и в  горах,
но с иным акцентом и множеством искаженных или сокращенных слов.
     Он был очень официальным, этот разговор между  двумя  королями.  Было
трудно понять, забавляют ли Дарака хоть немного все эти формальности,  так
как лицо его походило непроницаемостью на железо.  Я  стояла  несколько  в
стороне, у своего коня, и все же глаза вождя со звездой внезапно глянули в
мою сторону. Он какой-то миг смотрел, а потом - невероятное дело! - поднял
правую руку, отдавая честь и мне тоже.
     - Честь тебе, женщина-воин, - крикнул он и говорил теперь  на  другом
языке. Этот был несколько древнее и сложнее. Я увидела, как голова  Дарака
резко повернулась в мою сторону. Он бы посмеялся над моим смущением,  если
бы я не знала как ответить, но я знала. Как и в случае с жителями деревни,
я сразу же, не думая, поняла всю особенности речи степняков.
     - И тебе, отец мой, - отчетливо отозвалась я.
     Вождь кивнул. И снова посмотрел на Дарака, который,  похоже,  казался
удивленным.
     - Я и не знал, что у Дарака Златолова есть в охране степнячка,  да  к
тому же воин. У нас в крарлах уже много лет таких не рождалось.
     Я поняла, что они могли счесть меня одной из их  породы  из-за  того,
что я носила шайрин, и гадала, как они отнесутся к моей мужской  одежде  и
ножам у меня на  поясе.  Очевидно,  они  весьма  уважали  женщин-бойцов  и
обращались  с  ними  как  с  мужчинами,  что  являлось  в  таком  обществе
исключительной честью.  Женщине-воину  было  даже  не  обязательно  носить
маску; а то, что я ее носила, лишь увеличивало их уважение ко мне.
     Этикет требовал теперь, чтобы Дарак и его люди отправились  к  ним  в
стан, или крарл, и приняли участие в пире. Только потом могли иметь  место
какие-либо торговые  сделки.  Когда  вождь  и  Дарак  тронулись  во  главе
процессии, ко мне подъехали двое звездных воинов. Они отдали мне честь так
же, как отдал вождь.
     - Я Асутоо, сын вождя,  представился  старший.  -  Ты  принесешь  нам
радость, если поедешь рядом со мной.
     Я  не  могла  отказаться.  Кроме   того,   мне   доставляло   горькое
удовольствие видеть, что мне уделяют столько же, если не больше, внимания,
чем Дараку. Маггур выглядел обеспокоенным, когда я поехала между ними,  но
я была в достаточной безопасности.
     Оба  они  были  светловолосыми,  красивыми,  моложе  Дарака,  важными
настолько, насколько могут быть важны юноши, возмужавшие благодаря битвам,
в которых они сражались, и суровой жизни в степях. Битвы оставили  на  них
много шрамов. Асутоо вежливо беседовал со мной, пока мы  ехали,  а  другой
помалкивал. Он, кажется, был младшим  братом  и  как  таковой  должен  был
держать язык за зубами.  Асутоо  также  спросил,  какого  я  племени,  как
провела свою жизнь  и  какие  битвы  повидала.  Я  соврала,  что  когда  я
родилась, мать  оставила  меня  на  съедение  горным  волкам  из-за  моего
болезненного вида, так как знала, что степные племена бросали слабаков  на
произвол судьбы. Позже меня подобрали жители деревни, и с годами  я  стала
на диво сильной, и наконец стала носить шайрин, и  уехала  с  Дараком,  не
зная, какое из племен мое.
     - Люди глупы, - серьезно заключил Асутоо, - но  боги  спасли  тебя  и
дали тебе силу для битв.
     Он говорил на племенном наречии и, казалось, нисколько не  изумлялся,
что его знает посторонняя.  Несомненно,  боги  дали  мне  и  это  тоже.  Я
спросила его, что означают диск и звезда.
     Он коснулся татуировки на груди и объяснил: "Небесный знак богов.  Мы
видим над собой звезды, которые являются  серебряными  колесницами  богов.
Иногда они съезжают в них на землю, и земля выгорает дочерна. Однажды боги
посетили нашего вождя. Они носили серебряное, и их нельзя было  коснуться.
С тех пор мы носим их символ, а вождь увенчивает чело камнем-звездой".


     Мы добрались до крарла при свете раннего вечера.  Располагался  он  в
безопасных трех днях пути от Пути Верховного Владыки, проклятой дороги,  к
которой племена никогда не приближались,  не  ездили  по  ней  и  даже  не
пересекали, кроме как в самом крайнем случае.
     Стан стоял в низине, построенный  вокруг  большой  полосы  воды,  где
росли серо-зеленые деревья. Его окружал  частокол  из  деревянных  кольев,
вдоль которого расхаживали взад-вперед  воины  с  семифутовыми  копьями  в
руках. В одном месте расположилось  шесть  племен.  За  частоколом  стояло
много сотен шатров, сплошь черных; издали стан выглядел  так,  словно  там
расселась огромная стая воронов. По лагерю свободно бродили козы и коровы,
сея где попало свой навоз. Несколько женщин, крошечных как блохи,  стирали
в воде одежду. Большинство же готовили еду у огромного  кольца  костров  в
центре крарла.
     Мы проехали через ворота, сделанные из железа и явно не  связанные  с
частоколом. Дети и козы таращили на нас глаза. Караван начал  разбиваться.
Вскоре с вождями остались только Дарак  и  один-два  капитана,  и  я  тоже
осталась с ними из-за Асутоо. Мы  объехали  крарл  и  большие  загоны  для
лошадей на стороне, противоположной воротам. В действительности  это  было
замаскированной сделкой, так как торговать здесь Дарак будет, в  основном,
обмениваясь. Мы нуждались в лошадях, особенно после  Ки-ула,  а  эти  были
отличные, сплошь бронзовые и гнедые  и  по  большей  части  необъезженные.
Дарак улыбнулся и показал на самую большую и самую  норовистую  кобылу  из
табуна.
     - Это Саррока - Чертова Кобыла, - сказал  вождь  со  звездой.  -  Она
выведена девственницей, и ей ненавистно ощущать у  себя  па  спине  любого
самца - хоть коня, хоть человека.
     Я знала, что перед этим Дарак не устоит. Он должен покорять все,  что
ему противостояло. Он спешился, и кобыла выкатила глаза и  оскалила  зубы,
почувствовав его внимание.
     Вождь кивнул. Двое воинов побежали вокруг загона, и открыли маленькие
ворота на огороженное пастбище позади него. Они окликали его  по  имени  и
протягивали лакомства. Было легко заметить, что они давно готовы  к  тому,
что Дарак заинтересуется. Саррока ничего не приняла  бы  из  их  рук.  Они
положили ей лакомства, закрыли ворота и перемахнули через ограду.
     - Бери ее сейчас, Дарак, - посоветовал вождь. - Если  она  перестанет
есть, тебе никогда к ней не приблизиться.
     Дурак расшнуровал купеческую  тунику  и  старательно  повесил  ее  на
седло. Его коричневая спина надменно играла мускулами.  Он  легко  перелез
через ограду и подождал, пока кобыла не доест и не подымет  голову.  Затем
он окликнул ее, и она повернулась, оскалив зубы.  Дарак  тихо  рассмеялся,
возбужденный брошенным ею вызовом. Она топнула и заржала,  а  затем  резко
повернулась и побежала. Дарак тоже побежал, да так  быстро,  что  очутился
рядом с ней. Когда она свернула на углу пастбища, чуть  замедлив  бег,  он
схватил ее за бронзовую развевающуюся гриву, уперся в  нее  пяткой  правой
ноги и закинул ей на спину левую ногу, используя ее бок в  качестве  точки
опоры. Это был невероятный трюк, и очень опасный, но он  все-таки  вскочил
ей  на  спину.  Люди  Дарака  и  даже  некоторые  из  воинов  одобрительно
закричали, но кобыла просто взбесилась. Она  металась  в  разные  стороны,
вставала на дыбы, взбрыкивала и лягалась, и  пронзительно  ржала,  выражая
свою ярость и страх. Его она сбросить не могла. Он  обхватил  ее  за  шею,
сжимая ей рукой горло. Это мешало ей  дышать  и  бистро  утомило  ее.  Она
скакала круг за кругом, становясь все слабее и слабее, словно катящееся по
склону большое бронзовое колесо.
     Наконец,  она  стала,  опустив  голову   и   истекая   потом.   Дарак
непринужденно соскользнул с нее. Проведя ее  обратно  через  пастбище,  он
поднял все еще лежащие в траве  лакомства.  Он  протянул  их  ей,  но  она
мотнула головой и не  пожелала  принять  их.  Дарак  выронил  лакомства  и
перелез  через  ограду.  Он  тоже  сверкал  от  пота,  его  тело  казалось
металлическим. Выглядел он исключительно красивым  и  очень  рассерженным,
освещенный лучами заходящего солнца.
     - Ну, - промолвил он. - Я уберег ваших людей от некоторых хлопот.
     - Саррока должна быть твоей, - сказал вождь.
     - Премного благодарен, но она мне не нужна.
     Вождь пожал плечами.
     Я возненавидела Дарака. Он обломал ее ради собственного тщеславия,  а
теперь, оттого что она не прониклась к нему за  это  любовью,  бросил  ее.
Если бы он оставил ее в покое, возможно, эти воины махнули бы на нее рукой
и позволили ей снова стать свободной.


     Солнце зашло, и начался пир.
     Мы сидели вокруг кольца костров на огромных подушках, шесть вождей  и
их сыновья, Дарак с его капитанами и я. Над головами у  нас  опустил  свои
алые крылья полог. Еду и напитки  подавали  женщины  в  черных  платьях  и
мальчики. Согласно обычаю племен, мальчика держали при матери и сестрах до
тех пор, пока ему не станет тошно от их общества и  он  не  сбежит,  чтобы
убить степного волка зимой или не поймает дикого скакуна,  или  не  примет
участия и бою, если идет война, и таким образом докажет, что  он  мужчина.
Все женщины носили шайрин, но глазницы были шире, чем у моего, и  зачастую
украшены вышивкой и бусами. Они нервно поглядывали на  меня  и  ускользали
прочь,   чтобы   дать   дорогу   другим,   со   следующим   блюдом,   тоже
любопытствующим. Еда была обильной и пахла острыми приправами, но воины  к
жареному мясу не притрагивались. Его подавали только Дараку и его людям. Я
не ела ничего, кроме кусочка церемониального хлеба, который они преломляли
перед каждой сменой блюд, и который обязательно надо было взять,  если  ты
друг. Выпила я  и  немного  их  вина,  но  это  и  все.  Они  уважили  мою
умеренность. Их воины тоже  постятся,  сказал  их  вождь,  перед  боем.  Я
привыкла к последующим болям и спазмам, и они меня мало беспокоили.
     Пир закончился, но возлияния продолжались. По кругу пускали  чаши  со
спиртным, приготовленным из козьего молока, смешанного с  корой  какого-то
дерева. Дарак на этот напиток особо не налегал, но вожди и их  воины  пили
крепко.
     После этого начались наконец торговые переговоры. Меня они  не  очень
интересовали, ведь это была скорее игра: вожди и Дарак ставили друг  другу
невозможные условия до самой последней точки, которая была фактически тем,
на чем они с самого начала собирались сойтись. Они ведь нуждались, главным
образом, в ножах, а Дарак стремился приобрести лошадей и изготовленные  их
женщинами ткани, пользовавшиеся спросом в городках. Из рук  в  руки  стали
переходить деньги и мешочки с тускло-красными фишками, бывшими,  по-моему,
осколками неотшлифованных драгоценных камней - возможно, гранатов.
     К этому времени я почувствовала себя опустошенной. Пары вина, которое
я даже не выпила, ударили мне в голову,  глаза  у  меня  щипало  от  огня.
Сквозь дым я увидала, как вышли сплясать для нас семь или восемь  девушек.
Они носили белые шайрины, но хотя лица у них и были прикрыты, тела их были
почти нагими. По спинам, под мышками у них проходили тонкие кожаные ремни,
застегивавшиеся над  грудью  золотой  пряжкой.  С  этих  ремешков  свисали
кисточки из белой шерсти, иногда скрывавшие грудь,  но  не  часто.  Схожее
сооружение окружало их бедра, и хотя  кисточки  тут  были  многочисленней,
скромность они защищали весьма относительно. Их поджарые  коричневые  тела
мало чем отличались от тел их  мужчин,  но  при  всем  при  том  они  были
прекрасны.
     Вождь вежливо просил Дарака выбрать себе женщину, и коль скоро  Дарак
выбрал, другие разбойники тоже подцепили девушек, пришедшихся им по нраву.
Наверное, мне не следовало удивляться, когда вождь нагнулся ко мне.
     - И ты тоже воин. Какая из девушек даст  тебе  место  для  ночлега  в
крарле?
     Я не сразу поняла, что это тоже входило в  обычай  их  женщин-воинов.
После секундного колебания я ответила ему на племенном языке:
     - Ты оказываешь мне большую честь, отец мой, но хотя я буду сражаться
как мужчина, я все же  в  достаточной  мере  женщина,  чтобы  не  спать  с
женщинами. И посему я могу лишь отказаться от твоего щедрого подарка.
     Он сделал рукой жест, означавший: "Это справедливо", и предложил:
     - Выбери тогда для своего удовольствия воина. Таких женщин, как ты, в
крарлах высоко ценят. Любой мужчина будет только рад.
     Я увидела сквозь дымное свечение,  как  по  лицу  Дарака  расползлась
жесткая улыбка. Он хотел, чтобы я смутилась, очутившись в таком положении,
и заикаясь отказалась, а он потом загладил  бы  мой  отказ  перед  вождем,
объяснив мою неизбывную слабую женскую нервозность.
     Какого же чужака и врага я  имела  в  человеке,  которого,  казалось,
любила?
     Я поклонилась вождю и, повернувшись, положила руку на  широкое  нагое
плечо Асутоо. Я почувствовала, как  затрепетали  под  моими  пальцами  его
мускулы, и была благодарна за это.
     Вождь улыбнулся и несколько раз кивнул.
     - Хороший выбор. Будь я моложе, ты могла бы положить руку на меня.
     - Я бы не посмела надеяться на такой высокий взлет,  -  поскромничала
я.
     Ритуал был успешно завершен.
     Я не позволила себе оглянуться на лицо Дарака.


     Вскоре после  этого  пир  закончился.  Явились  мальчики  с  факелами
проводить нас  к  нашим  раздельным  шатрам.  Мне  подумалось,  что  Дарак
тронулся было за мной; я услыхала легкий тревожный шум, и несколько воинов
преградили ему дорогу. Я не оглядывалась, когда ушла с Асутоо  за  золотые
языки света.
     Шатер у него был маленький, но вполне пригодный. Мы  нырнули  внутрь.
На полу лежали ковры и подставка, куда  мальчик  засунул  факел,  а  потом
вышел. Я посмотрела на Асутоо. Лицо у него слегка раскраснелось,  а  глаза
стали яркими. Он немного захмелел, но не в опасной степени, и  не  казался
удрученным.
     - Надеюсь, я не рассердила моего брата, выбрав его? - сказала я.
     - Я счастлив, - ответил Асутоо, еще больше  краснея.  -  Мне  кажется
странным, что вождь не увидел, что ты к тому же женщина.
     - Только одою условие, брат мой, - сказала я. - Тебе известно, что  я
не открою своего лица?
     - Я и не ожидал этого. Те шлюхи откроются любому  мужчине,  но  ты  -
воин и вдобавок принцесса.
     Он, казалось, знал меня гораздо лучше, чем может было  ожидать,  даже
делая скидку на официальную вежливость племенного языка.
     Мы разделись, свет факелов сверкал вокруг нас. Он был хорошо сложен и
экономен в движениях, несмотря на свою юность. Он ткнул факел в  песок  на
подставке, и мы улеглись в  темноте.  Я  проявляла  большую  осторожность,
чтобы он не осознал моих физических отличий. На этот раз я не  чувствовала
себя беззащитной от любви и уязвимой.
     Я боялась, как бы не сделать его в своих  мыслях  Дараком,  но  такое
было бы трудно, и меня это радовало. Он во всех отношениях был совсем иным
- мне требовалось всего лишь коснуться его связанных в  пучок  волос,  его
кожи; и запах и вкус его тоже были незнакомыми. Сам акт был  наслаждением,
но не был истинным обладанием. Дарак брал, а Асутоо  заимствовал  -  никак
иначе это описать нельзя. Мы вели  себя  слишком  благовоспитанно  друг  с
другом, вот и все.


     Рассвет вполз под полог белой нитью.
     Я услышала снаружи движение, топот лошадей, крики и звуки отбытия,  к
которым я  так  привыкла.  Одевшись,  я  склонилась  над  Асутоо  и  нежно
коснулась его лица. Его глаза открылись, сонно посмотрели на  меня,  и  он
улыбнулся.
     - Они отправляются, - сказала я. - Я должна уйти.
     Лицо у него изменилось. Он полностью проснулся, потянулся и  принялся
одеваться.
     Я была уже у полога, когда он спросил:
     - Почему ты ездишь с тем человеком?
     В голосе его звучало что-то, чего я раньше не слышала.
     - Я одна из людей Дарака, - ответила я.
     - Нет. Ты из племен.
     - Я  должна  идти,  Асутоо.  Между  нами  было  счастье,  но  рассвет
разлучает день с ночью, и наша разлука неизбежна.
     Он умолк, и я вышла.
     Они отправлялись раньше, чем ожидали. Воины приводили Дараку  лошадей
и приносили тюки разноцветных тканей. Приносили также и еду, и  разбойники
закусывали, готовясь к отъезду. Вождь смотрел  на  это  нарушение  этикета
снисходительно,  так  как  был  более  чем  удовлетворен.  Ножи  и  другое
отобранное ими оружие лежало сваленным в кучи, и воины беспокойно рылись в
них. Позже будет собрание и официальная раздача.
     Дарак сидел на коне, откинув голову назад, вливая себе в  глотку  тот
или иной напиток из глиняной чаши. Маггур подошел ко мне и усмехнулся.
     - Этот здорово рассержен, - заметил он, не глядя на Дарака. - Прошлой
ночью он бы остановил тебя, да помешали эти голые вояки.
     Дарак повернулся и увидел меня. Выплюнув на  землю  последний  глоток
напитка, он развернул коня.
     Маггур нашел мне моего коня  и  вскочил  на  своего  рядом  со  мной.
Большинство разбойников уже сидело в  седле.  Пора  было  отправляться.  В
воздухе носилось ощущение грозы.
     - Премного благодарен вам за гостеприимство, - сказал Дарак вождю.
     Вождь кивнул. Я увидела, что Асутоо  вышел  вперед  и  остановился  в
нескольких футах от отца. Он посмотрел на Дарака, и Дарак с силой  натянул
поводья, так, что его конь вскинул голову и взбрыкнул передними ногами  по
бивачному костру, осыпав ноги Асутоо дождем углей.
     Асутоо не шелохнулся. Он обратился к отцу:
     - Дозволь мне, вождь мой, поговорить с нашим гостем и братом,  прежде
чем он уедет от нас.
     Вождь, нахмурясь, выразил жестом согласие.
     Но Асутоо заговорил не сразу.
     - Ну? - осведомился Дарак.
     - Слова мои предназначены не только для тебя, Дарак, горный  всадник.
Я говорю и твоему  воину,  женщине.  -  Асутоо  посмотрел  на  меня  через
разделявших нас лошадей. - Ты знаешь, сколь мало я могу  предложить  тебе,
но если ты станешь моей женой и будешь жить с моим племенем,  то  получишь
весь почет, какого ты заслуживаешь. Я не стану препятствовать тебе скакать
на бой; ты поскачешь прежде меня. Ты будешь  жить  в  моем  шатре  не  как
женщина, но как мой брат. Прислуживать мне будут другие жены. Я прошу тебя
потому, что знаю, что ты не только воин, но и женщина.
     Меня пронзила боль, острая,  как  нож.  Мне  вдруг  очень  захотелось
остаться, быть его женой и скакать рядом с ним, а позже наверно родить ему
детей, и быть только женщиной, и рабой, как все прочие. Я  знала,  что  он
будет меня любить, и предоставит мне полную волю быть собой.  Он  позволит
мне разыскать мое прошлое и Зеленый Нефрит, коль скоро мне удастся убедить
его. Но почему-то я не могла заговорить.
     Возникло молчание. Я не могла смотреть на лицо Дарака, я знала, какое
будет на нем написано презрение. Еще миг и он скажет мне: "Ну, что ж, бери
его тогда, и мое благословение вам обоим". Но Дарак  тоже  не  говорил  ни
слова.
     - Такая женщина, -  сказал  вождь,  -  принесет  нам  честь.  В  один
прекрасный день, если будет на то ее воля, она может  породить  сыновей  и
сделает наше племя великим. Я отвечу за  сына  моего  Асутоо.  Он  храбрый
воин, и убил много наших врагов. Однажды утром он проснется вождем Звезды.
     Тут Дарак развернул коня. Подъехав ко мне,  он  выхватил  поводья  из
моих рук.
     - Твои слова - большая честь для нас, вождь. Но у  нас  иные  законы.
Эта женщина - моя.
     Лицо у Асутоо побелело, руки сжались в кулаки.
     Мне хотелось лишь одного -  вырваться,  и  сказать:  "Нет,  Дарак,  я
совсем не твоя", и уйти к этому белолицему мальчику. Но я не  могла  этого
сделать.
     Дарак не взглянул на меня. Он поднял руку, отдавая честь  племенам  и
их вождям, а потом развернул  нас,  все  еще  держа  свободной  рукой  мои
поводья, и только после этого снова овладел своими.  У  меня  не  осталось
никакой свободной воли, он украл ее, а я отдала ее, не сопротивляясь.  Так
ужасно было находиться в  его  власти,  вдвойне  ужасаю,  потому  что  это
приводило меня в восторг. Гнев и радость оттого, что он  уволакивает  меня
прочь - от покоя, безопасности и надежды на свободу,  и  оттого,  что  мое
мнение в расчет не принимается.
     - Дарак, - окликнула я, - отпусти коня, ты порвешь ему рот.
     - Не указывай мне, проклятая  сука,  -  закричал  он  в  ответ.  Небо
ринулось нам в лица. - Я управлялся с лошадями прежде, чем  ты  вылупилась
из яйца.
     Но он смеялся. Мы оба смеялись. Я уже забыла  Асутоо,  его  рухнувшие
надежды и его позор.




                        ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. АНКУРУМ


                                    1

     Мы не вернулись на дорогу,  но  двигались  параллельно  ей  по  более
новому проселку. Чуть дальше Ки-ула мостовая, кажется,  была  разломана  и
больше не годилась для проезда. Бесславный конец Пути Верховного Владыки.
     Мои неприятности, казалось, кончились. Больше никаких снов и  никаких
странных  происшествий.  Только  скучная  езда  по  жаре,  шутки,  чувство
товарищества, пусть даже нелепое. И Дарак. Для него, думаю, это тоже  было
хорошее время. Не знаю, любил ли он меня или нет и как он мог меня любить,
но между нами тогда что-то было. И я не забуду.
     А потом мы добрались до Анкурума. Рыжего города,  сидящего,  опираясь
ногами на скамеечку в виде высоких скалистых холмов, прислонясь  спиной  к
невысоким горам, а совсем уж за ним  -  касающиеся  неба  силуэты  Горного
Кольца, неясные и далекие, с их шапками, ставшими уже кремовыми от  снега.
Об Анкуруме ходит старая легенда, что процветание ему приносит алая  лоза,
которая растет только в нем и никогда не вырастет в другом месте.
     Прежде, чем мы увидели  его,  мы  проезжали  через  деревни  и  села,
становившиеся все больше по мере того, как мы приближались  к  городу.  На
скальных холмах перед  его  воротами  теснилась  сложная  путаница  домов,
постоялых дворов и рынков. Казалось бы, округ этот должен был  быть  таким
же негостеприимным и бесплодным, как равнина,  но  здесь  почему-то  росли
сады и леса, и расстилались разрезаемые небольшими ручьями поля. Наверное,
они были правы, поклоняясь богине лозы.


     За стенами город  поднимался  уступами,  террасами  и  высеченными  в
склоне горы извилистыми переулками. Здания здесь строили почти целиком  из
камня, теплого желтоватого  камня,  похожего  на  тот,  из  которого  были
сложены крепостные валы. Помимо лозы, разросшейся повсюду, город  украшали
картины, нарисованные на домах, садовых стенах и по всем фасадам постоялых
дворов и питейных заведений. Ветер раскачивал малиновые, зеленые и  желтые
вывески с нарисованными на них изображениями молотов,  кружек  и  буханок.
Стоял полдень, и все окутывал бронзовый свет грозы.
     - Впечатляет все это изобилие? - спросил Дарак.
     Я  оглядывалась  кругом,  завороженная  вопреки  себе   этим   первым
контактом с густым скоплением  людей,  которое  называлось  городом.  Меня
заинтриговала его структура: весь он лез вверх  к  огромной  крепости-дому
своего начальника, который, в свою очередь, подчинялся своему  начальнику,
сюзерену этого округа. В этом краю существовали законы, и налоги регулярно
взимались  деньгами,  а  не  от  случая  к  случаю  овцами  и  козами.  На
большинстве улиц стояли жаровни, дожидаясь, когда их зажгут с наступлением
темноты, но дома местами срастались над головами прохожих  и  загораживали
небо. Я заметила лохани для лошадей, дренажные канавы для  стока  дождевой
воды и  боковые  улочки,  тесно  застроенные  лачугами,  а  также  ощутила
скверные запахи. Не сплошное тут, похоже, изобилие, но я позволила  Дараку
подразнить меня.
     Правда, он и сам прежде не бывал в Анкуруме, но ему доводилось бывать
в других схожих городишках вдоль подножия Кольца.  Несомненно,  ему  редко
случалось дважды наведываться в один и тот же город. Ведь рано или поздно,
но жители всегда обнаружат, что купили товары у вора.
     Я поняла, насколько опасна  эта  игра,  в  которую  он  играл,  когда
узнала, что спустя несколько мгновений после того, как мы въехали в город,
его имя внезапно сменилось с Дарака на  Даррос.  Как  позже  объяснил  мне
Маггур, Дарак-разбойник был чересчур хорошо известен. Однако  Даррос,  сын
купца,  подозрений  не  вызывал.  Он  был  фигурой  впечатляющей,  хоть  и
эксцентричной; человек, осмелившийся провести свой караван  через  горы  и
равнины с их опасным кордоном; человек, пользующийся милостью своих богов.
Здешние купцы считали его буйным и сумасшедшим, ревнуя к его  достижениям.
А его люди  оказались  буянами  и  негодяями,  пившими  все  время  своего
пребывания в городе, перебираясь из одного борделя в другой. Тем не менее,
груз  был  делом  важным.  Да,  несмотря  на  его  молодость  и  отдельные
недостатки, они нашли в своих жадных сердцах место для Дарроса из Сигко.
     Людей вокруг шаталось мало, так как этот час  они  считали  священным
для своих желудков. Половина дешевых  лавочек  позакрывались,  но  таверны
ломились от посетителей, вытесняя прожорливых едоков на помосте у обочины.
     Гостиницу нам удалось найти не  без  труда.  Караван  был  большой  и
выглядел сейчас очень внушительным, особенно с  его  черными  дозорными  в
черепных масках, страшным атрибутом торговых городов на севере.
     Поначалу всегда попадался какой-нибудь человек с покрасневшим  лицом,
говоривший:
     - Совершенно нет мест. Анкурум битком набит из-за Игр.
     - Что это за игры? - крикнул кто-то в первый раз.
     - Да вы кто, - варвары или как? Мы  всегда  проводили  наши  Игры.  А
теперь, когда построен новый стадион, люди  съедутся  с  округи  во  много
миль. Вы что - варвары, северяне?
     Из-за этого могла бы  вспыхнуть  драка,  но  Дарак,  Эллак  и  Маггур
утихомирили прочих, и мы уехали, не отметив своего приезда пролитой кровью
и вышибленными мозгами.
     Вскоре до нас дошло, почему Анкурум  заполнен  до  отказа.  На  более
широких улицах висели приколоченные к дверям и стенам  афиши,  расписанные
по большей части рисунками и символами - броско  изображенные  голубыми  и
оранжевыми  красками  борцы  и   колесницы,   влекомые   розовато-лиловыми
лошадьми. К этому времени небо затянули тучи и пошел дождь,  и  краски  на
афишах сплошь стекали  в  канавы.  Время  года  казалось  поздноватым  для
устройства  игр.  Вероятно,  их  задержал  достраиваемый  новый   стадион.
ГИГАНТСКИЙ  И  НЕСРАВНЕННЫЙ  СИРКУНИКС  АНКУРУМА,  как  именовали  его  их
расплывающиеся художества.
     Наконец мы нашли заведение большое и достаточно скверное, чтобы в нем
нашлось  место  и  для  нас.  В  огромных   каменных   помещениях   царили
запущенность и холод. Постели не проветривались  целый  миллион  лет.  Нам
разожгли очаги, принесли проеденные молью простыни и устроили трапезу. Там
проживало лишь пять-шесть других постояльцев и,  как  мне  представлялось,
это были местные, а не приезжие. Эти старые и робкие жильцы шмыгали  прочь
с нашего пути, словно маленькие испуганные зверьки. Где бы я ни  встречала
кого-либо из них - на лестнице  или  в  столовой  -  они  в  жалком  ужасе
бросались в сторону; а от Дарака и других они с визгом убегали по  боковым
коридорам, и всю долгую ночь слышалось,  как  они,  нервничая,  со  стуком
открывают и  закрывают  двери,  пытаясь  прошмыгнуть  в  отхожее  место  и
обратно, не встретив никого из нас. Думаю, они были моим печальным  уроком
по части жалости, но я также смеялась над ними.
     Те первые три дня были гнетущими, черными и дождливыми. Дарак  уходил
рано  утром  вместе  с  Эллаком,  Глиром  и   тремя-четырьмя   другими   в
сопровождении десятка разбойников, переодетых черепастой охраной;  вьючные
животные везли образцы его  товаров.  Мне  не  дозволялось  ехать  с  ним,
поскольку  появление  женщины  в  конторе  купца  было  в   городах   явно
неслыханным  делом.  Это  были  скучные  времена,  бесконечные   торги   и
подписывание документов. Степняцкие ткани сбыли легко, но  оружие  шло  не
так бойко. По вечерам, когда я видела его, Дарак сердито ворчал на  тайные
происки и обманы, с помощью которых торговые посредники пытались надуть  и
облапошить его - это были настоящие грабители. Забавно было  слушать,  как
он выражает свой надменный и праведный гнев - это он-то, который в  первую
очередь и похитил эти товары. Но впрочем, он ведь теперь был Дарросом.  За
исключением одного случая, когда он поскакал на неоседланном бешеном  коне
по рыночной площади, расположенной через три улицы от нашей гостиницы.
     Так я  проводила  свои  дни,  запертая  в  мрачном  холле  гостиницы,
сгорбившись у очага вместе с остальными, в то  время  как  они  вели  свою
бесконечную игру в кости, или  одна,  если  они  отправлялись  в  бордель.
Женщины, которых они приводили с собой, пребывали в  дурном  настроении  и
заказывали бесконечную череду блюд, от которых они  становились  чрезмерно
тяжеловесными. Они столь же не привыкли к такой сидячей жизни, как и любой
из мужчин. Утром третьего дня нас присутствовало мало,  и  поскольку  холл
был практически нашим, Маггур повесил раскрашенную деревянную мишень, и мы
с ним и еще одним разбойником принялись состязаться в стрельбе  из  луков.
Мой лук пострадал от влажности и бил неважно, пока я его не навощила и  не
просмолила. К тому времени  в  игру  вступили  и  другие  и  разбились  на
команды. Команда Маггура назвала  себя  "Баранами",  отчасти  потому,  что
трое-четверо из них  только  что  вернулись  из  борделя.  Другая  сторона
присвоила себе  название  "Драконы",  и  в  ней  насчитывалось  на  одного
человека меньше.
     - Пойди, постреляй для нас, Имма, - позвал один  из  них.  -  У  этих
ублюдков нечестное преимущество.
     Покуда женщины лениво следили за состязанием, выщипывая  себе  брови,
потому что в Анкуруме это было модно, и отправляя в рот куски засахаренных
фруктов и леденцов, "Бараны" и "Драконы" вели бой,  переходящий  иногда  в
драки и состязания по борьбе на  полу.  Маггур  был  самым  лучшим  на  их
стороне, а я наилучшей на моей. В конечном итоге я победила его.
     - В недобрый день я научил тебя, - сказал он мне. - Ты стреляешь даже
лучше, чем Кел.
     Сказав это, он огляделся в поисках улыбки Кела, а затем  спохватился,
вспомнив, что Кел убит. Между нами возникло неловкое молчание, которое,  к
счастью, нарушил Дарак, вернувшийся непривычно рано,  с  большим  шумом  и
группой незнакомых людей.
     Войдя, он сразу подошел ко мне и взял меня за руку.
     - Положи это добро и ступай наверх.
     Стоявший неподалеку от нас разбойник посмеялся над его торопливостью,
и Дарак небрежно отвесил ему затрещину, от которой тот так и зашатался.
     Он препроводил меня  из  холла  наверх  к  нашей  длинной  и  ледяной
комнате. Меня удивило, что люди,  которых  он  привел  с  собой,  шмыгнули
следом за нами.
     - Подождите, - велел он и закрыл перед ними дверь. Он подбросил  дров
в гаснущий очаг и выпрямился. Выглядел он одновременно и  раздраженным,  и
позабавленным.
     - Продажа? - спросила я.
     - Пока нет.  Этикет  в  Анкуруме  похуже,  чем  в  племенном  крарле.
Посредник, с которым я имел дело, устраивает сегодня то,  что  ему  угодно
называть ужином. Он хочет, чтобы я принял в нем участие, и  как  я  понял,
именно там меня ждет встреча с возможными покупателями.  Это  значит,  что
придется вытерпеть  несколько  часов  скуки,  слабенького  вина  и  жалких
лакомств на тоненьких блюдечках. Я хочу, чтобы ты пошла со мной.
     - Зачем? Я думала,  анкурумские  купцы  падают  в  обморок  при  виде
женщины.
     - Похоже, только в своих оружейных лавках. Ожидается присутствие дам,
а у меня нет времени связываться с ними, если  я  хочу  выудить  из  пруда
нужных мне купцов. Ты - мой щит против этого.
     Мне не хотелось идти, но я увидела логику в сказанном им.  И  холодно
осведомилась:
     - Я должна идти в таком виде?
     - За дверью трое портных и женщина, которая завьет  тебе  волосы.  По
крайней мере, лицо красить тебе не требуется.
     - Думаешь, шайрин не вызовет пересудов?
     - Вызовет и, надеюсь, немало.  Прекрасная  племенная  любовница  живо
утихомирит самую пылкую шлюху. Это было бы интересно. Кроме того,  у  тебя
есть те изысканные манеры,  которые  они  так  обожают,  хотя  где  ты  их
набралась?
     Он внезапно снова открыл дверь, и женщины так и подпрыгнули. Я  мигом
поняла, что он их совсем застращал.
     - Заходите, - пригласил он, - и поторапливайтесь. Делайте, что я  вам
сказал и что скажет вам она. Последнее слово останется  за  ней.  Я  хочу,
чтобы все сделали самое позднее к закату.


     Материал они принесли с собой, выбранный Дараком, и сперва я  думала,
что  его  разбойничьи  пристрастия  к  ярко-крикливому  обрекут  меня   на
уродство. Но он был человеком хитрым. По крайней мере, он  знал,  чего  не
носят в купеческом кругу,  даже  если  душа  у  него  плакала  навзрыд  от
необходимости подчиниться их вкусам. Он даже боялся собственного суждения,
когда выбирал это добро. Каждая показанная мне ткань  была  без  узоров  и
приглушенного цвета: следовательно, он ошибся в иную сторону - перебрал по
части скромности. Но я нашла наконец в этой куче красоту - тяжелый шелк  с
белым блеском алебастра. Затем последовали снятие мерок и прочая суета.  К
счастью,  то,  что  в  Анкуруме  считалось  элегантным,  отличалось  также
простотой: платье без рукавов с глубоким вырезом  спереди  и  сзади,  чуть
подогнанное под грудью, а затем спадающее  свободными  складками  до  пят.
Имелись также сандалии из выбеленной кожи с золотыми заклепками.  Одна  из
женщин уже что-то шила - новый шайрин, на этот раз из черного шелка.
     В перерыве между снятием мерок я  вымылась,  разделив  сваю  ванну  с
многочисленными плавучими жуками, жившими в стенах ванной.
     К раннему вечеру я была одета. Потрудились они  на  славу  и  даже  с
умом, как показало мне принесенное ими  зеркало.  Тут  ко  мне  подлетела,
страшась  ультиматума  Дарака,  парикмахерша,  которая,  пока  там  делали
платье, готовила свои духи, расчески и нагревала на огне щипцы. Она втерла
мне в волосы сладкое пахучее масло, расчесала их, а затем  завила  щипцами
каждую прядь в спирали кудрей. Их она уложила у меня на голове  петлями  и
спиралями.  Те,  что  остались,  свободно  свисали  у  меня  на   затылке,
скрученные, словно, извивающиеся змеи. Большинство женщин,  уведомила  она
меня, воспользовались бы для такой  прически  накладными  волосами,  но  в
данном случае она ухитрилась обойтись  без  них.  Это  удалось,  вероятно,
благодаря густоте моих волос,  но  она,  несомненно,  заслужила  небольшую
доплату за свое мастерство.
     Дарак вошел без стука, и женщины живо засуетились. Он изучил меня,  а
затем усмехнулся, довольно щедро заплатив им за труды  и  вытолкал  их  за
дверь. Закрыв ее за ними, он прислонился к ней спиной, глядя на  меня.  За
день он приобрел тунику черного цвета, отделанную черным  бархатом,  опять
же, очень уж скромную, но он в ней выглядел хорошо.  На  новых  сапогах  у
него поблескивали агатовые пряжки.
     - Ты прекрасна, - сказал он. Он  подошел  и  понюхал  мои  волосы.  -
Прекрасна, - снова сказал он. Его рука скользнула по коже моей шеи и руки.
- Белое на белом. Ты поступила умно, выбрав это. Твоя гладкая кожа  -  она
никогда не покрывается загаром и не краснеет. И  не  сохраняет  шрамов,  -
добавил он. Его пальцы двинулись вновь. Он даже теперь помнил,  куда  меня
пырнула Шуллат, хотя всякие следы давно исчезли. Внезапно он  отступил,  и
лицо его чуть окаменело.
     - Я принес тебе вот это.
     Я взяла кусок  шелка,  развернула  его.  И  уставилась  в  прохладную
зеленую глубь; и восемь овальных глаз отвечали мне таким же взглядом.  Все
мое существо потянулось к нему, но я  не  хотела  в  то  время,  чтобы  он
покупал мне нефрит или заставлял меня смотреть  на  него.  _О_н_и_  любили
нефрит, и с тех пор, как мы покинули Ки-ул,  я  не  носила  того,  который
отняла у Шуллат.
     - Тебе не нравится? - спросил он, слегка уязвленный.
     - Нравится, - призналась я, - больше, чем что-либо.
     - Я слышал, как ты во сне говорила о нефрите. -  Он  подошел  ко  мне
поближе и застегнул ожерелье у меня на шее.  Оно  было  таким  прохладным,
восемь глаз воды, заключенных в золотые берега.
     - Дарак, - тихо произнесла я.
     - Даррос, - поправил меня он. - И не забудь.
     Он поцеловал меня в шею.
     - Надень и золотые кольца,  а  лучше  тот  золотой  браслет,  который
Маггур украл для тебя у своей бабы в лесном стане.
     Я сделала, как  он  сказал.  Браслет  не  был  безвкусно-крикливым  и
придавал некоторый шик гладкой белизне платья. Надела  я  также  и  черный
шайрин, когда солнце  за  узким  окном  заходило,  заливая  красным  крыши
Анкурума.
     С нами отправились Маггур, Глир и несколько человек  "охраны"  верхом
на лучших лошадях. Эллак, Дарак и я ехали в какой-то карете,  нанятой  для
этой цели, душной, шаткой, влекомой двумя толстыми  лошаденками.  Дарак  и
Эллак беспокойно ерзали в тесноте повозки. Эллак  тоже  оделся  в  черное,
подстриг себе бороду и брови, и, надо полагать, помылся старательней,  чем
обычно. Невероятное дело: он тоже выглядел красивым.
     Карета шумно подскакивала на камнях.
     - Дождь закончился. Обратно пойдем пешком, - поклялся Дарак.



                                    2

     Полагаю, для людей вроде  Дарака  неопределенность  -  это  жизнь,  а
опасность - вино жизни.  Тогда,  подхваченная  течением,  заразившаяся  ею
возбуждением и хладнокровием, я действительно не понимала  глупости  того,
что мы делаем.
     Дом  посредника  располагался  в   "садовом"   конце   Анкурума,   на
возвышенности. Из всех его окон открывался  великолепный  вид,  и  к  нему
прилегали террасированные дорожки, где звенели маленькие фонтаны  и  важно
расхаживали прирученные птицы с  ярким  цветастым  оперением.  В  портике,
через который  нас  провел  слуга,  горели  алебастровые  светильники.  На
фресках стен были изображены обнаженные танцовщицы. Я увидела, что Эллак с
трудом удерживается от непристойных острот. Маггур и остальные остались во
дворе. Вечер покажется им непроходимо скучным, если они не смогут  затеять
игру в  кости  или  драку  с  другими  конюхами  и  слугами,  засевшими  в
близлежащих тавернах.
     За залом при входе двойные двери вели в просторное помещение,  откуда
открывался вход в другие, не менее просторные залы.  Здесь  среди  висящих
цветочных гирлянд бродили  гости,  вежливо  беседуя  друг  с  другом.  Они
деликатно потягивали вино и брали с подносов  лакомые  кусочки  сластей  и
пряностей.
     Эллак смотрел на  все  это  беспокойным  взглядом.  А  Дарак  казался
надменным от нетерпеливого раздражения. К нам подошел слуга.
     - Даррос из Сигко, сударь?
     Дарак кивнул.
     Слуга сделал несколько напыщенных жестов, провел нас через  зал,  где
собрались гости, вокруг нескольких изукрашенных домашних фонтанов и  далее
- вверх по лестнице. Здесь  нас  приветствовал  хозяин  дома,  кругленький
лоснящийся мужчина, который пораженно взглянул на меня.
     - Добро пожаловать, Даррос, добро пожаловать. Я так рад, что ты  смог
прийти.
     Брови Дарака пренебрежительно дернулись, когда он улыбнулся.
     - Очень приятно.
     - А ваши спутники... - Малюсенькие  глазки  снова  покосились  в  мою
сторону. Я его одновременно и завораживала  и  отталкивала.  Если  я  была
степнячкой, то вполне могла чего доброго оказаться неотесанной дикаркой. В
Анкуруме нечасто видели степных воинов и их  жен,  а  когда  они  заезжали
туда, к ним всегда относились, как к дикарям.
     - Эго моя дама, - представил меня Дарак. Это  был  принятый  в  свете
термин для обозначения любовницы. Тем не менее посредник вздрогнул.
     - Ваше приглашение для меня - большая честь, - поблагодарила я его, и
он сразу успокоился.
     - Может быть, вы тоже прибыли с севера? - спросил он,  но  глаза  его
скользили одобрительным взглядам по моей груди.
     - Да, - подтвердила я, - несмотря  на  мое  низкое  происхождение  из
степных племен, я получила вполне приличное воспитание.
     Дарак совершенно откровенно ухмылялся.
     - По-моему, здесь есть люди,  с  которыми  мне  надо  встретиться,  -
напомнил он.
     - В самом деле. Но сперва еда. А потом развлечение.
     - Конечно, - кивнул Дарак.
     Глаза посредника устремились теперь на Эллака, который снял с подноса
три чаши с вином и осушал их одну за другой.


     Ужин подали очень  скоро,  хотя  возможно  не  достаточно  скоро  для
Эллака, который набросился на него, как голодный стервятник. Другие  гости
с тревогой смотрели, как он набивал рот жареным мясом и вытирал  стекающий
по бороде сок кусками фигурного хлеба. Дарак,  раздраженный  и,  наверное,
сам  ставший  немного  неуверенным  в  себе  от  чрезмерной   утонченности
городских манер, не сделал ни малейшей попытки остановить его. Сам  он  ел
мало, а я как обычно только отщипывала  небольшие  кусочки,  но  Эллак,  с
аппетитом, сделавшим бы честь всем троим, поглощал, невзирая  на  рыгание,
все блюда. Раньше я никогда не обращала внимания на этот особенный аппетит
среди людей, набрасывавшихся на еду, как волки, но здесь он вызывал  явное
недоумение.
     Ужин подавали в огромной столовой, освещенной множеством свечей.  Тут
стояли низкие с подушками ложа и низкие столы; они образовывали полукруг с
выложенным мраморными плитами полом  в  центре,  где  выступали  жонглеры,
танцоры и акробаты  под  бой  маленьких  барабанов  и  звуки  тростниковых
свирелей.
     Когда унесли последние блюда, подали чаши для ополаскивания пальцев и
салфетки,  а  затем  принесли  свежие  подносы  с  вином   и   сладостями,
центральная плита мраморного  пола  ушла  вниз.  Должно  быть,  опускающее
устройство  было  нововведением  в  доме  посредника  и   потому   вызвало
аплодисменты. Слуги побежали к скоплениям свечей, опустили их на шнурах  и
погасили. Утопленная плита начала постепенно подниматься. Свет  был  очень
тусклым, с легкой дымной краснотой и запахом ладана.  Плита  сравнялась  с
полом; на ней лежала обнаженная женщина с нарисованными  по  всему  белому
телу серебряными листьями, с сеткой из алых самоцветов между бедер.  Когда
она поднялась на ноги, я увидела, как она расцветила себе лицо: белые губы
и алые блестящие веки, словно из них вытекала свежая  кровь.  Но  внимание
мое приковала змея. Все кругом ахнули.  Гостей  сумели  увлечь.  Несколько
женщин взвизгнули,  но  не  отвели  глаз.  Змея  тоже  была  красно-белой,
толщиной по меньшей мере с талию женщины  и  футов  в  двадцать  с  лишним
длиной.  Заиграла  музыка,  медленная  и  плавная,  переходящая  от  одной
каденции к другой, обвивая женщину так  же  извилисто,  как  и  змея.  Они
танцевали вместе, петляя и извиваясь друг вокруг  друга.  Танцовщица  была
одной из тех - "гуттаперчевых" - и для нее не составляло труда  извиваться
змеей. Внезапно из двери в  противоположной  стене  выскочил  мужчина.  Он
прошелся колесом в центр зала, и женщина нагнулась перед ним  в  ожидании,
обвитая змеей.
     Кровь застыла у меня в жилах. Я почувствовала, что задыхаюсь. Тело  у
мужчины было окрашено в золотой цвет. Откуда у  них  взялся  этот  ритуал?
Помнили его, сами того не ведая? Не являлся ли он наследием  тех  пропащих
демонов, которые породили меня?
     Танец продолжался, и теперь они были вместе, сплетенные  в  симуляции
наслаждения, со змеей, скользившей между их телами.
     Затем плита ушла в пол, и  свет  зажгли  вновь.  Гости  зашевелились,
пробуждаясь, и зааплодировали.
     - Какой артистизм!
     - Триумф красоты!
     Видимость культуры, прикрывающая их болезненную развращенность.
     Я посмотрела на Дарака, но они с Эллаком озорно и  искренне  смеялись
над представлением, возбужденные, ничего не прячущие под плащом из слов.
     К нам подошел посредник, получая по пути поздравления со всех сторон.
     - А, Даррос, вот человек, с которым я хотел бы тебя познакомить.
     Мы поднялись и последовали за  ним  из  жаркого  зала  на  прохладную
террасу с видом на город. Деревца  в  цветочных  горшках  покачивались  на
ночном ветру. В вышине сияла луна. Было уже поздно, хотя огни  в  Анкуруме
еще горели.
     Поджидавший нас человек стоял, небрежно прислонившись  к  балюстраде.
Он носил длинный черный балахон без украшений. Единственной  его  уступкой
моде казались волосы, умащенные, завитые и очень длинные, да  великолепный
рубин мерцавший, на левой руке. Он гармонировал со  сверканием  его  глаз.
Суровое, стареющее, расчетливое лицо.
     - Разрешите представить вам  Дарроса  из  Сигко,  нашего  знаменитого
купца-караванщика. Распар из Анкурума. -  Посредник  суетливо  откланялся,
явно не волнуясь из-за того, что стал лишним в собственном доме.
     Новый знакомый кивнул Дараку и Эллаку. Взяв мою руку, он поцеловал ее
с привычной церемонностью. Он не спросил,  кто  я  такая,  и,  похоже,  не
особенно интересовался мной.
     - Вам понравилось представление нашего друга? - спросил он у  Дарака.
- Очень искусное, по-моему, несмотря на всю  слабость  композиции.  Однако
после столь долгого ожидания вы несомненно хотели бы поговорить о деле.
     - Буду рад поговорить о деле.
     - Вот и хорошо. Я  слышал,  вы  привезли  несколько  фургонов  оружия
отличной работы из северных  мастерских.  Возможно,  -  он  снисходительно
улыбнулся, - вам неизвестна степень моей заинтересованности в  этом  деле.
Заверяю вас, в Анкуруме меня хорошо знают. Естественно, я не  ожидаю,  что
вы мне поверите без какой-то поруки, но я могу сразу забрать  у  вас  весь
товар, не прибегая ни к каким посредникам.
     - В самом деле?
     - В самом деле. Но прежде чем мы перейдем  к  дальнейшему  обсуждению
этой сделки... Я слышал о вас много хорошего. Вы - один из немногих,  кому
удалось довести до Анкурума караван с севера,  не  потеряв  половины  его.
Неужели вы ни разу не сталкивались ни с какими трудностями?
     - Трудностями?
     - С разбойниками. Мне говорили, что в горах властвуют они. Не  говоря
уж о степных племенах.
     Дарак небрежно показал на меня.
     - Как видите, от этой беды у меня есть своя охрана.
     - Ах, да.
     - Что же касается разбойников, - продолжал Дарак, - то  я  достаточно
хорошо знаю, что у них на уме. И у меня есть своя стража.
     - Значит, вы любите опасную работу, Даррос из Сигко?
     Дарак ничего не ответил. Посмотрев Распару из Анкурума  в  глаза,  он
улыбнулся своей суровой улыбкой. Она была театральной,  но  тем  не  менее
недвусмысленной.
     - Вижу, что да. И мне  также  рассказывали,  что  вы  отлично  умеете
управлять лошадьми. Я слышал, вы  день  назад  укротили  на  рынке  одного
необъезженного коня.
     - Я вырос вместе с лошадьми, - сказал Дарак.
     - Хорошо. А с колесницами вы тоже росли рядом?
     Вопрос озадачил и вызвал некоторого напряженность.  Эта  беседа  была
отнюдь не просто праздной болтовней.
     - А почему вы спрашиваете? - осведомился ровным чином Дарак.
     - Буду прям, - сказал Распар. - Я подумываю  расширить  свои  деловые
интересы и включить в них разведение лошадей. У меня уже есть конеферма, в
нескольких милях от Анкурума, и с этой конефермы я  получил  дикую  тройку
вороных. Ради своего делового имени я хочу,  чтобы  какой  нибудь  молодой
человек, любящий опасность и знающий своих  лошадей  не  хуже,  чем  своих
женщин, участвовал в скачках на моей тройке в Сиркуниксе. И,  естественно,
победил.
     Дарак  рассмеялся,  коротко  и  резко.  Это  было  бы  свидетельством
презрения, если б его глаза не сверкали так ярко. Да, он не мог устоять. И
когда он сказал: "Я знаком с колесницами", я не была уверена  в  том,  что
это правда. А затем он добавил:
     - А также немного знаком со скачками. Вы имеете в виду те, о  которых
говорят больше всего?
     - Они самые, - улыбнулся Распар. - Конечно, есть много других заездов
и много других скачек - с участием только всадников, а также  всадников  и
колесниц. Но здесь - королевский уровень; они приносят самый большой приз.
- Он задумчиво взглянул на Эллака. - Конечно, нам также понадобится  найти
лучника. Если вам не рассказали, то  учтите,  это  должен  быть  худощавый
маленький человек, мальчик, если у  вас  есть  такой.  Достаточно  ловкий,
чтобы удержаться на  ногах,  достаточно  легкий,  чтобы  лошади  почти  не
замечали его присутствия на колеснице. У вас есть такой?
     Дарак взглянул на меня.
     - Есть.
     Рассерженная и ошеломленная, я гневно взглянула на него  в  ответ.  Я
тоже немного слышала об этих скачках. В Анкуруме о них толковали  на  всех
перекрестках, и разбойники, возвращаясь в гостиницу, приносили с собой эти
слухи. Эти скачки назывались "Сагари" и были верной  смертью.  Участвовало
шесть или более колесниц, каждая с тройкой в упряжке, каждая с возницей  и
лучником, чьей задачей было вывести из строя другие колесницы  под  градом
стрел лучников его противников. Согласно двум законам Сагари,  запрещалось
целиться как в людей, так и в лошадей, и все  же,  когда  дело  дойдет  до
стрельбы, так легко ошибиться в расчете - или же наоборот  рассчитать  все
точно. И помимо всего этого было четыре  препятствия  на  скаковом  кругу,
представлявших собой четыре природные стихии: землю, воздух, огонь и воду,
и через каждое проходили  шесть  раз  в  шести  кругах  скачек.  Мало  кто
оставался в живых после Сагари. А Дарак так мало дорожил нами обоими,  что
готов был бросить нас на верную гибель по прихоти  этого  человека  просто
потому, что не мог противиться собственному безумству.
     - Нет, - сказала я. - Даррос.
     Распар посмотрел на меня, поднял руки, рассмеялся.
     - Простите, пожалуйста. Но _ж_е_н_щ_и_н_а_?
     - Она владеет луком лучше, чем любой мужчина под моим  началом.  И  у
нее подходящий вес или отсутствие его.
     - Мне конечно же понадобятся доказательства всего этого.
     - Вы их получите.
     Они  говорили  так,  словно  меня  это  не  касалось,  маня,  которой
досталась самая худшая роль  -  роль  жертвы  древней  жажды  крови  этого
города, расцветки для песка их арены.
     - Нет, - снова отказалась я. - Разве ты не слышал меня?
     -  Наверное,  ваша  дама  проявляет  мудрость,  -  сказал  Распар.  -
Возможно, она слышала, что все  лучники  едут  голые  по  пояс,  укрывшись
своими щитами.
     Эта глупость еще больше рассердила меня. Я ничего не сказала.
     - Ну, - промолвил Распар, - мы можем обсудить  это  завтра.  Утром  я
пришлю за вами человека. Примерно в пятом часу после  рассвета.  Я  покажу
вам мою конеферму, Даррос; возможно, вас это заинтересует.  А  сейчас  мне
пара идти. - Он поклонился мне, кивнул  Дараку  и  ушел  с  террасы  через
освещенный свечами зал.
     Дарак повернулся к Эллаку.
     - Ступай, вытащи Маггура и остальных из борделей. Мы скоро уходим.
     Эллак ухмыльнулся и вышел.
     Дарак прислонился спиной к балюстраде и  принялся  нервными  пальцами
выковыривать из мрамора растение.
     - Ты понимаешь, - сказал он, помолчав с миг. - Этот  человек  возьмет
весь наш товар, быстро и за высокую цену, если  мы  сделаем  то,  чего  он
хочет.
     - Как его ручные собаки, - огрызнулась я.
     - Дело того стоит, - отозвался Дарак.  -  Мы  не  можем  здесь  вечно
бездельничать, дожидаясь, когда с севера  прискачет  галопом  какой-нибудь
гонец с сообщением о засаде у брода. На это потребуется какое-то время, но
если мы пойдем  наперекор  Распару,  он  вполне  может  затянуть  торги  и
помешать нам сбыть с рук товар - тогда это случится. Кроме  того,  приз-то
немалый. Триста золотых овалов колесничему и двести лучнику.
     - Лучнику следовало бы давать вдвое больше.
     - Лучник был бы ничто без человека, который правит упряжкой.
     - Найди другого, - посоветовала я. - Если идешь на смерть, иди  один.
Я не какая-нибудь жена-рабыня, чтобы быть сожженной на твоем  погребальном
костре.
     - Я мог бы взять Кела, - ответил он.
     Я  отвернулась,  по  всему  моему  телу   пробежал   холодок.   Через
секунду-другую я почувствовала на своей руке его теплую ладонь.
     - Слушай, - сказал он, - я найду для этого дела другого. Но ты ездила
со мной раньше и дралась. Тебе я готов доверить прикрывать мне спину. -  Я
подняла на него взгляд; и лицо его было напряженным. - Я не верю,  что  ты
можешь умереть, - сказал он мне. И накрутил  себе  на  пальцы  мои  кудри,
когда я уставилась на него. И через некоторое время я, казалось,  смотрела
сквозь него, оглядываясь на прошлое, на вулкан, на нож Шуллат, на  молнию,
поразившую меня у колонн и бросившую наземь, но даже не обжегшую. В другой
раз я могла бы заткнуть уши, но не на этот раз. - А теперь пошли  обратно,
- сказал он.
     Он взял меня за руку и провел  через  зал,  через  другие  помещения,
через вестибюль, через портик и террасированные сады на улицу. Полагаю, мы
шли именно таким путем. Я этого не видела.



                                    3

     Ночь была прохладной, но не холодной. Теперь уже меньше огней  горело
в провалах окон. Жаровни на уличных углах отбрасывали  оранжевый  цвет  на
наши лица. Луна тоже стала оранжевой, висящей ниже и менее отчетливой.
     Внезапно мысль о гостинице показалась неприятной и угнетающей.
     - Я не хочу возвращаться в ту комнату, - заявила я Дараку.
     Тот без малейшего колебания повернулся к  Эллаку  и  прочим,  ехавшим
верхом. Закрытое место не было для Дарака счастливым.
     - Возвращайтесь самостоятельно. Мы пойдем другой дорогой.
     Все сразу же ускакали, за исключением Маггура.
     - Ну, буйвол, здоровенный, а ты чего ждешь?
     - Худо гулять одним ночью по городу, - отозвался Маггур.  И  серьезно
добавил: - Тут могут быть карманники и грабители.
     Вид у Дарака сделался крайне озадаченным.
     - Ах, да, - сообразил наконец он. -  Такой  законопослушный  человек,
как я, зачастую забывает об этих опасностях.
     Маггур усмехнулся.
     - Езжай, дурень, - сказал Дарак. - Я способен позаботиться обо  всем.
Кроме того, по улицам каждую  ночь  рыщут,  поддерживая  порядок,  солдаты
градоначальника. Я всегда могу позвать одного из них. -  Он  шлепнул  коня
Маггура по крупу, и тот ускакал.
     Так мы и прогуливались.
     Странное безмолвие возникло между нами. Мы долго  не  заговаривали  и
даже не шли бок о бок. И все же он,  казалось,  чувствовал  себя  со  мной
вполне  непринужденно.  Один  раз,   когда   откуда-то   выкатились   двое
патрулирующих улицы стражников,  он  обнял  меня  одной  рукой.  Они  едва
удостоили нас взглядом: просто двое влюбленных,  возвращающихся  домой  со
званого ужина.
     Через Анкурум  протекала  небольшая  речка,  заключенная  в  каменные
берега, но очень мелкая.  По  ней  плыли  разные  вещи,  брошенные  в  нее
горожанами: битые глиняные чаши, кожура плодов, маленькая  кукла.  Мы  шли
вдоль берега этой речки - опасное  предприятие,  означавшее  необходимость
перелезать через стены, красться по частным садам  и  пересекать  пустоши,
заросшие жгучими сорняками. Мы чувствовали себя детьми, когда  приглушенно
смеялись прошмыгивая мимо темных окон. Наконец  река  ушла  под  землю,  и
каменную пасть, сужающуюся  среди  группы  деревьев,  а  из  буйной  травы
обращали к нам бледные лица цветы.
     - Скоро рассвет, - сказал Дарак. Он прижал меня спиной к стволу, чуть
поднял вуаль шайрина и поцеловал.
     - Дарак, - я прильнула к нему и закрыла  глаза.  -  Дарак.  Я  боюсь.
Боюсь самой себя.
     Он отстранил меня от себя.
     - Все мы боимся самих себя, - отвечал он. -  Только  не  все  их  нас
знают это.
     Казалось ничуть не удивительным, что он  понимает  такие  вещи,  этот
разбойник, горевший теперь только одним желанием - рискнуть своей  головой
на арене.


     Когда мы покинули то место, в воздухе носился ни с чем  не  сравнимый
запах рассвета.
     Мы увидели тогда то, от чего  очищали  официальные  и  цивилизованные
улицы Анкурума. Во всех садах, и на некоторых стенах квакали, завидев нас,
большие лягушки, таращась самоцветами своих глаз.  На  мостовой  обгрызала
пробившуюся между плит траву колония улиток. Мимо нас  бесшумно  пробежали
по главной  улице  две  горные  лисицы,  отливая  в  темноте  серебром,  с
застывшими хвостами и надменными мордочками. Одна  из  них  вежливо  ждала
другую, пока та облегчилась у свободного прохода. А затем обе  убежали  на
своих тиковых лапах за угол.
     Я повернула  голову,  чтобы  посмотреть  на  огромную  белую  звезду,
изумленная ее блеском и размером  в  светлеющем  небе.  Мы  находились  на
открытом  месте;  окружавшие  нас  здания  были  не  очень   высокими.   Я
остановилась.
     - Смотри, - показала я.
     Мы наблюдали  за  звездой,  которая,  хоть  мы  и  стояли  на  месте,
продолжала двигаться. Она медленно скользила над крышами Анкурума,  словно
горящая капля.
     - А _э_т_о_ что такое? - тихо проговорил Дарак.
     Я подумала об Асутоо и его рассказе о  богах,  ездивших  по  небу  на
серебряных колесницах  и  спускавшихся  иногда  на  землю.  Меня  внезапно
охватил страх, что звезда упадет на эту улицу, ярко горя, извергая их себя
прекрасных горящих великанов,  от  взгляда  которых  плоть,  расплавляясь,
слезает с костей.
     Но звезда вдруг,  словно  почувствовав  испытующие  взгляды,  набрала
скорость и исчезла в облаке.
     Мы молча стояли на улице. Все тело  у  меня  покалывало.  Внезапно  я
почувствовала, что мы не одни. Очень медленно повернувшись,  я  огляделась
кругом.
     - Дарак, - сказала я. - Пусть тот движущийся свет будет знамением.  Я
поеду с тобой на Сагари.
     Но если знамение, то черное знамение. Я ощущала приближение  рока.  Я
буду с ним, потому что меня принуждал  страх.  Темная  сила  в  моей  душе
раскручивалась виток за витком. Она шептала тихо, как шорох шелка, что  он
погибнет на Сиркуниксе в Анкуруме, так как слишком часто играл со смертью.



                                    4

     Человек от Распара пришел рано, и ему  пришлось  дожидаться  нас.  Мы
проснулись поздно, все еще сплетенные, на постели гостиницы. Наша одежда и
все прочее лежало на полу. Рожденное  лишь  вчера  белое  шелковое  платье
валялось, скомканное и смятое, порванное на подоле и коленях  после  нашей
прогулки с препятствиями, все  в  коричневых  и  зеленых  пятнах  от  мха.
Нефритовое  ожерелье  висело  у  меня  на  шее,  а  Дарак  лежал  на  мне,
отпечатывая его форму у меня на горле.
     Когда  мы  были  готовы,  слуга  Распара,  изжелта-бледный  суетливый
молодой человек, проводил  нас  к  конюшням.  Дарак,  Эллак,  Маггур  и  я
последовали  на  своих  лошадях  за  его  толстой  рыжеватой  кобылой   по
извилистым  улицам  Анкурума,  за  Кольцевые  Ворота   к   более   высоким
предгорьям.
     Стояло холодное голубое утро, воздух был  очень  чистым  и  холодным.
Горы казались тем ближе и отчетливей, чем дальше они высились -  серые,  с
белыми полосами, снизу  густо  поросшие  соснами.  Мы  миновали  небольшой
каменный храм с красными колоннами, построенный в честь богини лозы.
     Конеферма находилась  всего  в  каком-то  часе  езды  от  города,  но
хозяйство там было богатое, производившее помимо  лошадей,  вино  и  сыры.
Похоже,  Распар  любил  ко  всему  приложить  руку.  Каменные   Здания   с
красновато-коричневыми крышами, густо  увитые  легендарной  лозой,  стояли
вокруг квадратного двора. За зданиями располагались  виноградники  и  луга
для дойных коров, один-два фруктовых сада, а уж за ними,  вдали,  пастбища
для лошадей.
     Облаченный в коричневое Распар, вежливый  и  подвижный,  распорядился
принести нам вина и не терял зря времени на формальности. Сев  в  открытый
экипаж, мы покатили по  плодородным  акрам.  Раз-другой  он  вопросительно
взглянул на меня и на мою мужскую одежду, но ничего не сказал.  С  Дараком
же он дружески болтал о земле и ее плодах.
     - Сам Градоначальник не желает видеть у себя на столе  ничего,  кроме
моего сыра, - похвалился он. - Большая честь.
     Было очевидно, что Распар не столько не польщен оказанной ему честью,
сколько обрадован возросшим благодаря ей сбытом его продукции.
     Сбор винограда уже начался. По террасам сновали женщины  с  корзинами
на крутых бедрах. Эллак задумчиво посматривал на них.
     Вдоль аллеи между конскими пастбищами  выстроились  тополя.  Вороные,
серые и гнедые  лошади  повернулись  и  галопом  унеслись  от  нас,  мотая
длинными головами. Мы миновали еще одну группу  зданий  -  надо  полагать,
конюшни и хлева. За ними располагалось огромное  открытое  пространство  в
виде большого овала, обнесенного  оградой  из  высоких  кольев.  В  центре
возвышался помост из наваленных в кучу камней.
     Экипаж остановился.
     - Тренировочный трек, - объявил Распар.
     Мы вылезли из экипажа, и из  одного  каменного  здания  к  нам  вышел
человек, поджарый и загорелый, с морщинками  от  солнца  вокруг  черных  и
зыркающих, как у ящерицы, глаз. Он  слегка  прихрамывал,  его  правый  бок
странно крепился вкось. Он все еще находился на  некотором  расстоянии  от
нас, когда Распар вполголоса пояснил:
     - Это Беллан. Он служит у меня с тех пор, как колесницы разделались с
ним в Коппайне два года назад. Теперь он мой объездчик. Он  участвовал  во
многих скачках вроде Сагари и выигрывал их все.
     Беллан доковылял до нас, поклонился Распару, окинул нас  взглядом.  Я
ожидала  неприязни,  даже  ненависти.  Наверняка  ведь  должна  возникнуть
ненависть - по крайней мере к Дараку, прямому и высокому, каким колесничий
Беллан  уже  никогда  больше  не  будет.  Но   ничего   подобного   я   не
почувствовала. Он улыбнулся и кивнул Дараку, когда Распар свел из  друг  с
другом. Он оказался дружелюбным, но сдержанным и, похоже, неторопливым  на
решения. Голос его был глуховатым и приятным на слух.
     - Если господин готов, у меня есть для него колесница.
     Из-за зданий появился конюх, ведя обыкновенную металлическую  повозку
с тремя гнедыми в оглоблях.
     - Это для разминки, - заметил Распар. - Вороные будут позже. Дай один
круг.
     Воротную секцию в  ограде  распахнули  внутрь  и  провели  через  нее
колесницу и упряжку. Лошади рыли копытами землю  и  мотали  головами;  при
всем том, что они не были главной гордостью  Распара,  они  все-таки  были
скаковыми лошадьми, капризными и  нервными.  Дарак,  мгновение  изучив  их
взглядом, снял с себя тунику, отдал  ее  Эллаку,  а  затем  прислонился  к
колесу экипажа, пока Маггур стаскивал с него сапоги.
     Беллан одобрительно хмыкнул.
     Дарак прошел в ворота и обошел кругом лошадей.  Он  немного  поласкал
их, разговаривая с  ними,  а  потом,  явно  удовлетворенный,  забрался  на
колесницу. Отвязав и распутав сплетенные вожжи, он тряхнул ими, щелкнул  -
и кони рванули вперед. Они плохо сочетались в одной упряжке и шли неровно;
колесница подскакивала, но Дарак в ту же секунду  сообразил,  что  делать.
Правую крайнюю он оставил в покое, левую крайнюю с силой притормаживал,  а
коренника слегка шлепал вожжами, заставляя его рваться  вперед.  Колесница
покатила,  сперва  медленно,   немногим   быстрее   пешехода.   Неровность
мало-помалу  покинула  тройку  гнедых,  когда  они  почувствовали   указку
поводьев, подгоняющую или сдерживающую. Они  притерлись,  объединились,  и
тогда он дал им волю. На  середине  скакового  круга  поводья  провисли  и
натянулись, и кони внезапно пустились галопом. Я убедилась, что Дарак и  в
самом деле знаком с колесницами, хоть и не понимала, где и  каким  образом
он с ними познакомился. Кони и ездок  стали  теперь  единым  целым,  одним
летящим существом. Поднялась туча пыли, едко-золотой на солнце.  Я  быстро
огляделась  по  сторонам.  Эллак  ухмылялся,   Распар   слегка   улыбался,
поглаживая подбородок, Беллан,  стоявший  у  ограды  из  кольев,  нагнулся
вперед.  Глаза  у  него  сверкали,  ноздри  раздувались,  ноги  беспокойно
переступали, покалеченная левая рука дергалась.
     Он мысленно мчался на этой колеснице.
     Они сделали поворот легко и размашисто за каменным помостом,  который
представлял собой Скору Сиркуникса. Второй поворот - и  сквозь  тучи  пыли
предстала напряженная медная мощь, удерживаемая сильной  рукой.  Колесница
замедлила бег и остановилась. Дарак посмотрел на нас.
     - Лошади хорошие, Распар, но плохо сочетающиеся.
     - Знаю. Ты заслужил лучших.
     Гнедые, рассерженные этим внезапным прекращением своего полета, снова
рванули было вперед. Дарак с силой натянул  поводья,  и  тут  же  подбежал
конюх, который распряг и увел лошадей.
     Дарак вышел с огороженного поля, его коричневое тело слегка  побелело
от пыли.
     - Ну, Беллан? - спросил Распар.
     - Да, - сказал Беллан. И повернулся к  Дараку.  -  У  пригодного  для
колесниц есть нечто от льва в пустыне, - хорошо скрытая  мощь  проявляется
только в движении. Неужели ты никогда раньше не участвовал в скачках?
     - На стадионе - нет. Только на треке в...  -  Дарак  заколебался,  не
желая называть какое-либо место, где он бывал в прошлом. - В одном городе,
где я проживал, у меня оказалось много свободного времени.
     - Да, - молвил Беллан, - у тебя божий дар, а ты им пренебрегаешь.  Ты
колесничий, но малость заржавел. Подобно хорошему колесу, тебя надо  будет
как следует смазать, прежде чем ты будешь готов. Но все же хорошее колесо.
Теперь я дам тебе испробовать моих вороных, и посмотрю, понравишься ли  ты
им.
     Их  уже  привели.  Они  изумительно  смотрелись  на  солнце:   тройка
животных,  высеченная  из  единого  черного   янтаря,   отшлифованная   до
серебряного  блеска,  со  вставленными  в  ноздри  рубинами.  Они   стояли
совершенно неподвижно и ждали, напряженные и опасные.
     - Представь им нашего друга, Беллан, - предложил Распар.
     - С вашего разрешения, я предпочел бы, чтобы он сам им представился.
     Дарак пожал плечами. И двинулся вперед ровным и твердым шагом. По  их
телам пробежала дрожь. Все три головы вскинулись почти одновременно. Дарак
тихо рассмеялся. Он вошел в азарт. Он не уклонился  вправо  или  влево,  а
направился к кореннику тройки. Конь  оскалил  зубы,  и  другие  двое  тоже
всхрапнули. Передние копыта  чуть  поднялись.  Рука  Дарака,  уверенная  и
ласкающая, скользнула по атласной  морде.  Поглаживая,  он  нагнул  голову
поближе, что-то шепча. Зрелище было  чувственным,  почти  сексуальным,  но
удивительно прекрасным. Конь ткнулся ему в плечо.  Другие  двое  по  обеим
сторонам вытянули морды, чтобы получить свою долю внимания.
     Беллан негромко рассмеялся.
     - Отлично, отлично, мой Даррос.
     - Один мозг в трех телах, - сказал Дарак, - именно так они  относятся
к скаковому кругу?
     - Испытай их. Они теперь пойдут с тобой. Но учти, только  два  круга.
Они нам еще понадобятся, и их нельзя утомлять. Кроме того,  нам  требуется
многое обсудить.
     Конюх ввел их в оглобли и запряг. Дарак стоял на  колеснице,  ему  не
терпелось поскорей начать. Вороные  трепетно  дрожали.  Конюх  выбежал  за
ограду и закрыл ворота. Вожжи щелкнули и натянулись.
     В первый раз мы видели полет, но этот полет был огнем. Черным  огнем,
вырывающимся из масла. Лошади мчались вперед, стремясь догнать собственные
тени, отброшенные на предыдущем круге. Дарак тоже весь устремился  вперед.
От этой сумасшедшей быстроты ничего нельзя было  ясно  разглядеть:  только
изгиб, порыв, оргазмический, неудержимый, и мир застывает, замирает вокруг
этого ядра скорости. Я почувствовала, что должна мчаться с ними,  так  как
стоять не двигаясь было кощунством.
     - Довольно! Стой, сигкогский пес! - взревел Беллан.
     Колесница  вспыхнула,  замерцала,  затормозила.  Кони  рысью   прошли
поворот, возвращаясь к нам.
     - Разве я не сказал - два раза и не более?
     Дарак усмехнулся.
     - Мы с ними забыли.
     - Вы с ними должны научиться помнить. - Но Беллан тоже улыбался.
     Дарак поклонился, слез с колесницы и, взяв принесенные конюхом легкие
попоны, собственноручно накрыл  ими  каждого  коня.  Те  тыкались  в  него
мордами.
     Эллак был не на шутку удивлен. Раньше он не слыхивал, чтобы его вождь
с улыбкой сносил приказы и оскорбления от какого-либо человека.  Наверное,
он ожидал драки; и поэтому  выглядел  сбитым  с  толку,  но  его  внимание
отвлекла хорошенькая девушка, принесшая нам охлажденное вино.
     - Тебе многому нужно будет научиться, - сказал Беллан,  -  и  вороным
тоже. Мы должны поработать над этим. Ты мало знаешь  о  Сагари.  Благодаря
милостивой предусмотрительности моего хозяина, ты очень  скоро  узнаешь  о
них больше. - Он кивнул на скаковой круг. - Земля, воздух, огонь  и  вода.
Скачки радости, страха и ненависти. Но прежде всего - твой  лучник.  -  Он
взглянул на Маггура, на Эллака, немного отошедшего в сторону с кравчей.  -
Эти люди будут слишком тяжелыми. Тройке незачем любить лучника так же, как
возничего, но она должна быть в силах вытерпеть его.
     Тут вступил в разговор Распар.
     - Даррос предложил, чтобы с ним ехала его дама.
     Беллан, похоже, поразился.
     -  Женщина?  В  постели,  наверное,  великолепна,  но  на   колеснице
неуклюжа, как вол.
     - Лучник Дарроса _я_, - заявила я.
     Беллан посмотрел на меня пристально, впервые заинтересовавшись.
     - Ты? Я думал, ты степной мальчишка. Вижу,  что  это  не  так.  Прошу
прощения.
     - Шайрин носят только женщины степных племен, - уведомила его я.
     - В самом деле? - Беллана  эта  ошибка  не  волновала.  -  Ты  умеешь
стрелять?
     - Я _я_в_л_я_ю_с_ь_ лучником Дарроса.
     Он теперь откровенно ощупывал меня взглядом.
     - Маленькая. Вес подходящий. - Он обернулся и кликнул конюха, который
тут же подбежал. - Организуй мишень. И принеси лук и простые стрелы.
     Я думала, что испытания пройдут на твердой земле, но вышло иначе.
     С лошадей сняли попоны, Дарак стоял на колеснице, а  я  позади  него.
Беллан проковылял к нам.
     - А теперь - что вы думаете, мои три ночные песни? - Обратился Беллан
к тройке. Он потерся лицом об их морды,  и  они  тотчас  же  откликнулись.
Затем он двинулся к задку колесницы. - Сними сапоги. Ты должна чувствовать
трепещущего под тобой жизнь, жизнь колесницы и биение сердца. Если  хочешь
устоять на ногах, твои ступни должны быть как ладони. Они у  тебя  слишком
мягкие, поэтому я дам тебе сандалии.
     - Ступни  у  меня  твердые,  -  возразила  я  и  сняла  сапоги.  День
становился все жарче, и слои металла на полу  накалились  под  солнцем.  Я
почувствовала, как у меня закружилась голова от напряжения: воздух казался
хрупким, как треснувшее голубое стекло. Мне вручили лук и стрелы с длинным
оперением. Я не знала, что именно они имели в виду, называя их "простыми".
Позже мне доведется узнать.
     Подошел конюх и установил металлическую перекладину на открытом задке
колесницы, приблизительно на уровне моей талии, а  затем  закрепил  ее  на
месте.
     Двое человек скакали на лошаденках по скаковому кругу за  колесницей,
лицом ко мне. Между собой  они  везли  раскачивающийся  на  шнуре  большой
деревянный овал мишени, размеченный заплатами синего, желтого  и  красного
цветов.
     - Когда колесница помчится на полной скорости,  -  сказал  Беллан,  -
целься в цвета на мишени. Синий - отлично,  поскольку  его  трудней  всего
увидеть, красный - хорошо, а желтый - удовлетворительно.
     Беллан вышел за ограду. Ворота закрылись.
     Толчок.  Я  выдержала  его.  Второй  толчок  -  и  меня  швырнуло  на
металлическую перекладину,  чуть  не  сбив  дыхание.  Проклятый  Дарак.  Я
услышала, как он смеется.
     - Смелей, Имма.
     Мои  ноги   балансировали   на   движущемся,   подскакивающем   полу,
расставленные в  стороны  над  колесной  осью.  Я  напрягла  тело,  плотно
прижатое к металлу, и ждала. Теперь мы ехали быстро. Пыльная земля  вихрем
проносилась мимо,  шипя  от  скорости.  Позади  и  передо  мной  лошаденки
пустились галопом, так и раскачивая мишень. Я натянула лук,  сделала  руки
твердыми, прицелилась, выстрелила. Стрела  прошла  мимо  цели.  Волосы  от
скорости развевались у меня перед лицом. Придется мне их заплести  в  косу
или собрать в пучок на затылке, как воины в крарле. Я снова прицелилась  и
выстрелила. Стрела задела щит и шлепнулась в пыль.  Колесница  по-прежнему
набирала невероятную скорость. Новый толчок, который чуть не выкинул  меня
вперед через перекладину.  Я  откатилась  назад  к  металлической  стенке,
моргнула, очищая глаза от пыли, прицелилась и выстрелила. Стрела  взвилась
вверх, опустилась  и  попала  в  красное.  Я  выпрямилась,  а  затем  чуть
расслабила колени.  Теперь  я  лучше  чувствовала  подскакивающий  пол.  Я
нагнулась над перекладиной и выбила три синих, одну за другой.
     - Дарак, - окликнула я, - три синих, один красный.
     Он меня не услышал.
     Всадники догоняли нас. Я выбила большинство красных, и  много  синих.
Вот они уже впереди нас. Я  развернулась  кругом  и  выстрелила  с  борта.
Остальные - красные. Мы обошли их. Я выбила желтый и два синих.
     Беллан махнул нам, делая знак остановиться.
     Я оставила Дарака с лошадьми и  пошла  обратно  к  всадникам.  Мишень
ощетинилась стрелами, словно дикобраз. Я оставила невыбитыми пять синих.
     - Я вижу, ты по-настоящему и не пыталась попасть в желтые, -  заметил
Беллан. - Это очень хорошо. Среди моих всадников здесь  есть  великолепные
лучники. Они занимаются этим для развлечения. Выбивают примерно три-четыре
синих, пятнадцать красных. А у тебя двадцать синих  и  все  двадцать  пять
красных.
     Распар улыбнулся.
     - Оставляю вас на попечение Беллана, -  сказал  он.  -  Наверное,  вы
отужинаете сегодня вечерам в моем доме?



                                    5

     Наши дни составляли теперь странную мозаику, где дикость сочеталась с
изысканностью манер и настоящим делом.
     Дикостью был учебный трек. Тот первый день с его вспотевшими  конями,
вспотевшим  металлом,  перцем  пыли  и   хребтоломными,   костедробильными
упражнениями, был всего лишь прологом к последующим,  полным  опасности  и
дискомфорта, урокам.  Беллан  был  суровым,  строгим  учителем.  Он  будет
сквернословить так же мерзко, как любой разбойник, когда Дарак  не  сумеет
выполнить его требования, а Дарак будет выслушивать, не проявляя ни гнева,
ни возмущения, а потом пробовать вновь и добиваться успеха.  Каждую  ночь,
когда он уляжется на постель гостиницы, я буду втирать  мазь  в  очередной
рваный шрам у него на спине, в тех местах, где вороные, напрягая  обе  его
сильные руки, пытались разорвать  его  тело  надвое.  Следы  многих  таких
шрамов покрывали твердую и  жесткую,  как  дубленая  кожа,  белизну  спины
Беллана. Что же касается меня, то на правой руке  у  меня  саднили  рубцы,
оставленные браслетами щита - этого бронзового чудовища, закрывающего  мое
тело. Моя неспособность покрыться шрамами в данном случае была  невыгодной
- я не могла нарастить защитную ткань. С  каждым  рассветом  рука  у  меня
заживала, но к вечеру кожа снова стиралась в  кровь.  В  отличие  от  моих
ступней, подошвы которых были как железо с тех пор, как я  проснулась  под
горой, самообновляющаяся кожа тела делала  меня  уязвимой,  как  младенца.
Беллан полагал, что я, при всем  моем  мастерстве  лучника,  -  мягкотелая
девушка. Он посоветовал мне забинтовать следы рубцов льняными повязками  и
надеть на металлические браслеты кожаные кольца. Это помогло, но  мне  все
равно приходилось достаточно тяжело.
     На третий день, когда мы  сочли  себя  мастерами  лука  и  колесницы,
Беллан начал знакомить нас с сутью дела. Я еще не  видела  ни  стадиона  в
Анкуруме, ни планировки Прямой, когда ее приготовят  для  Сагари,  но,  по
милости Распара, учебный трек стал приличной копией. У нас имелись Прямая,
поворот и Скора. Теперь мы узнали препятствия - колонны Земли  и  Воздуха.
Они были чистейшим коварством, и больше  чем  с  двумя  другими  грядущими
препятствиями - Огнем  и  Водой  -  мы  могли  доказать  свою  способность
справиться с ними только на арене. Земля была дубовой стеной  на  колесах,
выкатываемой и устанавливаемой на  земле  перед  скачками.  В  этой  стене
имелись четыре арки, в каждом случае достаточно широкие, чтобы  пропустить
одну колесницу. А состязалось за возможность проехать  всегда  по  меньшей
мере шесть колесниц; мы уже знали, что в этом  году  Сагари  собрали  семь
соревнующихся, не считая нас самих. Воздух  представляли  две  ямы,  всего
пяти футов в диаметре, что правда то правда, но вытянувшиеся вперед  ярдов
на десять. Между ними и по обе стороны от них хватало места  для  проезда,
так что колесница, шедшая впереди, одна сумела  бы  проскочить  достаточно
легко. Но, когда их много, некоторые неминуемо попадутся  в  эту  западню;
ноги  лошадей  вмиг  переломятся,  а  если  застрянут  задние  колеса,  то
возничего и лучника, вероятно,  выбросит  вон  на  дышло  или  под  копыта
преследующих упряжек. Два дня мы потратили на стену Земли, уворачиваясь от
двух других учебных колесниц Распара, управляемых людьми Беллана.  Падения
случались, но без особых  жертв.  Один  колесничий  сломал  ногу,  а  одна
тройка, не наша, бешено  промчалась  прямо  сквозь  деревянно  стену  -  к
счастью, хлипкую и не причинившую большого  вреда.  Через  два  дня  после
этого мы играли с ямами Воздуха, не очень глубокими и, к счастью, накрытых
легкой сетчатой рамой. Несколько раз вороных заносило в них, но  к  закату
второго дня мы научились такому трюку, как  резко  повышать  скорость  или
отставать, что проносило  нас  мимо  или  оставляло  последними,  а  затем
настигать других, когда снова пойдет открытый участок.
     Следующей была Вода,  а  у  Распара  отсутствовали  подземные  ключи,
бурлившие под Сиркуниксом; и мы вместо этого твердо усвоили свой урок  под
потоками из гигантских накрененных ведер, раскачиваемых  сверху  на  цепях
веселыми слугами Распара. Мои лук и стрелы  сто  раз  повисали  мокрыми  и
бесполезными, прежде чем Дарак научился преодолевать это препятствие, а  я
научилась искусству закрывать их щитом, если  он  ошибался  в  расчете.  А
потом пришел Огонь.
     Это произошло на десятый день, когда Игры в  Анкуруме  уже  начались.
Сиркуникс  находился  достаточно  близко  к  городским  стенам,  чтобы   в
неподвижности жаркого дня до  конефермы  долетали  иной  раз  гневные  или
ликующие  вопли  толпы.  Там  шли  состязания  борцов,  травля  зверей   и
акробатика. Скачки начнутся через четыре дня от теперешнего, а  еще  через
два дня наступит черед королевских коронных скачек - Сагари. В тот десятый
рассвет мы знали, что у нас осталось всего шесть дней, чтобы подготовиться
к победе или смерти.
     И поэтому между горящих столбов, служивших символами столпов Огня  на
арене, мы проехали благополучно, потому что должны были это сделать.


     Вилла при конеферме была прохладным и  белым,  скупо,  по  со  вкусом
меблированным  жилищем,  которое  вносило  в  нашу  дикую  жизнь  элементы
изысканности и деловитости. Здесь  была  давно  уже  заключена,  скреплена
подписями, засвидетельствована и почти  забыта  сделка,  которая  казалась
теперь  мелочью  по  сравнению  с  предстоящими  скачками.  Товары  Дарака
исчезли. В  обмен  он  получил  щедрую  цену  -  цену,  заверил  он  меня,
превосходящую  все,  на  что  он  мог  надеяться,  пока  действовал  через
посредника.
     - Коль скоро мы станем победителями Сагари, то сможем  ехать  обратно
как короли, - сказал он мне, но в глазах его светился  увлеченный,  яркий,
лихорадочный азарт Беллана. Он был колесничим умом, телом и душой; даже во
сне я чувствовала, как его тело дрожит, оживляясь от бега колесницы. Редко
он обращался ко мне в темноте за любовью. Он был  опустошен;  кроме  того,
Беллан предупредил нас обоих, откровенно и без всякого выражения на лице.
     - Если в вас есть хоть капля здравого смысла, вы в  постели  оставите
друг друга в покое, пока все это не закончится.  Мужчина  правит  лошадьми
головой, руками, ногами и чреслами. Что же касается твоей женщины, то если
ты сейчас случайно сделаешь ее  беременной  -  ты  пропал.  Когда  у  тебя
месячные? - добавил он, обращаясь ко мне. - Надеюсь, не в день скачек? - Я
ответила ему, что не знаю. У меня пока не наблюдалось никакого ритма,  как
у других женщин. - Я достану тебе одно снадобье, - пообещал Беллан. -  Оно
просушит тебя до  окончания  скачек.  Эти  женщины...  -  он  сделал  жест
отвращения. - Не будь ты гением с луком, я б  тебя  никогда  и  близко  не
подпустил к этому делу.
     На десятый вечер, за шесть дней до скачек,  мы  сидели  за  ужином  с
Распаром. Мерцали свечи, цветные блики на серебряных  блюдах  и  ониксовых
чашах. За окном стрекотали в теплых сумерках сверчки.
     - Вы подтвердили то, что я предвидел в вас, - сказал Дараку Распар. -
Вы удержали их, пронесясь сквозь Огонь. Прошу заметить, их еще  жеребятами
обучали смотреть пламени в глаза. Я видел, как люди выезжали на  Сагари  с
неприученными к огню лошадьми и увижу это еще не раз. Дурацкий  прием.  Он
всегда кончается. - Он снова налил вина себе и Дараку. - Я уже  внес  ваше
имя в список участников.
     Дарак кивнул.
     - Вы будете участвовать как Даррос из Сигко, а не  как  мой  человек.
Так будет лучше. Анкурум знает, что вы привели караван и  удивится  вашему
подвигу. Вы - прославленный герой. Обо мне ничего упоминаться не будет, но
я отправлю своих людей потолкаться по трибунам стадиона, чтобы  объяснить,
кому принадлежит прекрасная тройка вороных. Этого вполне достаточно. -  Он
улыбнулся своей дружеской полуулыбкой. - Вы сказали,  что  сделаете  своим
цветом  алый.  Это  очень  хорошо.  Ни  один  житель  Анкурума  не  посмел
участвовать в этих скачках, а алое - гербовой цвет Анкурума - от лозы.  За
это вас  будут  приветствовать  громкими  криками.  Афиши,  по-моему,  уже
приколочены. И вы победите.
     Дарак  усмехнулся,  напряженный,  позабавленный,  вызывающий.  Распар
взглянул на меня.
     - Я не вижу лица вашей дамы под ее  шайрином.  У  нее  есть  какие-то
сомнения?
     - Беллан блестяще разбирается в колесницах, - сказала я, -  но  можем
ли мы доверять его суждению? Разве его не гложет  желание  быть  на  месте
Дарроса?
     - Вы имеете в виду какую-то вызванную горечью оговорку или отсутствие
совета? - Распар снова  улыбнулся.  -  Я  вижу,  вы  мало  разбираетесь  в
человеческой душе. Ну, вам не к чему опасаться. Он захочет,  чтобы  Даррос
участвовал в этих скачках по очень веской причине. В Сагари примет участие
один человек  -  Эссандар  из  Коппайна.  Именно  его  колесница  толкнула
колесницу Беллана на Скору тамошнего стадиона. Те скачки  были  отнюдь  не
Сагари, на порядок попроще, но все же  опасные.  Ось  колесницы  от  удара
погнулась, левая крайняя лошадь упала. Беллана  швырнуло  на  преследующую
тройку. Он ненавидит Эссандара и вполне заслуженно. Всего я  не  знаю,  но
как я понял, дело заключалось не столько в  невезении,  сколько  в  личных
счетах между ними из-за какой то девушки.
     Когда мы покинули конеферму, было уже поздно.
     - С завтрашнего дня вы будете ночевать здесь, - решил Распар. - Знаю,
что вы любите присматривать за своими людьми, и судя по тому что я  слышал
о них в городе, это очень даже правильно. Но передайте руководство  вашему
Эллаку. Больше никаких  поездок  взад-вперед.  После  дневных  трудов  вам
понадобится расслабиться. Я пришлю массажистов для вас  обоих,  мужчину  и
женщину. Кроме того, теперь, когда вы приобрели мастерство на  треке,  вас
представят здешней публике. Завтра некоторые из дам Градоначальника явятся
посмотреть, как прославленный и красивый Даррос управится  с  упряжкой,  и
они вполне могут остаться отужинать со мной. Захотят наведаться и  богатые
бездельники, желающие оценить,  в  какой  вы  форме,  чтобы  сделать  свои
ставки.
     Когда мы ехали обратно  по  темной  дороге  к  Кольцевым  Воротам,  я
сказала:
     -  Говорила  же  я  тебе.  Прирученные  собаки  Распара,  натасканные
выполнять разные трюки для его покровителей и клиентов.
     Дарак рассмеялся.
     Его,  этого  бродягу,  бахвала  и  актера,  каким  он  был,  это   не
беспокоило. Пусть себе все приходят и пялятся, сколько влезет.


     И они пришли.
     Если из-за этого и возникали какие-то ощущения, то они были хуже огня
и боли: гнев, который надо было сдерживать. Как бы было приятно  для  моей
души выпустить стрелу из тетивы не по трем движущимся мишеням,  а  по  той
толпе дураков у ограды.
     Кудрявые  женщины  на  носилках  и  в   экипажах   в   переливающихся
белоснежных платьях. Я и впрямь хорошо выбрала себе платье для того  ужина
у посредника. Белое было самым модным  цветом  среди  знатных  и  богатых.
Потому что белое так легко пачкается, и только у богачей, не  обремененных
работой, оно может сохраниться неиспорченным. На своем  белом  они  носили
гроздья драгоценных  камней  всех  цветов  в  разных  оправах  -  золотых,
серебряных, медных,  а  также  из  темно-серого  металла  называемого  ими
алькум, сияющего под лучами солнца  невероятным  голубым  светом.  Мужчины
носили облегающие белые штаны, обтягивающие, как  вторая  кожа,  накладные
плечи и рукава с красными, оранжевыми и желтыми полосами.
     Женщины, а также и некоторые мужчины, ворковали и вздыхали по Дараку,
окликая его между заездами. Для мужчин у Дарака  не  было  времени,  и  он
всячески это подчеркивал; они сердились, но все же видели в нем очевидного
победителя. Многие из них провели немало  времени  на  учебном  треке,  но
никто не приближался к  стандарту,  установленному  для  нас  Белланом.  С
женщинами же Дарак был куда  податливей.  Они  показывали  в  мою  сторону
бледными окольцованными руками, и смеялись. Дарак смеялся вместе с ними.
     Несколько мужчин подошло ко мне на углу поля.
     - У нас с Клосом одно мнение. Мы действительно должны увидеть тебя на
арене. Ты ведь знаешь обычай - обнажаться до пояса. Умоляю тебя,  милашка,
не держи щит слишком близко к себе.
     Я повернулась к Беллану, стоящему чуть позади меня,  присматривая  за
тем, как конюх чистит вороных. У него,  знала  я,  нет  времени  для  этих
зевак.
     - Беллан, - обратилась я к нему, - Распар будет оскорблен как хозяин,
если я всажу этим двум нож меж ребер?
     Уголком глаза я увидела как они попятились, чуть нервно смеясь.
     - Да, - ответил Беллан. И усмехнулся. - Увы.
     - Тогда я не должна этого  делать,  -  огорчилась  я.  И  неторопливо
расшнуровав рубашку, распахнула ее, оставив груди голыми.  Они  ахнули,  и
один покраснел, смутившись. С миг я постояла, не двигаясь, в то время  как
они,   в   смятении,   пытались   придумать,   чего   б   такого   сказать
распутно-остроумного; а потом, не  спеша,  снова  зашнуровала  рубашку.  -
Итак, господа, -  сказала  я,  -  я  выполнила  свои  обязательства  перед
хозяином дома.  Когда  вы  придете  в  следующий  раз,  наденьте  поменьше
драгоценностей. Они ловят солнечные лучи и слепят  глаза  лошадям.  И  мне
тоже, когда я целюсь. Я могу промахнуться.
     Я  увидела,  что  они  поняли  мой  намек.  И  повернувшись  убрались
восвояси, а один из них пробурчал:
     - Проклятая бесстыжая степная сука.
     Беллан тихо посмеивался. В  первый  раз  он  почти  проникся  ко  мне
симпатией.
     - Я вижу, ты за словом в карман не лезешь, - сказал  он.  -  Но  будь
осторожна. Нехорошо наживать врагов перед скачками. - Улыбка сошла  с  его
лица. Левая рука у него дернулась.


     Пять дней, четыре дня. Массажисты тузили нас, пока тела не зазвенели.
А также диета, хотя для меня она была привычной - постная пища  и  немного
вина или пива. Даже когда день заканчивался, Дарак проводил много часов  с
лошадьми, разговаривая с ними, лаская их.
     - Ты и они должны быть четырьмя частями единого целого, - внушал  ему
Беллан. - А ты, - сказал он мне, - ты - черная ворона на  плече  мертвеца,
ревнующая к тому, кто тебя везет. - Я в то время орудовала так называемыми
"перчеными" стрелами - больше никаких "простых",  которые  мне  вручили  в
первый раз. На арену, похоже,  всякий  мог  брать,  что  хотел  -  стрелы,
сдобренные  всем,  чем  угодно.  Чаще  всего  применяли  шнурованные  -  с
привязанным к оперению хвостом в виде  тонкой  веревки:  выстрелишь  между
ступицей и ободом, и она запутается в спицах и затормозит  колеса.  Колеса
были популярной целью. Полые  стрелы,  нашпигованные  железными  шариками,
пускали сквозь колеса: они ломались об ось и рассыпали свой  опасный  груз
под копыта коней, скачущих следом. Существовало и много других  хитроумных
устройств, но  трудность  состояла  в  том,  как  заставить  такие  стрелы
полететь. Теперь, вдобавок к расчетам на движение собственной колесницы  и
движение других колесниц, приходилось делать скидку на  изменившийся  вес,
шнуры, способные увлечь стрелы в сторону или запутаться на  втулках  твоей
же колесницы - короче, тысяча с лишним предосторожностей и трудностей.
     Три дня, два дня. Беллан лукаво посмотрел на меня.
     - С одной простой стрелой, - сказал он, - и твоим острым  глазом,  ты
могла бы  попробовать  сделать  классический  выстрел.  В  анналах  Сагари
записаны только три таких случая.
     Я спросила его, что он имеет в виду.
     - Перерезать надвое поводья возничего. Ремни разлетаются. Из его  рук
вырвано управление тройкой. Ему конец. Попробуй это.
     Десять раз я  пыталась  на  поворотах  выстрелить  так  по  одной  из
преследующих нас учебных колесниц. Но не  смогла  добиться  успеха.  Вожжи
вскидываются, двигаются, никогда не остаются неподвижными.  Я  была  рада,
что светская публика убралась наконец на скачки и не видела этого.


     Еще один день до того Дня.
     До этого момента подавить страх было почти легко. Изнурительный труд,
постоянно вдалбливаемые в оба уха советы, смахивающие  на  двух  великанов
жестокие массажисты, усталость, мертвый сон со сновидениями, похороненными
настолько глубоко, что решительно не вспоминались. Но в тот последний день
с нами обращались мягче. Мы спали допоздна и лишь в полдень вышли на  трек
испытать  колесницу,  которая  помчит  нас  на  Сагари.   Черный   металл,
блистающий как и лошади, украшенный красными эмалевыми солнцами и золотыми
побегами лозы, королева-колесница с вороными между ее алых оглобель  -  то
идеальное единство, какое мог создать  только  художник  стадиона.  Беллан
улыбнулся нашим похвалам. Колесницу изготовили  в  собственных  мастерских
Распара по проекту Беллана. На ней, мчась быстро-пребыстро, мы и взаправду
были одним целым; даже я, сидящая  ворона,  стала  его  составной  частью.
Беллан позволил нам лететь по  треку,  и  не  отзывал  нас,  разрешив  нам
вкусить разок чистую радость этого  полета.  Но  после  такого  вина  день
сделался горьким.
     Вороных отправили отдохнуть, а мы с Дараком  бездельничали  во  дворе
виллы среди лимонных деревьев в цветочных горшках и взбирающихся на  стены
лоз. Мы играли в кости с Маггуром, но нас прервал Эллак.
     Двенадцать людей Дарака отправились гульнуть в город, затеяли  пьяную
драку, избили до полусмерти нескольких  охранников  в  борделе,  и  сидели
теперь в тюрьмах  Градоначальника.  Лицо  у  Дарака  побелело.  Он  встал,
отшвыривая кости, и с силой врезал Эллаку по лицу.
     - Олух безмозглый, неужели ты и полдня не можешь  поддержать  порядок
без меня за твоей спиной?!
     Эллак привык к повиновению, но также привык и к справедливости Дарака
в рамках разбойничьего кодекса. Едва он пришел в себя, как рука его  почти
невольно потянулась к ножу. Дарак тотчас набросился на него, и  первый  же
удар шарахнул Эллака  спиной  о  стену.  После  второго  удара  он  бы  ее
проломил, если б Маггур не схватил Дарака  за  плечи.  Гнев  Дарака  мигом
утих. Он стряхнул руки Маггура, отвернулся от них обоих и налил себе вина.
     - Вон, - приказал он.
     Они ушли.
     Он осушил чашку, а затем швырнул, вдребезги разбив о плиты двора. Все
его тело дергалось от напряжения. Глядя на его лицо,  всегда  худощавое  и
суровое, я внезапно увидела, что оно еще больше  осунулось  и  посуровело.
Да, он был бродяга и артист, но он будет править  лошадьми,  подскакивать,
мчать. Времени для сомнений или колебаний нет.  Полученная  им  тренировка
усовершенствовала его мастерство и  была  полезна  для  тела,  но  что  же
оставалось для его алчущего, мыслящего мозга?
     - Дарак, - окликнула я.
     Он повернулся и посмотрел на меня своими черными и яркими глазами, за
которыми не пряталось ничего кроме жгучего напряжения.
     Я вошла в дом, и он последовал за мной. В отведенных для нас Распаром
покоях я стянула с него и с себя одежду, прошлась по его напряженному телу
губами, языком и пальцами, возбудила его и привлекла к себе, и когда огонь
в нем догорел, он лежал, прижавшись ко мне, молча и не двигаясь.
     - Достанется же тебе от Беллана, - пробормотал он.
     - Беллан догадается, - согласилась я.
     Вскоре он уснул, и я нежно обнимала его во сне,  но  теперь  уже  моя
душа не знала покоя.
     Смерть, смерть. Черная смерть, алая смерть. Смерть красная, как  лоза
Анкурума. Я лежала безмолвно, но мне хотелось громко кричать. В полусне  я
увидела, как валили толпой, чтобы схватить  меня,  фантомы  моей  пропащей
расы,  и  руки  Дарака,  удерживающие  меня  на  краю  пропасти,  внезапно
выскользнули из моих. И все же упала не я, а он. Я увидела его разбившимся
далеко внизу. Дарак, ты - мужчина, человек, грешник, но не  злой;  если  я
завтра потеряю тебя, то соскользну обратно во тьму. Позволь  мне  помнить,
что когда ты упадешь, я должна взять вожжи и обмотать  ими  шею  так  чтоб
несущиеся кони сломали ее. И исцеления не будет.



                                    6

     Остаток того дня прошел как в тумане; свет светильников, чуть  больше
вина чем обычно, несдержанные  шутки  и  смех,  ранний  сон,  который  нам
настоятельно порекомендовал.
     До рассвета  оставался  наверное  еще  час,  когда  я  проснулась.  Я
плакала, и толком не знала почему, но разбудил меня Дарак. Он  метался  на
постели,  борясь  с  невидимым  врагом,  вскрикивая  во  сне,  и  когда  я
прикоснулась к нему, кожа у него жарко пылала и струилась потом.
     - Дарак, - окликнула я.
     Я обняла его и попыталась мягко привести  в  сознание,  но  это  было
бесполезно; я стала тормошить  его,  а  он  не  просыпался,  и  поэтому  я
похлопала его по щекам, раз, другой, третий пока у него не открылись глаза
и он не уставился на меня.
     - О боже, - произнес он. Он сел на постели, потом поднялся, распахнул
оконные ставни и уставился на тающую за окном темноту. С конефермы приплыл
свежий зеленый запах, но поры его кожи сжались от предрассветного холодка.
     - Что, Дарак? - спросила я. - Что?
     - Колесница и тройка, - ответил он. - Она, я  и  они:  единое  целое.
Холмистая местность, быстрая езда, хорошая скачка. А  потом  -  деревни  и
озеро, то старое проклятие место детства. Я увидел  на  горе  тучу,  алую.
Позади меня стояла женщина -  не  ты  -  женщина.  "Огненные  колонны",  -
сказала  она.  И  Маккатт  раскололся.  Красная-прекрасная  кровь.  Огонь.
Повсюду огонь, деревни горят, колесница горит, мчась в огне, и эта женщина
позади меня, холодная как лед...
     Он оборвал фразу. Стояла такая тишь, лишь легкий шорох лозы на ветру,
когда та цеплялась за стены виллы.
     Он боялся, и скрывал это от самого себя. Теперь же  он  знал.  Узнать
страх в этот день было для  этого  человека  равнозначно  смерти.  Древнее
суеверие все еще разъедало его - о, нет, та женщина была не я,  и  тем  не
менее это было не совсем то, потому что ехала-то с  ним  Та,  с  ее  белым
лицом-маской и алой мантией, в пригрезившейся стране ужаса.
     Лоза шевельнулась, пробудив память и мысль.
     Я подошла к нему и обняла его одной рукой.
     - Всего лишь сон, - утешила я. - Сны ничего не значат. Мне  ли  этого
не знать. Сегодня в храме приносят подношения богам  Анкурума  те  семеро,
что участвуют в скачках вместе с нами. Богам  света,  богам  битвы,  богам
лучников, богам лошадей. Но мы скачем за Анкурум, а не за Сигко: наш  цвет
- цвет лозы. Богиня знает это. - Он даже не взглянул на меня. И я заявила:
- Я иду в храм богини лозы, чтобы принести подношение и молить ее защитить
честь ее красного цвета.
     - Иди, если хочешь, - отозвался он.
     Моя идея могла исцелить рану, нанесенную ему суеверием.
     - Идем со мной, - призвала я.


     Для Игр не существовало никакой плохой  погоды.  Это  было  последнее
теплое улыбающееся время, которое наступало перед дождями.  Но  этот  день
был наилучшим из всех. Рассвет окрашивал зеленым и розовым скалистые холмы
и сельскохозяйственные угодья, расцветил сотней  оттенков  бледно-розового
склоны горы. Неистово пели  птицы,  из-за  стен  садов  на  дорогу  падали
созревшие яблоки. Земля купалась в росе. Мы надели простые темные  одежды;
я распустила волосы, и они свисали у меня  за  спиной.  Великолепие  арены
было еще впереди.
     В  храме  было  очень  тихо,  его  окружала  тень.  Мы  прошли  между
лакированных колонн в царивший внутри полумрак.
     А там было такое  блаженное  ощущение  покоя.  Этот  храм  совсем  не
походил на деревенский, с его теснотой и пряным запахом. Здесь царствовали
древность, тишина и спокойствие. Длинный  темный  проход,  три  квадратных
каменных колонны по  обе  стороны,  поддерживающие  крышу,  а  в  конце  -
небольшое возвышение из мрамора с красными прожилками, где стоял кумир,  а
перед ним - алтарь, покрытый зелено-алой тканью. Странно, разве алтарь  не
должен быть  голым  камнем,  чтобы  можно  было  легко  смывать  кровь  от
жертвоприношений? И рядом должна быть канавка для  ее  стока.  За  алтарем
открылась узкая дверь, и вышел жрец. Я думала, он не увидел нас,  так  как
он принес к алтарю железную чашу, установил  ее  там,  наполнил  маслом  и
зажег огонь.
     И, не оборачиваясь сказал:
     - Добро пожаловать. Не могу ли я вам чем-нибудь помочь?
     - Можете, - прошептала я в тишине. -  Мы  пришли  сделать  подношение
богине.
     Он обернулся и жестом пригласил нас пройти вперед. Лицо у  него  было
стариковское, но спокойное, доброе и мудрое. "Именно он-то, - подумала  я,
- и пропитал этот храм исходившим от него ощущением покоя".
     - Богиня, - ответил он, улыбаясь, - не просит подношений.
     Я изумилась. Мне доводилось видеть храмы Анкурума с их заточенными  в
священных  загонах  волами,  овцами,  козами  и  голубями,  готовыми   для
принесения  в  жертву,  и  пополнявшими  казну  храма,   даже   пока   они
умиротворяли бога.
     - Что же тогда... - начала было я.
     - Посмотрите ей в лицо и попросите ее о том, чего  хотите,  -  сказал
жрец, - как попросили бы добрую мать.  Если  она  сможет,  то  обязательно
выполнит вашу просьбу.
     - Ваша богиня для нас слишком мягка, - холодно произнес Дарак.  -  Мы
хотим, чтобы она помогла нам на Сиркуниксе, потому что мы носим ее цвета.
     Улыбка жреца не изменилась; лишь чуть потемнели глаза, вот и все.
     - Если вы молите о смерти другого, она не прислушается, что правда то
правда, - сказал он, - но если вы молитесь о своей  безопасности,  то  это
другое дело.
     Я кивнула. Жрец повернулся и поднял взгляд  на  кумир.  Глаза  Дарака
устремились туда же, и мои тоже Она походила на куколку: в  белой  мантии,
черноволосая, с красной лозой вокруг лба. Куколка, и все же...
     "О, кроткая, - мысленно прошептала я, - я проклята и мне не следовало
бы говорить с тобой, но будь ко мне добра, ибо сердце  мое  открыто.  Если
один из нас должен умереть, то пусть это буду я, а не этот  человек  -  не
столько ради него, сколько ради меня. Если ты существуешь,  то  ты  знаешь
меня и мою беду. Пожалей нас обоих и спаси его; сделай его храбрым,  какой
он в сущности и есть, даруй ему победу, которую он желает, а если  смерть,
то пусть она будет быстрой и чистой. Для обоих".
     Глаза у меня горели. Я опустила их, и в этот миг жрец заговорил.
     - Она слышит, - сказал он.
     Любопытно, но  он,  казалось,  точно  это  знал.  Затем  он  внезапно
протянул руку и сорвал два красных листика с  венца  богини.  Оказывается,
венец был настоящий, а не нарисованный.
     Он повернулся, взял мою руку и вложил в нее листья.
     - По одному на каждого, - сказал он.
     Мои пальцы сомкнулись вокруг них, прохладных  и  свежих,  у  меня  на
ладони. Жрец кивнул и снова ушел через узкую дверь.
     Я посмотрела на лицо Дарака, и увидела, что  его  мрачное  настроение
прошло. Значит - это сработало. Суеверие против суеверия; я  тоже  ощутила
чувства радости и освобождения.
     Мы вышли, и день стал еще теплее. Я вложила  один  лист  лозы  в  его
руку. Он ничего не сказал, но когда мы шли обратно к конеферме,  я  знала,
что он охвачен уже нетерпением, думает о колеснице, тройке, ревущей толпе,
летящей Прямой, славе и призе. Я не знала, что из всего этого  выйдет,  но
он снова стал Дараком. И это для него был День Победы.


     Сперва  он  сходил  на  конюшню  поухаживать  за   тройкой   вороных,
проявлявших во время чистки нетерпение и  норовистость,  словно  чуя,  что
время пришло. И уже много  позже  пришел  поесть  скудную  трапезу:  хлеб,
кусок-другой холодного мяса, вино и  вода  в  равной  мере.  Беллан  вился
вокруг нас, удерживая в узде наши аппетиты. Я не ела, не могла  рисковать,
что явятся те боли и отвлекут меня, но  все,  что  мне  нужно,  я  приняла
предыдущим вечером. Распар отправился в Анкурум прежде нас. У  него  будет
собственное отличное место на трибуне, неподалеку от ложи Градоначальника.
Повсюду бегали конюхи, и вскоре колесница  и  тройка  тоже  отправились  к
конюшням Сиркуникса для традиционной проверки. Мы - Беллан, Дарак,  Маггур
и я - поехали после, в сопровождении других конюхов.
     - Каждому колесничему нужна собственная армия, - заметил Беллан, -  в
этот день войны.
     Своего собственного  коня,  крепкого  гнедого,  он  направлял  одними
коленями, зацепив поводья за пряжку пояса; но он принадлежал  ему  и  знал
его. На наш отъезд смотрели из-за стен и оград немало мужчин и женщин,  по
большей части работавших в имении. Они подняли  приветственный  крик,  так
как мы теперь оделись для  арены,  и  не  возникало  никаких  сомнений  ни
относительно нас, ни относительно наших цветов: черный - в  честь  тройки,
алый - в честь лозы. Дарак носил  облегающие  черные  легины,  кончавшиеся
завязанными  на  лодыжках  ремнями,  черный   кожаный   пояс   с   красной
эмалированной пряжкой, с которого свисали до середины бедер толстые полосы
жесткой черной кожи - защита, дававшая, однако, ногам свободу движения. На
ногах были черные сапоги до колен, с густо шедшими вокруг голеней красными
кисточками.  Выше  пояса  он  фактически  был  голым,  если   не   считать
щита-кирасы - дубленой черной кожи, повторяющей форму тела, но закрывавшей
только низ спины, живот и ребра, оставляя  руки  и  плечи  свободными  для
управления тройкой. С боков она тоже была  открыта  и  удерживалась  тремя
ремнями из черной кожи с гранатовыми пряжками. На кирасе спереди  и  сзади
горело алое солнце, повторявшееся,  в  свою  очередь,  на  широких  черных
железных браслетах, усиливавших запястья колесничего.  На  плечах  у  него
висел завязанный на руках кроваво-яркий плащ, не менее очаровательный, чем
сапоги с кистями.
     Я, лучница, была его эхом, одетая точно так же, за исключением  того,
что у меня не было выше пояса никакой защиты, кроме алого плаща, в который
я сейчас и завернулась и который на стадионе будет сброшен. И носила я  не
два браслета, а один - для усиления левого запястья.  На  правом  запястье
будет черный железный щит с горящим красным  солнцем,  висевший  сейчас  у
меня за седлом. Волосы я заплела  на  затылке  в  косу  и  сложила  вдвое,
завязав алыми ремешками.
     Когда мы проезжали мимо маленького храма богини лозы,  я  обернулась,
бросив благодарный взгляд. Дарак не обернулся, но я знала,  что  он  носил
под своим левым браслетом листик лозы, так же как и я под своим.
     Когда мы проехали через Кольцевые Ворота и въехали в  Анкурум,  всюду
кишели толпы. Они ревели и кричали, завидев нас - похвалы,  приветственные
слова молитвы:
     - Я поставил на тебя,  северянин,  десятую  часть  своего  серебра  -
выиграй для меня, ради любви к богам!
     В садовом квартале из окон и с балконов глядели женщины.  Пухленькие,
изнеженные, смазливые, с томным выражением подведенных глаз,  они  осыпали
Дарака цветами. Он и в самом деле выглядел похожим на одного из их  богов.
Красивый, с темно-золотым и твердым как железо телом, надменным  и  гордым
лицом и яркими, бесстрашными, посмеивающимися над собой глазами.  Если  он
победит, то сможет выбрать любую их них. Но если  нет,  если  нет...  яма,
кучка земли,  никакой  песни  и  никакой  белой  анкурумской  дамы,  чтобы
разделить с ним ложе.



                                    7

     Вещи ветшают, цивилизации угасают; только их символы  остаются  после
них. Наверное, в один прекрасный день люди найдут развалины  Сиркуникса  в
Анкуруме и скажут, что его создали великаны.
     Построили его частично из того же теплого желтоватого камня,  который
преобладал  во   всем   городе,   но   больший   участок   его   выдолбили
непосредственно   в   стальных   холмах.   Он   находился   за   пределами
первоначальной стены, но для его охвата  построили  новую  стену.  Снаружи
вздымались к небу его  собственные  стены,  увенчанные  круглыми  башнями,
словно крепостные валы. Со стороны города имелось десять ворот для  впуска
мужчин и женщин из разных слоев общества.  На  противоположной  стороне  -
только пять: Железные ворота - ворота борцов и кулачных бойцов;  Алькумовы
ворота  -  ворота  акробатов  и  танцоров;  Бронзовые  ворота   -   ворота
поединщиков и мастеров травли зверей; Серебряные ворота - ворота всадников
и колесничих; и пятые, в центре, Золотые  ворота  -  через  них  проходили
участники Сагари. Над теми воротами были высечены на большой высоте буквы,
вытянувшиеся  в  высоту,  должно  быть,  на  десять  с  лишним   футов   и
складывающиеся в надпись на анкурумском,  смысл  которой  напомнил  мне  о
другом языке, близком мне, но который я должна забыть:

                         СМЕРТНЫЙ, ТЫ ТЕПЕРЬ БОГ

     За Золотыми воротами мы съехали по длинному скату в красный полумрак,
освещенный факелами в каменных нишах. Здесь пахло лошадьми и еще чем-то  с
неясным, но сильным запахом. Ехать по скату пришлось долго, так как он вел
под высокие трибуны стадиона до уровня площадки арены.
     Наконец мы выехали  в  огромную  подземную  пещеру.  Слева  и  справа
проходы вели к баням, оружейным залам, комнатам лекарей и конюшням.  А  за
этими комплексами таились другие, более глубокие пещеры - звериные  ямы  и
крематории для тех, кто погибал здесь без родни. В  противоположном  конце
этой большой пещеры длинный коридор шириной в десять колесниц вел прямо на
арену.
     Большинство лошадей уже  развели  по  стойлам.  Наступил  полдень,  и
Градоначальник отправился обедать, но через  час  традиционная  процессия,
состоящая из его  милости  собственной  персоной,  привилегированных  дам,
представителей важных домов пройдет неторопливым шагом  через  это  место,
лениво оценивая форму участников в последний раз перед тем, как определить
окончательные ставки.
     Пещера была очень широкой и высокой, факелы со стен  плескали  желтым
светом. Она разделялась на десять частей каменными перегородками высотой с
коня, и в каждой  хватало  места  для  удобного  развертывания  колесницы,
лошадей и конюхов. Шесть колесниц стояли  на  месте,  сверкая  металлом  и
красками, а лошадей увещевали остаться в оглоблях. В  пятом  стойле  ждала
тройка вороных, достаточно терпеливо сносивших  последнюю  чистку;  ей  же
подвергалась и стоявшая позади колесница. Корпуса и  колеса  всех  повозок
сочились маслом, и оно собиралось на полу в  лужи  до  тех  пор,  пока  не
достигало стоков. Сложный аромат, состоявший из  запахов  масла,  металла,
пота лошадей и людей, кожи, лошадиного  помета,  соломы,  камня,  а  также
острого, как нож, запаха напряжения.
     Вороные замотали головами и потянулись к Дараку, когда тот  гладил  и
ласкал их, похожих на полированное дерево.  В  их  гривы  и  развевающиеся
хвосты было вплетено столько  алых  лент,  что  они  казались  охваченными
огнем.
     - Вы следили за колесницей и упряжкой? - сразу же  спросил  Беллан  у
своего главного конюха.
     - Да, сударь. Никто не приближался. Не было ничего такого, о чем я не
знаю. У номера семь - ренсянина - один из серых потерял  подкову,  но  это
все в порядке вещей, по-моему ничего не подстроено.
     Колесничие и  их  конюхи  толпились  по  всей  пещере,  заботились  о
тройках, шутили, выпивали.
     - Плохо, - заметил Беллан.
     Какой-то человек  в  желтом  отыскал  в  нише  Алтарь  всех  богов  и
склонился перед ним в поклоне.
     - Барл из бума, - объяснил Беллан. - Хороший возница, но  не  мастер.
Если будет держаться ровно, займет второе место. Эти  его  серые  чересчур
норовисты.
     Лучники тоже толпились тут, тоненькие юноши, уже раздетые  до  пояса,
сохранившие из щегольства только свои  цветные  плащи.  Одна  группа  вела
между собой разговор - похоже, довольно дружеский для людей, которые скоро
станут противниками. И все же я видела по их жестам - слегка женственным и
злобным - что все это  являлось  частью  игры.  Вид  у  них  был  какой-то
кошачий, а лица у  некоторых  смазливые,  как  у  девушек,  и  для  пущего
сходства еще и накрашенные. Многие носили ожерелья и серьги, а  один  даже
вплел в черный пучок волос нитку жемчуга.
     Загремели  колеса,  и  из  боковых   проходов   появились   последние
колесницы,  впереди  -  тройка  серых,  впряженных  в  пурпурную  эмалевую
колесницу, которую затем загнали задним ходом во второе  стойло.  За  ними
голубовато-золотая колесница, влекомая тройкой  атласных  гнедых.  Возница
отвел их на шестое место сам - рослый  темнокожий  мужчина  с  крючковатым
носом и большим усмехающимся ртом. Глаза  яркие  и  ищущие,  как  у  орла,
посмотрели вокруг и нашли то, что  искали.  Я  почувствовала,  что  Беллан
напрягся, твердый как скала. Значит, это  и  есть  Эссандар  из  Коппайна,
человек, который столкнул Беллана на Скору из-за "какой-то  девушки",  как
выразился Распар. Улыбка Эссандара расширилась. Он кивнул и поднял руку  в
преувеличенно подчеркнутом приветствии.
     Это  было  грозной  насмешкой.  Остальные  почувствовали  это,  и  на
мгновение в пещере воцарилась тишина. Затем один  из  лучников  рассмеялся
над чем-то, молчание нарушилось,  и  инцидент  замяли.  Эссандар  сошел  с
колесницы и осматривал упряжь. Я повернулась и посмотрела на Беллана.  Его
лицо сделалось белым. Страх, предвкушение, испуг, волнение  и  возбуждение
настолько обострили мои чувства, что я ощутила, как его боль задевает меня
за живое, но он внезапно  ушел  за  колесницу,  чтобы  проверить  вращение
смазанных колес.


     Час ожидания прошел быстро,  и,  кроме  того,  Градоначальник  пришел
пораньше. Окруженный своей стражей в красно-белых ливреях, он появился  из
проходов и прошел вдоль стойл с семенящими за ним дамами и  господами.  Их
элегантность и болтовня были здесь неуместными; похоже, они понимали это и
задержались тут ненадолго. У Градоначальника, красивого, дородного мужчины
со множеством колец на руках, нашлось милостивое слово для всех. Глядя  на
вороных, он улыбнулся и кивнул.
     -  Порода  из   конюшен   Распара.   Отличные.   А   вы   -   молодой
купец-авантюрист, не так ли?  Даррос,  верно?  Ну-ну.  Похвалите  от  меня
вашего конюха. Прекрасная работа - все это.
     Дамы задержались чуть дольше, нервно держась подальше от  "ужасающих"
лошадей.
     - Я буду смотреть на тебя не  отрывая  глаз,  Даррос;  ты  безусловно
самый прекрасный человек  на  Сиркуниксе.  Тебе  следует  дать  скульптору
отлить тебя в металле - точно таким, какой ты есть сейчас.  О!  Как  бы  я
желала, чтобы они не мотали так головами! Великолепные дьяволы, я почти не
могу дольше оставаться в такой близости от них.
     После они ушли, и напряжение  натянулось,  как  тетива  лука.  Теперь
ждали, когда они займут свои места, сделают станки, а потом трубы стадиона
протрубят вызов, начало.  Мы  все  забрались  на  колесницы:  неподвижные,
застывшие  в  ожидании  этого  звука.  Лошади  тоже  почувствовали  это  и
волновались, раздувая ноздри. Последние  конюхи  прошмыгнули  и  убрались.
Беллан еще раз проверил колесницу. Лицо у него было  таким  же  бледным  и
напряженным, как лица любого из возниц и стрелков. Он кивнул Дараку и мне.
     - Никаких последних вопросов? Хорошо.  Помни,  что  я  тебе  говорил;
наращивай скорость постепенно, а  не  рывком,  утяжеляй  ее  слева,  когда
проходишь повороты один, и справа, когда  рядом  с  другими.  Да,  -  тихо
сказал он трем вороным, - вы сегодня отличитесь. Теперь у меня есть сын  и
дочь.
     Вот тут-то он и раздался.  Тот  раскат  серебряного  грома,  ужасный,
чудесный, неудержимый призыв к сердцу, внутренностям и душе.
     Все колесницы тронулись вперед. Когда тронулись вперед и мы  тоже,  я
нагнулась назад через поперечину к Беллану.
     - Беллан, - окликнула я.
     Он побежал рысью, чтобы не отстать и услышать.
     - Если я смогу, - хрипло прошептала я  ртом,  полным  огня,  -  того,
голубого - если смогу, я его  для  тебя  сделаю.  Не  чисто,  не  стрелой.
Как-нибудь так же, как он отделал тебя.
     Он отстал, а колесницы уже бежали быстро, парадной рысью.
     Темнота. Смутное мерцание  факелов.  Восемь  частей  единого  фронта,
двинувшегося вперед. Затем тусклое  свечение  -  десять  проемов  впереди,
выходы Ворот любви, где стоял, нависая над нами, мраморный бог.
     Подобное рождению движение к свету.
     Все ярче и ярче горящий свет - белый, золотой, голубой...
     Мы выехали наружу.
     Рев, гром, море, страшный шум, подымающийся со  всех  сторон,  потому
что они увидели нас, своих богов,  явившихся,  чтобы  быть  прекрасными  в
угоду их безобразию, чтобы достичь побед, которых им никогда не узнать,  и
умереть за их грехи. Свет теперь окружал нас со всех сторон. Над  головами
голубое небо давило на верхние ярусы стадиона и его круглые башни. Со всех
сторон подымались крутые ряды трибун, пестревшие знаменами домов и цветами
колесниц. Прямая, такая широкая,  пока  еще  белая  от  свеже  насыпанного
песка, один огромный танцевальный зал для смерти и  радости.  А  в  центре
Скора - помост из камня, горевший наверху гребнями  пламени  и  окруженный
десятифутовыми колоннами, сплошь обшитыми золотыми листами. В самом центре
его восемь сигнальных вех - по одной на каждую  колесницу,  все  с  шестью
гигантскими стрелами - по одной на каждый круг, сплошь  оперенных  цветами
колесницы, которую они представляли.  При  каждом  завершенном  колесницей
круге одна стрела будет выниматься.
     Препятствия пока еще не установили.  Сперва  должно  пройти  шествие,
чтобы они увидели нас невредимыми и во всем нашем блеске.
     Тот гром, тот рев рассыпался теперь на отдельные  крики  и  вопли  и,
перекрывая их, звучали голоса глашатаев, называвших, пока мы ехали,  имена
и города колесничих так, чтоб все расслышали.


     Белый цвет, тройка равных темно-седых: Гиллан из Солса.
     Пурпурный цвет, тройка неравных серых: Алдар из Нирона.
     Желтый цвет, тройка равных серых: Барл из Андума.
     Черный цвет, тройка равных серых в яблоках: Меддан из Соготы.
     Алый цвет, тройка равных вороных: Даррос из Сигко.
     Голубой цвет, тройка равных гнедых: Эссандар из Коппайна.
     Зеленый цвет, тройка, смешанная из двух серых и одного темно-гнедого:
Аттос из Ренса.
     Серый цвет, тройка неравных гнедых: Вальдур из Ласкаллума.


     Мы проехали не совсем полный круг. Завернув за поворот,  мы  достигли
той точки, над которой располагалась ложа Градоначальника. Она  называлась
Тетивой, Тетивой лука, если титуловать полностью, и здесь от Скоры до края
трибун  тянулась  веревка,  туго  натянутая  двумя  блоками.  По   сигналу
Градоначальника она будет поднята, и колесницы свободно полетят по Прямой,
словно стрелы.
     Здесь мы и выстроились в ряд, отдали честь Градоначальнику,  и  снова
стали ждать. Сперва из двери  в  подножье  трибун  величественно  выкатили
стену, которая была столпами Земли. Чтобы вытащить ее на  позицию  поперек
Прямой, потребовалось двенадцать запряженных  цугом  лошадей.  Теперь  она
стояла как раз на краю поворота Скоры прямо перед нами - она будет  первым
препятствием.  Выглядела  она  такой  же  прочной,  как  утес:   немыслимо
столкнуться с ней и остаться целым. Ворота были достаточно широкими, чтобы
пропустить только одну колесницу, и их, конечно же, было  только  четверо.
Толпа  подняла  гвалт,  когда  металлические  стойки  закрепили.   Лошадей
распрягли и увели, затем впрягли в ремни, привязанные к  каменным  глыбам,
накрывавшим естественные ключи  под  ареной.  Ход  этой  операции  от  нас
частично скрыли столы Земли, и, кроме  того,  она  была  делом  медленным.
Голоса с трибун выкрикивали советы и жалобы на потраченное время. А  потом
глыбы удалили - высоко забили потоки воды, которая до этого,  сдерживаемая
каменными пробками, стекала в глубину. Обрушивая водопады,  забили  четыре
гигантских фонтана с достаточным пространством  между  ними  и  достаточно
прочной  сетью  над  ними,  чтобы  колесница,  налетевшая   на   них,   не
провалилась. Тем не менее, вес этой  обрушивающейся  воды  просто  ужасал.
Двенадцать лошадей отправились дальше, на этот раз стащить каменные  глыбы
с двойных столпов Воздуха, которые были пяти футов в окружности и тридцати
футов глубиной. Этого нам было и вовсе не видно,  так  как  все  полностью
скрывала Скора, но гвалт поднялся вновь, и лошадей увели  с  арены.  Отряд
людей принес последних наших врагов, и, повернувшись в колесницах, мы ясно
увидели их - три огромных деревянных столпа,  покрытых  на  фут  с  лишним
слоем смолы. Их закрепили на  местах,  и  толпа  затаила  дыхание.  Из-под
трибуны выбежал молодой человек, поджарый, коричневый, а на голове - парик
из длинных оранжевых волос.  В  одной  руке  он  держал  горящий  факел  и
пробежал с ним почти всю Прямую, пока не добрался до столпов Огня. Затем с
криком, подхватываемым вновь и вновь на переполненных трибунах, он поразил
один столп за другим. Они вспыхнули, словно желтые  свечи,  плюясь  огнем,
воняя и дымя, создавая огненную сеть искр между  ними.  Парень  с  факелом
прыгнул в сторону трибун, где для него была открыта другая дверь, и исчез.
     Прогремела труба. Конюхи арены выбежали и стояли,  ожидая  -  один  в
голове, другой в тылу каждой колесницы. Колесничие сняли сапоги и плащи  и
повесили их на конюхов; лучники сделали то же самое. Было очень  тихо,  но
когда я сняла свой плащ, тут и впрямь поднялся шум - восклицания,  немного
смеха, крики и оклики. В Анкуруме явно не все знали, что на алой колеснице
едет женщина-стрелок. Другие лучники вдоль ряда уставились на  меня,  один
или  два  с  откровенным  негодованием.  Эссандар,   шестой   в   ряду   и
соседствующий с нами, откинул голову назад и нарочито рассмеялся.
     Я взяла лук и надела на правую руку щит, и  из  толпы  до  меня  ясно
донесся чей-то мужской голос:
     - Вот-вот, хорошенько охраняй этих красавиц, девочка.
     Это вызвало буйное веселье. Я повернулась туда, откуда долетел голос,
и отдала ему честь, как мы это делали по отношению к Градоначальнику.  Все
заржали и захлопали.
     А затем снова труба, и снова тишина. Полная, гробовая тишина.
     Градоначальник встал, подняв золотой жезл.
     Миг - настолько тихий, что я услышала кричавшую  высоко  в  небе  над
стадионом птицу.
     Смерть? Теперь смерть? Или что? Или _ч_т_о_?
     Золотой свет заблистал в воздухе. Застыл.
     А затем упал.



                                    8

     Тетива обманывает, когда ее подымают между блоков  -  ты  чувствуешь,
что должен дождаться ее подъема, но в этом  нет  надобности.  В  тот  миг,
когда она прошла определенную высоту,  тройка  вороных,  обученных  этому,
опустила головы и рванула вперед, а мы с Дараком низко  пригнулись.  Прием
этот настолько  очевидный,  что  удивительно,  как  ему  не  научатся  все
колесничие. Эссандар знал его, так же как Барл-андумит,  черный  соготянин
под номером четыре и зеленый ренсянин под номером семь. Поэтому пятеро  из
нас вырвались вперед, и неудержимое  колесо  начало  вращаться.  Тогда  не
стало времени страшиться ни за себя, ни за другого.
     Широкий  белый  гром  под  колесами,  террасы  цветовых   абстракций,
проносящиеся по обе стороны.
     Я ощутила первую стрелу раньше, чем  услышала  ее.  Соготский  лучник
справа от меня - смазливый парень, юный рысенок. Голова к голове,  вороные
пока не разогнались во всю их  силу.  Стрела  предназначалась  для  нашего
корпуса с целью сбить листы обшивки. Я поймала ее на щит прежде,  чем  она
вонзилась.  Лицо  парня,  пораженного  моей  быстротой,  сделалось  теперь
бледным смазанным пятном и осталось позади.
     Впереди стремительно приближались  ворота  -  четыре  раскрытых  рта.
Эссандар забирал влево, наперерез ренсянину, стремясь пробиться,  оттеснив
других,  к  первым  воротам,  самому  лучшему  месту,   потому   что   оно
располагалось ближе всего к Скоро.  Ренсянин,  с  силой  натянув  поводья,
чтобы избежать столкновения, отклонился к нам с тройкой, рвущей  вперед  и
потерявшей управление. Дарак, сворачивая в свою  очередь,  чтобы  избежать
контакта с ними, пронес нас с быстротой удара  кнута  наперерез  андумиту.
Взвились тучи пыли. Я не видела, что творится сзади. Отбив  щитом  стрелу,
я, в свою очередь, выстрелила вслепую вдоль Прямой позади нас и ни во  что
не попала. Для большего времени нет. Ворота. Наш вираж стоил  нам  форы  -
серый ласкаллумит  догонял  нас  слева,  ренсянин,  оправившись,  настигал
сзади, в то время как андумит отклонялся  вбок  и  направлялся  ко  вторым
воротам. Эссандар, будучи за  пределами  этого  хаоса,  мог  выбрать  себе
ворота без всякого труда.
     Будь они прокляты. Ласкаллумит, ренсянин, а теперь  еще  и  соготянин
дружно  пытались  прорваться  к  третьим  воротам,  так  же  как   и   мы.
Ласкаллумские серые находились прямо за нами, а другие чуть позади.  Серый
лучник уперся перед поворотом и ослабил лук. Я извлекла из сумки  в  борту
колесницы стрелу со шнурком, нагнулась в их сторону  и  выстрелила  им  по
колесам. Есть! Кружащийся алый змей зацепился.
     - Стой! Стой! - услышала я крик Вальдура, раздиравшего уздой  широкие
рты гнедых. Колесо сбоило,  запуталось  и  внезапно  остановилось;  другое
колесо, бешено  вращавшееся,  увлекло  колесницу  вбок.  Спицы  с  треском
сломались. В замедленном движении колесница накренилась, закрутила влево и
опрокинулась.  Подлетавшие  сзади  соготянин  и  ренсянин  разбежались   в
стороны, чтобы не налететь на  них,  промахнув  при  этом  мимо  ворот,  и
осадили  назад.  Стоя  спиной  к  Дараку,  выставив  перед  собой  щит,  я
почувствовала, как мы  одолели  тот  ужасный  поворот,  не  задев  дубовых
мускулов третьего проезда, с Барлом из Андума на долю секунды раньше через
второй и Эссандаром уже за первым.
     Три птицы, освободившиеся от земли,  чтобы  лететь  к  воде.  Голубой
Коппайн, желтый Андум, алый Сигко. Тройка Барла бежала во всю прыть, очень
быстро приближаясь к Эссандару, но  серые  отличались  норовистостью,  это
всякий мог заметить.  Вороные  шли  быстро,  но  еще  не  достигли  своего
предела. Дарак мало-помалу давал им воли.
     Сзади промчались через ворота ренсянин и соготянин, а следом за  ними
пурпурный Нирон и последним - белый Солс. Ласкаллум  исчез.  Я  расслышала
стон на трибунах, распорядители стянули вниз восьмую веху  с  ее  стрелами
серого оперения и унесли ее. Осталось семь.
     Вода казалась серебристым ревом.  Брызги  уже  плевали  нам  в  лицо.
Вороные опустили головы в оскорбленной гордости. Мы теперь и в самом  деле
стали   мишенью,   очень   уязвимой:   преодолевать   воду   при   четырех
преследователях, которым пока не требовалось думать о ней, только  о  нас.
Со стороны соготянина и ренсянина посыпался град стрел. Некоторые попали в
бронзовые щиты, и один открепился и  упал,  оставив  металлические  стойки
колесницы голыми. Мы уже шли между столпами Воды  на  том  втором  плавном
повороте. Это был чистый проезд, идеально рассчитанный. Первый  последовал
за нами ренсянин, отставший на приличное расстояние. Я выстрелила  высоко,
очень высоко, так как  стреле  следовало  лететь  далеко.  Стрела  с  алым
хвостом полетела и вонзилась  прямо  перед  несущимися  серыми,  когда  те
делали поворот. Пораженные, неустойчивые, как я и думала, они взвились  на
дыбы, гарцуя. Задние колеса соскользнули вправо, и все они  очутились  под
струями третьего столпа воды. Лошади заржали,  заметались  и  развернулись
назад, вперед, а  потом  направо  кругом,  угрожая  приближающемуся  сзади
соготянину. Черная колесница свернула в сторону, и черный лучник  выпустил
несколько стрел по колесам, которые и прикончили зеленую. Я  увидела,  как
она подскочила и перевернулась, а парнишка-лучник выбрался из  обломков  и
помчался к безопасности Скоры, перебегая дорогу ниронийской  и  солсийской
тройкам.
     Мы снова вырвались на волю, отстав  на  целый  корпус  от  Андума,  и
вместе с ним несколько  отставали  от  Эссандара.  Юный  лучник  на  задке
голубой колесницы высокомерно бездельничал, не  трудясь  целиться  в  нас.
Теперь стало слышно, как неистовствуют трибуны:
     - Коппайн! Коппайн!
     Между этими криками слышалось:
     - Андум!
     Доносился также и не столь громкий, менее отчетливый крик, называвший
не Сигко, а имя:
     - Даррос! Алый Даррос!
     На этой части Прямой не было  никаких  скоплений;  мы  учтиво  обошли
Столпы воздуха и завернули, завершая круг, к огню.
     Следи за ниронянином! Его скорость нарастала  так  же,  как  и  наша,
благодаря неторопливому, мощному движению.  Он  уже  настигал  соготянина,
который, в свою очередь, настигал нас. Вокруг вился едкий  дым,  затрудняя
обзор. Лошади закашляли. Огибаем край поворота, и  перед  нами  вспыхивают
три горящих факела. Можно как угодно обучать коня, он все равно никогда не
полюбит огонь. Серые Барла метались и заколебались даже при их скорости, и
колесница сбавила темп. Впереди гнедые  Эссандара  тоже  слегка  замедлили
ход. И все же вороные догоняли. Я слышала, как Дарак поет им слова  любви,
перекрывая свист ветра и треск пламени. Нервничающие серые впереди  роняли
от испуга яблоки. Барл быстро оглянулся через плечо.  И  увидел,  как  все
будет. Мы пойдем с ним бок о бок, а соготянин и ниронянин  наверное  тоже,
следом за нами. В неистовом решении его длинный кнут хлестанул  по  серым,
пуская кровь. Пораженные, они метнулись вперед, присоединяясь к  Эссандару
в невозможном рывке. Голубой и желтый прорвались сквозь горящую сеть искр,
выйдя голова к голове. Скорость свою Барл набрал рывком. Сохранить  ее  он
не мог.
     В черный дым! Под покровом его, в нескольких дюймах от столпов к  нам
подобрался сзади соготянин. Лучник, усмехаясь, выстрелил в Дарака, нарушив
один из немногих законов Сагари. Я отразила стрелу, получив вторую в левую
руку. Это был парень с жемчугами. Нас лизнули  первые  языки  пламени.  Он
теперь цеплялся за  грохочущую  колесницу.  Вонь  смолы,  тлеющих  конских
волос. Не обращая внимания на вонзившуюся в меня  стрелу,  я  достала  три
простые стрелы и сучила их оперения в прыгающие  языки  пламени.  Не  алое
теперь оперение, а желтое. Соготянин свернул, чтобы объехать средний столп
с другой стороны. Они вышли впереди нас, и я  пустила  им  вслед  все  три
горящие стрелы. Удача. Одна упала с недолетом. Две другие попали  точит  в
ось - ту деревянную ось, которая так прекрасно загорается. И  она  горела!
Металлические плиты пола под босыми ногами соготянина треснули,  и  сквозь
них прорвалось пламя. Оно распространилось на оглобли,  охватило  вожжи  и
упряжь. Так быстро! Теперь они тоже носили алые цвета лозы.  Я  больше  не
смотрела на них. Отломила древко стрелы, оставив  у  себя  в  руке  только
наконечник. Не так уж плохо. И выкинула рану из головы.
     Мы завершили поворот, приближаясь к ложе Градоначальника. Первый круг
закончен.
     Я посмотрела на Скору. Исчезли три вехи - серая, зеленая и черная,  а
с голубой, желтой, пурпурной,  белой  и  алой  стрелы  одного  круга  тоже
исчезли.
     Мы определили схему этих скачек, наша пятерка. Беллан предсказал, что
именно так все и будет. Эссандар ведущий, Барл голова к голове с  ним,  не
надолго, но с умелым лучником,  державшим  надменного  юнца  Эссандара  на
расстоянии. Дарак третий, непредсказуемый третий любых скачек -  тот,  кто
может вырваться к победе или отстать. Сразу За нами настигающий нас Нирон,
а потом Солс, у которого, кажется, не осталось  вообще  никаких  шансов  и
который гнал дальше просто для тренировки. Вот в  таком  построении  мы  и
прошли второй и третий круг. Это мертвые  круги  скачек,  да  и  четвертый
зачастую тоже. Главными  фигурами  в  этой  игре  являются,  как  правило,
первый, пятый и шестой круги.
     Случайность на четвертом круге нарушила эту схему. Обломки  колесницы
со стадиона не убрали, унесли только людей, или то, что от  них  осталось.
Таким образом, обломки стали новыми препятствиями. Ласкаллум пал у третьих
ворот Столпов земли, загородив  их;  теперь  осталось  всего  три  прохода
вместо четырех, а практически всего два,  потому  что  четвертые  и  самые
дальние ворота сулили такую потерю скорости, что все колесницы норовили по
возможности избежать их.  Андум  и  Коппайн  все  еще  оставались  вместе,
приближаясь  к  первому  и  второму  проходам,  когда  отвалившийся   лист
металлической обшивки из обломков подбросил голубую, а  Андум  свернул  ей
наперерез. В тот же миг желтый лучник закинул стрелу со  шнуром  в  колесо
Эссандара. Эссандар, мастерски управляющий  своей  тройкой,  осадил  коней
назад и сдерживал их, а колесница осталась в вертикальном  положении  пока
голубой лучник  перерезал  помеху  крошечным  ножом,  который  дозволялось
носить на арене. Но это была заминка.  Андум  проехал  ворота  у  Скоры  и
вырвался вперед, а Эссандар, тронувшись снова, обнаружил, что мы с Нироном
позади присоединились к нему.
     Дарак на данном этапе отдал бы Эссандару первые ворота,  но  Эссандар
оглянулся на нас, и на лице у него появилось выражение, предназначенное не
нам, а Беллану. Он еще больше  опозорит  покалеченного  колесничего,  если
падут тренированные им  ученики.  Поэтому  он  повернул  назад,  игнорируя
преимущество первых ворот, и направился прямо ко вторым, куда направлялись
мы, а по пятам за  нами  и  Нирон.  Дарак  натянул  поводья;  вороные,  не
привыкшие к такой грубости и неспособные остановиться, так и  подпрыгнули.
Повозка полетела вместе с ними ввысь, а затем вниз и с силой грохнулась на
Прямую. Я подумала, что сломала себе спину о перекладину, и вся  колесница
сломана вместе со мной, но мы каким-то образом остались целы, брошенные  в
бок нашим собственным толчком и все же не повалившиеся.  Эссандар  миновал
ворота, но Нирон, стремясь избежать нас обоих, врезался со всего разгона в
обломки  Ласкаллума.  Возникла  двойная  путаница  металла,  серые   слабо
брыкались в предсмертной агонии, колесничий и лучник  вылетели  на  песок,
возница погиб, а парень пронзительно визжал от боли. Когда Дарак  выправил
нас, я пустила стрелу ему, пронзительно визжавшему, в мозг  -  больше  для
него ничего нельзя было сделать.
     Теперь - через проход у Скоры, и быстро, неровно, но быстро. И все же
мы были одними из немногих, кто остановился  на  Сиркуниксе  и  остался  в
живых.  Толпа,  которая  закричала  от  ужаса  при  нашем  прыжке,  теперь
одобрительно ревела и вопила.
     Позади нас Солс. Впереди - далеко впереди -  Эссандар,  а  перед  ним
Барл, несущийся слишком быстро, чтобы сохранить  свое  лидерство.  Он  уже
терял скорость. Сквозь воду, мимо ям воздуха, между языками  пламени  -  и
как раз пламя-то и прикончило его. Его  тройка  ненавидела  огонь.  Каждый
раз, когда его кони проносились сквозь него, их ненависть становилась  все
больше и больше, и теперь, с обрушивающимся на них безжалостным псом,  они
взбесились,  развернулись  кругом  и  помчались  обратно  -  туда,  откуда
примчались. Я увидела, как взвился кнут Эссандара и  ожог  их,  когда  они
пронеслись мимо него, - толпа тоже увидела это и заворчала. Мы  находились
у Столпов воздуха, когда эта обезумевшая от огня тройка понеслась прямо на
нас.
     Дарак свернул в сторону, пронзительно ржавшие лошади пролетели  мимо,
выкатив глаза, а затем колесо под нами накренилось. Мы угодили в яму.  Еще
миг - и нам конец. Я прыгнула вперед, на место рядом с Дараком,  сбрасывая
тот немногий вес, каким я обладала, с погружающегося в провал колеса, и  в
тот же миг кнут Дарака - в первый и в последний раз - хлестнул по атласным
спинам  вороных.  Они  снова  прыгнули  вперед,  почти  в  полете.  Колесо
соприкоснулось с землей, и мы проскочили. Я взглянула в ту секунду на лицо
Дарака - белое, но еще белее - зубы, оскаленные в усмешке. Толпа завывала,
превознося нас, а позади тройка андумита дрожа замедлила бег  на  середине
Прямой, повернутая не в ту сторону, и конюхи выбегали, чтобы поторопить их
убраться со скакового круга.
     Теперь только Эссандар. Солс в этом не участвовал.  А  вороные  снова
выдали свою скорость, ту вторую скорость, которого колесничий гложет, если
очень захочет, выжать из своей тройки в белой окровавленной  пене.  Сквозь
огонь, мимо все еще горящих обломков Соготы, за поворот через Тетиву  -  и
наши четыре алые стрелы убраны вместе с голубым Эссандара. Еще два  круга.
Он опережал на полкорпуса, но не смог сохранить этого преимущества.  Пыль,
которая затормаживает всякое колесо, замедляет и его тоже, и у  нас  будет
время догнать его.
     Мы сделали это - Земля, Вода, Воздух, и мы уже близко. На повороте  с
Огнем впереди мы шли ноздря в ноздрю: голубая и алая.
     Огонь ближе к концу Сагари меркнет, так как  смола  вся  сгорает.  Но
дыма много, больше, чем когда-либо,  густого  и  черного,  как  плащ.  Под
покровом этого плаща, точно так же, как это сделал Согота, голубой  лучник
попытался подстрелить нас. Но глаза от дыма слезятся - прицел у  него  был
никакой.
     А затем я услышала Эссандара, отчетливо, очень отчетливо:
     - Сделай, как эта сука - подпали  свою  стрелу,  парень,  и  осади  в
одного из коней.
     Лучник рассмеялся. Это будет несложно. Огонь пробежит по древку прямо
в черную шкуру, не оставив никакого следа, только пламя. Услышал ли Дарак?
Похоже, что нет.
     Так быстро и так темно! Скорость невероятная, все стало смазанным.  Я
сорвала с руки щит, содрав вместе с  ним  половину  своей  кожи,  и  когда
увидела пролетающую над нами ярко-оранжевую  стрелу,  швырнула  щит  и  он
вместе со стрелой, теперь безвредной, упал на их  пути.  Щит  подскочил  и
сломался под копытами коней  и  затормозил  их  бег,  когда  они  обходили
обломки соготянина. Теперь, на пятом круге, мы были впереди.
     Мы первые вырвались  из  дыма,  и  трибуны  бешено  зааплодировали  и
заорали. Я увидела машущие красные флаги - намного  больше,  чем  вначале.
Поворот, и недалеко до Тетивы, теперь целиком натянутой. Но мы  больше  не
должны проноситься в огне вместе с ними.
     Беллан, где ты сидишь? Со своим хозяином Распаром,  занимающим  место
неподалеку от Градоначальника? Дай мне свою ненависть, Беллан. И я  сделаю
это. Я не должна стрелять  и  возницу,  лошадей,  лучника  -  таков  закон
Сагари, хотя кто догадается? Но колесница и принадлежности колесницы - все
мои.
     Забавно - я смутно заметила, что солская колесница осталась настолько
далеко позади, что на Прямой оказалась перед нами.
     Я повернулась  и  уставилась  назад,  опираясь  на  перекладину,  уже
вставив в тетиву стрелу с простым оперением.
     Только одна надежда. Я больше, чем ты. _С_м_о_т_р_и_,  _Б_е_л_л_а_н_!
Я выстрелила. Стрела взмыла вверх,  серебристая  на  голубом  фоне,  пошла
вниз, упала. Я направляла ее больше глазами, чем выпустившими ее руками.
     И она попала.
     Она _п_о_п_а_л_а_!
     Вопль, рев на трибунах, мужчины и женщины повскакивали с мест, воя от
жестокой радости, ибо я сделала  его  -  классический  выстрел  Сагари.  Я
перерезала вожжи Эссандара надвое..
     Человек может спастись, когда у него рвутся вожжи, но это нелегко,  а
сейчас и вовсе невозможно. Слишком уж быстро он двигался,  свесившись  над
своей тройкой. Натяжение, державшее его  в  устойчивом  положении,  теперь
увлекло его вперед. Одна вожжа, все еще намотанная вокруг кулака, уволокла
его вверх через передок, по спинам  его  тройки,  кувыркающееся,  голубое,
вопящее существо, удерживаемое какой-то миг  между  бегущими  лошадьми,  а
затем рухнувшее им под копыта, а после этого под колеса его же собственной
колесницы.
     Некоторое время гнедые продолжали бежать, потом стали, дрожа, пока за
ними не явились конюхи.
     Мы проехали тот  шестой  круг  одни,  быстро,  ради  удовольствия  от
быстрой езды, а не потому, что нам это  требовалось,  и  толпа  пела  нам,
когда мы мчались.
     Если есть боги Сагари, то как же они, должно быть,  смеялись!  Даррос
из Сигко, носящий алые цвета в честь Анкурума, Победитель. А второе  место
занял  Гиллан  из  Солса  -  занял  потому,  что   не   осталось   других,
состязающихся за него.



                                    9

                        СМЕРТНЫЙ, ТЫ ТЕПЕРЬ БОГ

     Трудно сперва поверить, что это не так, после того как  тебя  нарекут
Победителем. Тебе не позволяют вспомнить, что ты создан из праха.  Король,
естественно, колесничий, но и я  по-своему  сравнялась  с  Дараком  -  тем
последним выстрелом.
     - Можно смело  положиться,  эта  сука  подорвет  меня,  -  усмехаясь,
заметил Дарак Маггуру, когда мы  освободились  наконец  от  приветственных
криков, оваций, теснящихся толп, золотых венков и ушли со своими призовыми
деньгами. По окончании скачек произошло многое, но  оно  было  туманным  и
нереальным. Теперь Дарак вел меня в одну из комнат лекарей - вел, так  как
я идти не хотела. Мне представлялось,  что  там  могут  быть  и  другие  -
остатки их, стонущие и вопящие, но на  самом  деле  мной  занялись  вполне
приватно. Мы ведь, в конце концов, были Победителями. Одна  пустая  чистая
комната и один лекарь. Он осмотрел мою левую руку. Кожа вокруг обломанного
древка уже почти затянулась, но наконечник вошел глубоко. При виде  быстро
заживающей раны он нахмурился и простерилизовал свой нож. Странное дело, я
на тех скачках не чувствовала себя женщиной и почти  не  ощущала  боли.  Я
села и без колебаний подняла руку, и в тот миг, когда нож рассек мне кожу,
жгучая боль пронзила все мое тело, словно добела раскаленное копье.
     Я снова открыта глаза, и  обнаружила,  что  он  закончил  оперировать
меня, забинтовав и левую руку и правую там, где я содрала кожу,  срывая  с
нее щит. Дарак и Маггур исчезли.
     - Я их выставил, - строго сказал лекарь. - Они суетились больше,  чем
ты, девушка. У тебя по крайней  мере  хватило  здравого  смысла  упасть  в
обморок и уберечь меня от дальнейших хлопот. - Он приводил в порядок  свои
вещи и мыл руки. - Вот твой наконечник стрелы. Ты можешь  продать  его  за
десять серебряных монет. И твои волосы, дюйм  с  чем-нибудь,  тоже  сорвут
хорошую цену. Классический выстрел.
     Он крякнул  и  вид  у  него  был  не  очень  одобрительный.  Полагаю,
благодаря Анкурумским играм он сталкивался с ранениями и потяжелее моего.
     Когда он ушел, я лежала,  не  двигаясь,  в  своеобразном  оцепенении,
тяжелом, но  не  сонном,  в  меланхолии  после  страсти  и  страха.  Через
некоторое время я расстегнула беспокоивший меня левый браслет, и  на  ложе
упал сухой листик лозы. Я подняла его, и он рассыпался у меня в пальцах. Я
молилась богине по-человечески, а она услышала ли она? Она ли даровала нам
победу на скачках и мне - жизнь Дарака? И все же я убила  -  Эссандара.  Я
знала, что он умрет. Что-то она думала обо мне теперь, та куколка - богиня
на холмах.
     Я встала, гадая, куда ушел Дарак, стремясь стряхнуть обрушившуюся  на
меня растущую депрессию.
     Отодвинув занавеску на двери, я вышла в коридор. Там никого не  было.
Все было очень тихо. Мною овладел внезапный, иррациональный страх. Я  даже
не помнила, каким путем мы пришли сюда. Потом шаги.  Я  напряглась.  Из-за
левого угла появилась прихрамывающая тень с покрывалом из темной ткани  на
плече.
     - Вот, - сказал Беллан. - Возьми этот плащ и надень его. Я  рад,  что
ты не стыдишься своего тела, но оно вызывает несколько чрезмерный интерес.
     Я взяла плащ и  завернулась  в  него.  Лицо  у  Беллана  было  сухим,
замкнутым и очень усталым; казалось,  оно  имело  то  выражение,  какое  я
ощущала под шайрином.
     - Хорошие скачки. И ты с успехом сделала свой выстрел. Я знал, что  у
тебя получится. Учебный скаковой круг - это одно дело, а Прямая  -  совсем
другое.
     - Беллан, - тихо произнесла я, - я сожалею, что разделалась  с  твоим
кровником. Право разделаться с ним принадлежало не мне.
     Беллан неловко пожал плечами.
     - Я обрадовался, увидев как он пропал - так вот. Даже не погиб, как я
слышал, но осталось от него немного. Даже меньше... - Он оборвал фразу.  -
Два года я жил надеждой увидеть, как с этим человеком  обойдутся  так  же,
как он обошелся со мной, жил ради этого, жил из-за этого. А теперь,  -  он
покачал головой, - с этим покончено.
     Он пошел по коридору, и я последовала за ним.
     - Улицы забиты народом, - сказал он. - Мы выберемся как можно быстрей
и тише. Я послал твоего Дарроса вперед.  Толпы  с  вас  хватит  и  сегодня
вечером - на пиру у Градоначальника в честь Победителей игр.


     Мы отправились в  городской  дом  Распара,  -  маленький  и  даже  не
особенно уютный. Я приняла ванну и тихо лежала,  пока  великанша  с  виллы
выбивала из меня синяки. А потом уснула. Когда я  проснулась,  солнце  уже
заходило, окрашивая медно-красным белые стены. Дарака я не  видела  с  тех
пор, как врач вырезал мне из руки наконечник, не увидела и  сейчас.  Вошли
три незнакомых женщины и  сказали,  что  они  оденут  меня  для  пиршества
Победителей. Я чувствовала себя такой усталой, отупевшей  и  опустошенной,
что казалось, будто я двигаюсь  назад  во  времени  -  к  вечеру  ужина  у
посредника, с которого все и началось.
     Похоже, я  должна  была  облачиться  в  женский  наряд,  но  в  цвета
колесницы. Они приготовили три платья и хотели одеть меня в алый шелк,  но
я выбрала вместо этого черный бархат - новомодное  платье  с  ниспадающими
красивыми складками. Его длинные тесные рукава скроют бинты.  Они  уложили
мне волосы, завили и заплели их, и вплели в них ярко-красные бусы, похожие
на капли крови. Принесенный ими шайрин  был  невероятным  -  черный  шелк,
расшитый вокруг глаз алой нитью. Работали они даже быстрей, чем те  другие
с белым платьем.
     После того, как они ушли, я некоторое  время  сидела  одна,  а  потом
покинула комнату  и  спустилась  по  узкой  лестнице  в  круглый  зал.  Он
пустовал, если не считать Распара, наливавшего  себе  вино  за  порфировым
столиком. Он остановился и поклонился мне.
     - Добрый вечер. Простите,  я  еще  не  поздравил  вас  с  победой  на
скачках. Надеюсь, рана от стрелы не тяжелая?
     - Спасибо, нет.
     - Вот и хорошо. Эссандар умер; вам сказали?
     Я промолчала. Он продолжал, не дождавшись ответа:
     - Беллан уведомил вас о пире? А, хорошо, вы с  Дарросом  проедете  на
своей колеснице по улицам до особняка Градоначальника при  свете  факелов.
Там вы будете есть и пить, и получать  разные  совершенно  излишние  знаки
почета в обществе других победителей, и время от времени  показывать  себя
народу с большого балкона. Сад Градоначальника будет открыт для народа,  и
будут бесплатно давать вино и мясо. Будет очень шумно и, вероятно, скучно.
- Он подошел ко мне, взял руку и поцеловал ее, как в тот первый  вечер.  -
Трудно поверить, что это блудный мальчишка с колесницы... о, простите,  но
как мне еще это выразить? Я знаю, что вы принадлежите Дарросу,  и  поэтому
не буду докучать вам лестью. Кроме того, что я буду делать с подобной  вам
женщиной в моем доме?
     - Я не принадлежу Дарросу, - заявила я, - и он не принадлежит мне.
     - Тем лучше, - сказал Распар. - С тех пор, как закончились скачки, он
был с дамой. Теперь уж вы должны его знать. Стоит  позвать  белой  птичке,
как он летит на ее дерево. Но вы - гнездо, степная  принцесса.  Думаю,  вы
сами это знаете.
     Его слова, казалось, не имели большого смысла. Мне было тревожно и не
по себе. Я подошла к одному из окон и уставилась в сумерки, на  извилистые
улочки и покатые крыши.
     В этот миг в дом вошел Дарак. Дарак, Эллак, Маггур, Глир и  полдюжины
других. Он теперь держался очень смело с хозяином дома, выиграв  для  него
скачки. Я  повернулась  и  посмотрела  на  Дарака.  Он  тоже  носил  цвета
колесницы  -  алое,  черное  и  золотое.  И  все  еще  походил  на   бога;
неистощенный и незатасканный. Он сразу же прошел ко мне.
     - Тот мясник с кислым лицом извлек наконечник?
     - Да.
     - Ты не хочешь знать, чем я занимался?
     - Наверное, нет.
     - Ну, так вот, я был с  какой-то  глупой  сукой,  но  не  безвыгодно.
Кажется, у ее мужа тоже есть свои колесничие, и скоро будут другие игры, в
Солсе и Ласкаллуме. Как я тебе нравлюсь в качестве колесничего?
     Им овладело какое-то безумие. Неужели он не помнил, кто он  такой?  А
молодчики, столпившиеся у него за спиной, прислушивались к угрозе  бросить
прежнее занятие - я взглянула на них, но они скалились, словно глупые псы.
Наверное, это какая-то новая игра. Его длинные черные волосы были  немного
короче, чем я помнила. Он почувствовал мой взгляд.
     - Они их купят, - сказал он. - О, но  их  не  продали.  Одна  женщина
умоляла дать ей хоть малость.
     Он взял меня за руку, повернулся и в первый раз отсалютовал Распару -
однако так, как отдавали честь колеснице.
     - Факельщики стоят у ворот, а конюхи подали колесницу.
     Распар поднял чашу и следил, слегка сузив  глаза,  как  мы  уходим  в
надвигающуюся ночь.
     Десять  факельщиков  с  пылающими  тускло-золотым  огнем   светочами,
колесница, влекомая уже не вороными Распара, а тремя  черными  работягами,
принаряженными, чтобы  выглядеть  такими  же,  как  победители  скачек,  и
вороные кони эскорта для людей Дарака.
     -  Сегодня  вечером,  -  пообещал  он  мне,  -  я  вытащу  из   тюрем
Градоначальника драчливых дураков Эллака - в качестве награды победителю.
     Мы стояли на колеснице, но в ней больше не чувствовалось жизни.  Душа
ее пропала или уснула. Мы медленно петляли по  улицам,  выезжая  на  более
широкие, и там соединились с другими факельщиками, и цветными  фонариками,
и процессией верхоконных Победителей.  Вот  так,  сверкая,  мы  и  ползли,
скручиваясь в спираль, как змея, вверх к дому-крепости Градоначальника.
     На открытые площади перед особняком и в сады  позади  него  вливалось
все больше и больше народу.
     Смех и крики пронзали мне тело и мозг как ножи. Я  слышала,  как  они
ревели при виде Дарака. Слышала крики: "Степнячка!"
     Все это было пустым. Я больше не была богом этого места.


     В портике у Градоначальника блистало десять колонн  и  еще  десять  в
самом доме - сплошь мраморных,  с  позолоченными  капителями  и  цоколями,
инкрустированными голубой  мозаикой.  Возникало  сильное  ощущение  яркого
света, дыма, движения и звенящей музыки маленьких арф. Мы поднялись в  зал
на верхнем этаже, огромный, тянущийся по всему особняку, открытый на  двух
концах, где выступали массивные балконы с колоннами, один над площадями, а
другой над садами. Зал  был  золотым  -  сплошь  золотым.  Пол  и  потолок
украшали фрески и картины, по я  их  не  помню;  фигуры  на  них  казались
перемешанными  с  людьми  в  зале.  За  балконом   повисла   синяя   ночь,
раскалываемая иногда голубой молнией, а внизу море разноцветных фонариков,
факелов и костров, где жарили мясо.
     Победителей на играх в  Анкуруме  много:  кулачные  бойцы,  акробаты,
борцы, но места за высоким столом,  где  сидит  Градоначальник,  достаются
победившим в скачках конников, гонках колесниц и Сагари. Тарелки, покрытые
эмалью и золотые чаши из  черной  яшмы  со  вставленными  полудрагоценными
камнями. Что ни съешь, все твое, и время от  времени  подходят  женщины  в
одеждах из прозрачной газовой ткани и  кладут  тебе  мелкие  побрякушки  -
золотые ножи и  булавки  -  игрушки,  сплошь  бесполезные,  но  достаточно
красивые.
     Дарака усадили одесную Градоначальника -  на  самое  почетное  место.
Рядом с  ним  сидела  прекрасная  женщина  с  золотыми  волосами,  которые
казались естественными, хотя в Анкуруме никогда нельзя  быть  уверенным  в
таких вещах. Ошую Градоначальника сидел в своих  белых  цветах  Гиллан  из
Солса, то и дело  усмехаясь  про  себя,  возможно,  из-за  двусмысленности
своего положения. Я как стрелок, сделавший  классический  выстрел,  сидела
рядом с Гилланом, и Гиллан вел себя со мною очень осторожно: сверхлюбезный
или вообще безмолвствующий. Далее вдоль стола расселись другие  колесничие
и конники, и, надо полагать, лучники Гиллана,  отделенные  друг  от  друга
придворными красавицами Градоначальника. Никого  из  них  я  не  помню.  Я
прилагала усилия, чтобы быть вежливой и делать вид, будто я ем, стараясь в
то же время есть как можно меньше. Все смены блюд я переносила плохо и  не
понимала, и чем причина. Зал казался горящим и наполненным миазмами.
     Мы сидели только с одной стороны стола, а ниже нас вытянулись  другие
столы, более  шумные  и  менее  официальные,  чем  наш.  Люди  Дарака,  те
немногие, кого он привел с собой, сидели именно в той толпе, глуша вино  и
грызя кости. Я смутно надеялась, что не приключится никакой беды, так  как
вдоль стен, и особенно  позади  Градоначальника  стояли  густые  ряды  его
стражи, что было в порядке вещей для  лиц,  занимавших  его  положение.  Я
следила, как его мясистые, все в перстнях, руки аккуратно  подавали  куски
пищи. В желудке у меня начались боли.
     Я ДОЛЖНА ПОКИНУТЬ ЭТО МЕСТО. Эта мысль возникла внезапно и  холодила,
как лед. Я сразу увидела зал так, словно он был застывшим, более  бледным,
почти прозрачным. Забыв о правилах этикета, я собиралась встать и  сказать
- не уверена, что именно: наверное, просто побегу вдоль столов к двери. Но
сверкающая перстнями  рука  Градоначальника  поднялась,  властно  махнула,
затрубил рог, и он встал. Воцарилась относительная  тишина.  Он  собирался
провозгласить здравицу в честь Победителей. Пронзенная этим мгновением,  я
сидела молча и не двигаясь. Море  лиц,  чуть  кивающих,  тронутых  золотым
светом, улыбающихся, смеющихся, гармоничных. Градоначальник вновь и  вновь
поднимал  серебряную  чашу,  когда  глашатай  выкликал  имена   и   города
Победителей, и рог вторил ему, так же как приветственные  крики.  А  затем
тренированный голос с его чрезмерным акцентированием: - Победитель Сагари,
Даррос из Сигко.
     Громкий рев и  аплодисменты,  Градоначальник,  улыбаясь,  нагнулся  к
Дараку. А затем - опять та мясистая рука, легким взмахом гасящая шум.
     Все еще стоя, Градоначальник поставил чашу на стол.
     - Даррос из  Сигко,  -  повторил  он,  хорошо  разносящимся  глубоким
грудным голосом. - Мы хорошо его знаем, не так ли? Смелый купец,  доведший
свой караван до Анкурума в целости и сохранности; подвиг, не знающий  себе
равных. А потом выигравший королеву наших скачек - Сагари.
     Приветственные крики  взлетели,  словно  птицы,  и  он  снова  легким
взмахом усмирил их. По-прежнему улыбаясь, он нагнулся теперь к столам.
     - И наш Даррос сделал еще одну вещь. Он обманул нас всех. -  Молчание
стало глуше. Градоначальник негромко рассмеялся. - Победитель наших Сагари
в действительности не более чем вор, убийца и разбойник - Дарак  Златолов,
отребье северных гор. - Он повернулся к Дараку и кивнул. - Твоя  маленькая
игра окончена, _к_о_л_е_с_н_и_ч_и_й_.
     Стражники отделились от стен позади нас и устремились к нам,  десяток
из них - прямо к Дараку. Внизу теперь поднялся рев,  и  некоторые  женщины
завизжали. Мы не принесли с собой в зал никакого оружия; этикет  этого  не
допускал. А я, казалось, не  могла  пошевелиться.  Я  увидела,  как  Дарак
стоит, прислонясь к столу, усмехаясь шедшим взять его  десяти  стражникам.
Не уверена, каким  образом  мне  удалось  это  увидеть,  ведь  между  нами
находились Гиллан и Градоначальник. Я увидела, как рука Дарака  потянулась
обратно к столу и сгребла один из тех данных нам игрушечных золотых  ножей
- бесполезный, он бы погнулся, а не уколол - и однако один  из  стражников
увидел это движение. Железный меч охранника вырвался из ножен и устремился
вперед. Я услышала, как Дарак тихо охнул. Руки  его  бессильно  упали.  Он
почти лениво посмотрел на воина, по-прежнему кривя рот в усмешке, все  еще
толком не понимая, что уже мертв. Двое стражников подхватили его с  боков,
когда он упал, подняли и понесли к выходу. Действовали они  очень  быстро,
даже крови никакой не успело пролиться на этот золотой стол. Двое  из  них
держали меня  за  руки,  держали,  поняла  я  теперь,  с  той  минуты  как
Градоначальник впервые высказал обвинение. Они подняли меня и  уволокли  с
собой. Думаю, они что-то подсыпали мне в чашу, да и Дараку тоже; когда они
меня тащили, ноги у меня были тяжелыми, как железо.  А  молодчиков  Дарака
столь же быстро усмирили в основном зале. И  все  же  там  им  не  удалось
сработать столь чисто. Эллак и еще  один  разбойник  лежали  убитые.  Один
стражник умирал, несколько  других  истекали  кровью.  Белые  лица  женщин
глядели на  нас  во  все  глаза,  когда  мы  проходили  мимо  них,  словно
похоронная процессия следовала за трупом Дарака.
     Голова откинута назад, лицо совершенно неподвижно, рот твердо закрыт,
посерьезневший в объятиях смерти. Алый плащ волочился за ним.
     Алое в  честь  лозы.  Куколка-богиня,  значит,  ты  все-таки  приняла
подношение - смерть за смерть, маленькая богиня алой лозы.



                                    10

     - Карраказ!  -  пронзительно  крикнула  я  в  черные  недра  горы.  -
Карраказ, эт Со! Эт Со - Сесторра!
     Рука зажала мне рот. Меня вытряхивали  из  одной  темноты  в  другую.
Глаза Маггура, налитые кровью и пылающие во мраке.
     - Ш-ш, Имма, кого ты зовешь?
     Странно, он не знал древней речи, и все же, казалось,  понял,  что  я
сказала. Я тихо лежала на сырой грязной соломе тюремной камеры.
     - Который час, Маггур? Сколько еще?
     Он покачал головой:
     - Солнце за решеткой выглядит низким. Почти закат.
     В каменной камере сидели и другие - все, кого схватили  в  гостинице.
Тех же, кого привели сюда  до  пиршества  Победителей  после  их  драки  в
борделе, мы не видели и ничего о них не знали.
     Мы сидели  здесь  уже  два  дня,  и  сначала  разбойники  смеялись  и
подшучивали над стражниками снаружи, бросая в них костями  из  окошечка  в
дверях. Травили байки:
     - Да, ребята, Слэка смылись, и прихватили с собой к тому же несколько
кусков шкур этих свиней.
     Теперь же их дух перегорел в этой  сырой  черной  дыре,  воняющей  их
собственными испражнениями и страхом. Нас  всех  должны  были  повесить  -
публично. Мы должны были отправляться на виселицу по трое в день. Никто не
знал наверняка, когда придут за ним или кого выберут. В первый раз  троица
вышла с развязным видом,  салютуя  и  задирая  нос.  Разбойники  влезли  к
находящейся высоко на стене  решетке  и  увидели,  как  они  болтались  на
площади. Во второй раз вышли уже  не  столь  храбро.  В  тот  второй  день
вздернули и четвертого: вместе с остальными повесили и труп Дарака.
     Как же взревели при виде его толпы на площади.  Так  же  громко,  как
ревели на Сиркуниксе. Громче. Жизнь любит смотреть на смерть.
     Разбойник у окна - не могу вспомнить  кто  -  сплюнул  сквозь  прутья
решетки.
     - На тебя, свинарник вонючего города.
     И все же мне снился не Дарак, а Гора, и я бежала к  алтарю  крича:  -
Вот я! Вот я! Проклятая!
     Я села. В волосах у меня запуталась  солома,  и  на  них  еще  висели
красные бусы.
     - Сколько, Маггур? - прошептала я. -  Они  оставят  меня  напоследок,
Маггур, потому что я сделала классический выстрел?
     Но это придет. Вожжи у меня на шее, бегущие  лошади.  Я  услышу,  как
заорет толпа, когда моя шея сломается.
     Маггур обнял меня огромной ручищей, и  я  прислонилась  в  темноте  к
нему.


     На следующий день шаги раздались в полдень.
     Скрежет двери,  охристый  свет  факелов  из  ночной  темени  наружных
коридоров. Шестеро стражников с обнаженными мечами и двое тюремщиков.
     - На выход. Ты, ты и черный.
     Двое разбойников поднялись - одним из  них  был  Глир.  Маггур  встал
более медленно,  его  ладонь  задержалась  на  моей  руке.  Глир  принялся
насвистывать похабную песенку;  другой  разбойник  слегка  ткнул  рукой  в
сторону стражника, что мигом сосредоточило на нем все их мечи, и посмеялся
над ними.
     - Пошли, ты, черный. Пока еще ты не потеряешь свою подружку, она тоже
идет.
     Я приняла руку Маггура и позволила ему поднять  меня  на  ноги.  Наша
четверка зашагала к двери. Не думаю, что я боялась. Чтобы порождать страх,
нужны какие-то чувства, а я была  предельно  опустошена.  Дверь  лязгнула,
закрываясь за нами, и  нас  погнали  по  черным  как  смола  стокам  этого
мерзкого лабиринта, за мрачными факелами тюремщиков. Через некоторое время
пошли лестницы, а наверху тянулся налево и направо коридор. Внезапно  двое
стражников отделили меня от остальных и потащили направо, в то  время  как
Мапура и других подтолкнули влево. Маггур тут  же  остановился,  игнорируя
тыкающиеся ему в спину мечи,  затрещины  и  проклятия.  Он  был  настоящим
великаном. Здесь, в этом узком проходе, он мог сбросить двух-трех  из  них
со своей спины, как дикая  собака,  стряхнуть  и  сбросить,  пока  они  не
изрубят его на куски. Я покачала ему головой. Я знала, что он подумал, - я
и сама подумала то же самое, -  что  меня  забрали  для  утехи  нескольких
стражников, прежде чем те отведут меня на казнь.  Это  было  ничто.  Всего
лишь завершение еще одного дела перед смертью. Казалось,  он  почувствовал
мое безразличие, и позволил им повернуть себя кругом и  увести  прочь,  во
тьму за червячным хвостом удаляющегося света факелов.
     Нам не пришлось далеко идти. Вскоре мы стояли перед  обитой  металлом
большой деревянной дверью. Стражники постучались, изнутри  рявкнул  голос,
они открыли дверь  и  втолкнули  меня  в  помещение.  Дверь  закрылась,  и
стражники остались по другую сторону. Я очутилась  в  квадратной  каменной
комнате, освещенной не  факелами,  а  тремя  овальными  светильниками.  На
стенах висели шкуры, мечи и щиты. А за дубовым  столом  сидел  в  огромном
кресле лицом ко  мне  рослый  мужчина,  одетый  как  офицер.  Он  выглядел
нетерпеливым, черствым и безразличным. На запястьях у него тускло сверкали
железные браслеты. Похоже, он вовсе не воспринимал меня как женщину.  Взяв
свиток из грубой тростниковой бумаги, он швырнул его через стол ко мне.
     - Ты умеешь читать?
     - Да, - ответила я.
     Я взяла свиток. В глазах у  меня  все  плыло,  они  не  могли  толком
различить очертания букв, и свет причинял им боль. Я, казалось,  не  могла
сосредоточиться на витиевато написанных словах; завитушки раскручивались и
выгибались, словно змеи в агонии.
     - Не понимаю, - сказала я наконец.
     - Ты сказала, что умеешь читать. Счел это довольно  дикой  похвальбой
для сопливой разбойничьей кобылы. Ладно. Ты выйдешь  отсюда  на  волю.  По
приказу Градоначальника. Под защиту какого-то  вонючего  степного  дикаря,
утверждающего, что ты из его крарла.
     - Кого? - спросила я. - Никто не знает моего крарла.
     - Да кого это волнует, девочка? Только не меня.
     Он снова рявкнул, и дверь опять открылась. Там стоял  стражник,  а  с
ним поджарая коричневая фигура, обнаженная до пояса. Волосы, собранные  на
затылке  в  пучок,  приобрели  от  светильников  бледный  цвет.  На  груди
вытатуирован лунный круг и в нем пятиконечная звезда.
     Офицер окинул его взглядом с головы до  ног,  а  затем,  презрительно
хмыкнув, взял свиток и бросил ему. Асутоо поймал его.
     - Вон, - скомандовал офицер.
     Я очень медленно подошла к Асутоо. Было трудно разглядеть его лицо  в
дверном проеме, где скопились тени.  Он  не  прикоснулся  ко  мне,  только
кивнул, и я пошла впереди него, позади стражника, к тюремной двери,  столь
странно открывшейся для меня.


     Полдень стоял темный, шел сильный ливень. Я, должно быть, слышала его
сквозь решетку камеры, но полагаю, тогда для меня это ничего не значило. К
столбу у  низкой  двери,  через  которую  мы  вышли,  были  привязаны  три
бронзовые степные лошади. Стоявший на часах стражник кутался  в  плащ.  Мы
находились на задворках Анкурума. Лачуги и вонь  хуже,  намного  хуже  при
сером дожде. Асутоо подал мне черный плащ и указал, что мне следует надеть
его и сесть на ближайшего коня. Когда это было сделано,  он  сел  на  коня
сам. Он поехал чуть впереди меня, ведя в поводу третью лошадь,  несшую  на
спине поклажу.
     По-моему у меня не было никаких мыслей и даже какого-либо  удивления,
когда мы проезжали через серый дождь и лачуги Анкурума.
     Людей попадалось на улицах очень мало. Несколько любопытных  взглядов
на степняка и его женщину, но это и все. В конечном итоге из дождя выросли
стены и ворота, и, выехав из них, мы оказались среди предгорий, в дикой их
части, заросшей высокими деревьями. Вот в этот-то лес мы и въехали.  Через
него протекала небольшая речка, пенившаяся под дождем на серых камнях.
     Я натянула поводья и уставилась  на  воду,  и  увидела  стрелу  Кела,
уплывшую вниз по течению после того, как  я  переломила  древко.  Маггура,
должно быть, уже повесили. Его  шея  -  такая  крепкая  -  сломает  ли  ее
веревка? Или он умрет медленной смертью от удушья?..
     Асутоо остановился чуть впереди. Я посмотрела на него, и он в  первый
раз заговорил со мной.
     - Тебе нужно отдохнуть здесь, брат мой?  Дальше  есть  одно  место  -
горная пещера, которая укроет нас от плача небес.
     - Асутоо, - обратилась я, - почему я свободна?
     - Я попросил за тебя, - ответил он.
     - Твое слово было бы прахом для них, - возразила я, смутно  сознавая,
что мы говорим на племенном языке.
     - Владыка Распар, - сказал он. - Я вымолил у него твою жизнь.
     Мерцающий огонек шевельнулся у меня за глазами, в мозгу.
     - Асутоо, брат мой, почему мы едем сюда, а не  возвращаемся  в  крарл
Звезды?
     Он уставился на меня сквозь дождь, его голубые глаза сделались  очень
большими, на ресницах застряли капли воды. Я немного проехала вперед, пока
не приблизилась к нему, достаточно приблизилась, чтобы коснуться его.
     - Асутоо, брат мой, почему мы не едем в крарл твоего вождя?
     - Я отверженный, - отвечал он.
     - Почему, Асутоо?
     - Брат мой, это касается лишь меня и моего вождя. - Он внезапно отвел
взгляд, показывая на вьючную лошадь. - У меня  там  твоя  мужская  одежда,
твои ножи и лук. Не страшись бесчестья от пребывания со мной. Многие воины
присоединяются к моему копью. То, что я сделал -  связано  с  расхождением
между законом моего вождя и моим собственным.
     - Асутоо, - сказала я, - прости мне мои сомнения. Ты мой  брат,  и  я
поеду с тобой к пещере. Я очень устала.
     Так мы и поехали, вверх по горному склону, через лес.


     Длинная, но не низкая  или  темная  пещера,  вытянулась  до  мшистого
хребта.  Асутоо  развел  неподалеку  от  входа  костер  и  сгорбился  там,
подкармливая оранжевые языки, пока я сбрасывала грязный черный  бархат,  и
натягивала одежду, которую носила разбойницей. Имелось и отличие - рубашка
была черной, а не многоцветной, и Асутоо не привез никаких  драгоценностей
- ни золотых колец, ни бус, ни даже драгоценного нефритового ожерелья.  Но
он привез мои ножи и  лук,  и  тот  длинный  нож,  который  я  добыла  при
ограблении каравана.  Я  извлекла  его  из  малиновых  бархатных  ножен  и
повернула клинок так, что серебряный леопард запрыгал при свете костра.
     - Это хорошо, Асутоо, - сказала я и села у костра напротив  него,  но
он не ответил  мне  взглядом.  Вместо  этого  он  смотрел  на  серебряного
леопарда, сверкавшего на клинке, когда  я  поворачивала  его.  Белый  свет
вспыхивал и тускнел, вспыхивал и тускнел. Через  некоторое  время  я  тихо
проговорила: - Асутоо, - и он почти сонно поднял голову и посмотрел мне  в
глаза, и я удержала его взгляд. - А теперь скажи мне,  Асутоо,  брат  мой,
почему ты изгой?
     Это выглядело странно. Лицо у него  оставалось  мирным  и  ничего  не
выражающим, но взгляд был полон застывшего ужаса. Он не мог  вырваться  из
моего плена. Мои глаза были белыми змеями, уже парализовавшими  его  своим
ядом.
     - Я предал гостя, сидевшего у очага вождя моего.  Я  ел  с  ним  хлеб
дружбы, но все же отдал его в руки врагов. Жрецы крарла наложат за это  на
меня наказание во искупление, но они поймут нужду в содеянном.
     - Какую нужду, Асутоо, брат мой?
     - Никакой мужчина не может взять женщину-воина и пользоваться ею  как
женщиной, если она сама того не дозволит. Дарак взял ее без чести,  а  она
ушла с радостью. Он бы пролил всю ее кровь воина, не оказывая ей  никакого
почета. Я, Асутоо, сын вождя, никогда не позволил  бы  ей  скакать  в  бой
раньше меня, и не волок бы за поводья ее коня. И  он  одел  ее  в  женское
платье, словно любую девушку из шатров, в белое платье - даже ту,  которая
ехала с ним на колеснице. Он сделал из нее щит, из той, что  была  копьем.
Такого быть не должно. Я пошел следом, прячась в тенях, и по  небу  прошла
серебряная Звезда - колесница. Она послужила мне знаком.
     - Что же ты тогда сделал, Асутоо, брат мой?
     - Я нашел перед большими Скачками лучников купца  Распара.  Это  было
трудно, но я заставил его понять, кем был Дарак, и  он  не  помнил,  чтобы
кто-либо другой приводил в Анкурум караван целым и невредимым. В темнице у
Градоначальника сидело несколько людей Дарака, из них взяли двоих  и  жгли
их огнем, пока они не сказали правду. Распар  сказал,  что  сперва  должны
пройти скачки; Дарака они могли взять и на пиру, безоружным.  Я  попросил,
чтобы пощадили женщину-воина. Сперва он сказал, что это никак  невозможно,
но  потом  прислал  мне  известие,  что  это  все-таки  можно  сделать,  и
предписание Градоначальника...
     Он перестал говорить, уставясь мне в глаза.
     Мне сделалось холодно, так холодно, но я улыбнулась ему, хотя он и не
мог этого видеть за маской шайрина. А в ледяной  скорлупе  стучала  клювом
алая птица, пробиваясь на волю. Распар, наверное,  сохранил  бы  меня  для
себя, пожелай я остаться с ним, но Распару больше всего хотелось сохранить
свое доброе имя. Так он расплатился за оружие с севера.
     Я встала. Встал и Асутоо. Мы стояли лицом друг  к  другу,  совершенно
неподвижные и безмолвные, когда я поворачивала в руке клинок.
     -  Асутоо,  брат  мой,  -  заговорила  наконец  я,  -  мне   подобает
отблагодарить тебя.
     Скорлупа рассыпалась, и она  наполнила  меня,  растекаясь,  теплая  и
яркая, из моего нутра мне в легкие, сердце и мозг; а из мозга  в  руку,  в
кисть, в нож. Я ткнула им вперед и вниз, в пах, повернула и  вытащила.  Я,
которая помнила, как убивать  чисто,  воспользовалась  привилегией  своего
рода и забыла об этом. Он нагнулся вперед, застонав от  мучительной  боли,
пытаясь удержать руками кровь. Я прислонилась к стене пещеры и  наблюдала,
как он умирает. Это заняло немного времени.
     Затем я повернулась и вышла из пещеры, спустилась по склону  и  нашла
стреноженных лошадей, щиплющих мокрую от дождя траву. Ливень поубавился. Я
вытерла нож о мох и вложила его в ножны. Забравшись в седло,  я  легчайшим
давлением коленей направила коня вверх, к горам.
     Неподалеку от гребня я вдруг обернулась и посмотрела на темную  пасть
пещеры; из нее, казалось, извергался водопад, не белый,  а  красный.  Алая
птица во мне била теперь крылами и рвалась на волю. Она вырвалась из моего
рта в длинных кровавых потоках звука, и  конь  подо  мной,  перепугавшись,
понес вверх, вверх, все выше и выше, пока не показалось, что  мы  покинули
землю и полетели в ярко красное небо.




                               КНИГА ВТОРАЯ


                        ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЧЕРЕЗ КОЛЬЦО


                                    1

     Один за другим красные цветы  падали  из  моих  рук  в  темную  шахту
гробницы. На дне ее лежал мертвец.
     - Плачь, - говорили окружающие меня голоса. - Если  ты  заплачешь  он
будет жив.
     Но я не могла заплакать, хотя горло и глаза мои опалило от непролитых
слез. Он уже преображался - было слишком поздно. Он превратился в  зеленый
твердый материал, в человеческую фигуру из нефрита.
     - Карраказ, - сказала я во тьму. - Я здесь, Карраказ.
     Но Карраказ не приходил. Древний демон зла и  ненависти  спал  где-то
глубоко во мне, наглотавшись  крови  Шуллат,  деревень,  купцов  у  брода,
Эссандара и других на Сиркуниксе, но больше  всего  раздувшийся  от  крови
Асутоо.
     - Мы с тобой одно целое, ты и я, - так он сказал мне в Ки-уле.
     - Со Карраказ энорр, - прошептала я. - Я Карраказ.
     Я не знала, как именно попала туда, на то  высокое  гулкое  место.  Я
вспомнила в ужасе бежавшего подо мной степного коня, но потом... Вероятно,
я упала с него или он сбросил меня. Я находилась очень близко  к  небу;  я
скорее чувствовала это, чем знала, ибо лежала в черной  дыре  в  скале.  Я
говорю в дыре - полагаю, это была пещера, и тьма  была  настолько  густой,
что замыкала плотнее любого камня. Никакого света. И все же под  веками  у
меня свет: бледный, зеленый и красный. Не знаю, сколько я  пробыла  в  той
пещере,  наверно  целых  пятнадцать  дней.  Было  очень   холодно,   и   я
по-настоящему ни разу толком не приходила в сознание. Сны, галлюцинации  и
мрачная реальность перемешались между собой и растворялись друг  в  друге.
Не могу по-настоящему сказать, что я чувствовала. Могу лишь  вспомнить  ту
возникающую вновь и вновь фантазию, что, если я  только  смогу  заплакать,
Дарак вернется ко мне целым  и  невредимым,  и  каждый  раз  жгучие  слезы
почему-то не брызгали из глаз, а он превращался в Нефрит.


     Голоса, новые голоса. Не голоса у меня  в  голове,  а  чуждые  голоса
извне. Глухой голос, призывающий и нетерпеливый; более  высокий  и  мягкий
голос, пронзительный, держащийся чуть позади, но ненамного.  Потом  другие
звуки, безошибочные и отчетливые  в  темноте.  А  потом  недолгая  тишина.
Внезапно девушка испуганно зашептала:
     - Гар, Гар! Смотрю!
     Гар что-то крякнул.
     - Нет, животное. Вон там.
     Между ними возникла небольшая перебранка, а  затем  Гар  подвелся  на
ноги, рослый, лохматый, явно давно не мывшийся мужчина. Его  черная  тень,
чернее, чем окружающая меня тьма, упала мне на глаза.
     - Сиббос! - пробормотал  он  имя  какого-то  божества,  употребляемое
одновременно в качестве клятвы и ругательства. - Это парень, нет,  женщина
- женщина в маске.
     Девушка, подобрав юбки, взобралась к нему.
     - Она мертва.
     - Нет, вовсе не мертва, сука ты слепокурая. Я сниму эту маску.
     Его большая ручища потянулась к моему шайрину, и в  тот  же  миг  моя
собственная взметнулась и отбила его.  Он  выругался  и  отпрыгнул  назад,
пораженный, а девица завизжала.
     - Жива, спору нет, - пробормотал он. - Кто же ты тогда?
     - Никто, - отвечала я.
     - Просто, - заметил мужчина. И повернулся к выходу. Девушка  схватила
его за руку.
     - Ты не можешь так вот оставить ее здесь.
     - Почему бы и нет?
     Они спорили, пока мужчина, насвистывая, спускался к выходу из пещеры,
а девушка висела у него на руке. А  затем  внезапно  он  снова  выругался,
прошел широким шагом обратно и подмял меня. Он перекинул меня через плечо,
и то ли по злобе, то ли по неловкости  треснул  меня  головой  о  какой-то
выступ. Боль пронзила мне висок,  словно  укус  гадюки,  и  меня  швырнуло
обратно во тьму.


     Я думала, что нахожусь в стане, в ущелье.  Тот  же  дым  и  сумрачный
свет, а вокруг меня то, что походило на  скопище  шатров.  Жарилось  мясо,
бегали собаки, как будто пинки все еще удивляли  их.  Над  головой  что-то
постоянно скрипело - желтая дуга на темном фоне.
     - Не принести ли ей немного мяса? - спросил голос.
     - В таком состоянии она но сможет  есть  мясо;  только  похлебку  или
кашку. -  Это  говорил  старческий  голос,  и  вскоре  говорившая  старуха
склонилась надо мной. Ее было легко определить именно как старуху: лицо ее
избороздили морщины, покрывшиеся в свою очередь собственным слоем  морщин,
как песок после отлива моря. Кожа у  нее  пожелтела,  но  зубы  оставались
изумительно белыми  и  острыми,  походившими  на  зубы  мелкого  свирепого
зверька. Глаза у нее тоже были очень яркими, и  когда  она  двигалась,  то
напоминала змею, гибкую и сильную. Она склонилась надо мной, но я  закрыла
глаза.
     - А как насчет маски? - спрашивала девушка. -  Разве  ее  не  следует
снять?
     - Это шайрин, - ответила старуха. - Она степнячка. Они  считают,  что
если будут гололикими при ком-либо кроме собственных мужей, то умрут.
     Девица презрительно рассмеялась.
     - Смейся, смейся. Тебе никогда не вдалбливали с детства  такой  веры.
Ты видела когда-нибудь проклятого  человека?  Нет,  явно  не  видела.  Ну,
целительница налагает на него проклятие и говорит: "Через десять  дней  ты
падешь замертво". И человек уходит, настраиваясь на это, и на десятый день
он просто делает, что она говорит. Все дело  в  том,  во  что  ты  веришь,
девочка. И если она думает, что умрет, если окажется  без  маски,  то  нам
лучше оставить ее как есть.
     Я посмотрела на нее сквозь щелки глаз, на эту  хитрюгу,  которая  так
много знала. По легкому бессознательному нажиму, с которым она  произнесла
слово "целительница", я догадалась,  что  она  сама  принадлежит  к  этому
сословию. И теперь, когда она встала и отошла, я разглядела, где нахожусь.
Эго было ее жилище -  не  шатер,  а  фургон.  Пологи  были  распахнуты,  а
снаружи, под сводчатым потолком  черной  пещеры  горели  бивачные  костры,
жарилось  мясо  и  бегали  пинаемые  всеми  собаки.  Здесь  же  надо  мной
раскачивался светильник, а по парусиновым стенкам и  деревянным  распоркам
висели и шуршали  бусы,  и  высохшие  шкуры,  и  черепа  да  кости  мелких
животных. Я лежала  среди  ковров.  Девица  горбилась  у  жаровни,  где  в
железном котелке бурлило какое-то варево - но не еда. Старуха заняла  свое
место на деревянном сидении; у нее на коленях свернулась черная длинноухая
кошка.
     -  Вижу,  ты  очнулась,  -  проговорила  она.   Кошка   шевельнулась,
подергивая бархатными кончиками своих увенчанных кисточками ушей.  -  Есть
хочешь?
     - Как ты и сказала, - ответила я, - похлебку  или  кашку.  В  степных
племенах никто не ест мяса.
     -  Верно,  -  согласилась  старуха,  не  обратив   внимания   на   то
обстоятельство, что я прислушивалась намного дольше, чем она думала - или,
наверное, она и так это знала. Она  сделала  знак  девице,  и  та,  бросив
обжигающий взгляд в мою  сторону,  выпрыгнула  из  фургона,  заставив  его
закачаться.
     - Как я сюда попала? - спросила я, не столько желая выяснить, сколько
пытаясь отвлечь внимание старухи, которое казалось слишком  острым:  яркие
глаза пронзали как ножи,  совершенно  беспристрастные  и  в  то  же  время
совершенно беспощадные.
     - Гар пошел поразвлечься с какой-то девицей  в  верхние  пещеры.  Они
нашли тебя и принесли сюда. Откуда ты попала туда, это уж твои дела; я  об
этом не знаю.
     - Я - воин из степей, - солгала я. -  Мой  мужчина  погиб  в  уличной
драке в Анкуруме. Думаю, я ускакала в предгорья, но потеря ошеломила меня,
и я мало что помню. Полагаю, конь сбросил меня.
     Ее старое лицо оставалось безучастным. Она погладила кошку.
     - В Анкуруме? Ты теперь во многих милях от Анкурума. Ближе к  Саготе.
И выше, чем в предгорьях. Тут горы - Кольцо.
     - Чей это стан? - спросила я.
     - О,  собственно  ничей.  Хотя,  если  спросишь  кого  другого,  тебе
ответят, что мы люди Герета. Купеческий стан. Этот караван направляется  к
древним  городам  за  Кольцом  и  Водой.  Мы  путешествуем  вместе   из-за
разбойников.  В  горах  их  немного,   но   все-таки   попадаются,   перед
надвигающейся зимой они любят хорошенько запастись всем необходимым.
     - Вы везете оружие для межгородских войн?
     - Немножко. А в основном - продовольствие.  За  Водой  с  земледелием
неважно. Плохая бесплодная земля.
     Я ощутила во рту  горький,  как  полынь,  привкус  иронии.  Еще  один
караван; на этот раз неподдельный. И я в фургоне целительницы, я,  которая
тоже одно время была своеобразной целительницей.  И  они  ехали,  страшась
разбойников.
     Тут девица принесла клейкую кашу, но я не  смогла  ее  есть.  Старуха
заставила меня выпить какой-то отвар, горький, как ирония у меня во рту, и
я уснула.


     Я не помнила своих снов. По утрам  у  меня  была  тяжелая  голова  от
горького отвара, и все казалось смазанным  и  неопределенным.  Похоже,  мы
находились в горном ущелье, перебираясь  через  Кольцо,  но  теперь  стало
холоднее и за стенами пещер, где укрылись караванщики, четыре дня бушевала
гроза. Грозу было слышно, но звуки не казались естественными,  а  походили
на вой и царапанье какого-то огромного зверя, норовящего добраться до нас.
Через большую пещеру протекала свежая ледяная  вода,  и  костры  постоянно
горели, плюясь искрами и едким дымом.
     На второй день ко входу в фургон подошел мужчина в отороченном  мехом
плаще и в сопровождении пары подручных.
     - Уасти, - позвал он глухим важным голосом.
     Это явно было именем целительницы, так как та оставила свой  железный
котелок и раскрыла полог пошире.
     - Что?
     - "Что?" Разве со мной так разговаривают?
     - А как же еще, Герет-фургоновладелец, если я хочу узнать,  зачем  ты
пришел?
     Я без труда увидела, что Герет пришел  в  замешательство.  Он  привык
распоряжаться людьми, толкач и организатор, возможно очень даже  неглупый,
при всей своей ограниченности. Глаза у  него  были  слегка  навыкате,  что
кажется обычным для людей его типа; волосы редкие и кудрявые, а губы очень
красные и полные. Он негромко рассмеялся.
     - Снисхожу к твоему возрасту, Уасти. Старуха имеет право на грубость.
     - Совершенно верно, - согласилась Уасти. - Итак?
     - Итак, эта девушка, которую ты, как я слышал, взяла к себе в фургон,
- какая-то степная дикарка?
     Я  сидела  среди  ковров,  в  полусне,  в  бесцельном  и  отвлеченном
состоянии, но это пчелиное жало меня достало. Я поднялась, и в моих  ногах
в первый раз с тех пор, как  я  убежала  от  учиненного  мной  свежевания,
появилась сила.
     - Очень дикая дикарка, - я высунулась и наклонилась над ним,  держась
одной рукой за ближайшую распорку фургона,  а  другой  слегка  тронув  его
меховой воротник. - Ты слыхал о женщинах-воинах степных племен?  Я,  Герет
из фургонов, - одна из них.
     Герет, похоже, встревожился. Он издал несколько кратких звуков,  а  я
гадала, почему стоявшие позади него двое  не  бросились  выручать  его.  Я
взглянула на них,  и  один  откровенно  улыбался.  По-видимому,  Герет  не
пользовался большой популярностью. И все  же  рассмеяться  посмела  только
Уасти.
     - Отпусти его, девушка, пока он не промочил свои прекрасные штаны.
     Я отпустила. Герет побагровел и поправил плащ.
     - Я пришел, - чуть гортанно отрезал он,  -  сказать,  что  она  может
оставаться с нами при условии, что будет работать за еду и  прочие  блага.
Теперь же я думаю иначе.
     - Да ну? - обронила Уасти. - И  куда  же  она  пойдет?  Мы  высоко  в
Кольце, Герет, а теперь уж того и  гляди  пойдет  снег.  Разве  древнейший
закон путешественников не гласит: "Прими незнакомца, дабы тот не умер"?
     - Умрет? Эта? - скептически посмотрел на меня Герет. - Она  забралась
сюда по своей воле, вот пусть так же и спустится. Я не  потерплю  в  своем
караване никаких степняков.
     - Твоем караване? Надо будет не забыть передать твои слова  Ороллу  и
другим купцам. И не гляди на меня гневным взглядом,  Герет.  Вспомни,  что
болезней и неприятностей предстоит достаточно, чтобы ты поблагодарил меня,
когда я избавлю от них. А теперь хватит болтать о  Той-что-в-моем-фургоне.
О ней буду заботиться я, и тебя  беспокоить  не  стану.  Она  почти  вовсе
ничего не ест, так что тебе незачем мучиться бессонницей.
     Разъяренный Герет начал было еще что-то говорить.
     - Нет, - отрезала Уасти резко, как ножом. - Ты только не забывай, кто
я такая, прежде чем говорить, кто ты такой. Ты будешь рад,  что  поступил,
как я сказала, если на тебя нападет лихорадка и мне придется лечить ее.
     Таившаяся в ее словах угроза была недвусмысленной, и я в  первый  раз
ясно увидела, что сила целительницы заключалась в ее ремесле:  она  хорошо
им владела и заставляла всех помнить об этом.
     - Будь ты проклята! - выругался Герет, повернулся и убрался.
     Двое подручных почтительно приветствовали Уасти, и  зашагали  следом,
усмехаясь за спиной вожака караванщиков.



                                    2

     Итак, я теперь принадлежала Уасти, стала ее собственностью,  так  как
моя жизнь находилась в ее распоряжении. Но она, казалось, ничего  от  меня
не хотела. Все выглядело именно так.
     Она позволяла мне бродить, где пожелаю, через большую пещеру в пещеры
поменьше,  побыть  одной  в  сырой  темноте.  Я  привыкла  к  враждебности
караванщиков. Она была знакомой. Вскоре, если  ничего  не  случится,  они,
наверное, примут меня в свою среду. А сейчас они  немного  побаивались,  и
этого было достаточно. Когда я  возвращалась  к  фургону,  она  не  делала
замечаний по поводу моего возвращения или отсутствия, а  лишь  поглаживала
черную кошку и предлагала мне еду, которую  я  могла  либо  принять,  либо
отвергнуть, как пожелаю. Правда, девица - что верно, то верно  -  донимала
ее, ненавидела меня по разным причинам. Уасти глядела в мою сторону, чтобы
определить,  волнует  ли  меня  это,  а  потом  приказывала  ей  уйти  или
помолчать, или думать о другом. Девица, благоговевшая перед целительницей,
угрюмо повиновалась, но  однажды  вечером,  когда  Уасти  вышла  проведать
какого-то  больного  ребенка,  девица  явилась  и  застала  меня  одну.  Я
смешивала какие-то травы, о чем меня  попросила  старуха.  Для  меня  было
внове выполнять поручения, но  я  едва  ли  могла  отказать.  Я  бесцельно
занималась этим: щепотку того, щепотку сего, зеленые, коричневые  и  серые
ингредиенты, - когда девица прошла через полог и подбежала прямо ко мне.
     - Ты! Кто тебе позволил соваться в это? -  завизжала  она.  Это  явно
было ее делом, и ей не понравилась  такая  конкуренция.  Тут  мне  кое-что
пришло в голову, но в тот момент у меня не было времени  думать  об  этом.
Все травы рассыпались, а  она  драла  мне  волосы,  колотила  по  груди  и
пыталась цапнуть ногтями, но те были короткими  и  не  причинили  большого
вреда. Она превосходила меня ростом и весом, но я обладала большей  силой,
а она на это не рассчитывала. Я сжала ей руки, а потом обхватила за талию,
открыла полог и вышвырнула ее. Летела она недалеко, и  я  нацелила  ее  на
кучу ковров, сваленных сушиться у костра, но от удара у нее, надо  думать,
все кости застучали. Она завопила и завыла, и на ее крики сбежалось  много
женщин и несколько мужчин.
     Казалось,  мне  грозила  беда,  когда  раздался  холодноватый  голос,
потрескивающий как змеиная кожа в сухих тростниках.
     - Что же стряслось? Изнасилование или ко мне в фургон забрался волк?
     Воцарилось молчание, толпа расступилась и пропустила Уасти. Никто  не
говорил и не пытался остановить ее, когда она  подошла  к  коврам,  девица
подняла руку и коснулась се запястья.
     - Целительница! Она смешивала травы "Дарители жизни" - я видела.
     - Ну и что? Я попросила ее об этом.
     - Попросила ее?.. Но это же была моя  работа,  -  взвыла,  побледнев,
девица.
     - Значит, она больше не твоя, нахалка. Отныне можешь приносить еду  и
воду, и не более.
     - Целительница! - завопила девица, хватая ос теперь за рукав.
     Уасти отцепила ее.
     - Если я решу по-иному, то скажу тебе, - сказала Уасти. -  А  до  тех
пор - ты только кухарка.
     Девица скорчилась в комок и зарыдала.
     Я очень рассердилась на Уасти, так как поняла, что было у нее на  уме
- лишить работы того, кто в ней нуждался, и дать ее тому, кто ее не желал.
Она вошла в фургон, бросила свою сумку с зельями и уселась  на  деревянный
пол.
     Я села у полога и спросила ее:
     - Зачем это делать? Она же много лет служила тебе  и  училась  твоему
ремеслу.
     - Зачем? Затем, что она дура и  слюнтяйка.  Много  лет,  говоришь?  С
двенадцатилетнего возраста, всего пять лет, и усвоила она немного.  У  нее
нет к этому природных способностей. И в пальцах ее нет Прикосновения. Я уж
думала, что ничего лучшего все равно не подвернется.
     - До недавних дней, - уточнила я.
     Уасти неопределенно пошевелила руками.
     - Это еще надо посмотреть.
     Черная кошка потерлась об меня по пути на свое законное место  у  нее
на коленях.
     - Кошке ты понравилась, - заметила Уасти. - Та, другая, ей никогда не
нравилась.
     - Уасти, - возразила я, - я не целительница.
     - Не целительница? О, да А камень - не  камень,  а  море  сделано  из
черного пива и люди бегают задом наперед.
     - Уасти, я не целительница.
     - Ты странная, - поправила меня она. - В глазах у тебя  больше  силы,
чем в пальцах, а в твоих пальцах больше силы, чем в моих, и ты  позволяешь
ей пропадать втуне.
     - Нет у меня никакой силы.
     - Но тебе уже доводилось исцелять. Да, я знаю об  этом.  Я  чувствую,
как от тебя _п_а_х_н_е_т_ этим.
     - Не исцеляла я. Все делала их вера в то, что я могу исцелить,  а  не
то, что я предпринимала.
     Я произнесла это прежде, чем успела  удержать  вырвавшиеся  слова,  и
Уасти чуть улыбнулась, довольная, что я связала  себя  признанием.  Тут  я
очень рассердилась, и вся боль, страх и ошеломленность  дружно  обрушились
на меня. Кому  как  не  мне  знать,  что  показывая  другому  его  страхи,
обнаруживаешь и собственные? Однако я тут  ничего  не  могла  поделать.  В
фургоне было темно, пологи опущены, блестели только яркие глаза  Уасти  да
яркие глаза кошки - два над двумя.
     - Уасти, целительница, - сказала я, и голос мой был  бледным  твердым
лучом, пронзившим эту темноту. - Я вышла из чрева земли и жила с людьми  в
приданном мне ими облике,  которого  я  не  выбирала.  Я  была  богиней  и
целительницей, разбойницей и воином, а также лучницей  и  возлюбленной,  и
пострадала за все это, и  мужчины  и  женщины,  загнавшие  меня  в  тиски,
причинившие мне страдания, тоже пострадали из-за меня. Я  не  буду  больше
бегать между оглоблями. Я должна принадлежать самой себе и никому другому.
Я должна найти сородичей моей души прежде, чем меня испортит  засевшее  во
мне черное влечение. Ты понимаешь, Уасти караванного народа?
     Две пары бусинок из яркого льда  молча  глядят  на  меня  в  ответ  -
бесформенное существо, видящее, ждущее.
     - Смотри, Уасти, - я подтащила жаровню поближе к себе  и  разворошила
угли, а потом оттянула с лица шайрин.
     При мерцании углей я видела, как сжалось старушечье  лицо  Уасти,  на
котором вдруг еще резче проступили морщины. Кошка ощетинилась и  вскочила,
плюясь, прижав уши к голове.
     - Да, Уасти, - сказала я, - теперь ты видишь.
     Я снова надела маску и уселась, гляди на него.
     Какой-то миг  она  не  двигалась,  а  потом  успокоила  кошку,  и  ее
собственное лицо ничего не выражало.
     - И впрямь вижу. Больше, чем ты думаешь, дочь Сгинувших.
     При этом имени я съежилась, но она подняла руку.
     - Подойди сюда, Пропащая. - И я подошла и  опустилась  перед  ней  на
колени, потому что ничего иного я сделать не могла, а кошка спрыгнула с ее
колен и убежала куда-то, чтобы укрыться от меня.
     - Да, - сказала Уасти. - Знаю я немного. Только легенду, но легенда -
дым от костра, а дерево, пожираемое огнем, - это сущность.  Когда  я  была
маленькой, много-премного лет назад, односельчане увидели, что  я  обладаю
целительным Прикосновением. Моя  деревня  отправила  меня  жить  к  дикому
народу в горах, и там я научилась своему ремеслу. Это были странные  люди,
скитальцы, они кочевали с места на место, но  верили,  что  обладают  оком
бога, великого бога, более великого, чем любой другой, и  куда  б  они  ни
шли, всюду возили с собой шкатулку из желтого металла, а  в  той  шкатулке
хранилась Книга. Она  была  написана  на  незнакомом  языке,  и  некоторые
старики утверждали, что умели читать ее, но  я  в  этом  не  уверена.  Они
жевали траву, которого выращивали в горшочках с землей,  лежали  в  темных
местах и грезили о Книге. Но легенды о древней сгинувшей расе  они  знали.
На обложке той Книги была надпись. Обложка была золотой,  и  рубчики  тоже
золотыми, но я никогда не видела ничего, кроме  надписи.  Они  никогда  не
позволяли женщине заглянуть в нее. - Уасти откинула в сторону ковры,  мяла
железяку, которой она ворошила  угли  в  жаровне,  и  сыпанула  чем-то  из
открытого сосуда на голый пол.  И  начертала  раскаленным  металлом  такие
слова:
     БЕФЕЗ ТЕ-АМ
     А затем взглянула на меня.
     - Ну, Пропащая?
     Слова, столь близкие мне в рассыпанной  ею  зеленой  пыли,  негромкие
из-за их силы - какими  же  новыми  и  чуждыми  они  казались,  ибо  я  не
почувствовала в них никакого зла, только великую печаль.
     - Здесь истина, - прочла я.
     - Они называли ее Книгой Истинного  Слова,  -  сказала  Уасти.  -  Ее
продиктовал их бог, но легенды знали  лучше,  и  целительницы  тоже  знали
лучше. Вот так узнала и я.



                                    3

     Я думала, что была одним целым  с  Дараком  по-своему,  забывая,  что
единство приходит не только  от  тела.  Теперь  я  стала  одним  целым  со
странной  старухой  караванного  народа,   благодаря   почти   неощутимому
процессу, проистекающему из понимания.
     День спустя, после того  как  мы  поговорили  друг  с  другом,  гроза
прекратилась и караван  поспешил  дальше.  Время  года  было  поздним  для
путешествия, снегопады приблизились  вплотную,  таясь  за  беловато-серыми
небесами,  усеянными  сгустками  туч.  Фургоном  нашим  и  тянувшими   его
лохматыми лошадьми правил какой-то паренек. Уасти часто вылезала  пройтись
пешком, и я шла вместе с ней. Она была очень подвижной и сильной, и  холод
соскальзывал с нее, как вода с  панциря  черепахи.  Я  не  видела  девицу,
бывшую ученицей Уасти, за исключением тех случаев, когда она приносила  ей
еду. На меня она не смотрела, только на Уасти, умоляюще, как собачонка.
     Но все это было мелочью по сравнению с единством.
     На самом  деле  рассказала  она  мне  не  так  уж  и  много,  но  она
з_н_а_л_а_, и это было для меня чудесным раскрепощением. Легенды,  которые
они рассказали ей, те странные дикари и дикарки  из  варварского  племени,
где  она  научилась  своему  искусству  исцеления,   были   многоцветными,
многогранными и, как бывает со всякими легендами,  их  требовалось  читать
между  строк,  рассматривать  скептически,  но  не   переусердствовать   в
скептицизме,  просеивая,  отвергая,  ища.  Когда-то  существовала  раса  -
Сгинувшие, называла их Книга племени - великая  раса,  достигшая  большого
мастерства в применении Силы, раса гениальных целителей и  магов.  Но  ими
овладело Зло и съело их, а потом опять отрыгнуло в новом  обличье.  И  они
властвовали, дыша злобой, ненавистью и порчей.  В  конечном  итоге  пришла
болезнь, безымянная и  все  же  ужасная,  и  они  умирали  в  самих  актах
наслаждения, которые и навлекли на них  проклятие.  Некоторых  погребли  в
великолепных мавзолеях их предков, другие, поскольку не  осталось  никого,
кто мог бы похоронить их, сгнили в своих дворцах и  стали  наконец  белыми
костями среди белых костей своих городов, а потом рассыпались даже  кости.
И так их больше не стало на свете. Но Книга, по крайней  мере,  по  словам
жрецов, утверждала в своем надрывном крике, что древняя раса  состояла  не
только из зла  и  ненависти.  Ее  символом  был  Феникс,  огненная  птица,
восставшая из собственного пепла. Будет второе пришествие - боги и  богини
снова будут разгуливать по земле.
     Не знаю, считала ли меня Уасти одной из второго  пришествия.  Во  мне
определенно было немного от богини. Она никогда  не  спрашивала  меня,  ни
откуда я явилась, ни что я знаю, и я никогда не  рассказывала  ей  больше,
чем в тот день, когда сорвала с лица шайрин.
     Уасти начала  обучать  меня  своему  искусству,  на  свой  лад  очень
простому и скромному, и душа моя отозвалась: я  хотела  -  мне  _н_у_ж_н_о
было узнать.
     Караванщики начали принимать меня  в  свою  среду.  Теперь,  когда  я
ходила среди них вместе с Уасти, они почти не замечали  меня,  а  раз  или
два, когда я одна уходила подальше от фургонов, ко мне подходили  люди  из
пещер, где они укрывались на ночь, и просили передать Уасти то-то и то-то.
А однажды  я  нашла  заблудившуюся  в  каких-то  пещерных  ходах  плачущую
девочку, и когда я вывела ее  обратно  к  свету  костра,  она  шла,  очень
доверчиво и вложив свою ладонь и мою. Я не из тех, кто обожает детей,  для
этого во мне  мало  общего  с  обычной  женщиной,  но  доверие  ребенка  -
замечательный комплимент, и оно тронуло меня.
     Той ночью я молча плакала по Дараку в фургоне, и хотя  я  молчала,  я
знала, что Уасти услышала  мое  горе,  но  она  не  подошла  спросить  или
утешать, зная в мудрости своей, что она ничего не может сделать.
     На следующий день стало лучше.
     О, да, он всегда будет там,  во  мне,  у  меня  есть  веские  причины
помнить, но это как старая рана - ноет только в  определенные  моменты,  а
потом вполне свыкаешься с ней.


     На восьмой день после того, как я присоединилась к ним, начал  падать
снег, густой и белый.
     Ущелье было узким, скалы со всех сторон тянулись ввысь, уходя в  свои
собственные серые дали. Снегопады в конце  концов  закроют  путь,  обрушив
вниз валуны и лавины мелких камней и вырванных сосен.  Да  и  волки  стали
наведываться к нам, как только на землю  опустилось  белое  покрывало.  Не
очень крупные, беловатого цвета, с огненными глазами.  Они  изводили  нас,
словно спрятавшаяся среди скал армии. Детей, больных или  слабых  накрепко
закрывали в фургонах так же, как и запасы пищи. По  краям  каравана  ехали
всадники, державшие горящие смоляные факелы, которыми они и тыкали в морды
волков. Но лошадям наши новые попутчики не понравились, и время  это  было
утомительным, шумным, раздражающим.
     При всем том, что караван официально возглавляли самые важные ехавшие
с ним купцы - Оролл, Герет  и  двое-трое  других  -  в  нем  отсутствовала
организованность и возникали постоянные споры между  лидерами.  Я  гадала,
как  они  вообще  сумеют  переправиться  через  Кольцо  при  столь  быстро
надвигающихся снегопаде, ведь этот снегопад  мог  быть  только  первым  из
многих. Уасти объяснила мне, что  скоро  будет  туннель,  пробитый  сквозь
скальную толщу самой горы, - укрытый от снегов черный  проход,  высеченный
давным-давно. Она не сказала, что проложили его люди, рабы  Древней  расы,
но я  думала,  что  это  сделали  именно  они.  Теперь  среди  фургонщиков
разразился спор о том, следует ли нам прорываться к нему  или  укрыться  в
какой-нибудь пещере до  тех  пор,  пока  не  наступит  короткая  оттепель,
которая обычно бывает после первого снегопада.  Герет  и  еще  один  вожак
стояли за пережидание, а Оролл и остальные предлагали торопиться. Довольно
скоро караван раскололся на фракции. Пошли драки, и Уасти пришлось  лечить
разбитые носы и сломанные костяшки пальцев. Наконец, в  убежище  пещеры  с
высокими сугробами снега снаружи и горящими у  входа  кострами,  чтобы  не
впускать воющих волков, вожаки явились к Уасти и  потребовали,  чтобы  она
прочла предзнаменования.
     У людей всегда так: они забывают о богах, пока не попадут в  беду,  и
уж тогда обращаются к ним с внезапным рвением и  верой.  Бог  караванщиков
был маленьким белым кумиром, грубо высеченным  и  всего  в  фут  с  чем-то
высотой. Его везли в фургоне с пряностями, и поэтому от него так и  разило
целебными травами, корицей, мускусом и  перцем,  когда  чихающие  грузчики
поставили его в самом конце пещеры. Они называли ею  Сиббосом,  и  он  был
богочеловеком. У караванщиков имелась  специальная  красно-желтая  мантия,
которую они теперь вынесли и надели на него вместе с ожерельями,  кольцами
и цветными бусами. У него было ничего не выражающее, нераскрашенное лицо и
никакой  особой  ауры  от  него  не  исходило,  так  как  поклонялись  ему
недостаточно часто, чтобы он ее обрел, как  бывает  с  огромными  статуями
храмовых богов, которых страшатся и призывают круглый год.
     После того как Герет и его люди ушли, Уасти повернулась и сказала:
     - Стара я для такой работы. Ею займешься ты.
     Мне совсем не хотелось связываться с их религией, о чем я  и  сказала
ей. Я думала, что она понимала мои потребности и антипатии.
     - Да, - согласилась она, - но я также понимаю, что на своем  пути  ты
должна получить власть над другими. Это твое  наследие,  и  ты  не  можешь
вечно шарахаться от него. Здесь же власть небольшая, и ты  должна  принять
ее и научиться управлять как другими, так и собой.
     Затем она достала черное платье с  длинными  рукавами  и  стягивающим
талию черным поясом и заставила меня надеть его. Оно принадлежало  ей,  но
она была женщиной стройной и маленькой, и оно подошло мне, наверное,  даже
слишком хорошо. Потом я молча стояла, пока она  втолковывала  мне,  что  я
должна делать, странная  фигура,  белые  руки,  ступни  и  волосы,  черная
маска-лицо и черное тело. Она вложила мне в руки необходимые вещи, открыла
полог и велела мне идти.
     Я вышла из скопления  фургонов  в  круглое  сводчатое  брюхо  пещеры.
Красный свет костра и дым набросили на него завесу,  подобную  колышущимся
вуалям из газовой ткани, и сквозь эту завесу я увидела их всех,  притихших
и ждущих: бледные, внимательные лица, внезапно обратившиеся к богу  и  его
жрецу.
     Когда все увидели, что пришла не целительница, а степнячка, то ахнули
и негромко зароптали, но они слишком настроились  благоговеть  перед  этим
удобным богом, чтобы устраивать сейчас сцену прямо у него на глазах.
     Казалось, я так часто играла эту роль: море  глядящих  во  все  глаза
лиц, сосредоточенных на мне - в деревне, в горном стане, в Анкуруме, когда
ревел Сиркуникс, и позже на пиршестве  Победителей.  Но  этот  случай  был
иным. В деревне я не хотела власти над ними, или думала, что не хотела;  в
ущелье лица были враждебными. А теперь наблюдалось  выражение  ожидания  и
покорности - не неистовство стадиона, а тихий  сон-транс  веры.  При  виде
этого во мне что-то шевельнулось, так как я  поняла,  что  они  у  меня  в
руках. Я стояла совершенно неподвижно в своем черно-белом платье, держа  в
руках медные предметы, а потом пошла между  ними  к  богу.  И  засмеялась,
обращаясь к богу, когда шла к нему. _Т_ы_ - _ч_т_о _т_ы _т_а_к_о_е_? И  он
мне не ответил, ибо здесь властвовал жрец, а не бог, бедный пустой камень.
     С легким лязгом я расставила  перед  ним  медную  утварь.  Насыпав  в
круглую чашу на треноге порошок ладана, я  воскурила  его,  сунув  вощеный
фитиль в уже горевший в жаровне огонь. Повалил дым, голубой и  насыщенный.
Я подняла руки, словно в молитве, и услышала позади  ответное  бормотание.
Затем я бросила сушеные зерна, красные, коричневые  и  черные,  и  изучила
образованный ими на каменном выступе перед Сиббосом узор. Дело здесь не  в
мистике.  Просто  видишь  то,  что  считаешь  разумным  увидеть,  или   же
истолковываешь увиденное так,  чтобы  значение  получалось  именно  такое,
какое тебе хочется. Я различила извилистую фигуру, красную среди  черного,
черную фигуру, довольно похожую на собаку, и изогнутую дугой фигуру,  тоже
черную. Поэтому я повернулась к ним и истолковала увиденное.
     - Дорога, волк и арочный вход.  Сиббос  велит  вам  идти  дальше,  по
дороге к горному туннелю, не страшась ни волков, ни снега.
     Уасти объяснила мне, что так будет лучше всего - оттепель  не  всегда
бывает  добра  или  пунктуальна,  и  предложение  Герета  могло  оказаться
опасней, чем прорыв через снега. Но если бы дело обстояло иначе, я  вполне
могла бы сказать, что  волк  преграждал  нам  дорогу,  указывая,  что  нам
следует оставаться в укрытии пещеры - увиденного мной арочного входа.
     Вслед за тем подошли Оролл,  Герет  и  несколько  других,  и  я  дала
каждому из них по маленькому закрытому медному  сосуду.  Герет  беспокойно
посмотрел на меня, но сосудик взял и ничего не сказал, однако глаза у него
часто вспыхивали. Я подняла щипцами чашу с ладаном и высыпала содержимое к
их ногам. А затем коснулась каждого сосуда, одного  за  другим.  И  каждый
державший сосуд открыл его и извлек  то,  что  находилось  внутри.  Каждый
предмет - очень маленький, но символ, и считается, что их значение следует
читать в порядке, в  котором  они  извлекаются.  Сперва  появился  красный
глиняный диск, символизирующий солнце, а  после  этого  черный  деревянный
прямоугольник, означающий неудачу. После них белая бусина, символизирующая
снег, зеленая бусина, обозначавшая теплую  погоду,  желтый  овал  удачи  и
голубой круг, внутри которого вырезан еще один круг, означающий,  что  бог
доволен.
     Сосудов этих всего двадцать с чем-то, и целительница должна  принести
их все и раздать наобум - бог, естественно, направит ее руку. Однако,  эти
сосуды нетрудно пометить так, чтобы опознавать  -  крошечная  царапина  на
меди, ощутимая для  чувствительной  руки  -  и  все  же  в  этом  не  было
надобности. Ведь значение-то можно вывернуть, как тебе  заблагорассудится.
Сегодня оно было таким: Сиббос говорил нам, что ожидание оттепели - солнца
- приведет к неудаче, поскольку будут сильные снегопады и никакой  хорошей
погоды. Удача придет, если мы положимся на помощь Сиббоса и поедем  дальше
к туннелю. Было бы так же  просто  сказать:  ждите  оттепели,  пробиваться
через сугробы - к неудаче. Настанет хорошая погода - и придет удача, и бог
улыбнется нам.
     Тем не менее, истолкование целительницы является окончательным.
     Оролл и  другие,  хотевшие  двигаться  дальше,  хмыкнули  и  кивнули.
Прочие, похоже, помрачнели. Выступить посмел только Герет.
     - Я не согласен с таким прочтением. Его должна была  провести  Уасти.
Эта девушка - не настоящая вещунья. Я не доверяю ее суждению.
     В пещере воцарилась напряженная тишина. Лишь потрескивали  поленья  в
кострах.
     - Ты споришь со своим богом, Герет? - спросила я.
     - Не с богом, а с тобой.
     Пора уж мне покончить с его смутьянством. Я посмотрела на него, и его
глаза не могли вырваться из  прочного  плена  моих.  Все  произошло  очень
быстро, и я знала, что он в моей власти.
     - В таком случае, Герет, - заявила я, - ты гневишь  Сиббоса.  Поставь
его сосуд, пока он не сжег тебе руку в своей ярости.
     Герет почти сразу же заорал и выронил медный кувшинчик. Ладонь у него
покраснела и  покрылась  волдырями.  Раздался  крик  изумления,  несколько
взвизгнув, и началась толкотня, когда стоявшие поодаль пытались  выяснить,
что случилось. Я обмакнула пальцы в чашу  с  водой  и  брызнула  несколько
капель на лицо Герета. Тот сразу очнулся и схватился за свою  руку.  Оролл
кивнул мне.
     - Воистину, Уасти сделала хороший выбор. У тебя есть истинное  знание
бога. Глупец, кто сомневается в этом.
     Он посторонился, давая мне пройти.  Я  прошла  между  расступившимися
передо мной караванщиками и вернулась к фургону.
     Я расставила утварь по местам. Уасти сидела в своем кресле совершенно
неподвижно, ее глаза слегка блестели во мраке.
     - Сделано, - доложила я.
     Она  не  ответила.  И  тут  я  увидала  у  нее  на   горле   странное
кроваво-красное ожерелье. Испытанный мной ужас был  совершенно  невыразим.
Мне хотелось кричать и кричать, но я  каким-то  образом  удержала  крик  в
себе, как рвоту. Мне на миг подумалось, что в фургон забрался дикий зверь,
но никакой зверь не выполнил бы так аккуратно подобной работы. Крови  было
много, я уже покрылась ею, в неведении ступая по  ней.  А  потом  поднялся
крик, и сперва я подумала, что мой. Но он был чужим. Прислуживавшая  Уасти
девица бежала по проходам между фургонами, крича и плача, и рвала на  себе
волосы. К ней сбегались мужчины  и  женщины  и  бежали  с  ней  обратно  к
фургону. Они распахнули пологи, и в нас вонзился свет, в Уасти и в меня.
     - Это она! Она! - взвыла девица в истерике от злобы, ярости  и  ужаса
перед тем, что она сделала. - Взгляните на нее, она покрыта кровью старой!
Кровопийца!
     Ее неистовство охватило толпу как пламя сухую траву.  Набросились  на
меня исключительно женщины. Меня вытащили из фургона, опрокинув ничком,  а
затем  перевернули  на  спину.  Было  ощущение  множества  рук,   пальцев,
вцепившихся мне в волосы и одежду, стискивающихся, впиваясь  в  мое  тело,
сплошной туман лиц, зверских и сосредоточенных. Меня  душили  и  ослепляли
панический страх и шок, и я жала,  что  вот  теперь  мне  в  конце  концов
придется умереть. Удары, обрушивающиеся на меня  вновь  и  вновь,  соленый
привкус крови во  рту  от  выбитого  зуба.  Казалось,  не  имело  большого
значения, что они повредят, если мне  все  равно  предстоит  умереть  -  я
хотела только потерять сознание и не чувствовать больше этого.
     Но я не могла  совершенно  отключиться.  Где-то  за  туманом  боли  я
услышала смутный рев сердитых мужских голосов, а потом пронзительные крики
женщин, и внезапно напавших на  меня  оттащили  и  отшвырнули  и  сторону.
Теперь меня держали сильные, грубые, но помогающие руки. Меня подняли -  я
мельком увидела лица, и особенно одно  из  них,  полное  красногубое  лицо
Герета - и с удивлением обнаружила, что спасли меня именно его люди, а  не
подручные Оролла.


     Эго был его фургон, богато украшенный и  довольно  плохо  прибранный.
Над головой два светильника, выглядящих зеленовато-золотыми  сквозь  щелки
моих век, уже распухших  к  закрывающихся.  Я  потрогала  языком  зуб,  он
неприятно шатался. И все же я теперь достаточно знала,  чтобы  понимать  -
если я оставлю его в покое, к утру он снова врастет в свое гнездо. Что  же
касается моего тела, то платье изодрали в  клочья,  оставив  одни  дыры  и
разрывы, обнажив одну грудь и ноги. Кожа побагровела от  кровоподтеков,  а
голова зверски болела от выдранных клочьев волос.
     Снаружи фургона я все еще слышала крики и вопли,  но  они  постепенно
стихали.
     Я лежала и ждала Герета.
     Когда он вошел, я мельком увидела  сквозь  полог  кольцо  его  людей,
охранявших фургон.
     - Ну, - сказал он, посмеиваясь. - Неважное зрелище, совсем  неважное.
Здорово они тебя потрепали,  женщина-воин.  Что  теперь  сказало  бы  твое
племя, а? Воин, не сумевший отбиться даже от стайки девчонок.
     Я не потрудилась ответить;  кроме  того,  это  причинило  бы  слишком
сильную боль.
     Он опустил светильники  на  цепочках  и  подкрутил  им  фитили.  Свет
сделался очень тусклым и сумрачным, но я все еще достаточно видела,  чтобы
знать, когда он снял с себя плащ и стащил лосины, и направился  ко  мне  с
болтающимся разъяренным мужеством. Он содрал остатки платья, но не  тронул
шайрин. Этот субъект нисколько не интересовался лицами. И у него также  не
нашлось времени заметить еще что-либо.
     Закончив, он откатился в сторону и лежал на спине.
     - Эй ты, - сказал он, - степная кобыла. Сообрази наконец,  что  Герет
объездил тебя. Я знаю, что ты недостаточно сильна,  чтобы  наброситься  на
меня, но на случай, если ты думаешь иначе, снаружи стоят двадцать человек,
и мне стоит только крикнуть.
     Я гадала, сколько в этом правды, вспоминая  тот  первый  день  и  как
подручные усмехались при виде его неловкости. Но, наверное, в этот раз  он
лучше подобрал себе охрану.
     - Я тебя не изувечу, - сумела произнести я.
     Он выругался.
     - Ты хоть понимаешь, что они тебя прикончат за убийство старой  суки?
И  к  тому  же  не  самым  приятным  образом.  Женщины  очень  ценят  свою
целительницу. Возможно, мне и удастся спасти твою шкуру - то, что  они  от
нее оставили. Но я спрашиваю себя,  стоит  ли.  Не  знаю,  как  ты  сумела
проделать тот фокус с медью, но мне он совсем не понравился.
     Меня клонило в сон. Я научилась укрываться там, где находила укрытие,
и знала теперь, что надо сделать. Уасти научила меня чему-то большему, чем
искусство глаза и руки, которое и так  уже  дремало  во  мне,  хотя  и  не
развитое тренировкой. И я не скорбела по Уасти, так как она  не  нуждалась
ни в жалости, ни в печали даже в смерти. Ее лицо над  перерезанным  горлом
было спокойным и безмолвным.
     И ее месть уже близилась.



                                    4

     Я  проснулась  рано,  чувствуя  наступление  дня  без  всякой  помощи
обоняния или зрения, там, где мы засели как в норе. Пока я  изучала  себя,
Герет храпел, лежа на спине, в пьяном забытье. Я исцелилась. Только  самые
глубокие царапины и порезы  оставили  слабые  розовато-лиловые  шрамы,  но
прежде чем закончится день, исчезнут и  они.  Зуб  во  рту  сидел  прочно.
Пропали даже прорехи в волосах.
     Я взяла стоявший в фургоне Герета кувшин с ледяной водой и обтерлась,
не заботясь о том, какие лужи образовались на его одеялах. Взяв  щетку  из
свиной щетины, которой он скреб свои жидкие кудри, я расчесала собственные
волосы. Вслед за тем я порылась в его сундуке с одеждой  и  нашла  зеленый
плащ с застежками спереди и отверстиями для рук. Он  сидел  на  мне  очень
свободно, но не был чересчур длинным, так как этот вожак караванщиков  был
человеком невысоким, приземистым.
     Почувствовав себя готовой, я подошла к нему и пнула его в бок.
     Он крякнул и проснулся. Глаза его сразу же  сосредоточились  на  мне,
затуманенные, сердитые глаза навыкате.
     - Это ты, да? Чего же тебе надо?
     - Встань, - велела я. - Пойди скажи караванщикам, что Сиббос  требует
правосудия за преступление против целительницы.
     Он  недоверчиво  рассмеялся  и  перевернулся,  приготовившись   снова
уснуть. Я взяла кувшин и вылила ему на голову  остатки  ледяной  воды.  Он
сразу же вскочил, отплевываясь от воды и ярости. Еще миг, и он поднялся на
ноги, с руганью надвигаясь на меня, с руками, готовыми  оставить  от  меня
мокрое место. Но он смотрел мне в лицо. Я  почувствовала,  как  мои  глаза
расширяются, чтобы поглотить Герета и его жалкое маленькое сознание; и  он
тут  же  остановился  как  вкопанный,  с  отвисшей  челюстью,  неподвижным
взглядом и все еще поднятыми руками.
     - А теперь, Герет, - сказала я, - тебе пора узнать,  что  я  нахожусь
под защитой Сиббоса. Ты обесчестил меня и должен быть за это  наказан.  О,
Сиббос! - воскликнула я. - Накажи этого человека.
     Я подождала с миг, и Герет начал стонать. Я сказала:
     - Бог поднес огонь к подошвам твоих ног. Они горят.
     И почти сразу же лицо у него исказилось от боли. Он заорал и завопил,
подпрыгивая  на  месте,  хватаясь  за  ступни  в  тщетных  попытках  сбить
несуществующее пламя.
     Я наблюдала за ним, а затем сказала:
     - Я заступилась за тебя перед богом, и он погасил огонь.
     Тихо вскрикивая от расстройства, Герет бессильно опустился на  мокрые
одеяла.
     - Теперь есть только прохлада и никакой боли, - уведомила я его, и он
зарыдал от облегчения. - Но в следующий раз, -  добавила  и,  -  наказание
будет более суровым и длительным.  Мой  хранитель,  Сиббос,  гневается  на
тебя. В будущем ты должен делать, что я тебе говорю, и не противиться мне.
А теперь проснись, и не забудь.
     Затем я подошла к нему и похлопала его по щекам.  Транс  покинул  его
глаза, но он все помнил и  теперь  в  них  таилось  выражение  предельного
ужаса.
     - Ты будешь мне повиноваться, Герет, - сказала я ему.
     - Да, степнячка. Да.
     - Не степнячка. Теперь и  Уасти,  ваша  целительница.  Ступай,  скажи
караванщикам, что Сиббос разгневан и требует суда. Скажи им, что он  будет
испытывать огнем.
     Он встал, завернулся в плащ и ушел нетвердой походкой.
     Все казалось тогда таким легким, но меня вдруг охватил страх,  что  я
забыла какую-то жизненно важную деталь, и мой план  не  сработает.  Но  он
обязательно должен сработать.
     Я уже взяла себе ее имя, и это привяжет их ко  мне  ее  узами.  Через
некоторое время они перестанут  замечать  разницу  между  нами,  словно  я
всегда была их целительницей. Что же касается испытания  огнем,  то  такое
зрелище им должно понравиться. Им  очень  захочется  увидеть,  как  убийца
корчится от боли, и поэтому они удержатся от разрывания меня на части, так
как это испортит развлечение.
     Отсутствовал Герет долго, и шум  снаружи  сбивал  с  толку.  Наконец,
явились пятеро его людей и знаком  велели  мне  выйти.  Я  пошла  с  ними,
удаляясь от убежища.
     Толпа стояла там, где и раньше, и все же совсем иная. Они  толкались,
ненавидя меня. Несколько женщин  выкрикнули  проклятья,  но,  насколько  я
могла судить, на меня они не нападут.
     Мы дошли до конца пещеры, где все еще стоял  бог  в  красно-желтом  и
драгоценностях. Герет тоже стоял  там,  пожелтевший  и  нервный.  Когда  я
подошла, он кивнул.
     - Я им передал.
     - Хорошо, - сказала я. - А теперь распорядись принести тело  Уасти  в
ее деревянном кресле и поместить его перед богом.
     Герет сделал, как я сказала, и поднялся громкий  ропот.  Женщины  уже
перевязали шею,  омыли  ее  тело,  одев  его  в  черные  одежды  со  всеми
побрякушками и бусами, а потом прилепили к  векам  круглые  черные  диски,
чтобы держать их закрытыми. Все это диктовалось их традицией, делалось  из
страха. Они страшились  духов  умерших,  особенно  убитых.  Четверо  людей
Герета отправились за трупом, и возвращались они, чувствуя себя не в своей
тарелке, с бледными лицами.
     Толпа притихла и отступила, и многие  женщины  разразились  плачем  и
проклятиями.
     Уасти сидела совершенно окоченев, но это  придавало  ей  определенное
пугающее величие. Мне не понравилось то, что сделали с ее лицом,  ибо  они
раскрашивают своих умерших словно кукол - белое лицо с красными  губами  и
щеками и алые ногти. И все же во мне шевельнулось  лишь  отвращение  к  их
обычаям - ничего больше.  Эго  была  не  Уасти,  а  лишь  сухой  сломанный
стебель. Люди Герета поставили кресло и отступили, и она сидела там, глядя
черными дисками своих глаз.
     Я шагнула вперед и подняла руку, и раздалось глухое рычание.
     - Вели им дать мне говорить, - сказала я Герету, и тот прикрикнул  на
них, а когда шум не прекратился, его люди,  размещенные  по  всей  пещере,
тычками и толчками заставили всех умолкнуть.
     - Вы считаете виновной меня, -  крикнула  я  затем  им.  -  Но  я  не
виновата в этом зверском преступлении. Вы видите, что  я  не  страшусь  ни
мертвой, ни бога.  Вчера  женщины  терзали  мое  тело.  Многие,  думается,
помнят, что они сделали, - сразу же  раздались  визгливые  крики  злобного
согласия. - Тогда смотрите, - призвала я  и,  расстегнув  застежки  плаща,
сбросила его и стояла там, нагая и исцелившаяся. По толпе  пробежал  шепот
удивления. На мне оставили много тяжелых отметин, но на  теле  у  меня  не
было ни царапины.
     Затем одна девица протолкалась в  первый  ряд  толпы,  нырнула  между
охранниками Герета и закричала:
     - Ты сделала это с помощью своего  колдовства,  злодейка!  Не  думай,
будто собьешь нас с толку, стоя тут голая и бесстыжая в своей греховности.
     Это была девица, прислуживавшая Уасти, и толпа сразу же начала  лаять
с ее голоса.  Герет  снова  прикрикнул,  на  этот  раз  без  моей  указки,
охранники потолкались, и снова наступила тишина.
     - Нет, - сказала я. - Бог убрал с меня следы ваших рук, дабы показать
мою невиновность. Но я  дам  вам  и  другое  доказательство.  -  По  толпе
пронесся шорох предвкушения. - Вели принести незажженный факел, -  сказала
я Герету, - и подставку для него.
     Один из его людей принес факел из сложенной  поблизости  кучи,  в  то
время как другой поспешил за подставкой. Напряжение в пещере нарастало,  и
задержка на время доставки вещей увеличила сгиб. Моя нагота  тоже  сбивала
их с толку; сами они постеснялись бы раздеться при таком скоплении  народа
и даже немного смущались смотреть на меня.
     Когда факел установили, наколов на шип подставки,  я  сунула  вощеный
фитиль в жаровню алтаря и  зажгла  его.  Руки  у  меня  дрожали,  когда  я
повернулась к ним спиной и предстала перед Сиббосом, словно бы в  молитве.
Могла ли я это проделать? Ну, если и нет, то теперь уж слишком  поздно.  Я
уставилась на ярко-голубой  камень  у  него  на  груди,  пока  у  меня  не
затуманились глаза, а в мозгу мало-помалу открылся путь -  и  я  пошла  по
нему. Когда я повернулась к толпе, казалось, что я раздвоилась: во-первых,
я сама, тяжелая  словно  во  сне,  сознающая  свое  тело  лишь  настолько,
насколько его сознают в полусне, совершенно без всякого контроля над  ним;
а во-вторых, - существо холодное, будто кристалл льда опустили на  макушку
моего черепа, идеально  контролирующее  свое  тело,  как  не  могла  этого
сделать первая "я".
     Я повернулась лицом к ним и положила свою руку на руку Уасти.
     - Я не виновата в твоем убийстве, умершая, - провозгласила я,  и  все
же не я, а другая "Я" - голос, вибрации которого  я  не  ощущала  в  своем
горле. - Если все так, как я сказала, пусть огонь не обожжет меня.
     Я услышала, как они задержали  дыхание,  единое  задержанное  дыхание
толпы, всех разом.
     А затем я нагнулась вперед к факелу, и пламя лизнуло мне плечи, грудь
и живот. Я совершенно не почувствовала жара; даже подожги оно меня, я  все
равно не должна бы его почувствовать, но этот  желтый  огонь  скользил  по
моей коже, словно вода, и не оставлял никаких следов. Из  толпы  раздались
крики и возгласы. Я выпрямилась, сняла онемевшими руками факел  с  шипа  и
провела им вверх-вниз по всему телу. Он пылал на моей коже, но  без  дыма.
Шум снова спал. Стояла полная  тишина.  Тогда  я  вернула  факел  на  шип,
повернулась к богу и голубому камню и  отключила  охвативший  меня  транс.
Произошло странное схождение  двух  частей  меня  -  такое  же  быстрое  и
потрясающее  в  возвращении,  сколь  медленным   и   подобным   сну   было
расхождение. Слух, зрение, обоняние и осязание сделались вдруг  словно  бы
невыносимо  острыми,  почти  мучительными,  но  у  меня  не  было  времени
приходить  в  замешательство.  Мое  тело  было  целым,  я  доказала   свою
невиновность, и теперь настала пора для следующего шага.
     - Фокус!
     Прислуживавшая Уасти девица выбежала вперед, поближе к концу  пещеры,
где стоял бог. И  яростно  завопила,  плюясь  от  страха  и  гнева  белыми
пузырьками пены.
     - Неужели вы не видите, что  это  фокус!  Не  дайте  убийце  уйти  от
наказания!
     В толпе снова загромыхал неясный ропот, но я отпарировала:
     - Совсем не фокус.
     И, нагнувшись к зеленому плащу, оторвала от него кусок, выпрямилась и
бросила его в пламя. Ткань сразу же занялась и вспыхнула, мигом  почернев.
Толпа теперь притиснулась поближе, но ее сосредоточенность сделалась иной.
Я начала различать слова.
     - Она невиновна. Дух Уасти защищает ее.
     -  Подождите,  -  крикнула  я,  и  они  остановились  словно  лошади,
почувствовавшие вдруг во рту удила с силой натянутых вожжей. - Сделано еще
не все. Бог  разгневан  смертью  целительницы.  Один  из  тех,  кто  здесь
находится - убийца. Если не я, то кто же?
     Настал момент нападать, а не защищаться,  и  я  испытывала  от  этого
свирепо радость, я, которая до сих пор всегда была преследуемой.
     - Ты! - показала я на полную женщину в передних рядах толпы. - Это ты
сделала? - и  она  попятилась,  побледнев  от  шока.  -  Или  ты?  -  и  я
повернулась к тощему, узкоголовому мужчине в центре,  у  которого  отвисла
челюсть, показывая печальное зияние между немногих скромно  распределенных
серых зубов.
     - Прикажи своим людям привести сюда тех двоих, - прошипела я  Герету,
и миг спустя ошеломленного мужчину и хнычущую женщину выволокли  пред  очи
бога.
     Сперва я подошла к женщине, и, когда овладела ее наполненными  ужасом
глазами, сказала:
     - Не бойся. Если ты невиновна,  Сиббос  защитит  тебя.  Коснись  руки
Уасти, и она тоже защитит тебя.
     Женщина - успокоенная, уверенная в своей невиновности  и  подчиненная
теперь моей  воле  -  прикоснулась  к  мертвой  ладони,  а  затем  покорно
позволила мне отвести ее к факелу.
     - Если она невинна, - выкрикнула я, - огонь будет для нее  прохладным
и приятным, как вода.
     Я направила ее руку, так что кисть до запястья вошла в пламя,  и  она
ахнула при этом, словно девочка, в первый раз увидевшая море,  или  закат,
или гору - хоть и знает, а  все  равно  испытывает  восторг  и  изумление.
Голоса истерически  усилились.  Я  извлекла  ее  непострадавшую  кисть,  и
брызнула ей на лоб несколько капель из медной чаши с водой. Она  очнулась,
ошеломленная и улыбающаяся. Следующим стоял мужчина, но результат был  тот
же. Толпа  теперь  волновалась,  бурлила  и  голосила.  Я  навела  на  нее
пристальный взгляд, и сделала рукой знак.
     - Ни я, ни они, - провозгласила я. - Кто же?
     Я увидела, что прислуживавшая Уасти девица стояла в первом ряду, куда
она протолкалась и теперь пыталась  попятиться.  Лицо  ее  начал  искажать
страх. Внезапно она увидела, что я обратила взгляд к  ней,  и  вокруг  нас
снова наступило затишье. Я двинулась очень медленно и все же по прямой, не
глядя ни направо, ни налево, только на нее. Чем  ближе  я  подходила,  тем
больше она пятилась, но не могла продвинуться. В любом случае толпа бы  ей
не позволила.
     Когда нас разделял какой-то фут, я сказала:
     - Ты тоже должна доказать  свою  невиновность  перед  Уасти  и  перед
богом.
     И множество охочих рук толкнули ее ко мне.
     Все было легко и жестоко, у нее не осталось никаких  сил.  Мне  и  не
требовалось ничего с ней  делать,  достаточно  и  ее  собственной  вины  и
естественного огня. И все же я  оказалась  неподготовленной  к  тому,  что
случилось - к явлению, вызываемому мной, и все же противоположному.
     Я притащила ее к трупу Уасти и сказала:
     - Коснись ее руки, и, если ты невиновна, она защитит тебя, и огонь не
обожжет.
     И тут она начала сопротивляться и плакать.
     - Я боюсь, боюсь.
     - Почему?
     - Она мертва - мертвая! Я не выношу прикосновения к мертвым!
     В пещере грянул громкий голос толпы.
     - Испытание! Испытание! Испытание!
     Я выкрутила воющей девице правую руку  и  вынудила  ее  опуститься  к
ладони Уасти. Вот  тут  это  и  случилось.  Девица  издала  страшный  крик
звериный, бессмысленный, оборвавший скандирование словно ударом меча.  Она
опрокинулась навзничь и упала перед деревянным креслом, ее  правая  ладонь
была обращена кверху, так что все увидели почерневшую плоть, опаленную  до
костей.
     Шум теперь вырос во всеобщий гром торжества, ярости  и  ненависти.  И
прежде чем кто-либо смог остановить их - а кто б в самом деле попытался? -
женщины овладели телом девицы  и  утащили,  чтобы  растерзать  ее  подобно
волчицам, как растерзали бы меня. Однако девица была уже мертва - умерла в
тот миг, когда коснулась руки Уасти.
     Ощутив, наконец, тошноту, я подняла зеленый плащ и натянула его.  Эта
девица все-таки обладала какой-то таившейся в ней силой, да так и не нашла
к ней ключа, только лезвие бритвы было той силой, которая уничтожила ее.



                                    5

     В ту зиму оттепели не было. Если и не прорицание,  то  здравый  смысл
Уасти доказал свою правоту.
     Вереница фургонов, охраняемая красной движущейся оградой  факелов,  с
трудом пробивалась вверх по узкому Ущелью Кольца, под аккомпанемент воющих
с востока вьюг и кружащее белое неистовство нового снега. По крайней  мере
теперь мы освободились от волков, ибо они не любят восточных ветров,  хотя
воют ничуть не хуже их.
     Я ехала в фургоне Уасти, среди ее вещей,  которые  я  наконец  узнала
очень хорошо и считала своими. Парень правил моими лохматыми лошадьми, как
правил ими для Уасти, и другая девушка, тихая как мышка, приносила мне  по
моей просьбе еду и сопровождала меня,  нося  принадлежности  целительницы,
когда я посещала больных. Нуждались они в немногом. В целом их можно  было
считать здоровыми. Одному я  вправила  сломанную  руку  и  сняла  боль;  у
некоторых появился жар, проходивший через день-другой; роды, легкие и  без
осложнений, у опытной матери, отлично знавшей, что  с  ней  происходит.  В
данном случае  училась  сама  целительница,  но  это  знание  могло  позже
оказаться полезным. И все называли меня Уасти.
     Самым же странным  из  всего  было  случившееся  с  черной  кошкой  с
кисточками на ушах. Два дня после смерти Уасти я не могла ее  найти  и  не
знала, куда она подевалась, так как мы тогда  уже  путешествовали.  Но  на
третий день, рано утром, я проснулась и обнаружила ее сидящей  у  меня  на
животе. Она умывалась, подымаясь и опускаясь в такт  с  моим  дыханием.  Я
кормила ее и ничего от нее не ждала, но она следовала за мной по фургону и
по стану, когда мы разбивали его, и сидела, мурлыкая, у меня  на  коленях.
Она тоже, похоже, позволила мне заменить Уасти. Я любовалась ее красотой и
радовалась ой, но эта связь не была осознанной.
     Другой моей заботой был Герет. Он проникся страхом  ко  мне,  страхом
настолько глубоким, что никогда не освободится от него.  Меня  это  вполне
устраивало,  но  я  не  хотела,  чтобы  он  казался  таким  трусливым  при
караванщиках: пусть только уважает меня как целительницу, что  они  сочтут
вполне подобающим.
     На  следующей  нашей  стоянке  -  под  скальным  выступом,  в   плохо
защищенном месте, ибо пещеры попадались теперь  редко  -  я  пошла  к  его
фургону. Он пил после вечерней трапезы с несколькими  другими  купцами,  и
когда увидел меня, то поторопил их уйти, и сидел в нервном ожидании.
     - Герет, - обратилась я к нему, садясь напротив него в  своем  черном
платье целительницы, новом наряде, сделанном  для  меня  женщинами.  -  Ты
действовал отлично. Сиббос простирает на тебя свою милость, и  я,  хоть  у
нас раньше и бывали расхождения, вполне довольна. Я слышала разговоры, что
через день-другой - наверное, послезавтра - мы доберемся до туннеля  через
Кольцо. Я также слышала, что это часть пути столь же опасна, как и  дорога
сквозь снега. Каравану пора обрести истинного  руководителя,  а  не  свору
спорщиков, каждый из которых время от времени претендует  на  это  звание.
Мне  кажется,  что  ты  самый  сильный  и  самый  лучший  организатор,   и
следовательно, ты им и должен быть.
     Я увидала, что он доволен. Обладать полным и признанным контролем над
фургонами, быть фактическим, а не номинальным главой -  это  сулило  много
преимуществ. Это также положит конец несчастьям и  бедам,  которые  всегда
вызывает грызня.
     - Да, - согласился он, - Уасти. Но как я могу  это  сделать?  Сегодня
все выдвигают меня, а завтра Оролла или другого. У меня есть свои люди, но
у Оролла и остальных тоже.
     - Я сделаю это за тебя, - пообещала я. -  Я  пользуюсь  благосклонным
вниманием Сиббоса, и я высказываю мнение бога.
     Взгляд у него  внезапно  сделался  хитрым,  понимающим  и  отнюдь  не
благоговейным.
     - Но, - добавила я, - помни, если ты светская  власть,  то  я  власть
духовная. Если оказавшись во главе, ты перестанешь повиноваться мне, огонь
бога обрушится на тебя.
     Лицо у него пожелтело.
     - Да, целительница, - быстро согласился он. - Буду помнить, клянусь в
этом.


     В каком-то смысле все должно было бы идти значительно хуже, чем  шло.
Но кое-что было  в  пользу  Герета.  Пусть  он  был  не  особенно  сильной
личностью. Оролл, которому полагалось бы иметь больший  вес  и  авторитет,
обладал хитростью,  но  был  чересчур  нерешительным,  когда  доходило  до
действия. Герет, с другой стороны, в  этом  случае  стал  бы  действовать,
пусть даже и неправильно. Караванщики раскололись на шесть фракций: люди и
слуги каравана Герета и люди и слуги  других  пяти.  Первоначально  каждая
группа присягала на верность своему собственному князю-купцу, но так как в
группе Герета было существенно больше мужчин и женщин, чем в любой  другой
команде, их голос обычно бывал самым громким. Вдобавок к  этому  подручные
Герета носили его личную сине-коричневую форму. Охрана была у всех купцов,
но охрана Герета, одетая в соответствии с  должностью,  обычно  вела  себя
более воинственно, производя этим психологическое  воздействие.  Последним
фактором в пользу Герета был его груз - пшеница, кукуруза и готовая  мука.
В его  задачу  входило  снабжать  всех  во  время  пути  хлебом,  и,  хотя
караванщики могли прожить на своих запасах соленого мяса, сушеного сыра  и
фруктов, теплый свежий хлеб был им  весьма  любезен.  Наверное,  это  было
лучшим объяснением почему весь караван время от времени нарекался "народом
Герета". Но, как и к богу, к нему обращались, только проголодавшись.
     В отношениях с богом я уже изменила  их  привычки.  Его  власть  была
важна для меня, так как она  служила  мне  укрытием.  Вследствие  этого  я
возносила ему молитвы по утрам и вечерам, и они привыкли  молиться  вместе
со мной. Помогая больным, я взывала персонально к нему. Когда мы разбивали
стан, в укромном месте устанавливали одетую статую, и я благодарила его за
нашу безопасность.  Никому  не  навязывали  посещать  эти  поклонения,  но
большинство приходили. Так вера стала вездесущим явлением,  более  важным,
чем раньше. И теперь это принесло мне большую пользу, так как именно через
Сиббоса я сделала Герета вожаком.
     Когда я на следующее утро после  визита  в  фургон  Герета  возносила
Сиббосу молитву, то простояла дольше, чем обычно, а  потом  повернулась  и
посмотрела на толпу. Был один из тех серо-стальных бесконечных дней, очень
холодных, и все сгрудились поплотней.
     - Я должна прочесть предзнаменования, - объявила  я  им.  -  Ибо  нам
грозит опасность.
     Я бросила зерна и долго стояла над ними, словно  что  то  увидела,  а
потом снова повернулась и сказала:
     - Тут зверь, ходящий на шести ногах, но голова у него отрублена, и  я
не могу найти ее в этом узоре. Перед зверем  яма,  в  которую  он  упадет,
потому что у него нет  направляющей  головы.  -  Толпа  забормотала,  а  я
развела руки в стороны и крикнула: - Это  караванщики.  Шесть  частей  без
вождя.
     Тут толпа разразилась криками, гомоном тревоги и удивления,  выкликая
имена каждый своего князя-купца.
     Я подняла руку, призывая к молчанию, и когда добилась его, сказала:
     - Мы должны избрать единого вождя для нас  всех.  Это  надо  сделать.
Таково предупреждение Сиббоса. Помолимся же ему, дабы он направил нас.
     А зачем начала молитву, которую читала ему раньше по утрам и вечерам.
     - Великий бог, проведи нас чрез темные края и убереги нас от  всякого
зла. Защити нас от опасности и беды. Дай нам здравое суждение о  том,  что
мы творим. Дай нам хлеб и воду, покой и отдых. И когда мы  призовем  тебя,
не отвернись от нас.
     Выдумка простая, но их души были открытыми и наивными. Фраза "дай нам
хлеб", столь невинно вставленная в молитву,  бессознательно  напоминала  о
Герете, торговце  пшеницей.  Закончив  молитву,  я  посмотрела  на  них  и
спросила:
     - Кого вы изберете своим вождем?
     Я сказала Герету, чтобы при этом вопросе некоторые из  его  мужчин  и
женщин выкрикнули его имя. Они так и сделали, и - как-то вся разом - толпа
подхватила крик. Она забурлила и  направилась  к  его  фургону,  и  вскоре
вышел,  притворно  изумляясь,  Герет  и  неохотно  согласился   стать   их
начальником.
     Что же касается Оролла и других, то они немного поворчали, но в конце
концов согласились,  что  лидерство  было  по  существу  ничем,  но  могло
оказаться полезным для поддерживания порядка. Как и и предполагала,  Оролл
был слишком нерешителен, а прочие последовали  за  ним  и  примирились  со
сложившимся положением.
     После этого дела пошли легко. Герет был их  начальником,  но  Геретом
руководила я. На этот раз я ощутила  силу  власти  и  свободу,  и  чувство
самоотождествления.  Я  проводила  долгие  часы,  склонясь   над   старыми
пожелтевшими картами страны, в которую мы двигались, страны за  Кольцом  и
Водой. И теперь, когда  я  видела  сны,  то  чувствовала  впереди  манящую
прохладу Нефрита. Как бы невероятно это ни казалось,  я  вела  себя,  сама
того  не  ведал,  к  своей  цели.  И  ни  разу  не   отклонилась,   только
задерживалась в пути - как время,  проведенное  в  деревне  с  Дараком,  а
теперь и с караваном. Никогда раньше осознание скорого достижения цели  не
было таким сильным. Я просыпалась, пылая от радости, трепеща и светясь  от
ожидания. Скоро, скоро.


     На второй день после избрания Герета мы подъехали к высокому месту  -
коварному подъему среди покрытых белыми  шубами  скал,  к  черной  круглой
дыре: туннелю через Кольцо.




                           ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВОДА


                                    1

     Путешествие это было черным, и длилось десять дней.
     Туннель достигал примерно двадцати футов в ширину  и  около  двадцати
футов  в  высоту,  хотя  местами  это  варьировалось,  стены   и   потолок
расширялись или смыкались. Но пространства для проезда всегда  хватало,  а
через определенные промежутки мы встречали широкие залы-пещеры, где  могли
остановиться и устроить привал. Хуже всего была  сочащаяся  влага,  гулкая
беззвучность, которая, казалось, разговаривала с тобой, и тьма,  колышущая
пламя  факелов,  словно   крылья   гигантских   нетопырей.   И   постоянно
присутствовал безымянный страх.
     В туннеле заболело много детей, но причиной тому  всегда  был  страх.
Взрослые тоже стали добычей  внезапных  болей  и  обмороков,  которые  они
приписывали дурному воздуху, ползущему через туннель со стороны гор. Страх
был делом  естественным;  я  ожидала  его  -  бессознательный  ужас  перед
нависшими над нашими головами милями  скальной  толщи,  первозданный  ужас
перед темным подземельем, обычный для всех  созданий,  которые  смертны  и
хоронят своих покойников в земле. И все же  этот  страх  был  больше,  чем
суеверные кошмары. Я знала задолго до того, как нашла  ключ  к  нему.  Дух
Сгинувших был в этом месте очень силен.
     Я снова начала видеть их во сне, однако сны эти не пугали  меня  так,
как прежде. Мои чувства притупились. Я видела мельком, как  строилось  это
сооружение - людей надсмотрщиков, выступивших против  собственного  народа
из страха перед  Высшей  Расой.  Увидела  вспотевшие  бригады,  подымающие
камень, их тела мертвенно-белого цвета, как  у  слизней,  от  многолетнего
пребывания под землей. Мелькали и щелкали бичи. Люди  падали  замертво.  А
когда являлись _о_н_и_, то были прекрасными - в агонии вырождения.  У  них
были связаны с этим туннелем более великие замыслы, но не хватило  времени
их исполнить - колонны, резьба, фрески. Этому проходу предназначалось быть
не  всего  лишь  пробитым  в  скале  следом  червя,  а  еще  одним  из  их
непревзойденных и превосходных произведений искусства, построенных  трудом
и несчастьем подчиненных. Позже я обнаружила нацарапанные на стене знаки -
стершиеся и не поддающиеся прочтению ничьих глаз, кроме столь зорких,  как
мои. Они были самой древней формой языка, слышанного  мной  в  деревне,  в
горах, в Анкуруме и среди караванщиков.  И  все  они  были  проклятьями  -
проклятьями Великим - проклятьями людей.
     Однажды на одной из пяти наших стоянок я нашла дальнюю пещеру,  очень
влажную, увешанную сталактитами, похожими на жесткую  бахрому  стеклянного
занавеса. В ней находился черный бассейн, а  на  дне  тускло  поблескивали
кости. И на самом краю бассейна - стих, высеченный на древнем языке:

           Болезни змей грядет ужалить вас.
           Смерть, старый темный человек, грядет вас унести.
           Так спите ж худо, падаль, мразь, на ложах золотых.

     Неподалеку от конца туннеля проход  был  менее  законченным  и  более
опасным. Пошли узкие  мостики,  где  фургоны  приходилось  для  облегчения
частично разгружать, а люди и лошади переходили поодиночке. И  встречались
места,  где  потолок  опускался  достаточно  низко,  чтобы   царапать   по
парусиновым верхам фургонов. Но вскоре воздух приобрел странную  сладость,
и нам в лицо подули резкие свежие ветры.
     На десятый день мы вырвались из туннеля-утробы на волю и  выехали  на
каменистое плато,  тянущееся  на  много  миль  над  огромной  ширью  реки,
называемой ими Водой.
     Стоял ранний вечер, время, когда дух  обычно  начинает  уставать,  но
сегодня, когда мы оказались на воле, он был  на  подъеме.  Дети  и  собаки
носились, неистовствуя в играх; народ облегченно вздыхал и поднимал взгляд
к небу.
     Мы нашли туннель в снежных сугробах, но теперь на куда  более  низком
плато всюду виднелся  лишь  голый  камень.  Позади  высились  горы,  белые
посередине, но здесь, в месте чуть потеплее и  ниже  границы  снегов,  нас
беспокоили только свирепые, дикие ветры с юга. Они были сухими и суровыми,
как страна, откуда они принеслись. Мы еле-еле видели ее, ту страну, сквозь
туманную даль. Тускло-дымчатые очертания плоскостей, одна  сплошная  голая
пустыня, как казалось с плато. И все же там должна быть жизнь, иначе зачем
мы приехали?
     Другое дело - река. Она тянулась вширь на много-много миль, напоминая
чуть ли не маленькое море без  приливов  и  отливов,  блестящая  голубизна
которого не имела никакого отношения к тусклому небу. Цвет этот  придавали
воде  какие-то  отложения  в  иле  на  дне,  однако  он   потрясал   своей
насыщенностью - широкая аквамариновая лента тянулась с запада  на  восток,
насколько  хватало  глаз,  и  дальше,  почти  до   горизонта   -   разрез,
нарисованный на монотонном серо-коричневом ландшафте.
     Со скал  устремлялись  к  равнине  три-четыре  речки,  превращаясь  в
водопады, прыгающие с уступов - они были прозрачными, как стеклышко, и  из
них можно было совершенно спокойно пить, не то что из реки. В миле  с  чем
то от плато мы  остановились  на  ночлег  у  одного  из  сверкающих  озер,
образуемых этими речками на их искрящемся пути к Воде.
     Подобно собакам, почуявшим запах дичи, караванщики поднялись  рано  и
на рассвете снова двинулись в путь, и ими овладело тревожное молчание.
     На бесплодном берегу, казалось,  не  росло  ничего,  кроме  небольших
скоплений  колючей  черной  травы.  Скалы,   ободранные   и   выщербленные
скоблящими ветрами, застыли, словно  худые  деформированные  великанши,  в
позах злобы и  безумия.  Воздух,  просачиваясь  сквозь  отверстия  в  этих
скалах, издавал звуки, похожие на девичий плач и визг  раненых  зверей.  А
перед нами прекрасный голубой яд Воды - единственное, что мы теперь видели
впереди до самого  горизонта.  Казалось,  тут  какой-то  затерянный  край,
совсем  неподходящее  место  для  ожидания,  чем  нам  пришлось   заняться
поневоле. Сегодня или завтра с той,  кажущейся  пустой  стороны  приплывут
лодки и перевезут нас и наши товары. Герет сказал, что  на  другом  берегу
находятся поселения и хутора, а дальше к югу - первый из великих  городов.
Но рассказывал он весьма туманно. Похоже, никто из караванщиков не  собрал
достаточно полных сведений об этом крае, словно они были загипнотизированы
или одурманены; может, просто не хотели вспоминать.
     Ожидание затянулось,  и  мы  разбили  стан.  В  сгущающихся  сумерках
затрещали поленья в красных кострах, и  было  очень  тихо  -  ни  птичьего
пения, ни звериного крика, только  пугающие  звуки  в  скалах  да  ленивое
движение реки.
     Я лежала в фургоне  без  сна.  Кошка  сжалась  в  углу,  бодрствуя  с
напряженными мускулами и слегка ощетинившейся шерсткой. Я погладила  ее  и
закрыла поцелуями ее кошачьи глаза, и она уснула  беспокойно  дергаясь  во
сне, напоминая мне о Дараке. Позже  заявился  довольно  пьяный  Герет.  Он
ввалился, не особенно церемонясь.
     - Прости, Уасти, - извинился он, храбрый от пива, - но здесь скверное
место. Большинство из нас на ночевках у Воды ищет общества.
     - Допустим, Герет. Так иди и поищи общества.
     Он уселся и предложил мне кожаный бурдюк с пивом.
     - Нет? Слушай, Уасти, нам следует быть друзьями, тебе и мне. Я  помог
тебе, когда женщины хотели убить тебя, а потом ты помогла мне получить то,
чего хотел я. И вот я действую - и еда получше, и здравый совет там, где я
имею влияние. Мне, знаешь, приглянулась одна девчонка  -  ее  братья  были
недовольны этим, но теперь они достаточно дружелюбны, как и она.
     - Так что же ты не пойдешь на ночь к ней, Герет?
     - Надоело, - поморщился он, - всегда одно  и  то  же.  Мужчина  любит
разнообразие.  -  Он  положил  горячо  ладонь  мне  на  плечо.  -   Брось,
целительница, ты под этим платьем молодая и гладкая -  мне  ли  не  знать,
ведь я видел. И к тому же не девственница, как я помню.  О,  тогда  я  был
грубоват, но теперь я буду вести себя прилично.
     - Я не хочу тебя, - ответила  я.  -  Если  б  желала,  пригласила  бы
давным-давно.
     Он недоверчиво хмыкнул и принялся  шарить  потными  руками  по  моему
телу. Я оттолкнула его, и он, удивленный моей силой,  мгновение  оставался
недвижим.
     - Ты так скоро забыл, Герет, - прошептала я ему, глядя прямо в глаза,
- что я могу с тобой сделать?
     Он сразу отпрянул, слепо шаря в поисках бурдюка.
     - Ступай, - приказала я. - Желающих помочь тебе хватит. Вон там.
     Он неуклюже вылез из фургона,  и  я  увидела,  как  он,  пошатываясь,
уходит в темноту, бормоча ругательства.
     Тут и я покинула фургон, ибо он,  казалось,  весь  пропах  Геретом  и
пивом. Ночь  была  холодной,  и  все  же  странно  душной.  Ветер  налетал
порывами.
     Я начала наконец ощущать веревку,  привязавшую  меня  к  каравану,  и
жаждала освободиться. Я желала обрести одиночество, меня грызла  тоска  по
нему.
     Я пошла по усыпанному галькой берегу и оставила лагерь позади.  Внизу
текла похожая на чернила вода, и я чувствовала ее  сладкий  и  смертельный
запах. Я вспомнила свою расу, которая умела  ходить  по  воде,  и  гадала,
смогу ли я перейти через реку,  как  переходили  они,  к  противоположному
берегу, который, казалось, - особенно теперь, в темноте - звал меня.
     Надо мной  внезапно  полыхнул  холодный  белый  свет,  заставив  меня
вздрогнуть и оглянуться. Позади  из-за  гор  взошла  белая  луна.  Пыльный
воздух странно подчеркивал ее абрис, и  она  стала  похожа  на  побелевший
череп. Свет провел по воде дорожку из  серебряного  стекла,  и  она  вдруг
показалась мне тропой, безопасным для меня  мостом.  Мои  руки  сжались  в
кулаки, тело напряглось от предвкушения  Силы.  Я  вытянула  ногу  вперед,
годовая пуститься в путь...
     Визгливый крик позади меня, а потом другие голоса. Я различила зов.
     - Уасти! Целительница! Целительница!
     Я разгневанно обернулась, под  кожей  у  меня  горели  искры  ярости,
заставляя каждый мой волос вздыбиться, как шерсть у кошки. По берегу бежал
человек, а я даже не двинулась ему навстречу. Его ребенок, малыш двух-трех
лет, уполз от матери и напился голубой воды. Мужчина тянул меня за руку, и
я знала, что смогу спасти его ребенка, только если поспешу за ним,  но  не
могла этого сделать.
     - Я здесь общаюсь с богом, - сказала я ему, - а ты мне помешал.
     Он запнулся, в замешательстве и растерянности, а стеклянный  свет  на
воде внезапно треснул, и я поняла,  о  чем  он  просит,  и,  повернувшись,
побежала с ним.
     Ребенок кричал и брыкался, мать в ужасе металась. Я выставила ее вон,
и вызвала у ребенка обильную рвоту с помощью одного из снадобий  Уасти,  а
потом вливала ему в горло чашку за чашкой чистую воду, вместе с травами  и
порошками. Боль сделала его покорным, но как только она  прошла,  он  стал
капризным и сонным. Я думала, что спасла ребенка, поэтому успокоила его  и
позволила ему уснуть. К тому времени я очень устала и тоже пошла спать. За
час до рассвета явился тот же мужчина  и  разбудил  меня  -  тело  ребенка
посинело. Я отправилась с ним, но не смогла даже разбудить его,  и  вскоре
он умер.
     - Яд реки оказался слишком силен, - сказала я им.
     Мужчина тупо кивнул, но женщина заявила:
     - Нет. Ты пришла поздно. Он сказал, что ты  не  сразу  пошла  с  ним,
когда он прибежал к тебе.
     - Ш-ш, - зашипел мужчина. - Это  длилось  всего  миг,  и  она,  -  он
понизил голос, - общалась с богом!
     - Какое мне дело до бога, - завопила  вдруг  женщина,  хватая  своего
умершего ребенка. - Какой же он бог,  если  отнимает  у  меня  сына  и  но
оставляет мне ничего!
     Мне следовало бы пожалеть ее, но я ощущала только презрение. Я знала,
что будь ребенок девочкой, она бы скорбела куда меньше, и это  вызывало  у
меня протест. Не говоря ни слова, я отвернулась от них и ушла.
     Я снова прилегла уснуть, вся окоченев, не волнуясь о том, что  станет
рассказывать обо мне женщина, желая лишь освободиться от  них  и  пересечь
голубую воду.



                                    2

     На рассвете поднялся сильный ветер, несший тучи пыли. Девушка  пришла
как обычно и принесла еду. Я накормила кошку и закрыла полог, спасаясь  от
песка.
     Наверное где-то час спустя  я  услышала  одинокий  крик,  за  которым
последовали другие, и звуки шагов по гальке на берегу; караванщики увидели
лодки. Я взяла узел со своими пожитками и позвала кошку. Она спрыгнула  на
землю и пошла за мной к берегу.
     Ветер приобрел цвет - серовато-желтый, как  сама  эта  земля.  Вокруг
взвивалась пыль, сильно затруднял возможность видеть,  но  я  порадовалась
шайрину, он  полностью  защищал  меня.  Другие  обмотали  тряпками  рты  и
натянули на глаза капюшоны. Я еле-еле различала нечеткие, далекие  силуэты
на испачканной пылью  голубизне  и  гадала,  как  это  караванщики  что-то
увидели. А затем услышала низкий, гундосый  стон  рога.  Это  и  послужило
сигналом, хотя в фургоне я его не слышала.
     Почти час мы следили с берега за лодками. Они с трудом  добирались  к
нам по выщербленной песком реке. Наконец к выветрившемуся берегу чуть ниже
по течению причалили пять длинных некрашеных судов,  определенно  больших,
чем лодки, как их называли люди Герета.  Невысокие,  с  поднятым  носом  и
кормой, устремленной вниз по кривой,  вырезанной  в  виде  хвоста  большой
рыбы.  Каждое  обладало  единственным  парусом,  но  их  сняли  с  мачт  и
действовали только весла, выстроенные в ряд.
     Весла  подняли,  поставили  стоймя,  и  на  усыпанный  галькой  берег
спрыгнули люди. Очень темнокожие, темнее, чем  любые,  среди  которых  мне
пока доводилось жить. Везде, где я побывала,  похоже,  преобладали  черные
волосы, но кожа и глаза были чаще всего светлыми, а  среди  племен  степей
попадались также блондины и шатены.  Эти  же  были  оливково-бронзовыми  -
почти серо-бронзовыми, словно они, как и ветер, переняли цвет этой  земли.
И черные глаза  -  истинно  черные,  когда  невозможно  отличить  радужную
оболочку от зрачка. А волосы, очень коротко подстриженные,  а  зачастую  и
вовсе сбритые  с  оставшейся  на  головах  тенью  щетины  с  иссиня-черным
отливом, которого я никогда раньше не видела. И  еще  одним  их  отличием,
возможно, самым странным, служила черная грубая  одежда,  не  расцвеченная
никакими украшениями. Даже среди степных племен в одежде то  тут,  то  там
поблескивало цветом или металлом, и это указывало на  индивидуальность  ее
хозяина. А эти не носили ничего, кроме коротких ножей на поясах; одежда же
отличалась отчетливой одинаковостью - почти как обмундирование, хотя она и
не была им.
     Высокий  бритоголовый  подошел  и  заговорил  с  Геретом,  Ороллом  и
остальными, ждущими сзади. Мрачное лицо не выдавало никаких чувств. Гребцы
и караванщики уже разгружали фургоны и укладывали товар на корабли.
     Наконец Герет повернулся  и  пошел  вдоль  берега  с  удовлетворенным
видом. Приблизившись ко мне, он поднял глаза, и выражение его  лица  мигом
сделалось кислым.
     - Я б на твоем месте укрылся, целительница. Эти  бури  могут  длиться
два-три дня.
     - Нет надобности, - отмахнулась я. - Мы ведь скоро начнем  переправу,
не так ли?
     Его выпученные глаза выпучились еще больше.
     - Ты тоже хочешь переправиться,  да?  Странно.  Мы  всегда  оставляем
женщин на этом  берегу.  С  охраной,  конечно.  Старая  Уасти  никогда  не
переправлялась с нами.
     - А я переправлюсь, - заявила я.
     Он услышал в моем голосе категоричность, и больше не спорил,  хотя  я
видела, что ему это не понравилось.
     Когда товары уложили и привязали, примерно половина  мужчин  каравана
забралась  на  палубы  пяти  судов  и  расположилась  среди  бухт  канатов
неподалеку от кормы. Когда я поднялась на пятый  корабль,  они  неуверенно
взглянули на меня и начали перешептываться. Тут до меня дошло,  что  когда
они доберутся до хуторов за Водой, покупатели могут устроить пир, а  также
предложить другие развлечения. Судя по несчастным лицам оставшихся  мужчин
и еще более  несчастным  и  удрученным  лицам  женщин,  так  оно  и  было.
Естественно, гости не хотели брать  с  собой  целительницу.  Меня  это  не
беспокоило. Я испытывала  непреодолимое  стремление  переправиться,  почти
отчаянное желание  добраться  до  страны  за  рекой,  и  если  им  это  не
нравилось, пусть подавятся.
     Кошку я взяла с собой на корабль, но она сопротивлялась  и  внезапно,
как раз когда гребцы поднимались на борт и готовили весла, оцарапала  меня
и прыгнула через борт на гальку. И стала совершенно неподвижно, глядя  мне
в лицо своими серебряными глазами и вздыбив шерсть. Чувства гнева и потери
заставили меня впервые осознать: я не вернусь обратно.


     Переправа заняла почти два дня, в течение которых вокруг нас бушевала
буря,  яростно  и  без  спадов.  Путешествие  отличалась  монотонностью  -
бесконечный скрип весел и шпангоута, шлепки густой воды, кружащая резкость
ветра. На середине реки, когда сквозь пыль и даль нельзя  было  разглядеть
суши, мы проплыли  мимо  каменной  глыбы,  торчащей  футов  на  десять  из
голубизны. Она была совершенно гладкой,  за  исключением  грязной  резьбы,
оставленной на ней стихиями.
     - Что это такое? - спросила я ближайшего караванщика.
     Тот покачал головой.
     - Они называют его  просто  Камень,  целительница,  -  промямлил  он,
смущенный моим присутствием.
     Раз или  два  смуглый  экипаж,  налегая  на  весла,  заводил  глухую,
стенающую,  протяжную  песню.  Говорили  они  на  другом   языке,   нежели
караванщики, но песня была опять иной и,  казалось,  не  имела  смысла.  Я
подумала, что она была искаженной  и  сокращенной  версией  чего-то  более
древнего.
     Наступила ночь, но перерыва не сделали; темнокожие продолжали грести.
Их сила и выносливость казались непонятными, даже  зловещими,  так  как  я
заметила, какими невыразительными и пустыми были  их  лица.  Они  казались
почти погруженными в транс, бездумными,  но  я  полагала,  что  такими  их
сделала тяжелая жизнь.
     Под конец второго дня  ветер  спал,  и  возникли  мрачные,  затянутые
облаками небеса. Мы увидели каменистый край суши, к которой стремились,  и
через час достигли ее. Она показалась на первый взгляд еще более плоской и
бесплодной, чем другая сторона под Кольцом. Высилась приземистая  каменная
башня - вот и все. Но как только корабли причалили, нас провели в  пещеру,
вниз  по  подземному  склону,  и  несколько  минут  спустя  мы  вышли   на
поверхность - невероятное дело - среди деревьев.
     Деревья эти, правда,  были  тонкими,  согнувшимися,  с  искривленными
стволами, напоминавшими мне оставленные нами  на  том  берегу  истерзанные
каменные фигуры. На ветвях торчком стояла черно-зеленая  листва,  жесткая,
словно высеченная. За деревьями тянулось хаотичное  поселение  темнокожего
народа, окруженное с трех сторон скальными стенами, но открытое на восток,
где все еще  виднелся  ярко-голубой  кусок  реки,  уходящей  вдаль.  Между
скальными стенами  тянулась  нить  ручья,  и  на  его  берегах  находились
небольшие делянки овощей и злаков, питаемых водой. В  остальном  поселение
выглядело бесплодным, если не считать странных деревьев, торчавших то тут,
то там среди домов, сооруженных из глиняных кирпичей, - деревьев,  похожих
на гигантских хищных птиц, подстерегающих добычу.
     Приблизительно в центре поселения стояло большое здание,  укрепленное
вставленными  в  глиняную  почву  грубо  обтесанными  камнями.  Крыша   из
волокнистого коричневого материала, а непосредственно  под  ней  несколько
щелей, обозначавших окна. Дверью служили каменные стойки с  перемычкой,  и
вот к ней-то и направились  Герет,  Оролл  и  темнокожий,  с  которым  они
говорили прежде.
     Ожидание  было  недолгим.  Мы  сидели,  укрывшись  под  деревьями   у
неразгруженных товаров, и три женщины принесли нам глиняные чаши с водой и
густым желтоватым молоком. Эти женщины были худыми и костлявыми, одетыми в
такую же грубую одежду, как мужчины, с волосами, закрученными на макушке в
узлы, и они тоже выглядели мрачными и молчаливыми. Я не видела  ни  детей,
ни даже собак или коз - обычной накипи такого поселения. Стояла  полнейшая
тишина, если не считать  раздающегося  иной  раз  сухого  змеиного  шороха
листьев. Через некоторое время Герет и другие вышли  из  большого  здания,
сопровождаемые еще одним темнокожим, очень высоким, с ожерельем  из  белых
камней на шее. Этот явно был у них королем или вождем. Он протянул руки  и
гортанно произнес, обращаясь к нам:
     - Добро пожаловать. Сегодня ночью мы устроим пир.
     Караванщики выглядели довольными. Я гадала, что же могло быть такое в
этом  неприятном  месте,  чтобы  заставить  их  порадоваться  хоть   одной
проведенной здесь лишней секунде.
     Герет подошел ко мне.
     - Тебе нежелательно приходить к  ним  на  пир,  -  сказал  он.  -  Не
подходит для женщины. Они самые настоящие свиньи, эти черные, но...  -  Он
оборвал фразу и усмехнулся. - Видишь вон ту старуху?  Иди  с  ней,  и  она
найдет тебе место для ночлега.  Я  приду  за  тобой  завтра,  примерно  на
закате. Мы тогда поплывем обратно на тот берег.
     Я повернулась и увидела старуху, невероятно  сморщенную,  беззубую  и
согнутую почти пополам. С кожи аллигатора меня прожгли  взглядом  свирепые
черные глаза. Узел у нее на макушке поседел.
     Не говоря ни слова, я покинула Герета, и, когда я пошла к ней, она  -
тоже не говоря ни слова - повернулась и пошла впереди меня. Мы перебрались
через ручей по грубо сложенному мосту из  дерева  и  камня,  прошли  между
деревьев-хищников, вверх по склону, в пещерный вход в  одной  из  скальных
стен. Снова короткий проход в темноте, а затем плоское  плато,  совершенно
бесплодное, покрытое глинобитными хижинами.  Здесь  я  увидела  нескольких
женщин и немногочисленных детей; очевидно, они жили отдельно от мужчин.
     Меня отвели в свободную хижину и оставили там  одну,  хотя  время  от
времени ко входу приближались взглянуть на меня какая-нибудь  женщина  или
ребенок.
     В хижине я оставалась, пока день не завершился мрачным закатом. Я еще
не знала, как поступить - я  чувствовала,  что  если  выйду  из  хижины  и
направлюсь обратно через проход в скале, женщины могут остановить меня. На
самом-то деле, я и не собиралась приближаться к зданию из глины и камня, а
хотела лишь выйти из  гнетущего  оазиса  и  пуститься  в  путь  через  эту
малоприветливую страну, так как чувствовала, что должна это сделать.  Меня
переполняло ожидание с легкой примесью  страха.  Я  испытывала  неодолимое
притяжение и рассудила, что его, должно быть, вызывал Нефрит или  какое-то
место Нефрита.
     А затем закат. До того я  слышала  возню  женщин;  теперь  воцарилась
давящая тишина. Я подошла к двери  хижины  и  выглянула.  На  плато  легли
квадраты приглушенно-красного света. Вход  в  каждую  хижину  загораживала
грубая тростниковая ширма, и в них не было огней. Ничто не  шевелилось.  Я
покинула хижину и прошла между  другими,  и  никто  не  вышел  и  даже  не
выглянул из слепых провалов окон. Я нашла проход в скале и медленно  вошла
в другую часть поселения. Вниз по склону между деревьев, через мост. Здесь
тоже стояла тишина, полная тишина, но когда я перебралась на другой  берег
ручья, услышала  слабое  гудение,  словно  звук  роя  пчел,  шепот-урчание
глубоко внутри здания в центре поселения. Дверь его  теперь  была  закрыта
кожаной завесой, из-под нее просачивалось слабое оранжевое свечение.
     Я не знала, что притягивало меня к этой завесе - возможно, всего лишь
любопытство, а возможно и иное. Но я подошла к ней, ожидая обнаружить  там
часового или стоящего на посту караульного, и когда никого не  обнаружила,
отодвинула завесу примерно на дюйм и заглянула внутрь.
     За  дверью  тянулся  длинный  низкий  зал,  с  костровыми   ямами   в
противоположном конце, где висело мясо -  теперь  уже  одни  кости.  Среди
грубо высеченных балок клубился дым, а  окна  закрывали  кожаные  клапаны.
Освещался зал мрачным и неверным светом, и люди, лежавшие вдоль стен  зала
на  кожах  и  шкурах,  брошенных  поверх  утрамбованной  земли,   казались
неотчетливыми, слабо шевелящимися тенями. В  зале  клубился  туман,  а  не
просто дым. Я не могла отличить караванщика от хуторянина, но то  тут,  то
там горбился кто-то из Темнокожего  Народа,  мальчики  или  очень  молодые
юноши, используемые, кажется, как и в степных племенах, для  прислуживания
старшим. Глаза у них были  яркими  черными  линиями  на  смазанных  тенями
лицах, а зубы выглядели заостренными и белыми, как зубы животных.
     Затем мой взгляд  устремился  к  центру  зала,  и  я  различила  трех
обнаженных девушек. В первый раз я увидела в этих  темнокожих  красоту.  И
поняла, что она рано  приходила  и  рано  умирала,  убитая  отвратительной
жизнью и изнурительным трудом. Девушкам было не больше тринадцати, но  они
выглядели   вполне   зрелыми   -    гибкие,    пластичные,    с    полными
идеально-девичьими грудями, трепещущими при малейшем движении.  В  отличие
от  прочих  соплеменников  они  носили  украшения  -  разноцветные   бусы,
спадающие на их дымчатые тела, и маленькие осколки кристаллов,  вплетенные
в иссиня-черные волосы. Они были прекрасны, но я увидела  не  только  это.
Казалось, я смотрела то ли в свое прошлое, то ли в свое будущее, то ли  на
нарисованную картину, которая вечно менялась,  и  все  же  сохраняла  свои
основные элементы. В центре круга из  трех  девушек  сидела,  сверкая  при
свете огня чешуей и  выпуклыми  черными  глазами,  гигантская  ящерица,  а
точнее ящер. Ранее я не заметила его, потому что мой взгляд  скользнул  по
нему и отбросил, не поверив. Он был размером с большого пса, даже с волка,
какая-то мутация адского характера. Его  собственная  самоцветная  красота
вспыхивала, когда  пламя  стеклянно  поблескивало  на  его  броне,  а  его
холодные глаза переходили с одной из танцующих девушек на другую, и тут  я
ясно  определила  смысл  их  танца,  чувственного  и  влекущего,  и  жесты
танцовщиц обращались к нему. Внезапно одна девушка  встала  на  колени,  а
затем сделала мостик, опустив голову к  собственным  лодыжкам  и  ступням,
пока ее волосы не коснулись  пола.  Ее  бедра  широко  распахнулись  перед
ящером, она начала напевать и гладить себя. Ящер поднялся, накренился  над
ней, при этом его  фаллос  -  гигантский  и  все  же  странно  похожий  на
человеческий - высунулся из чешуйчатых ножен. Я думала, девушка завопит от
боли, когда он вонзился в нее, но она лишь застонала и опустилась еще ниже
к собственным лодыжкам. Другие девушки пристроились вокруг  ящера,  лаская
его, когда начался противоестественный акт совокупления.
     В голове  у  меня  все  поплыло.  Огненная  буря  разноцветных  огней
затуманила  мне  взор  и   исчезла.   Я   впервые   почувствовала   густой
горько-сладкий запах. Наркотик. Да,  теперь  я  узнала  поднимающиеся  над
костром голубоватые пары; но дело было не только в этом - нездоровая магия
таилась также и в их чашах, и в пище. Я шагнула  назад,  и  кожаный  полог
упал на место. Вокруг прохладная темнота и безмолвие. И  все  же  я  стала
возбужденной и сонливой - я вдохнула сущность их  черного  пира.  Я  пошла
обратно через оазис, переступая ногами, словно налившимися свинцом,  и  ко
мне тянулись бледные руки, и  слышался  старый  и  древний  смех  мертвых,
которые не умерли, а продолжали жить в разложении всех, кто пришел позже.
     Я пустилась бежать вдоль узкого ручья к месту, где русло  расширялось
и становилось прудом, в котором бил из огромного  каменного  шпиля  яркий,
игольно-острый фонтан. Уже стемнело, и в небе взошла луна.  Я  сообразила,
что оставила скальную изгородь позади и шагаю по плоской  пустой  равнине.
Деревья все еще стояли, как рекруты на часах,  но  впереди,  казалось,  не
было ничего, кроме безрадостной,  выбеленной  луною  пустыни.  И  вдруг  -
стремительный серебряный блеск по отвесу скалы передо мной. И  темнота,  с
блеском перемещающаяся, и слабые приглушенные звуки осторожно  двигающихся
людей и животных.
     Я увидела,  где  проходил  их  путь  раньше,  чем  они  попали  сюда:
извилистый проселок, ведущий под игольные струи и мимо пруда.  Спрятавшись
в тени одного из деревьев-скелетов, я следила, как они приблизились, около
сорока человек, одетых все как один сплошь в черное,  на  черных  конях  с
обмотанными копытами. Луна на мгновение скрылась за облаком, и  когда  она
вышла вновь, я испытала потрясение, и под воздействием наркотика  чуть  не
вскрикнула, так как от их голов и от голов их коней  не  осталось  ничего,
кроме черной гривы и начищенного до блеска серебряного черепа.


     Мне потребовался какой-то миг, чтобы вернуть способность  рассуждать,
а затем я увидала  в  масках  всего  лишь  маски  и  поняла  наконец,  что
послужило образцом для черепастых охранников Севера.
     Наверное, логично предположить, что они приехали на хутор -  вряд  ли
они могли ехать к какому-то иному пункту в этой пустыне. Но этим  дело  не
ограничивалось. Я знала, что они приехали за караванщиками,  чтобы  увезти
их - не знаю, куда и зачем. И вдруг я рассердилась и испугалась.  Я  стала
их целительницей, Уасти. В мое существо внезапно  впилась  ответственность
за их презренные жизни.
     Черепастые на  миг  задержались  у  пруда:  некоторые  из  лошадей  в
масках-черепах напились. Я заскользила обратно от тени к тени, от дерева к
дереву. Это потребовало больше времени, чем я полагала, так как теперь все
стало мрачным и реальным. Вот, наконец, и зал, но  уже  без  света  из-под
кожаной завесы. Я побежала к  нему,  мимо  двери,  во  тьму.  Там  мерцала
искорка света  -  в  противоположном  конце,  где  находились  костры  для
поджаривания  мяса.  Я  споткнулась  о  лежащего;  тот  шевельнулся,   но,
казалось, на заметил  меня.  Был  слышен  легкий  шум  и  слабые  рыдания.
Сексуальный пик пира наступил с темнотой  и,  несомненно,  повсюду  вокруг
меня сминали красоту других девушек их Темнокожего народа. Я пробралась  к
огоньку и обнаружила длинный тканый занавес, заслонивший последний костер.
Свет за занавесом отливал алым, и здесь  на  меня  уставился  сидевший  на
железной цепи гигантский ящер. Около столба с цепью сидели трое темнокожих
и среди них тот, который, вероятно, был их  вождем  и  носил  ожерелье  из
белых камней. Они сидели совершенно неподвижно  и  смотрели  на  меня  без
всякого выражения на темных лицах. Я знала, что их язык иной,  но  слышала
его мало. Опустошив свой мозг, я сумела найти слова.
     - Приближаются люди, люди в масках в виде черепов. Идут на вас.
     Какой-то миг мне думалось, что они не заговорят, но вождь сказал:
     - Не на нас, женщина. На твоих соплеменников. Так подстроено.
     Значит, дальнейших слов в конце не понадобится. Я резко повернулась и
выхватила из костра длинную тонкую ветку, горящего на одном  конце.  Ею  я
ткнула в них, и они  вскочили  и  попятились,  а  на  их  лицах  появилось
какое-то подобие эмоции. Глаза ящера нервно  завращались  и  заморгали.  Я
повернулась и побежала обратно в зал, содрав по ходу дела занавес.
     - Проснитесь, - закричала я им. - Проснитесь - приближается враг!
     Это был самый древний из кличей; пламя  трещало  и  освещало  красным
часть зала, и все  же  никто  не  шевельнулся.  Люди  лежали  вповалку  и,
казалось, спали, хотя огонь отражался в  их  открытых  глазах.  Они  сонно
улыбались моему призыву.
     Здесь толку не будет. Я побежала к кожаной завесе у двери,  выскочила
наружу, и она упала за моей спиной. Стоя неподвижно в  безлунной  черноте,
вглядываясь в черноту, я  высоко  подняла  горящую  ветку  дерева.  Вскоре
появились они и  не  столь  уж  бесшумно;  глухой  стук  лошадиных  копыт,
позвякивание сбруи. Моя ветка, а не луна осветила  серебро  на  их  темных
силуэтах. Всего пятнадцать футов отделяло их от меня.
     Не знаю, почему,  но  я  крикнула  им  на  Старинной  речи  Сгинувших
единственное слово:
     - ТРОРР!
     И они остановились, как я  приказала,  и  остались  недвижимы.  Затем
ехавший во глава - их капитан, подумала я,  -  отделился  от  остальных  и
подъехал немного ближе. На  его  правой  руке  был  массивный  браслет  из
черного металла и золота в виде переплетенных змей. Сквозь глазницы черепа
в его маске я не смогла разглядеть глаз, ибо их закрывало черное стекло.
     - Кто ты? - потребовал он ответа глухим холодным голосом. Это была не
Старинная речь, но нечто, настолько близкое к ней,  насколько  мне  вообще
доводилось слышать в мире живых.
     - Я Уасти, - ответила я на том странном  среднем  языке,  на  котором
заговорил он. - А вы явились увести людей, находящихся на моем попечении.
     Когда я назвала присвоенное мной имя, по их рядам  прокатился  легкий
шорох, но быстро стих.
     - Посторонись, - приказал капитан черепастых. Он спешился  и  подошел
ко мне медленным угрожающим шагом, свободно положив руки на яркие  рукояти
десятка ножей на бедрах.
     Я оставалась  совершенно  неподвижной,  пока  он  не  оказался  очень
близко, а затем упала перед дверью на колени в позе мольбы, все еще  держа
в правой руке горящую ветку.
     - Господин, - начала я, - умоляю тебя... - и схватилась за его пояс.
     Он обругал меня,  отбросил  в  сторону  ударом  кулака  и  направился
широким шагом к завесе. Однако нож, на который я положила ладонь, вышел из
ножен.
     Я встала. Он протянул руку к завесе.
     - Ни шагу дальше, - предупредила я.
     Он не обратил внимания, и я метнула нож ему в спину, ловко,  так  что
клинок вонзился прямо в сердце. Он издал короткое удивленное  проклятие  и
рухнул ничком, угодив головой под край завесы, так  что  снаружи  остались
только его туловище и ноги.
     В меня полетели копья. Я бросилась наземь, и они, не причиняя  вреда,
ударились о камни стены, и лишь одно нашло цель в затвердевшей  глине.  Но
они спешились, воины с обнаженными, бледными, как лед, мечами, и  побежали
ко мне, гневно завывая.
     Совершенно не к месту мне пришло в  голову,  что  их  действия  -  не
просто  агрессия,  тут  говорило  чувство.  Должно  быть,   этот   капитан
пользовался у них популярностью.
     Все перепуталось. Мне казалось, что я опять  с  Дараком.  Я  швырнула
горящую ветку в лица двух воинов, добравшихся до меня первыми, и когда они
отшатнулись, плюясь от боли, выхватила у обоих из рук  мечи.  Один  клинок
разрезал мне ладонь почти до кости, когда я ухватилась за него;  от  крови
он стал скользким и держать его было трудно.
     И все же я наделала им хлопот.
     Хуже всего было мое женское платье -  я  почти  забыла  про  него,  и
поэтому оно сковало меня не только тканью, но и  неожиданностью.  В  конце
концов, запутавшись в нем, покрытая их и своей кровью, окруженная  плотным
кольцом черепастых воинов, я получила свою смертельную рану.
     Я почти не ощутила боли, только огромное оцепенение. Свет  и  чернота
стремительно сошлись. Луна плыла, словно выпуклый бледный нарост  на  лике
неба, а затем потемнела и пропала.




                      ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ТЕМНЫЙ ГОРОД


                                    1

     Потому-то я и не видела, как они забрали караванщиков. Несколько дней
я вообще ничего не видела, кроме горячечных снов, о которых лучше забыть.
     Полагаю, я пролежала мертвой два-три дня, если можно назвать  смертью
состояние,  при  котором  смертельная  рана  самоисцеляется.  Наконец,   я
очнулась, ощущая сильную боль  и  огромную  слабость,  посреди  угнетающей
темноты. Некоторое время мне думалось, что я вернулась под Гору  и  должна
начать все заново. Затем до меня дошла вонь истолченной земли, и я поняла.
Я лежала в могиле - меня похоронили Темнокожие. Не  так  уж  и  странно  -
подобно  многим  другим  примитивным   народам,   они   страшились   духов
неумиротворенных покойников. Возле  меня  даже  положили  немного  сушеных
фруктов и глиняную чашу с молоком и оставили на мне одежду  и  шайрин,  да
вдобавок накрыли мне лицо черной тканью. К счастью, почва  была  настолько
сухой и рыхлой, что не особенно давила на меня и не мешала  дышать,  да  и
могила была неглубокой, так как Темнокожие, несмотря  на  все  страхи,  не
уделили  мне  много  времени.  Тем  не  менее,  вырываться  на  волю   мне
потребовались долгие часы, и в  своем  болезненном  состоянии  я  испытала
всевозможные ужасы - что я и в самом деле умру, что я никогда не  выберусь
на  поверхность,  что,  наверное,  я  все-таки  умерла,  а  это   какая-то
болезненная фантазия. Но в конце концов земля  подо  мной  и  вокруг  меня
подалась, осыпая меня, проникая в рот и глаза,  и  я  выползла  в  чистоту
серого дня. С плачем я упала на землю, но не смогла двигаться вновь,  пока
солнце не нависло пурпурным диском низко над горизонтом.
     Тогда я села и огляделась. От хутора  я  находилась  далековато;  мне
едва удалось различить скальные стены, деревья и  поднимающийся  над  ними
дым кухонь. А вблизи находилось нечто более интересное  -  лоскут  пастбищ
где разочарованно  щипали  желтоватую  траву  три-четыре  тощие  костлявые
лошади.
     В наступающих лавандовых сумерках я потащилась  к  этому  пастбищу  и
добралась до ограды - как раз в тот момент, когда туда же подошел  молодой
парень, чтобы увести животных на хутор. Он  бросил  на  меня  единственный
взгляд, побелел, а затем повернулся и убежал со всех ног, крича от страха.
И неудивительно - ведь я же была трупом, и позади меня зияла  разверзнутая
могила; я шла, серая от грязи  и  пыли,  с  руками,  покрытыми  кровью  от
сорванных ногтей, со свалявшимися, слипшимися от глины  волосами,  белыми,
как иглы какого-то странного животного: дух, живой мертвец. Лошади тоже от
меня шарахнулись, но мне удалось схватить одну  за  беспорядочную  жесткую
гриву. Напряжение, потребовавшееся  для  того,  чтобы  забраться  на  нее,
лишило меня последних сил. Я навалилась всем телом ей на шею, слегка пнула
ее в бок, и она рванула испуганным галопом.
     Я не думала, что они станут меня преследовать.


     Тянулась дорога, вымощенная  камнем,  с  плитами,  теперь  далеко  не
ровными, местами выступавшими, местами - ушедшими в землю.
     Первая часть скачки прошла в  каком-то  болезненном  сне.  Теперь  же
вокруг царила пронизанная лунным светом темнота, черно-белый мир пустынной
ночи.
     Я находилась далеко от хутора и гадала, почему лошадь  устремилась  в
этом направлении. Позже мне пришло в голову, что хуторяне, вероятно, время
от времени ездили этой дорогой, и лошадь, откликаясь  на  знакомый  пинок,
рванула по ней. Менять курс не имело смысла.
     Я выпрямилась и посмотрела по сторонам и вперед.
     Мерзость запустения.
     Плоский ландшафт,  попадающиеся  иногда  скопления  скал,  невысоких,
приземистых и ветшающих. И древняя  дорога,  такая  похожая  на  Лфорн  Кл
Джавховор, по которому я  путешествовала  с  Дараком.  Впереди  пустыня  и
дорога раскинулись до самого  края  земли,  неустанно  и  монотонно.  Луна
прожигала в моих глазах белые дыры.


     Я тогда думала, что не знаю, почему я позволила лошади нести меня  по
древней Дороге, но, должно быть, я все таки знала.  К  рассвету  я  начала
ощущать притяжение. И рыба, вытащенная на берег в жестокой сети, не  может
почувствовать себя более беспомощной. И все  же  я  не  испытывала  ничего
похожего на ужас, ощущаемый рыбой. Я  радовалась,  что  меня  притягивает,
влечет; взволнованная, ликующая, окрыленная. В меня вливалась новая  сила,
укрепляя и согревая меня. Я выпрямилась  и  шлепнула  лошадь  ладонью.  Та
какое-то время шла неспешной рысью, теперь же она  снова  побежала  вперед
очень быстро и уверенно по этой дрянной мостовой.
     Небо  надо  мной  постепенно  серело,  звезды  растворялись,   словно
брошенная  в  воду  соль.  На  востоке  почти  у  меня  за  спиной  облака
раскалывались золотыми трещинами.
     Я долго его  не  видела.  Небо  светлело  позади  меня  и  оставалось
индиговым впереди. Но затем солнце пробилось на волю и озарило  его,  и  я
отлично увидела, к чему  же  я  спешу.  Примерно  в  двух  милях  от  меня
начинался постепенный подъем, и мостовая стала широкой дорогой, идущей  по
насыпи,  возвышавшейся  примерно  на  пятьдесят   футов   над   окружающей
бесплодной пустыней. Милей дальше по обеим сторонам ее стояли две огромные
колонны, высеченные из темного камня, и дорога там казалась укрепленной  и
ровной. За ними, примерно в  пяти  милях  от  меня,  монотонная  местность
извергла из себя огромную скалу с плоской вершиной и черную, как  слепота.
А на вершине этой скалы стоял Город.
     Он тоже был черным,  но  сверкающе-черным,  из  базальта  и  мрамора.
Возносящиеся шпили и многоступенчатые крыши отражали солнце, как зеркала.
     Я удерживала лошадь на месте и глядела на него во все глаза, учащенно
дыша. Насколько древним был этот Город? Достаточно древним. Он стоял еще в
их время; они, Древние, построили его руками своих рабов. Я не  испытывала
ни  отвращения,  ни  страха,  только  потребность  быть  там,  среди  этой
сверкающей темноты.
     Лошадь прыгнула, подгоняемая мной, и помчалась к насыпной дороге.


     Я никак не думала, что  застигну  их  в  дороге,  но  я  забыла,  что
множество скованных людей идут медленнее, чем едет одинокий всадник как бы
сильно их ни хлестали.
     Ехала я быстро -  мостовая  под  копытами  лошади  выровнялась  между
темными колоннами, очень высокими, увенчанными высеченными языками пламени
и фениксами с золотой отделкой. Свет стал полным и резко-ярким. Внезапно я
увидела впереди в миле  от  меня  ползущую  массу  -  черных  всадников  и
спотыкающихся людей, скованных друг с  другом  тусклым  металлом.  Пленные
караванщики и приезжавший за ними отряд, люди  с  мечами,  пронзившие  мне
сердце, что для них означало смерть.
     Я пнула лошадь, и та снова  побежала  вперед.  Она  имела  склонность
сбавлять темп всякий раз, когда я оставляла ее без внимания. Воздух запел,
и силуэты пустыни стремительно понеслись мимо меня.  Неприятная  процессия
впереди становилась все ближе и ближе.
     Трое ехавших в арьергарде черных солдат услышали  меня  первыми.  Они
быстро  обернулись,  и  солнце   вспыхнуло   бликом   на   их   серебряных
масках-черепах. Один из них  пораженно  вскрикнул.  В  замешательстве  они
повернули лошадей, выхватывая мечи. Но это был лишь привычный жест.  Разве
они  уже  не  убили  меня  однажды?  Запинающийся  ритм  движения  колонны
окончательно поломался. Серые лица пленников поворачивались в мою сторону,
люди  крякали  от  отчаяния,  удивления  и  боли.  Даже  сейчас   мелькали
бесполезные бичи. Затем двадцать черных всадников поскакали обратно, чтобы
преградить мне путь. Один из них, по-видимому, был их новым капитаном, так
как толстый браслет из переплетенного черного и золотого  металла  сверкал
теперь на его правой руке.
     Натянув поводья, я остановила лошадь и сидела, глядя на них. Они были
безликими, однако, я тоже не уступала им в этом. Всего тридцать человек, и
я не боялась. Я ощущала только презрение. Мы с ними знали, как мало  вреда
они могли мне причинить.
     Молчание длилось долго. Затем один из них взволнованно выпалил:
     - Она же умерла - Мазлек убил ее. Я сам видел, как клинок пронзил  ей
левую грудь - она пала.
     - Да, - тут же настойчиво добавил  другой.  -  Мазлек,  а  потом  мой
собственный клинок я вонзил его ей в  живот.  Она  плавала  в  собственной
крови. И не двигалась. Все еще лежала там, когда на рассвете мы забрали их
из зала. Она была _м_е_р_т_в_а_.
     - Молчать! - прорычал новый капитан железным голосом,  но  он  боялся
так же, как и все остальные. - Вы ошиблись.
     - Они не ошиблись, - очень мягко уведомила я его. - Твои воины  убили
меня, а хуторяне меня похоронили. Но вот я здесь, и  я  опять  цела,  и  я
жива. Эти люди, которых вы держите в цепях, - мои. Куда вы их ведете?
     - В цитадель, - ответил капитан, - служить  на  войне  солдатами  под
началом Джавховора Эзланна, великого Города, что  находится  перед  тобой.
Это не твое дело.
     Оттого, что они употребляли древний язык  и  назвали  древний  титул,
меня переполнила ярость. Я знала, что они не принадлежат к Старинной Расе,
хотя и старались изо всех сил подражать ей.
     - Кто этот человек, что дерзает носить титул Верховного  Владыки?  Вы
его слуги?
     С гневом пришло и невероятное ощущение Силы. Я почувствовала, как они
трепещут перед ней.
     - Мы солдаты военачальника Джавховора,  -  прохрипел  капитан.  -  Ты
видишь нашу силу. Поворачивай назад, и мы не причиним тебе зла.
     - Зла? - переспросила я. - Вы что, опять меня убьете?
     Снова воцарилось молчание. Лишь шипел сухой ветер пустыни.
     - Отпустите захваченных вами людей, - потребовала я. - А не то я убью
их, одного за другим, у вас на глазах. Они - мои. И достанутся  либо  мне,
либо Смерти, а не вам или вашему господину.
     - Если ты - их ведьма, то их судьба,  похоже,  достаточно  мало  тебя
заботит. Лучше уж надежда остаться в живых на войне, чем  смерть  здесь  и
сейчас.
     - Они для меня ничего не значат,  -  заявила  я,  -  но  они  мои.  И
достанутся либо мне, либо Смерти, - и  это  было  правдой.  Я  не  ощущала
никаких преград, только великий гнев и великую Силу.
     Капитан прочистил горло:
     - У нес  нет  никакого  оружия.  Пусть  с  ней  разделается  пустыня.
Поворачивай! - крикнул он.
     Воины развернули коней. И ждали, повернувшись спиной  ко  мне,  очень
обеспокоенные.
     - Вперед! - призвал капитан.
     Из  живота  у  меня  поднялся  белый  жар  и  наполнил  мне  мозг.  Я
почувствовала, что если я не смогу высвободить  его,  то  у  меня  треснет
череп. Из глаз брызнула ослепительная белая боль. Руки сжались в узлы муки
и ярости. Я вытянула их над головой, поднялась на стременах, все мое  тело
ныло и напрягалось, когда я выкрикнула им вслед единственное слово.
     На насыпной  дороге  вспыхнула  рваная  пелена.  Лошади  пронзительно
заржали и взвились на дыбы. Земля громыхала и содрогалась. Гром и холодный
жар затмили мир.
     Только моя лошадь стояла подо мной неподвижно, как скала.  Боль  меня
покинула, оставив слабой, дрожащей и бледной. Я с  усилием  выпрямилась  и
открыла глаза, мгновенно заслезившиеся. Черные солдаты и их кони пребывали
в хаосе, люди вылетели из  седел,  тела  животных  шатались  и  брыкались.
Караванщики повалились аккуратными рядами  среди  своих  цепей.  Их  кожа,
казалось, лишилась всякого цвета, и на них самих и на окружающей их  земле
лежал своеобразный серебряный осадок. Все они были мертвее мертвых.
     Меня чуть не вытошнило, я  ощущала  головокружение,  дурноту.  И  мне
потребовалось некоторое время, чтобы заметить, что черные люди пали  вдоль
насыпной  дороги  на  колени,  стискивая  свои  маски-черепа  и   открывая
надменные сильные лица и серебристо-белые волосы. Ко  мне  очень  медленно
приблизился капитан, красивый мужчина с лицом, как  и  у  всех  остальных,
жестоким и холодным, но теперь раздетым донага, как и у остальных.
     - Прости нас, - взмолился он, падая передо мной на колени в  пыль.  -
Мы давно тебя ждали. Так  давно,  что  были  неразумными,  -  а  затем  он
произнес мое имя, имя целительницы, как сперва подумала я, а потом  поняла
разницу, ибо он повторял его вновь и вновь, свистящее, шипящее  _с_л_о_в_о
с "У", смягченным до звука "О" в Старинной речи.  -  Прости  нас,  Уастис,
Богиня, Великая, прости нас, согрешивших, Уастис, Богиня...



                                    2

     Сейчас трудно объяснить, что я в то время не испытывала душевных  мук
или раскаяния из-за того, что совершила. И сейчас нельзя добиться никакого
словесного искупления. И все же убийство само принесло  кару  за  себя.  Я
шаталась в седле, словно мучимая какой-т болезнью, бледная,  полуослепшая,
полуоглохшая, неудержимо дрожа, с телом, промокшим от ледяного пота. Но  с
прежним ощущением Силы, а никак не  поражения.  Это  было  лишь  временное
расстройство. По бокам от меня  ехали  черные  солдаты,  снова  в  масках.
Мертвых караванщиков оставили тем хищникам,  какие  могли  существовать  в
этом бесплодном месте.
     Свистел ветер.
     Мы не поднялись по самому дальнему отрезку насыпной  дороги,  который
вел к горящим черным воротам Эзланна Темного. И направились  вместо  этого
по скальному карнизу, шедшему вокруг основной  массы  скалы  и  достаточно
широкому, чтобы по нему могло проехать  шестеро  в  ряд.  Наконец  зияющий
арочный вход, тускло-зеленоватый свет факелов в стенах,  скат,  идущий  по
наклонной вниз, а затем  вверх.  Местами  нам  преграждали  путь  железные
ворота с механизмом, реагирующим на нажимы браслета из переплетенных змей.
Все это я увидела, но спросила намного позже. Последние ворота были не  из
железа,  а  из  воды  -  нам  преградила  путь  водяная  завеса,  но  они,
по-видимому, умели управлять и ею,  ибо  над  головами  у  нас  сомкнулись
огромные плиты и перекрыли ее, пока мы не проехали.
     Я поняла, что мы теперь в Городе, однако, все  еще  по  прежнему  под
землей. Черные, полуосвещенные, высеченные людьми проходы. А  затем  новый
свет, холодный и серый, под открытым небом. Мы выбрались на круглый  двор,
окруженный черной стеной и  черными  сверкающими  колоннами.  Единственная
брешь в этой стене - извилистый проспект из белого камня с  выстроившимися
по обеим сторонам высокими темно-зелеными кедрами; за ними с обеих  сторон
- голубоватая панорама садов. Мы поехали между кедров, где  стояли  черные
мраморные статуи мужчин и женщин, сплетенных со зверями  и  птицами:  свет
скользил и сочился по их застывшим  телам.  Вот  и  последний  поворот,  и
впереди дворец военачальника Джавховора.  Построенный  наподобие  одинокой
башни  высотой  в  десять  этажей,  он  вытягивался   ввысь,   сужаясь   в
соответствии с планировкой и с перспективой. К нему вела лестница, белая с
черно-алыми прожилками. На первом пролете высился ряд  громадных  округлых
арок  с  изображением  зверей,  сделанных,  казалось,   из   многоцветного
хрусталя. Узор на дверях повторялся и в следующих секциях башни, но уже  в
длинных окнах. В этом пронизанном радугой стекле вспыхивали и гасли огни -
фиолетовые и  изумрудные,  лиловые,  розовые,  лавандовые  и  золотые.  На
ступени лестницы и на наши тела лились сияющие разноцветные капли.
     Все это я тогда увидела в беспорядке.  Этот  новый  ландшафт  казался
ирреальным. Мои сопровождающие пребывали в растерянности, разрываясь между
своим воинским долгом перед командиром и своим новым  духовным  долгом  по
отношению ко мне. Капитан и трое воинов препроводили меня в башню. Об этом
я мало что помню. Со всех сторон меня окружала  великая  красота,  но  мне
стоило невероятных усилий удержаться на ногах, и я не  могла  наслаждаться
ее созерцанием. Думаю, я  впала  в  тупой  сон-транс  и  очнулась,  только
услышав раздраженный насмешливый голос, вонзившийся в их  благоговейное  и
мое сонное молчание, словно нож.
     -  Так,  значит,  это  богиня,  да?  Это  пугало  с  поля  какого  то
хуторянина? Ты что, Сронн, ума лишился?
     Ко  мне  вернулась  способность  видеть,   и   мои   глаза   невольно
сосредоточились на говорившем  человеке.  Из  моего  мозга  в  позвоночник
стремительно разлился электрический страх. Казалось, я знала его,  отлично
знала.
     - Вазкор, военачальник, Истинное слово гласило о пришествии богини, -
осмелился сказать капитан, склонив голову перед человеком, который был его
господином, уступающим в старшинстве только Владыке Эзланна.
     - Знаю. Уастис. Неужели эта женщина - я называю ее женщиной только за
неимением достаточно мерзкого определения, которое могло бы подойти  к  ее
внешности, - кажется тебе воплотившимся духом Древних?
     - Она убивала, Вазкор, военачальник. Я докладывал.
     - Да, ты в самом деле докладывал.
     Мой взгляд прояснился, и я разглядела  его.  Высокая,  крупнокостная,
элегантная фигура, энергично, по-звериному и уверенно носившая его  темную
мужественность. Его лицо тоже скрывала маска, золотая маска в виде  головы
волка с красными стеклами в узких глазницах.  Серебристые  волосы  волчьей
гривы скудно висели поверх его собственных,  доходивших  почти  до  талии,
жгучих иссиня-черных волос - шевелюры темнокожего народа. И кожа у него на
кистях  тоже  казалась  оливково-серой  бронзой,  однако  форма  их   была
совершенно иной. На тонких, крепких, как железо, пальцах пылали три черных
кольца. Он носил длинную черную бархатную тунику,  доходящую  до  середины
лодыжек,  но  с  разрезом  на  бедрах  с  боков,  напоминающую  мне   юбки
разбойников. Черные штаны из прекрасной переливающейся ткани и  сапоги  из
пурпурной кожи с бессчетными мигающими золотыми пряжками. На  шее  у  него
висела цепь - одиннадцать гладких колец  выдолбленного  зеленого  нефрита,
соединенных золотыми звеньями.
     Сначала волкоголовый стоял совершенно неподвижно.  Затем  он  положил
руку на плечо капитана, легко и смертоносно.
     -   Сронн,   тебе   известно,   как   нам   необходимо   организовать
принудительный набор рекрутов для  самой  последней  кампании  Джавховора.
Может,  ты  подвел  меня  и  используешь  эту  жалкую  телку  в   качестве
оправдания?
     Дурнота от применения Силы быстро таяла.
     - Все обстоит именно так, как он тебе говорит, - сказала я.
     Золотая волчья голова дернулась в мою  сторону.  В  этом  жесте  было
столько неприкрытого возмущения, что я чуть не посмеялась над ним.
     - Помолчи, сука пустыни. Ты здесь никто.
     Я узнала его презрение - презрение Высшего к всего лишь человеку.  Но
уязвимым-то был как  раз  он.  В  глаза  мне  вонзились  два  копья  боли.
Нефритовая цепь сорвалась с его шеи, потрескалась и упала мелкими  кусками
на мраморный пол. Солдаты тут же рухнули на  колени.  Но  он  оказался  не
столь быстрым. Он очень медленно направился ко мне, и голос его был  тихим
и сухим.
     - Ты, видно, не знаешь меня, иначе не пыталась бы  пробовать  на  мне
свои колдовские фокусы.
     Я не боялась. Я чувствовала, что состязание с  ним  будет  нетрудным,
надежно защищенная броней своей новоприобретенной гордыни.
     В футе от меня он остановился. Его сильные руки  быстро  поднялись  к
волчьей маске. Значит, они тоже верили в силу неприкрытых  глаз.  А  затем
маска исчезла, и я увидела его лицо.
     - Дарак, - прошептала я.
     Ноги у меня тут же подкосились, словно мое тело  перерубили  пополам.
Как это ни нелепо, я, перед которой пали на колени  солдаты,  теперь  сама
невольно опустилась на колени перед этим человеком, которого  намеревалась
заставить умолкнуть навеки. Но я не могла его тронуть; он, как  и  я,  уже
умер и тоже возродился. Я видела, как стража градоначальника выносила  его
из  пиршественного  зала,  видела  его  тело,  вздернутым   на   виселицу,
раскачивающимся и безжизненным. И все же здесь стоял Дарак, оспаривая веру
других в мою божественность, но Дарак чуть старше, нарисованный поизящней,
принц, вылупившийся из куколки разбойника. Однако теперь, стоя  перед  ним
на коленях, я увидела, что это не совсем  Дарак.  И  на  лице  у  него  не
отражалось никаких признаков узнавания, завороженности, страха, презрения,
любви или ненависти.
     И внезапно мое чувство Силы покинуло меня. Я  заплакала.  Пораженные,
ужаснувшиеся солдаты подняли головы. Тот, кого называли Вазкором и который
был Дараком, в отвращении отвернулся от меня.
     - Неужели ты не способен устроить ничего лучшего, Сронн?
     Я нагнулась лицом к коленям, равнодушная ко всему,  в  бесконечном  и
глубочайшем горе. Я больше не знала, что должна  делать.  Моя  рука  нашла
кусок разбитого нефрита, и я прижала его к себе.
     Я слышала выкрикнутый приказ и смутно сознавала, как  вбежали  другие
люди и схватили солдат, с которыми приехала я. Потом тишина.
     Я почувствовала наконец, что он садится в одно из больших  кресел  из
черного дерева. Я не могла понять, почему он еще  не  распорядился  увести
меня; ведь он же не верил в мое бессмертие. Наверное, он припас  для  меня
какое-то более жестокое и более изысканное развлечение.
     Наконец он произнес:
     - Их придется убить, приведших тебя  солдат.  Жалко.  Нам  нужен  для
войны каждый, кого мы сумеем заполучить. Однако кто же может сказать,  что
произойдет в стычке с нецивилизованными шлевакинами из-за Алутмиса. Лачуги
хуторян, естественно, будут сожжены. Не останется  никаких  следов  твоего
приезда. А теперь, Уастис, встань. Этот зал спроектирован, чтобы  радовать
глаз, а твоя теперешняя поза, на мой взгляд, портит его.
     Казалось, у меня не было выбора. Я медленно поднялась и стояла, но не
могла посмотреть на него.
     - Я напоминаю тебе какого-то человека, не так ли? - спросил он  меня.
- Ты должна забыть об этом, Уастис Перевоплотившаяся. Мы с  тобой  не  той
породы. Нам расти под землей, а потом от сна к жизни.  Чтобы  властвовать.
Таково наследие детей Сгинувших. Подойди сюда.
     Снова, казалось, у меня не было выбора. Я подошла к нему.  Он  извлек
из-под полы длинной туники кинжал с прекрасным лезвием.  И  провел  им  по
тыльной стороне правой руки.  Потекла  струйка  крови,  а  потом  застыла,
словно красный самоцвет на мгновенно затянувшейся  коже.  Еще  секунда,  и
слабый шрам исчез, растворился.
     - Совсем не трудно, Уастис, - сказал он мне, - узнать сестру.


     Жизнь, бесконечно кружа, замыкаясь  на  себя,  словно  темная  птица,
беспощадно несла меня обратно к моей сущности.
     Казалось бы, мне следовало испытывать радость, отыскав в  мире  людей
этого "брата". Но я не испытывала радости. Я не испытывала вообще  никаких
чувств, кроме невыносимой печали и растерянности. То, что  я  вновь  нашла
Дарака, казалось наименее странным из всего. Я не могла определить, пугало
это меня или радовало. Каждый раз, когда я  вспоминала,  как  он,  Вазкор,
военачальник Эзланна, Темного Города, стянул с лица золотую волчью  маску,
я могла только плакать, как не плакала при смерти Дарака.
     Я была больна, когда приехала в Эзланн, и полубезумна. Сопровождавшие
меня слишком благоговели передо мной, чтобы заметить это. Но он  увидел  и
отослал меня в покои, которые в то время для меня ничего не значили, всего
лишь черное спокойное место, где можно поплакать. Наверное,  дней  десять.
Помню, появлялась женщина, похожая  на  черную  моль.  Она  носила  черную
одежду и черную шелковую маску, не  похожую  на  шайрин.  У  рта  не  было
никакого отверстия. Помнится, я никак не могла взять в толк,  как  же  она
ест, а поскольку она была человеком, я думала, что она умрет с голоду. Это
стало помешательством. Мне снилось ее  истощенное  тело,  руки,  хватающие
еду, с плачем подносящие ее к закрытому рту, слабо и без надежды. Позже  я
узнала обычаи Великих Городов юга.
     Началась сумеречная эра. Я вставала и гуляла по  нескольким  овальным
комнатам. Я не знала наверняка, сколько именно  там  комнат,  иногда  три,
иногда - семь. А иногда  они  казались  бесконечными  и  бесчисленными.  Я
мылась каждый день по многу раз в бассейне из черного мрамора, похожем  на
сонную гробницу, и это  доставляло  мне  странное  удовольствие.  Я  часто
выглядывала из двух длинных окон, которыми была снабжена каждая комната. И
не могла понять, что  вижу,  -  бледное  свечение,  мягкие  белые  туманы,
тусклые позолоченные колонны, очень тонкие и высокие, из зеленой листвы  в
комнаты лился постоянный и  неизменный  голубовато-зеленый  свет.  Никаких
закатов и рассветов. Не было вообще никакого времени.
     Лишь очень и очень не скоро я начала видеть свои апартаменты  такими,
какими они были.
     Всего четыре комнаты, все овальные, и каждая  схожа  с  предыдущей  и
последующей. Их выстроили цепочкой вокруг внутреннего пространства, куда и
выходили высокие окна, и можно было выходить из первой комнаты во  вторую,
из второй - в третью, из третьей - в четвертую, а из четвертой - обратно в
первую. Каждую комнату украшали занавеси и поделки из дорогостоящих черных
материалов. Предметы из гладкого черного оникса как будто ждали, чтобы  их
погладили, - резные звери и лебеди. Черная и темно-серебряная  мозаика  на
полу, черные газовые драпировки. На столах из  черного  дерева  неожиданно
белое свечение огромных алебастровых светильников, которые женщина  каждый
вечер  зажигала  от  золотых  вощеных  фитилей.  А  за  окнами  у  меня  -
окаменевший сад из резного зеленого нефрита, светящийся и затуманивающийся
из таинственных источников. Как  эти  комнаты  вентилировались,  не  знаю.
Никакого доступа к открытому воздуху не было,  кроме  единственной  двери,
через которую входила женщина. Я  изучила  дверь  и  обнаружила,  что  она
заперта. По ее поверхности шли две маленькие бороздки; я коснулась их,  но
не добилась никакого эффекта. Я была заперта, словно редкое  насекомое,  в
прекрасной  тюрьме  и  оставлена  там  для  наблюдения,  а   впоследствии,
наверное, и бесстрастного препарирования по воле моего хранителя.
     Во мне росло  новое  помешательство  -  что  есть  какие  то  скрытые
средства для слежки за мной. Я спросила у женщины, но она не  отвечала.  В
досаде и гневе я ударила ее по лицу. Могла бы с таким же  успехом  ударить
куклу.
     Спустя день после этого - я говорю день,  подразумевая  одну  из  тех
неизвестных единиц времени, что следовали за  сном,  -  она  принесла  мне
нижнее белье, длинное платье  из  черного  шелка  с  талией  в  обтяжку  и
рукавами, поясок из золотых звеньев, сплошь в виде трилистников, и золотую
маску с мордой кошки. Она положила их на постель и сразу же покинула меня.
     Когда она ушла, я изучила эти вещи и больше  всего  маску.  Она  была
прекрасной.  Оправу  больших  глазниц  составляли  полупрозрачные  зеленые
камни, и  никакие  стекла  по  прятали  за  ними  человеческие  глаза.  На
заостренных ушках висели покачивающиеся серьги из золотых капель и дисков,
с кусочком изумруда, горящим в центре. С  макушки  маски  свисали  длинные
хвостики жестких золотых нитей, заплетенных наподобие волос.
     В апартаментах не было зеркал, что порадовало меня, меня, которая  не
смела посмотреться даже в гладь озера. Теперь,  почти  Загипнотизированная
этими странными одеждами, я тосковала по возможности увидеть  себя  одетой
подобным образом. И все же я не оделась. Я стояла нагая, какой была с  тех
пор, как очнулась здесь, боясь обуревающей меня одержимости.
     Подойдя к двери, я в тысячный  раз  попыталась  открыть  ее.  Она  не
поддалась.
     И пошла в бассейн.
     Я долго  лежала  в  надушенной  воде,  потом,  наконец,  поднялась  и
обнаружила, что женщина вернулась. Она вытерла меня, а потом подала черное
шелковое платье. Мне казалось вполне естественным, что следует надеть его,
а также и золотой пояс. Потом она протянула  мне  маску.  Я  взяла  ее,  и
женщина сразу же закрыла ладонями глаза и отвернулась.
     Я сорвала с лица ненавистный шайрин и надела маску кошки.
     Невероятно! Она была такой тонкой и изящной ковки,  что  покоилась  у
меня на лице легче, чем тень. Золотые косички упали мне на волосы. В  меня
влилась новая Сила Я сразу почувствовала себя  так  же,  как  на  насыпной
дороге, когда осведомилась у воинов Вазкора: "Вы что, опять меня убьете?"
     Я схватила женщину за плечо с такой силой, что та вскрикнула от боли.
     - Проведи меня через дверь.
     Она каким-то образом вывернулась и убежала от меня, но я настигла  ее
у двери, когда она открыла  ее  сильным  прикосновением  мизинцев  к  двум
замеченным мной ранее бороздкам. Дверь распахнулась. Я схватила ее за руку
и прошла через боковой проем, волоча ее за собой как пленницу.



                                    3

     За дверью - темный коридор, переливающийся, словно стекло, освещенный
настенными шарами-светильниками.
     Я  подталкивала  ее,  держа  за  край  рукава.  В  конце  коридора  -
единственная арка, закрытая занавесом ювелирной работы.  Мы  прошли  через
нее в еще одну черно комнату, на этот раз очень и очень большую, гулкую  и
вызывающую своими  размерами  странный  холодок.  К  потолку  устремлялись
огромные базальтовые  колонны.  Тут  было  предельно  темно,  только  одна
крошечная пылающая точка скрывалась где-то впереди среди колонн.
     Внезапно меня схватили за руку и оторвали от женщины. Тень скользнула
ко мне и повернула меня к себе, покуда  женщина  стремительно  улетала  от
меня, быстрая, как моль, на которую она походила.
     - Итак, ты теперь готова, - констатировал Вазкор.
     Его голос, голос Дарака, стал для меня чужим за то время,  что  я  не
общалась с ним. Я не видела его лица, однако  чувствовала  на  своей  руке
давление его пальцев.
     - Идем со мной, - предложил он.
     Я не могла вынести  прикосновения  его  знакомой-незнакомой  руки.  И
высвободила свою.
     - Где находится это место? И что это такое?
     - Идем со мной и увидишь.
     Он пошел прочь, ожидая, что я последую за ним,  но  это  было  трудно
сделать во тьме. До встречи с ним я чувствовала  себя  довольно  уверенно.
Теперь я не была столь уверена. Во мне пробудился неистовый страх, что его
сущность поглотит мою; я знала этот ужас, я уже испытала с Дараком, но  не
столь сильно осознанный.
     Мы  стояли  в  проходе,  полого  поднимающемся  вверх.  Тусклый  свет
просачивался на наши маски волка и  кошки  с  конца  прохода.  Там  стояла
высокая занавешенная фигура -  золотая  статуя,  слабо  сверкающая  из-под
покрова. Перед ней плита алтаря, на котором высилась  большая  базальтовая
чаша а в чаше - мерцающий, постоянно меняющийся свет.
     Свет, так хорошо мне знакомый.
     Здесь был Карраказ. Так близко. Однако  я  не  слышала  голоса  и  не
испытывала никаких чувств.
     - Значит, здесь, - прошептала я.
     - Древний алтарь,  -  закончил  он.  -  Благодаря  мне  пламя  у  них
продолжает гореть, как горит оно во всех великих храмах Городов.
     Он приблизился к алтарю.  Я  последовала  за  ним.  И  уставилась  на
скручивающееся фосфоресцирующее пламя. Неужели он не ощущал  Зла  рядом  с
собой?
     - Посмотри, - сказал он.
     Я  оторвала  глаза  от  пламени,  посмотрела  на  статую  и   увидела
металлическую женщину в черном платье и в золотой маске кошки.
     - Ты ничего не понимаешь, - сказал он. Мне подумалось, что я услышала
в его голосе легкое презрительное удовольствие. - Я должен обучить тебя  и
объяснить тебе все насчет тебя самой, богиня.


     И он посвятил меня - в их обычаи, верования, темные мечтания  и  свои
собственные амбиции, которые должны были стать и моими. Он  объяснил  мне,
что использует меня в качестве орудия своей власти - как топор для очистки
дороги. Однако он заметил также, что страшился меня и  моего  неожиданного
появления, сам того не желая; страшился,  что  я  в  конечном  итоге  буду
больше, чем он. И еще научил меня бояться его.
     Город Эзланн был древним, как и все Города за Водой, -  они  называли
ее луисом в честь алутмиса, голубого камня, добываемого за тысячи  лет  до
их  рождения.  Добыча  камня,  строительство  Городов  велись  во  времена
Великих. А теперь люди, которые не признались бы в своей принадлежности  к
роду человеческому, жили тут, словно вторгшиеся в заброшенные дома  крысы.
Я не знала, как они завладели этими жилищами, и ни в каких  анналах  этого
не сообщалось - только их легенда. Легенда гласила, что они носили в  себе
семя Великих - смешанная порода: полубог-получеловек. Они отстроили города
точно такими, какими те были в прежние времена. Они научились пользоваться
механизмами Городов (хотя так толком  и  не  поняв  принцип  их  действия,
догадалась  я).  И  ныне  они  говорили  на  искаженной  Старинной   речи,
театрально воспроизводили придворный этикет  вымерших,  опасно  баловались
ментальными упражнениями  и  искусством  магии,  которыми  в  совершенстве
владели Сгинувшие, и прилагали до смешного огромные усилия для того, чтобы
скрыть друг от друга свою человеческую природу.
     Древние часто носили маски, поэтому теперь маски носили  все;  однако
прижилась иерархия, низменная по происхождению, ибо  в  Городах  Сгинувших
все были равны в своем великолепии. Здесь же нижестоящие носили  маски  из
шелка или атласа, чиновники и военные  носили  маски  из  кованой  бронзы.
Более высокопоставленным  доставались  серебряные  маски,  и  наконец  шли
золотые маски элиты - командиров, князей и принцесс. В  Этих  масках  были
глазницы, обычно скрытые цветным стеклом, отверстия в ноздрях, но не  было
отверстий для  рта.  Все  знали,  что  у  Великих  было  немного  телесных
потребностей, и еда теперь  превратилась  в  тайный  процесс,  никогда  не
производившийся  и  не  упоминающийся  прилюдно.   Ведь   нужда   в   пище
предполагала позорный ряд последующего  мочеиспускания  и  испражнения.  А
Сгинувшие обходились без подобных ритуалов для поддержания  жизни.  Однако
доведенное   Сгинувшими   до   совершенства   искусство   секса    усердно
культивировалось.  Силой  обладали  немногие;   обыкновенные   люди,   они
вынуждены были всю жизнь трудиться, чтобы хотя бы подступиться  к  истокам
понимания. Их маги были старыми, иссохшими и по  большей  части  дураками.
Вазкор, обладавший Силой,  как  ему  полагалось  по  праву  происхождения,
скрывал ее, дабы не вызывать зависти. Он не желал объяснять  мне,  как  он
оказался среди них, но зная странные и все же  неизбежные  пути,  которыми
пришлось идти  мне  самой  для  достижения  превосходства  в  человеческом
обществе, я испытывала не удивление перед тем,  что  он  делал,  а  только
любопытство.
     За пределами городов  юга  прозябали  хутора  и  деревни  темнокожего
народа. Положение этих людей осталось таким же, каким было  раньше.  Рабы,
люди-рабочие, которым дозволялось жить своей  отвратительной,  безнадежной
жизнью по милости военщины  Городов.  Они  обрабатывали  скудную  землю  и
отсылали на городские склады подать в семь восьмых своего урожая;  их  без
всякого предупреждения отправляли в солдаты  или  строители.  По  законам,
введенным их хозяевами, им не разрешалось иметь  никаких  украшений,  даже
цветного лоскутка в одежде, за исключением  вождей,  которые  должны  были
носить в знак своего звания ожерелье  из  камней.  Равным  образом  им  не
дозволялось устраивать религиозные или светские церемонии, кроме тех,  что
связаны со смертью. Эти последние разрешили, вероятно, потому, что  запрет
вызвал бы страшное негодование, ибо разгневанные  духи  представлялись  им
значительно более грозной силой, чем солдаты. Казалось странным, что народ
согласился терпеть такое порабощение - вечное, без всякого  вознаграждения
или послаблений. Однако городская легенда утверждала, что темнокожие  были
детьми древней расы рабов, тех, кто страдал еще под ярмом  Сгинувших.  Они
рождены для  страдания,  утверждали  Города,  и,  наверное,  заставили  их
поверить в это.
     Книги Городов поведали мне также о войне. Раньше я знала мало, и  все
же слухи о ней доходили до противоположной стороны Гор.  "Караван"  Дарака
отправился в Анкурум, потому что Города  через  посредников  покупали  там
военное снаряжение, равно как и в других городках вдоль Кольца - и  теперь
я поняла, почему. Дело не только в том, что немногие соглашались опозорить
себя кузнечным ремеслом, но и в том, что ныне эта мертвая земля  мало  что
могла дать. Интенсивная обработка истощила запасы ее  недр.  Древняя  раса
безжалостно требовала от нее полной отдачи,  и  земля  отдала  практически
все.
     Прочла я о войне немало,  но  поняла  далеко  не  все.  Существовало,
по-видимому, три коалиции, три группы Городов. Эзланн и еще  пять  здешних
городов входили в  коалицию,  называемую  Белой  пустыней;  шесть  других,
расположенных дальше к югу - в коалицию Пурпурной  долины,  а  еще  десять
городов - далеких, таинственных - в  коалицию  Края  моря.  Каждая  группа
теоретически находилась в состоянии войны с другими двумя;  Эзланн  и  его
союзники - с Пурпурной долиной и Краем моря, Край моря и Пурпурная  долина
- друг с  другом  и  так  далее.  Внешне  война  велась  с  целью  захвата
дополнительных территорий, и все же... Она казалась игрой, игрой,  похожей
на ту, которой меня научил Вазкор. Та игра представляла  собой  сложное  и
изощренно-злобное противоборство воль,  которое  проводилось  на  доске  в
красно-черную клетку фигурами из  слоновой  кости  и  прозрачного  кварца.
Называлась она "Замки", и играть в  нее  можно  было  только  вооружившись
хладнокровной  ненавистью.  Битвы  в  войне  Городов  случались  редко   и
устраивались на  ничейной  земле,  на  территории,  которую  они  называли
Театром военных  действий.  Сражения  велись  и  впрямь  как  в  театре  -
соблюдение военного этикета было более важным, чем победа. Кроме того, уже
пять с лишним лет вообще не бывало никаких сражений. Я и не понимала этого
и все же, кажется, понимала. Воевали ли между собой представители  Древней
расы по-настоящему или притворно, чтобы сдобрить перцем скуку  на  вершине
достигнутого ими полного могущества? При этой мысли во мне не шевельнулось
никаких воспоминаний. Фактически все мои  воспоминания,  проснувшиеся  под
горой вместе со мной, таяли с каждым днем. Я теперь едва  могла  вспомнить
огненные залы, статуи, озеро с лебедями и бесконечные мраморные  лестницы,
помнила только, что я вспомнила их...
     Узнала я все с большими подробностями, ибо, подобно всем  неуверенным
в себе людям, горожане очень скрупулезно записывали каждый нюанс и  мелкое
правило их бытия.
     Я поняла, какое презрение испытывал к ним Вазкор. Когда он говорил  о
них, на лице его возникало особенное выражение -  сдерживаемое  и  все  же
едкое отвращение, омерзение, ничуть не менее жгучее от того, что он  никак
по-настоящему не выражал его.
     И последняя  легенда  -  вера,  которая  поддерживала  их  и  все  же
одновременно, должно быть, служила также источником постоянного  страха  -
что некоторые Сгинувшие лежат где-то, спящие и все  же  живые,  и  в  один
прекрасный день проснутся. Они называли  это  "перевоплощением",  хотя  на
самом деле оно не было таковым,  так  как  они  должны  были  вернуться  в
собственные тела. Тем не менее, пробудятся они  новыми,  собственные  тела
будут для них чуждыми - особого рода перевоплощение. Именно для этих богов
и поддерживали огонь в каменных чашах, пламя Зла, бывшее для Городов  лишь
сигнальным костром. У каждого Города имелось собственное божество.  Здесь,
в Эзланне, оно носило имя Уастис.
     Закончив, наконец,  читать  изукрашенные  книги,  я  молча  сидела  у
большого окна  башенного  дворца.  Я  ничего  не  видела  сквозь  радужный
хрусталь с мерцающим на  его  цветах  пламенем  светильника;  лунный  свет
снаружи превращал оконные стекла в тюрьму.
     Три дня я почти ничего  не  делала,  кроме  как  читала  и  впитывала
ощущения этого места. Даже мой отдых - прогулки по  необыкновенным  садам,
игра в "Замки" - был частью моего обучения. И вот внезапно и в первый  раз
я осознала, что эти невероятные вещи реальны  и  истинны.  Даже  ожидаемая
богиня, и та явилась.
     Вазкор стоял по другую сторону длинной комнаты, темный и  неподвижный
на фоне пустого овала  очага,  где  все  еще  подергивало  языками  слабое
бледное пламя.
     - Итак, ты теперь немного понимаешь, - сказал он мне.
     - Немного. Но чего хочешь ты, Вазкор?
     Он пожал плечами.
     - Нельзя ограничивать мыслящий  мозг,  богиня.  Откуда  я  знаю?  Мне
известно лишь то, чего я  хочу  в  настоящее  время,  и  ты  поможешь  мне
добиться этого. Когда у меня будет то, чего я хочу сейчас я захочу  другие
вещи, о которых в данную минуту не имею ни малейшего представления.
     - В данную минуту твоя цель - место Джавховора Эзланна?
     - Эзланна, а потом и его собратьев на юге.
     - И тогда война Джавховора будет твоей. Как  же  вписывается  в  твои
планы эта война?
     - Когда я заполучу Эзланн  и  его  пять  союзников,  я  начну  боевые
действия против Пурпурной долины и Края моря. Ты уже, несомненно,  поняла,
что наш милитаризм ничего не значит в смысле завоевания. Когда я, наконец,
полностью выйду на сцену Театра, там многое изменится.
     - А я, - заключила я, - символ твоего права на власть.
     Челюсть его слегка передернуло. Эта прямая ссылка на мою  собственную
Силу вызвала у него беспокойство.
     - Это к твоей же выгоде, - сказал он.
     - Да.
     Я поднялась и подошла к очагу. Но не остановилась поблизости от него.
Я боялась близости и возникшего у меня ощущения интимности и тоски, потому
что он был Дараком, не мертвым.
     - Наверняка ведь, - заметила я, - когда ты заполучишь все, что хочешь
в _д_а_н_н_у_ю_ минуту, я стану для  тебя  помехой.  Я  ведь  помню  твоих
солдат, умерших  только  потому,  что  видели  Уастис  и  не  должны  были
проболтаться.
     - Я знаю, что тебя нельзя убить, - он взглянул на меня своими  узкими
глазами, очень холодными и пустыми.
     -  Смерть  заживо  может  быть  не  менее  действенной.  Какая-нибудь
подземная камера без доступа воздуха, где я всегда буду настолько близка к
смерти, насколько это вообще возможно.
     Он улыбнулся.
     - Ты забываешь, богиня. Мы с тобой брат и сестра. Ты и я.  Когда  все
это закончится, у нас будет еще один долг  перед  нашими  предками,  кроме
долга Власти. Как еще может вернуться и распространиться Сила,  иначе  чем
через новую жизнь? Мы будем вместе делать детей, и наша раса возродится.
     Я уставилась на него во все глаза. Он казался лишенным эмоций  и  все
же очень уверенным. Если б какой-то человек заговорил так со мной  прежде,
в момент торжества моей собственной гордыни, я  могла  бы  свободно  убить
его, но я не смела выступить со своей едва оперившейся Силой против зрелых
возможностей Вазкора.
     - Я - это я, - заявила я ему, - СО ЭНОРР СО. Может, я и  женщина,  но
отнюдь не вместилище твоей гордости.
     Он снова улыбнулся, не очень широко. Моя  индивидуальность  была  ему
безразлична. Ей не было места в его взгляде на вещи. Мной внезапно овладел
страх, знакомый ужас попасть снова в оковы  чужой  воли,  лишиться  всякой
личности, кроме той, какую навязывала она, существовать  только  для  нее,
умереть вместе с нею, как, я считала, должно было произойти  со  мной  при
кончине Дарака, не вполне осознавая это.
     Я повернулась и вышла из комнаты, и он не пытался остановить меня.


     Мне было нелегко найти черный холодный  зал  статуи.  Он  повторял  в
миниатюре  Великий  храм  города   Эзланна.   я   узнала,   что   у   всех
высокопоставленных чиновников и князей имелись собственные копии.
     Войдя, я замялась, не совсем отчетливо понимая, зачем пришла. Пошла в
темноту   и   вскоре   очень   хорошо   разглядела   колонны,   витиеватые
металлоконструкции, зачехленную великаншу из золота.
     Перед ней на алтаре в каменной чаше колыхалось пламя.
     Идя вперед, я ожидала ощущения страха, но страх не приходил.  Неужели
за долгие годы бездействия  сила  Карраказа  иссякла  в  пламени?  Едва  я
подумала об этом, как в  затылочной  части  моего  мозга  возникло  слабое
движение, слабый шепот:
     - Я здесь.
     И все же я не испытала  ужаса.  Я  приблизилась  к  каменной  чаше  и
заглянула в нее  на  свет.  Да,  я  чувствовала  Карраказа,  но  Карраказа
совершенно изменившегося, я чувствовала не  страшную  Силу,  исходящую  от
чаши, а только трепет присутствия. Похоже,  я  стала  более  сильной.  Это
существо никак не могло тягаться со мной.
     - Карраказ, - произнесла я вслух.
     Пламя съежилось и скрутилось.
     Я вдруг стала счастлива и перестала бояться. Я была непобедима.  Если
меня не могло привести в трепет это чудище, то  чем  же  был  он,  Вазкор,
Брат-Который-Страшился-Меня? Мои руки невольно поднялись к кошачьей маске,
но  остановились.  Я  еще  не  разбила  проклятия;  мое  лицо  по-прежнему
оставалось безобразным, и пока я не найду Нефрит... И вдруг я поняла,  что
моя новая сила была столь же мощна,  как  Нефрит,  что  я  не  нуждаюсь  в
Нефрите, что я могу нанести поражение всему,  что  меня  беспокоит,  одной
лишь своей волей. Я _з_н_а_л_а_. Ликование! В первый раз ощущение бытия, а
не существования!


     Странно, но когда мы считаем, будто  все  понимаем,  мы  не  понимаем
ничего. Странно, когда мы считаем, будто ничего не понимаем,  мы  начинаем
наконец понимать.



                                    4

     Он явился ко мне утром,  после  моей  единственной  в  день  трапезы,
которая состояла не из пищи, а из напитка,  по  вкусу  очень  похожего  на
вино. Оно содержало все  питательные  вещества,  какие  требовались  моему
телу, и было первым вполне перевариваемым  продуктом  из  всего,  что  мне
доводилось потреблять. Никаких мучительных болей в животе, которые до  сих
пор следовали за каждой легкой закуской.
     Вазкор посмотрел на меня сквозь красное стекло глаз волчьей  маски  и
сказал:
     - Завтра Праздник Золотого Глаза. Весь Город  заполнит  Храм  Уастис.
Вот в этот-то день и проснется их богиня. Надеюсь, ты понимаешь.
     - Ты лично позаботишься о том, чтобы я поняла, - сказала я.
     Он подошел к столу из черного дерева, взял тонкий серебряный кубок за
полированную ножку и повертел его.
     - Я еще не видел твоего лица, - сказал он.
     - Да, - согласилась я, - и тебе нет надобности его видеть.
     - Есть, - сказал он.
     Он снял волчью маску, положил ее на стол  и  стоял,  глядя  на  меня,
ожидая.
     Я вспомнила Дарака, который дважды стягивал с меня шайрин и  оставлял
меня опаленной и нагой. Однако теперь я не испытывала  страха.  Да,  пусть
увидит, что сделал со мной Карраказ, и убоится этого. Я сняла с себя маску
и свободно держала ее  в  руке.  Глядя  на  него  не  отводя  глаз,  я  не
расстроилась, а порадовалась, когда  глаза  у  него  расширились,  а  лицо
побелело.
     - Теперь ты видел, - сказала я. - Запомни его.
     Он отвернулся, я тихо рассмеялась и снова прикрылась, смеясь.


     Я пробыла в Эзланне семнадцать дней, а видела только сады да башенный
дворец, и больше  ничего.  Окна,  каждое  само  по  себе,  были  зрелищем,
самоцветом, произведением искусства; какая же тогда ему  нужда  показывать
что либо, помимо собственной красоты? И вот теперь мне предстояло  увидеть
Город, войти в него и, наконец, овладеть им.
     Праздник Золотого Глаза выпадал каждый год на одно и то же время - на
длинный месяц, называемый ими Белая Госпожа, потому что скоро выпадет снег
и покроет бесплодные  пустыни  новым  и  чистым  саваном.  Праздник  будет
длиться  три  дня,  дни  развлечений,  музыки,   наслаждений,   поклонения
Сгинувшим и их представительнице - Уастис.
     В этот день в Эзланне произошло множество событий - так он сказал. Но
теперь, когда солнце заходило, все двинулись к Великому храму, и мы должны
идти вместе с ними. Вазкор объяснил мне все, что требовалось сделать, и  я
не ощущала никакого опасения, а только легкое веселье и слабость, которые,
чего я еще не поняла, были  ложными.  Военачальник,  каковым  являлся  он,
поедет, сопровождаемый десятком собственных солдат в авангарде,  пятью  по
бокам и двадцатью девами  позади  и  замыкающей  кавалькадой  из  тридцати
капитанов. В портике храма он будет ждать прибытия Джавховора и его личной
охраны. Солдаты останутся с ним, а девы удалятся в здание.  Я,  следуя  за
девами, ускользну от них в коридор, о котором он мне рассказал, и там меня
встретит жрец, преданный Вазкору. Все очень просто, мне не помешают.
     Одевшись, как другие девы, в черные одежды, оставлявшие голыми  груди
и руки, и закрыв лицо, подобно им, серебряной маской в виде цветка -  овал
в центре и жесткие лепестки, обрамляющие лицо, и густой парик  висящих  за
маской  серебряных  волос,  -  я  последовала  за  Вазкором  среди  звуков
позвякивающей сбруи, марширующих  ног,  ритмичного  песнопения  женщин  по
темным коридорам, в Город.
     У каждого Города был свой цвет, а так как Эзланн построен целиком  из
черного камня, жители взяли обычай использовать  черную  мебель  и  носить
черную  одежду.  Мир,  называемый  Эзланном,  казался  странным  и   очень
красивым. Солнце почти зашло, и небо залили темно-серые  и  светло-розовые
сумерки, на фоне которых поднимались устремленные  ввысь  силуэты  Города,
четкие и острые, как шипы. Впереди горбился, словно спина  спящего  зверя,
высокий холм, а на холме - храм, ряды округлых террас, установленных  одна
над другой и уменьшающихся по  мере  подъема  до  тех  пор,  пока  они  не
достигали высшей точки  в  виде  открытого  купола,  где  сверкал,  словно
холодный зеленый глаз, сигнальный огонь.
     К храму тянулись  бесконечные  отдельные  процессии,  сплошь  черные,
усеянные мягкими звездами светильников, тонких восковых свечей и  факелов.
По всем верхним улицам Эзланна темные медлительные толпы,  подобно  черной
искрящейся светильниками воде, текущей в гору, изгибались и  рассасывались
тонкими струйками к своему источнику.
     Пока мы шли, небо пронзили звезды. Я пела вместе с  окружавшими  меня
девами песнопение Уастис, которой "храбрые и прекрасные  приходят  воздать
дань".
     Мы достигли  храмового  холма,  и  выстроившиеся  вдоль  улицы  толпы
поредели и исчезли. Мраморные плиты, а затем громадное  здание:  когда  мы
приблизились к нему, портик над его сорока пологими ступеньками походил на
здоровенную разинутую пасть какого-то чудовища.
     Девы повернули в сторону. Арочный вход поменьше, тусклый свет,  шорох
одежд. Слева открылся коридор с нарисованными на стенах лотосами и лозами.
Я быстро свернула в него. Мимо  меня  прошли  женщины,  не  замечая  меня,
одурманенные растительным вином юга, своим песнопением и верой.
     Чем дальше я углублялась в коридор, тем  темнее  там  становилось,  и
вдруг передо мной  забрезжил  слабый  свет.  Я  подошла  поближе,  и  свет
превратился в светильник, который твердо  держала  полная  рука  в  черной
перчатке. Жрец  носил  черные  одежды  священнослужителя  со  стежками  из
серебра. Каким-то образом по размеру и конфигурации его серебряной маски я
сумела определить, что лицо у него толстое, хотя и небольшое для его тела,
с узким лбом - голова отнюдь не умного человека.
     Он поклонился.
     - Богиня.
     Гладкий  маслянистый  голос.  Верил  ли  он  в  то,  что  говорил?  Я
чувствовала, что нет, однако, он убедил  себя,  что  верил,  -  любопытный
парадокс, думать над которым у меня не было времени.
     - Отведи меня туда, - велела я.
     Он тут же повернулся и двинулся вперед по лабиринту темных  коридоров
под храмом Уастис.


     Статуя в храме - больше, чем гигант, она колосс. Голова  ее  касается
потолочных балок, ногти ее мизинцев  размером  с  человеческий  череп.  По
праздникам ее открывают, и она предстает во всей своей красоте, освещенная
свисающими с потолка на цепях  горящими  светильниками,  которые  обливают
спетом только ее, а не места внизу. До губ она  -  обнаженное  золото,  ее
лоно, бедра и ноги  покрыты  золотой  тканью  юбки,  удерживаемой  широким
золотым поясом, унизанным зелеными  камнями  нефрита.  На  шее  -  золотое
ожерелье с гроздьями из нефрита, опускающимися на грудь.  Каждый  из  этих
нефритов больше женского тела. Волосы статуи сделаны из сплетенной золотой
проволоки и серебряной шерсти, а голова - кошачья.
     В  маленькой  тускло  освещенной  комнате  две  жрицы  с   лицами   -
серебряными цветками душистым желтым кремом покрыли мне шею, плечи, руки и
грудь, живот и спину, ступни и кисти. Крем высох и затвердел на моем теле,
как новая  кожа  из  полированного  золота.  Бедра  мне  они  завернули  в
доходящую до голеней жесткую золотую юбку.  На  талии  застегнули  золотой
пояс, а на шее - золотое ожерелье, и нефриты холодно позванивали у меня на
груди. Они отвернулись, когда я сняла серебряную маску  и  надела  кошачью
мордочку, присланную Вазкором. Я гадала, кто  изготовил  эту  маску  и  не
пришлось ли и им тоже умереть как слишком много знавшим.  Жрицы  расчесали
мои  длинные  волосы  и  ничего  к  ним  не  добавили.  Белое   родственно
серебряному.
     А затем они, сами убравшие меня, упали ниц и застонали в явном страхе
перед моей божественностью.
     Вернулся жрец и провел меня по еще одному коридору к маленькой черной
каменной двери. Тайный замок привело в движение  одно  его  прикосновение.
Дверь со скрежетом открылась. Я нагнулась, проходя под низкой  перемычкой.
Дверь закрылась.
     Ступенька. Много, много ступенек.  Мои  босые  ноги  вызывали  слабое
шуршащее эхо. Помост и еще одна дверь. За ней - узкий  выступ  и  обрыв  в
сотни футов высотой до пола храма.
     Кто, подняв взгляд, увидел бы крошечное пятнышко  на  животе  богини,
как раз над узлом ее юбки? Крошечный овальный  шрам  у  нее  на  теле  был
дверью.
     Снаружи звук глухого рева и дыхание поклонения. Мне требовалось  лишь
дождаться единственного призыва, призыва верховного жреца:
     - Явись!
     Этот призыв раздавался на каждом празднике, он стал всего лишь частью
церемонии,  но  сегодня  на  ту  мольбу  ответят.  Внезапно  кожа  у  меня
заледенела, колени затряслись. Я представила  себе,  как  шагаю  с  узкого
уступа, теряя сознание, падая и вновь приходя в чувство как  раз  вовремя,
чтобы испытать удар о каменные плиты. В  животе  статуи  царила  кромешная
темнота. Дрожа, я прижалась к металлической стене, боясь в  любую  секунду
услышать призыв. Страшиться незачем. Я не выйду. Да, а потом  Вазкор  меня
накажет - какой-нибудь медленной смертью - постоянной  мукой,  бесконечной
пыткой. И все же я была сильнее его. Карраказ трусливо удрал  от  меня.  Я
немного  выпрямилась,  но  мне  очень  хотелось,  чтобы  он  явился  сюда,
распахнул дверь и унес меня на руках обратно  вниз  по  лестнице.  Быть  в
безопасности и быть его женщиной - женщиной  моего  любимого,  которого  я
никак не могла не любить, потому что любила  его  еще  до  нашей  встречи.
Ослабев  от  этой  тоски  и  от  сопровождающего  ее  гнева  на  себя,   я
прислонилась к двери. И раздался призыв.
     - Явись!
     Он звенел и гудел даже здесь, могучий голос в безмолвии  верующих  за
дверью.
     Инстинктивно, потому что так было задумано, не размышляя, я нажала на
металл - сперва налево, затем направо - и  древняя  пружина  откликнулась.
Дверь медленно поднялась, и передо  мной,  зияя,  открылся  храм,  черный,
сверкающий миллионом маленьких огней, похожих на глаза алчущих животных.
     Я вышла  на  уступ,  не  столь  уж  узкий,  каким  он  казался  среди
окружающего богиню пылания светильников. Один  огромный  порывистый  вздох
потрясения поднялся, словно морская волна. Я  не  видела  их  лиц,  только
знала, что все лица подняты. Дверь за мной снова опустилась; назад пути не
было. И все же сейчас все казалось мне нереальным.
     Через некоторое время до меня донесся голос главного жреца. Я его  не
разглядела, однако голос дрожал, и он явно не совсем владел им.
     - Кто это, что дерзает отвечать на нашу  молитву,  на  которую  может
ответить только богиня?
     - Я и есть богиня, - отозвалась я. Ясные слова упали в толпу,  словно
стеклянные   бусы   в   бассейн.   -   Я   Уастис   Перевоплотившаяся.   Я
Истинногрядущая, Восставшая, Та, кого вы ждали.
     Внизу храм, казалось, закачался, словно большой корабль в  море.  Мой
взгляд притягивала к себе маленькая белая крапинка, пламя в  чаше  алтаря.
Онемелой правой подошвой я искала в уступе бороздки и  наконец  нашла  их.
Пальцы моей ноги, слегка  надавив,  напрягли  сухожилия  стопы.  Раздалось
слабое  хриплое  гудение  древних  механизмов,  заржавевших   от   долгого
неприменения или применения не по назначению. Уступ лишь чуть дернулся.  И
начал двигаться, медленно опускаясь к полу.
     Крики и восклицания, несколько женщин визжали. Наверное, жрецы  знали
об этом устройстве, но отнюдь не народ Города.  А  может,  даже  жрецы  не
знали, только Вазкор  и  его  присные.  Ощущение  походило  на  левитацию,
настолько  плавно  шел  теперь  спуск.  Большие  светильники  позади  меня
померкли. Меня поглотила чернота храма.
     Ослепнув, я вглядывалась в собравшихся сквозь глазницы маски. Мне  не
удавалось разглядеть ни одного лица, только огоньки тонких восковых свечей
и темноту. Несмотря на присутствие  огромной  толпы,  я  чувствовала  себя
совершенно одинокой.
     А затем ко мне подошел человек. Постепенно стали различимы его черные
одежды, золотая маска льва с золотой гривой - главный жрец.  В  нескольких
футах от себя я остановила его.
     - Больше ни шагу, - приказала я.
     Он казался высоким, уверенным.  Жрец  заговорил,  и  я  услышала  его
разгневанный голос.
     - Мы должны знать, истинная ли святость перед нами.
     - Неужели богиня должна доказывать свою божественность?
     Он выпрямился во весь рост и сложил руки  на  груди  -  жест  наглого
вызова.
     Я посмотрела на него и узнала его - смертник. И почувствовала  жгучее
презрение, захлестнувшее мне глаза,  точно  слезы.  Я  направила  на  него
палец, и мое презрение пронзило его  позолоченным  концом  тонкого  белого
луча, который попал ему в грудь, и все  его  тело  на  секунду  вспыхнуло,
озарив храм. Он без звука упал навзничь. Пламя в его чаше, бывшее для меня
Карраказом, подпрыгнуло и съежилось.
     Храм застонал и забормотал. Я услышала, как они опускались на колени,
пресмыкаясь,  скребя  по  полу  тяжелыми  одеждами  и   звеня   по   камню
драгоценностями.
     Теперь  я  видела  лучше.   Различила   ряд   из   тридцати   жрецов,
распростершихся передо мной на лестнице, шепча молитвы, народ, князей и их
женщин, согнувшихся, словно они блевали. На возвышенных местах, на золотых
креслах я увидела Высших под  пурпурным  балдахином  Джавховора,  всех  до
одного в позах испуганной покорности.
     Неподалеку от конца огромного зала высилось одно лицо в  маске,  один
из присутствующих стоял прямо. Да, но и он тоже покорится, ибо не  посмеет
показать, что не испытывает ни малейшего страха перед богиней.  И  вот  он
опустился на колени, голова его наклонилась. Вазкор воздал мне свою пустую
дань.



                                    5

     Новая тюрьма. Храм, как и все другие места, оказался западней. Прошло
тридцать дней, и я мало помню  их;  они  могли  быть  одним  долгим  днем,
настолько каждый из них походил на остальные.
     Каждое утро я вставала рано, и являлись женщины омыть и  одеть  меня.
Они не всегда золотили мне кожу, только каждый  четвертый  день,  когда  я
должна была стоять в храме. Я носила  платье  из  плиссированного  черного
льна, с рукавами и талией в обтяжку, с множеством сложных складок на юбке.
Большие золотые ожерелья, золотые браслеты, пояса, кольца на пальцах рук и
ног оковывали мое тело, словно доспехи или цепи.  Только  золотая  кошачья
маска по-прежнему доставляла мне удовольствие, так как казалась  мне  моим
лицом больше, чем мое собственное.
     В своей базальтовой клетке я усаживалась в кресло с высокой  спинкой;
ко мне являлись мужчины и женщины и падали ниц. Одежда на них  была  очень
богатая, их драгоценности стучали  о  мрамор.  Доступ  к  богине  получали
только золотые и серебряные. Здесь я снова была в  деревенском  храме  или
среди разбойничьих шатров. Они молили меня о  выздоровлении,  о  любви,  о
власти,  как   светской,   так   и   духовной.   Недомогания   я   снимала
прикосновением, но духовной власти над сородичами  я  им  не  давала.  Это
право принадлежало мне, а не им. В ответ на мольбы о  почете  и  постах  я
отсылала их к Джавховору. В те дни, когда я стояла в храме, туда приходили
и склонялись передо мной тысячи. Женщины визжали и плакали.  И  все  же  я
была бессильна, я ждала в тени человека, про которого они забыли. В те дни
я действовала подобно бездумной машине и стала очень  похожей  на  машину.
Казалось, я почти не думала, не чувствовала.
     Толстый жрец Опарр, который привел меня к статуе,  был  моим  старшим
служителем, и,  как  я  полагала,  шпионом  Вазкора.  Он  впускал  ко  мне
визитеров и стоял позади моего кресла, пока  те  пресмыкались.  Он  теперь
стал моим главным  жрецом,  заменив  убитого  мной  священнослужителя,  но
оставался  присным  Вазкора.  Вазкор  поднял  Опарра  из  безвестности   и
ничтожества (уж это-то было очевидно), посадил его, как рядовой сорняк,  в
саду храма, и  поливал,  когда  мог,  помогая  его  росту.  Теперь  сорняк
сделался деревом-столпом для Вазкора. Я пока не знала, каких других  людей
он расставил на высоких постах, но догадывалась,  что  таких  было  много,
сплошь стремящихся к власти и всем приносимым ею благам,  очень  преданных
человеку, который им столько дал, и  слишком  глупых,  чтобы  увидеть  еще
большую выгоду в свержении своего благодетеля. Вазкор умен, и  все  же  со
мной он крупно рисковал.
     Город пребывал в волнении от моего пробуждения,  однако  я  этого  не
видела. Другие пять союзных Городов  Белой  пустыни  неистово  следили  за
собственными алтарями.
     Мои покои в храме были очень  тихими.  Окна  выходили  во  внутренние
дворы с  огромными  безлиственными  деревьями.  На  тридцатый  день  моего
явления и заточения выпал снег и превратил черные камни в белые. Это  была
первая увиденная мной зима - я не  помнила  холодного  времени  из  своего
сгинувшего детства. Этот снег похуже, чем в горах.  Он  шел  беззвучно,  и
теперь пустыня и в самом деле станет белой.


     Толстый Опарр доложил, стоя передо мной:
     - Джавховор просит  богиню  уделить  ему  немного  своего  священного
присутствия.
     - Где Вазкор? - сразу же спросила я.
     -  Вазкор,  военачальник,  естественно,  будет  сопровождать   своего
владыку Джавховора.
     - Когда?
     - Как только голубь Джавховора вернется во дворец.
     Вазкора я все это время не видела. И не знала, чего он желал от меня,
что сделать или  сказать  его  повелителю,  этому  человеку,  которого  он
собирался заменить. Я отдала Опарру одно из своих золотых колец, чтобы  он
надел его на  лапку  почтового  голубя,  приняв  в  обмен  золотое  кольцо
Джавховора с ониксом и вырезанным гребешком феникса.
     Ждать  пришлось  недолго.  Полагаю,  они  пришли,  пробираясь   через
сугробы, но путь-то им расчистили. Не знаю, чего я ожидала, скорее  всего,
что увижу нового Распара из Анкурума, а может даже еще одного Герета.
     Джавховор вошел в сопровождении всего трех человек, и  одним  из  них
был Вазкор. Джавховор оказался высоким, прямым и стройным.  Золотую  маску
феникса он сразу же снял, надо полагать, из уважения ко мне.  Лицо  его  с
тонкими, возможно, чересчур изящными чертами было необыкновенно прекрасным
и все же ни в коем случае не женственным, и он был очень молод, не  старше
шестнадцати лет.
     Несмотря на свою молодость, он производил впечатление своей осанкой и
двигался спокойно и элегантно. Он отвесил мне глубокий поклон, но  не  пал
ниц, как  падали  другие.  Глаза  его  на  фоне  бледной  прозрачной  кожи
выглядели  иссиня-черными,  а   длинные   волосы   отливали   при   сиянии
светильников золотом, как маска.
     - Я твой слуга, богиня, - степенно проговорил он, и я почувствовала в
нем искорку вежливого вызова  по  отношению  к  той,  что  столь  внезапно
явилась ниоткуда.
     - Чего желает владыка от Уастис?  -  спросила  я.  Это  была  обычная
манера спрашивать тех, кто являлся ко мне.
     - Засвидетельствовать свое почтение. Побыть с богиней наедине. Задать
ей несколько вопросов, если она разрешит. Мне  очень  любопытно;  надеюсь,
богиня не прогневается.
     - Любопытство, - заметила я, - как правило, не вызывает гнева богов.
     Он улыбнулся, вежливый и спокойный. И полуобернувшись,  сказал  своим
трем спутникам:
     - Можете идти.
     - Владыка, - возразил высокий человек  в  волчьей  маске,  -  вам  не
подобает быть без охраны.
     - Вазкор, Вазкор, я не боюсь. Богиня оградит меня от всякой беды.
     Они покинули его, и Вазкор тоже, а затем и Опарр,  через  особый  ход
унесший свою гладкую маслянистость. Мы остались одни, Джавховор Эзланна  и
я.
     У одной из стен стояла единственная скамья. Он перенес ее  поближе  и
уселся. Его стройность ввела мещан в заблуждение, я не сочла его  особенно
сильным,  но  скамья-то  была  мраморной,  большой  и   неподатливой.   Он
непринужденно сидел, глядя мне в лицо, закрытое маской, чуть снизу  вверх,
поскольку скамья была ниже моего кресла.
     - Могу я спросить, что хочу?
     - Спросить можешь, - отозвалась я.
     - А ответы  -  на  усмотрение  богини?  Отлично  понимаю.  Откуда  ты
произошла, богиня?
     Мне было трудно  ориентироваться,  Вазкор  не  прислал  мне  никакого
предупреждения. Я не ожидала столкновения с таким вежливым прощупыванием.
     - От Древней расы, - ответила я.
     - Но Древняя  раса  исчезла,  богиня.  Говорят,  ты  спала,  а  потом
проснулась.
     - Да, - подтвердила я, - под далекой горой.
     - И явилась в Эзланн. Почему?
     - Эзланн - мой город. Он поклонялся мне задолго до моего пробуждения.
     - Как же богиня явилась в Эзланн?
     - Я явилась сюда, - сказала я. - И этого довольно.
     - А как же богиня вошла в храм, узнала о потайной двери  и  секретном
механизме?
     - Я вошла, - сказала я, - и узнала. И этого довольно.
     - Уже ходит легенда, - сказал он, -  что  Уастис  в  облике  золотого
феникса пролетела сквозь  каменную  стену  своего  храма,  сожгла  себя  в
пламени сторожевого огня на алтаре и восстала вновь. Говорят, что она жила
среди многих народов и была их божеством, что она  умерла  и  вернулась  к
жизни, что вид ее  лица  столь  ужасен,  что  превратит  в  камень  любого
увидевшего его человека, что тело ее заполнено змеей, а  мозг  высечен  из
нефрита.
     - Некоторые вещи сокрыты, - сказала я.
     - Однажды, - тихо произнес он, не глядя на меня,  -  кто-то  подослал
убийцу к моему военачальнику, Вазкору. У него есть враги, богиня, и  такие
вещи случаются. Я слышал о том, что случилось, - охрана Вазкора вбежала  и
обнаружила, что убийца несколько раз пронзил  ему  ножом  грудь  и  горло,
однако мертвым был не он, а убийца. Вазкор  сломал  ему  шею  в  то  самое
время, как тот убивал его. Охранники  полагали,  что  Вазкор  погибнет  от
таких ран, но он не погиб. Это ты и сама видела. А я знаю про  это,  -  он
посмотрел на меня и улыбнулся, - потому что мне  тоже  приходится  держать
шпионов, богиня.
     Я не знала, что делать. И ничего не  сказала.  Миг  спустя  Джавховор
поднялся.
     - Сила, - проговорил он. - Я знаю, что ты можешь испепелить  меня  на
месте, как того жреца. Но ты не гневливая богиня. Есть и  еще  одна  часть
легенды. Ты слышала ее?
     Единственное мое оружие заключалось в молчании, и поэтому я ждала.
     - Легенда утверждает, что богиня возьмет в мужья  Верховного  владыку
своего Города. Притча о единении религии и государства. Народ Эзланна  уже
призывает к этому.
     Да, он был очень опасен, наверное, еще опасней, чем Вазкор,  ибо  его
оружием была честность. Я гадала, чего б захотел от меня  Вазкор  в  такой
ситуации. И чего захотела бы я.
     - Ты, - сказала я, - смертный.
     - Конечно, - согласился он, - очень даже  смертный.  Убийце,  который
всадит нож в сердце мне, будет незачем больше страшиться меня.
     - Не знаю, что тебе сказать, - проговорила  я.  -  Мне  нужно  время,
чтобы найти ответ.
     Он поклонился и снова улыбнулся, но без всякой теплоты.
     - В твоем храме каждодневно молятся о нашем союзе. Такова  страсть  к
точному соответствию.
     Он надел маску феникса и повернулся к дверям. Когда  он  приблизился,
те мигом распахнулись стоявшими снаружи слугами, которые наверняка слушали
всю беседу, если смогли столь идеально предугадать его выход.
     Вскоре вернулся Опарр.
     - Ты слышал, о чем говорилось? - спросила я его.
     - Я? Но, богиня, ведь я же не присутствовал.
     - Естественно, - обронила  я,  -  в  этом  помещении  есть  несколько
"глазков".
     Он молчал, и его руки в перчатках  беспокойно  дергались  в  складках
балахона.
     - Слушай, Опарр, - сказала я. - Ты слуга Вазкора, но я  тоже  предана
ему - уж это-то ты видел. Мы должны действовать совместно, мы трое,  иначе
замыслы твоего господина ни к чему не приведут. Беседа, которую  я  только
что имела, могла бы пройти лучше, если бы ты заранее  предупредил  меня  о
том, что скажет Джавховор. А теперь извести Вазкора и спроси  его,  что  я
должна ответить и что я должна делать.
     Какой-то  миг  Опарр  стоял  молча,   а   затем   низко   поклонился,
пробормотал: "Богиня", и вышел.
     Во мне теплилась надежда, что  Вазкор  придет  самолично,  но  он  не
пришел. Это ведь, в конце концов, было бы глупо.  Вместо  него  ко  мне  в
полночь прокрался Опарр, как раз когда женщины готовили мне постель.
     - Ну? - спросила я его.
     - Да, богиня, - сказал он.
     - Да? Что ты имеешь в виду?
     - На все, о чем просили, ответ должен быть "ДА".
     Я так и догадалась, но это разъярило меня. Как всегда, меня  покупали
и продавали. Использовав всю силу своей ненависти,  я  ударила  Опарра  по
голове и шее. Он зашатался и упал.  Некоторое  время  он  лежал  на  полу,
стеная от боли и несправедливости.
     - Убирайся, пока я тебя не убила, - приказала я, и он убежал.
     Женщины в страхе попятились от меня. Ненависть из моих глаз  ударила,
как копье, по высокой черной вазе, которая мгновенно разбилась вдребезги.
     - Вон! - крикнула я женщинам, и те с радостью удрали.
     Я лежала в прохладной темноте. И думала. "УЙДУ. СЕГОДНЯ НОЧЬЮ Я УБЕГУ
В ПУСТЫНЮ".
     Я грезила об этом, о коне, летящем подо мной по безлунным  просторам.
Но за мной гнался другой конь, черный и более сильный, чем мой.  И  Вазкор
схватил мои поводья и остановил меня, и я поняла, что  рада  этому.  Рада,
что не сбежала от него. Так оно и было.


     Мой ответ  отправился  к  Джавховору  вместе  с  золотым  перстнем  с
печаткой.  В  Городе  очень   обрадовались.   Прошло   пять   дней,   дней
предполагаемого очищения моего жениха.  На  шестой  женщины  принесли  мне
подвенечное платье - из  черного  бархата,  так  густо  расшитого  золотой
нитью, изображавшей феникса, что оно сидело у меня  на  теле  жестко,  как
латы. Свадьба была странной. В назначенное время я вошла  в  огромный  зал
храма, впереди меня шли девушки и рассыпали лепестки тепличных зимних роз,
белых, как снег. Я сидела на высоком троне,  а  Опарр,  выглядевший  более
крупным  и  впечатляющим  в  своем  церемониальном  облачении,  возглавлял
хоровые песнопения моему величию. Наконец, формальный вопрос - возьму ли я
себе в мужья какого-то человека? И формальный ответ: да, им будет,  как  и
подобает, Верховный владыка.
     Элегантный,  прекрасный  мальчик,  который  должен  был  стать   моим
супругом,  вышел  вперед,  безликий,  одетый  в  черно-золотое.   Казалось
недопустимым вовлекать его в этот обман. Он  был  одновременно  и  слишком
невинным, и слишком знающим,  чтобы  втягивать  его  в  такое.  Однако  он
опустился передо мной на колени и  произнес  ясным  холодным  голосом  все
хвалы и обещания, какие полагалось произнести. После чего я подняла его  с
колен и стояла с ним рука об руку, и с любопытством  обнаружила,  что  он,
при всей его стройности, намного массивней  меня;  ибо  он  показался  мне
таким молодым, что я ожидала, будто придется стоять рука об руку с  не  по
годам развитым ребенком. Снова песнопения, а затем мы вместе покинули  мою
тюрьму тьмы, отправляясь, как  мне  представлялось,  в  другую,  очередную
тюрьму.
     Мы ехали по заснеженным,  запруженным  народом  шумным  улицам  стоя,
по-прежнему держась  за  руки,  на  большой  золотой  колеснице,  влекомой
шестеркой вороных кобыл. Позади и впереди колесницы маршировали гвардейцы,
а девы пели и бросали на снег разноцветные лепестки. Стоял лютый холод,  а
поездка вышла долгой. Иной раз благодаря нашей  близости  на  колеснице  я
чувствовала дрожь моего спутника, легкий беспомощный спазм,  неподвластный
даже его самообладанию. Его рука легко лежала в моей,  тонкая  длиннопалая
рука поэта или музыканта.
     Мы достигли дворца, еще одной из огромных, многоярусных черных  башен
Эзланна. Внутри выложенные мозаикой полы,  золотые  гроздья  светильников,
теплый сквозняк от горячих труб, проходивших в стенах и под плитками пола.
     Еще час мы сидели на тронах,  пока  мимо  тянулась  бесконечная  цепь
аристократов, слагавших к нашим ногам бесценные побрякушки.
     Было сумрачно, и горели светильники. Мы остались наедине  в  округлой
комнате с двадцатью узкими окнами, выходившими на Эзланн.  Джавховор  снял
маску, которую он, казалось, не любил носить, и впервые заговорил со  мной
в тот день, если не считать его взываний  у  моих  ног  в  храме,  которые
вообще адресовались не мне.
     - Ну, значит, с этим закончено, богиня. Наконец-то. Я даю тебе десять
женщин - надеюсь, этого хватит; если нет, тебе  нужно  лишь  сказать.  Они
явятся, как только ты нажмешь вон на тот  резной  цветок.  Принесут  любые
прохладительные напитки, какие тебе потребуются, приготовят тебе спальню и
будут постоянно прислуживать тебе. Дворец твой, можешь гулять в  нем,  где
хочешь. Естественно, ты пожелаешь время от времени присутствовать в храме.
Я дам тебе надлежащий эскорт всякий раз, когда понадобится.
     Держался он, как всегда, очень вежливо, но голос у  него  теперь  был
чересчур холодным.
     - А мои супружеские обязанности? - осведомилась я.
     - Никаких, - ответил он. - Ты для меня в  первую  очередь  богиня,  а
лишь потом жена, и я помню об этом. Это для меня большая честь.
     - А ты, - сказала я, - мой муж. От меня  даже  не  ожидается,  что  я
окажу честь твоей постели?
     - Меньше всего это, - сказал он.
     Я почувствовала слабенький укол разочарования, и это удивило меня.
     - Значит, ты не станешь требовать, чтобы я спала с тобой, - заключила
я, - но, как мне представляется, я могу от тебя этого потребовать.
     - Ты можешь требовать от меня лишь до определенного предела,  богиня.
Есть некоторые вещи, которые даже ты не в силах потребовать.
     Я ожидала, что он смутится, но  он  не  смутился,  а  лишь  не  хотел
объяснять, что не желает меня, что его тошнит при мысли обо  мне,  -  Той,
чье лицо превращает людей в камень, Той, которая убивает одним взглядом. И
я принадлежала Вазкору, он фактически так мне и сказал.
     - Ты недооцениваешь мои силы, - уведомила его я. - Однако  я  понимаю
твое нежелание. Спокойной тебе ночи, муж мой.
     Он поклонился и вышел. Я  нажала  резной  цветок,  и  вскоре  явились
женщины и отвели меня  в  мои  новые  покои,  которые  были  не  эзланнски
черными, а  бело-зелеными  с  золотом.  Там  я  положила  в  металлическую
шкатулку его свадебный подарок - большое ожерелье из сплетенного серебра и
золота с нефритами в виде львов.
     Оно тревожило меня, он тревожил меня,  но  я  выбросила  все  это  из
головы и уснула.



                                    6

     Нам приходилось во многих процессиях ездить рука об руку, так как это
диктовалось традицией. И смотреть, сидя рядом, множество представлений,  и
он  вежливо  спрашивал  меня,  что  именно  танцорам,  или  актерам,   или
жонглерам,  или  фокусникам  показать  мне.  Одно  время  я  боялась  этих
представлений, ожидая, что здесь гниль проявится сильней всего, но  видела
только   прекрасное   -   женщину,   превращавшуюся   в   самоцвет,   двух
львов-альбиносов, на спинах которых двое юношей-альбиносов  сплетали  свои
тела в самые невероятные узлы. Звучала также и  музыка,  сложная  и  мягко
вибрирующая, медленная мелодия, терпеливо извлекаемая из округлых  животов
струнных инструментов и раструбов серебряных рожков.
     Однако я больше думала о нем, чем о том, что видела.  На  публике  мы
сидели достаточно близко, но во  дворце  жили  врозь,  не  обмениваясь  ни
словом, за исключением тех формальных слов, какие должны были  произносить
ради его народа. Я заставала его в огромной библиотеке дворца, заполненной
прекрасными книгами с картинками и переплетами из золота с самоцветами, но
когда я заходила, он уходил. Сперва я думала, что у него никогда  не  было
женщины, и, возможно, из-за этого-то он и страшился меня, но позже узнала,
как всегда можно узнать из сплетен людей общины, что две-три из  маленьких
прекрасных, похожих на ланей, дворцовых  служанок  в  то  или  иное  время
доставляли ему удовольствие.
     Раньше я  никогда  не  бывала  по-настоящему  одинокой,  не  было  ни
времени, ни личности, чтобы вызвать такое чувство пустоты. В своих снах  я
тосковала по Вазкору, по телу и силе Вазкора,  страстно  желала  причинить
ему боль, наказать и уничтожить его, мечтала  использовать  его  так,  как
мужчина использует женщину - унизить его, и наконец стать  его  рабой.  Но
проснувшись, я думала о своем муже-Джавховоре, имени которого я не  знала.
Думала о нем рядом с ним на колеснице, чувствуя легкую внезапную дрожь  от
холода, пробегавшую иной раз по его телу, - и жаждала согреть  его  своим,
ласкать его волосы и гладкие щеки, и пойти с ним во дворец, и поговорить с
ним, и убедить его спеть мне, как он пел со  своими  девушками  с  глазами
ланей.
     И я боялась. Вазкор, подобно черной  тени  смерти,  протягивал  руки,
чтобы схватить и заменить своего повелителя.
     Спустя несколько дней после брака, когда я  приехала  в  храм,  чтобы
народ мог порасшибать носы об пол передо мной, я отыскала Опарра.
     - Передай это письмо Вазкору, - приказала я.
     Но так и не дождалась письменного ответа. Наверное, теперь Вазкор еще
больше не доверял мне, ибо я написала: "Ты знаешь, что Джавховору известно
о твоей Силе? Ты понимаешь,  что  он  догадывается  о  твоих  честолюбивых
устремлениях? А он не дурак".
     Опарр явился ко мне несколько дней спустя и, когда мы остались  одни,
тихо передал мне:
     - Ответ, богиня, таков: "Некоторые люди,  видя  перед  собой  смерть,
идут к ней, вместо того, чтобы бежать от нее. От того, кто продолжает идти
к смерти, нетрудно избавиться".
     Тем вечером я пошла к Джавховору в библиотеку. Он сразу же  поднялся,
поклонился и повернулся, готовый уйти.
     - Мой господин, - в первый раз я обратилась к нему как к равному.  Он
остановился, с любопытством посмотрев на меня.
     - К твоим услугам, богиня, - отозвался он. - Чем могу помочь?
     - Ты в опасности, - предупредила я,  губы  мои  казались  под  маской
похолодевшими и одеревеневшими. - Ты, должно быть, понимаешь  это...  твои
шпионы... не знаю, смогу ли _я_ тебе помочь - не думаю, что мне удастся  -
но ты наверняка можешь помочь  себе  сам,  сейчас,  пока  еще  не  слишком
поздно.
     -  Ты  хочешь,  чтобы  я  казнил  всех  своих  капитанов?  -  тут  же
отпарировал он. - Несколько непрактично.
     - Не нападать, а защищаться, - сказала я.
     Он пересек библиотеку и посмотрел на меня, слегка улыбаясь.
     - Ты не можешь понять, богиня, - сказал он. - Я с  трех  лет  живу  с
сознанием смерти. Для смертного эти вещи не столь важны, богиня.
     Я невольно протянула руку и коснулась его лица.  Такая  мягкая  кожа,
такие тонкие косточки... Он отпрянул; затем, поправляя мой  непроизвольный
жест, на мгновение взял меня за руку, а затем отпустил ее.
     - Я пришлю кого-нибудь зажечь светильники, - сказал он,  -  чтобы  ты
смогла здесь почитать.
     Я могла бы удержать его там, посмотрев ему в глаза и парализовав  его
волю, но была не в состоянии это сделать.
     Словно глупая, влюбленная дурочка, я наблюдала за ним из окон, стояла
в дверях комнат, где он сидел, не ведая обо мне.
     Я тайком пригласила к себе фокусника, и его трюки помогали  заполнить
время.
     С Вазкором я не разговаривала сорок шесть дней.


     И вот настало утро, когда я проснулась с чувством неразумного страха.
Кожа моя покрылась потом, ночная сорочка и маска для сна  пропитались  им.
Долгое время я лежала, пытаясь успокоиться, а потом  уселась  на  постели,
чтобы подняться. Бледная комната накренилась, и казалось, что табун  белых
лошадей нес ее, словно колесницу вокруг и вокруг Скоры - моей  постели.  Я
снова легла, и все тело у  меня  ныло  и  дрожало.  Тогда  я  поняла,  что
заболела,  и  не  могла  понять  отчего.  Мое  тело,   такое   сильное   и
самоисцеляющееся,  что  пережило  даже  смерть,  наконец   предало   меня,
поддавшись какой-то лихорадке от  холодной  погоды.  У  меня  хватило  ума
нажать резной цветок у постели для вызова женщин, но после  этого  я  мало
что помню. Вроде бы собрались лекари, не смевшие  прикоснуться  ко  мне  и
предписавшие много одеял и жаровни вокруг  постели,  но  это  не  принесло
никакой пользы. Помню, мельком видела Опарра, беспокойного  и  смущенного,
наблюдавшего за мной, полагала я, для гарантии, что  я  не  буду  в  бреду
возводить какую-то клевету на Вазкора. Он был мне решительно ни к чему,  и
я, наконец, заставила его понять, что не потерплю его присутствия рядом  с
собой.
     Казалось, только много месяцев спустя я начала медленно  возвращаться
к самой себе.  От  меня  мало  что  осталось.  Кожа  сделалась  дряблой  и
изношенной, как у старухи, и мысли путались в голове.
     Потом, когда я лежала на  подушках,  словно  высохший  труп,  женщины
запорхали, словно птицы, и исчезли, а рядом со мной стоял мой муж.  С  его
приходом голова моя,  казалось,  прояснилась.  Он  положил  свою  маску  у
постели и был очень бледен. Мне на мгновение подумалось, что это от заботы
обо мне. Но это было глупо.
     - Мне очень жаль, что ты больна, - сказал он серьезно и мягко.
     - Я не знаю, сколько я проболела, - проговорила я, раздраженная,  ибо
мне никто этого не сказал.
     - Девять-десять дней, - сообщил он. - Я приходил и раньше, но ты меня
не узнавала.
     По телу у меня внезапно пробежал холодок, и я спросила:
     - Горожане знают, что их богиня больна?
     - О, да, - тихо произнес он. - Знают.
     Я со страхом заключила:
     - И теперь они сомневаются, что  она  богиня,  потому  что  она,  как
всякая смертная, может заболеть.
     - Нет, богиня, ты не права. Они  волнуются  от  страха  за  тебя.  Но
никаких сомнений нет и в помине. Опарр днем и ночью  возглавляет  всеобщие
молитвы за тебя. Женщины терзали себе волосы и грудь ради тебя,  и  каждое
утро отправляли на заклание черного быка.
     - Какое бессмысленное разбазаривание, - пожалела я.
     - Но теперь ты выздоравливаешь, - сказал он.
     Я взяла его за руку, и, хотя увидела, что он чуть-чуть отпрянул, руки
он не высвободил, и я не отпускала его.
     Должно быть, я уснула.
     Через некоторое время - золотое пятно от светильника у меня на веках.
Я приоткрыла глаза, и он по-прежнему был тут, около меня. Хоть я  еще  как
следует не проснулась, мною овладело чувство уверенности и неотложности.
     - Ты в опасности, - сказала я. - Ты должен исчезнуть. Они убьют тебя.
     Мои глаза затуманились, и я не видела выражения его лица.
     Он мягко сказал мне:
     - Знаю.
     - Исчезни сейчас же, исчезни, - прошептала я, слабо толкая его обеими
руками.
     - Это не имеет значения, - отказался он, -  я  всю  жизнь  ждал  этой
минуты.
     Я беспомощно почувствовала, как сон увлекает меня на дно. Я боролась,
пытаясь удержать его, но не смогла этого добиться.
     Я видела, как в темном коридоре он спокойно шел к пылающей,  страшной
яркости. Я побежала за ним, призывая  его  вернуться,  зовя  его  вновь  и
вновь, но, похоже, не могла докричаться до него, он  не  оборачивался,  он
продолжал идти, шагая так спокойно,  свободно  свесив  руки  по  бокам,  к
пожирающему свету.


     Во дворце царил жуткий шум: рычал и топотал дикий зверь.
     Я проснулась и села, выпрямившись, на золотом ложе. Было очень темно,
и шум гремел вокруг спальни. Внезапно сквозь  окна  сверкнула  белая,  как
лед, молния.
     Гроза.
     Теперь  я  различила  отдельные  звуки  бушующего  ветра,   хлещущего
дождя-снега,  молотящего  кулака  грома.  В  комнате   никого   не   было;
светильники задуло. Все еще раздраженная из-за болезни, я нажала на резной
цветок. Но никто не явился.
     Через некоторое время я вновь различила другие звуки, которые слышала
во сне и которые гроза  заглушала.  Крики  и  вопли,  пронзительные  крики
восторга  или  ужаса,  чего  именно,  не  определишь.  Я  вновь  и   вновь
безрезультатно нажимала на резной  цветок.  Наконец  я  вытащила  себя  из
постели и начала добираться до двойных дверей спальни. Дело это  оказалось
небыстрым и трудоемким. Я не смела идти по  открытому  пространству  пола,
который, казалось, ускользал из-под ног,  а  пробиралась,  держась  обеими
руками за стены. На темноту обрушилась еще одна пылающая вспышка молнии, а
затем сразу же еще одна,  но  на  сей  раз  золотая,  а  не  белая.  Двери
распахнулись. В дверях много черных фигур, жрецов и жриц, а  впереди  всех
Опарр. Он поднял руки и громко крикнул своим храмовым голосом:
     - Хвала и любовь! Богиня в безопасности! Уастис невредима!
     Крик подхватывали вновь и вновь. Жрицы вбежали ко мне  в  спальню,  и
Опарр закрыл за ними двери.
     Я была сбита с толку и очень слаба. Мне все  представлялось  каким-то
неопределенным и странным, и все прочее поэтому не было более  странным  -
то, что жрицы раздели меня и натерли кремом, делавшим мою кожу золотой,  и
одели меня для храма, и увешали меня храмовыми драгоценностями, и  наконец
надели мне на голову кошачью маску поверх моих гладких прямых волос и даже
поверх самой спальной маски. Я смутно поняла, что женщины испуганы.
     Когда я была готова, одна из них  позвала,  и  двери  снова  открыли.
Опарр шагнул вперед.
     - Сойдет, - решил он, а затем мне: - Народ боялся за тебя, богиня; ты
должна показать им, что ты жива и здорова. Мы тебе поможем.
     Они не несли меня, но с обеих сторон шли  жрецы  и  держали  меня  за
локти, чтобы я не упала. Что-то в этих людях говорило мне, что  они  вовсе
не жрецы. Они шли широким солдатским шагом.
     Через некоторое время Опарр  их  остановил.  Он  приблизился  и  тихо
сказал:
     - Мы почти пришли, богиня. Ты должна  запомнить  только  одно.  Когда
военачальник, который тебя спас,  опустится  перед  тобой  на  колени,  ты
должна коснуться его плеча  и  произнести:  "Бехеф  лекторр".  Только  эти
слова, вот и все, что тебе нужно запомнить. Когда он опустится на  колени.
Ты понимаешь?
     Я кивнула. Я могла запомнить слова, но они не имели  тогда  для  меня
большого смысла, эти два слова на Старинной речи.
     Впереди появился красный свет. Мы свернули за угол и вошли в  длинный
зал, выходивший  на  широкую  террасу  над  Городом.  Двери  террасы  были
широкими, и на фоне черного несущегося неба струился  алый  свет  факелов.
Внизу столпились тысячи людей, запрудив сады и  дорожки,  и  они  кричали,
звали и выли в неистовстве гнева и страха единственное имя:
     - Уастис! Уастис! Уастис!
     Гроза утихла. Выпал град, и плиты террасы сделались очень скользкими.
Здесь стояли люди,  неподвижные  черные  фигуры,  с  серебряными  черепами
вместо голов. А неподалеку от края террасы стоял в одиночестве  человек  с
золотой волчьей головой. Опарр  остановился.  Человек  с  волчьей  головой
повернулся к нам, а затем опять  к  народу.  Он  поднял  руки,  и  грянули
крещендо нестройные крики с барабанным боем песнопений. Он медленно отошел
от края и двинулся к нам.
     - Отпустите ее, - приказал  он  державшим  меня  жрецам-солдатам.  Он
посмотрел на меня, и глаза его  за  стеклянными  щитами  были  неистовыми,
достаточно сильными, чтобы удержать меня на  ногах.  -  Теперь  ты  должна
выйти туда, где тебя смогут увидеть, - сказал он. - Они  очень  боятся  за
тебя, и ты должна успокоить их.
     Его  глаза  держали  меня  крепко;  мое  тело  напряглось,  и  плиты,
казалось, перестали крениться у меня под ногами. Я начала деревянно шагать
к краю террасы, а Вазкор  на  шаг  позади  меня  твердо  держал  меня,  не
прикасаясь, двигая как механическую игрушку.
     Толпа внизу увидела меня и начала петь и кричать.
     Я уставилась на нее безо всяких мыслей в голове, а он  подсказал  мне
сзади:
     - Дай им свое благословение, богиня.
     И я, не думая, подняла руки и сделала знак толпе,  который  делала  в
храме.
     Тут толпа стихла, и в этой тишине Вазкор подошел  и  встал  рядом  со
мной на колени, склонив голову.
     Я очень устала и хотела спать, но не забыла. Нагнувшись, я  коснулась
его плеча и произнесла два слова, которые ничего не значили -  по  крайней
мере, для меня. Не уверена, что там услышали мой голос;  он  был  немногим
громче  шепота.  Полагаю,  в  расположении  террасы  заключалась  какая-то
хитрость, позволявшая шепоту разноситься.
     Вазкор поднялся. Его глаза приказали мне повернуться и идти обратно в
зал. Я не поняла этого приказа, лишь подчинилась ему.
     Я шла впереди него, прочь от шума, прочь от света  и  служителей.  Не
осталось никого;  даже  Опарр  пропал.  В  слабо  освещенном  коридоре  он
освободил меня от своего мысленного контроля и взял меня на руки. Двери  в
мою спальню стояли приоткрытыми. Он распахнул их пинком и пинком же закрыл
их, когда мы оказались в спальне. И положил меня на  постель  аккуратно  и
точно.
     - Все прошло хорошо, - сказал он. - Можешь спать.
     Слабая холодная боль.
     - Где он? - спросила я Вазкора.
     - Кто?
     - Джавховор, мой муж. Он был со мной прежде, чем явился Опарр.
     - Джавховор удалился, богиня; ему незачем больше тревожить тебя.
     На тело мое навалились свинцовые гири, но я должна была  еще  немного
поговорить.
     - Вазкор, где он? Он умер?
     - Он кончился, богиня, и это очень хорошо для тебя. Ты была больна, и
теперь я скажу тебе, отчего ты  заболела.  Твой  муж,  боясь  твоей  Силы,
потихоньку отравлял тебя. Нормальная женщина умерла  бы,  но  ты,  богиня,
будучи той, кем являешься, выздоровеешь и будешь жить.
     - Нет, - прошептала я. - Нет, Вазкор, нет.
     Но он уже исчез. Двери закрылись.
     Вдали еще слабо ревели толпы,  беспощадные  в  своей  радости.  Снова
пошел снег.



                                    7

     Пять дней мне потребовалось для того, чтобы снова стать сильной, и за
те дни Вазкор овладел последними бастионами  светской  власти  в  Эзланне.
Однако, это далось ему совсем без труда, коль скоро богиня произнесла  над
ним древние слова: "Бехеф Лекторр" - "Вот Избранный".
     Я вспомнила, как Вазкор, говоря о  рекрутировании  хуторян,  объяснял
его  необходимостью  пополнить  армию   для   самой   последней   кампании
Джавховора. Но тот вовсе  не  стремился  к  войне;  набор  проводился  для
Вазкора. Он еще тогда строил планы, словно предчувствуя мое появление.
     Каждый  вечер,  несмотря  на  слабость  и  неохоту,  мне  приходилось
выходить на террасу, чтобы народ видел меня. Историю исчезнувших из памяти
дней я узнала, хотя и по секрету, от  лекаря,  лечившего  меня.  Мой  муж,
Джавховор,  пытался  убить  меня  с  помощью  яда.  В  ночь  грозы  Вазкор
заподозрил самое худшее, возбудил толпу и  явился  со  своими  воинами  во
дворец. Вызвали Джавховора. Тот отрицал обвинение с полным, как  казалось,
спокойствием и полуулыбкой, а  затем  в  самом  разгаре  клеветы  какая-то
невидимая сила сразила его на глазах у толпы. После этого привели меня,  и
я  избрала  нового  Владыку  Города  -  естественно,  своего  спасителя  и
защитника.
     Я ничуть не сомневалась, что убил его Вазкор, - убил, как убивала  я,
белым ножом ненависти, выскакивающим из мозга. Что стало  с  телом,  я  не
спрашивала, об этом мог знать только Вазкор, да и смысла в  расспросах  не
было. Что же касается яда, то тут все ошибались. Какой же удачей оказалась
моя болезнь для военачальника - но теперь он был Джавховором  и  избранным
богини.


     Выздоровев, я ожесточилась в своей злости. Я увидела в Вазкоре  того,
кем он был на самом деле, - моего врага,  и  понимала,  какая  мне  грозит
опасность. Куда б я ни шла, меня сопровождали его люди, женщины и мужчины.
Перед моими дверьми стояла его стража - для  защиты  и  почета,  объясняла
она. Однажды меня вызвали и отвели в небольшую комнату, где ждали  Вазкор,
Опарр и разные жрецы. Здесь Опарр зачитал нам слова, которые я помнила  по
той, другой, церемонии в храме. И когда это  закончилось,  мы  с  Вазкором
предстали рука об руку на высокой террасе, и народ радостно  взревел.  Это
было формальностью, однако я боялась теперь того,  чем  может  завершиться
эта ложь; но новый брак  оказался  еще  более  фиктивным,  чем  последний.
Вазкор был занят. Он отправлял послания к пяти Городам  союзникам  Эзланна
через заснеженные пустыни и получал  ответы,  так  что  для  меня  у  него
времени не находилось.
     В течение многих дней я не видела  никого,  кроме  женщин,  но  затем
появился Опарр. С тех пор, как я его ударила, он, приходя ко мне, сжимался
от страха. К этому страху - после ночи убийства моего первого мужа,  когда
он на короткое время получил власть надо мной, доставляя меня к Вазкору, -
добавилось некое злорадство,  мелкое  торжество.  Теперь  он  то  ныл,  то
ликовал; то или иное чувство по очереди брало верх, когда  он  ощущал  мой
гнев или слабость. В случае беды он будет опасен для  меня,  однако  я  не
смела причинить ему вреда, так как все еще страшилась силы Вазкора.
     Теперь он низко поклонился и уведомил меня, что я должна на следующий
день отправиться в храм, где мне  будут  поклоняться.  Народ  томился  без
своей богини.
     Я ответила: "Да", и отправила его  восвояси,  и  думала,  подавленная
огромной властью, принадлежавшей мне в Городе, о  том,  какой  беспомощной
она меня сделала. Во сне я видела себя великаншей, крошащей в своих  руках
Эзланн, швыряя его башни в пустыню, где они раскалывались  и  растекались,
словно кровь.
     Желтым рассветом я поехала в храм на колеснице богини, сопровождаемая
тридцатью черными охранниками позади меня и еще тридцатью  впереди,  а  по
бокам - двумя черными лучниками с серебряными черепами вместо  лиц.  Всюду
знак Джавховора - феникс, но под ним - волчья голова. Не помню поклонения,
только рокот и ропот песнопений, похожих на  морской  прибой,  да  тяжелый
запах фимиама. При возвращении на улицах  густо  валил  снег.  В  огромном
переднем дворе мой возница  натянул  поводья,  останавливая  белых  кобыл.
Воины вежливо ждали,  пока  я  не  удалюсь  во  дворец.  Медленно,  прямой
деревянной походкой богини я  покинула  колесницу  и  зашагала  по  снегу.
Опасность окружает меня со всех сторон, и ничего тут не  поделаешь.  Через
черный дверной проем, по коридорам со стекловидными полами...
     Внезапно  я  осознала,  что  позади   меня   кто-то   есть,   идущий,
приноравливаясь к моему шагу.
     Я обернулась. За мной  следовали  трое  человек,  ступая  мягко,  как
кошки. Под серебряными масками я почувствовала настороженность. Не  послал
ли их уже Вазкор для того, чтобы устранить меня? Однако они  носили  маски
фениксов, а не черепа, что странно успокаивало, хотя теперь это ничего  не
значило.
     - Что вам угодно? - спросила я.
     - Мы - новая стража богини, - доложил один, повыше ростом,  чем  двое
других.
     - Люди Вазкора, - бросила я с горьким нажимом.
     Высокий согласился:
     -  Теперь  Вазкора.  А  раньше  мы  были  стражей  Асрена,   Феникса,
Джавховора Эзланна.
     Прежде я так и не узнала имени  своего  первого  мужа.  Оно  поразило
меня; произнесенное в  тот  момент  этим  человеком,  оно  породило  такое
впечатление, словно я вдруг мельком увидела его, живого и близкого.
     Я отвернулась и продолжала путь к своим покоям, однако кровь  у  меня
заиграла. Я ощутила большую перемену в обстановке. Они шагали за мной,  но
я уже не ощущала никакой угрозы в их присутствии. У двойных дверей я снова
остановилась.
     - Можете войти, - пригласила я.
     Я вошла к себе, и они последовали за  мной.  Третий  стражник  закрыл
двери, оставив нас наедине.
     Какой-то миг царило молчание, а затем они опустились на колени,  сняв
маски. Я подошла к ним и подняла рукой  лицо  самого  высокого  стражника.
Узнавание. Этот человек уже стоял  передо  мной  на  коленях  на  насыпной
дороге перед Эзланном - не капитан, ибо с  ним-то  Вазкор  разделался,  но
один из надменных серебристо-белокурых солдат.
     - Я - Мазлек, - подсказал он.
     Имя было знакомым: ОНА ЖЕ УМЕРЛА - МАЗЛЕК УБИЛ ЕЕ - Я САМ ВИДЕЛ,  КАК
КЛИНОК ПРОНЗИЛ ЕЙ ЛЕВУЮ ГРУДЬ.
     - Богиня, - прошептал Мазлек, глядя на меня большими глазами, открыто
и сдержанно благоговейными.
     - Как ты спасся от Вазкора? - спросила я его.
     - Легко. Он меня не знал, а я был человеком Асрена.
     - Шпионом, - догадалась я.
     - Наверное. Я был человеком Асрена. Когда нас обрекли на смерть из-за
того, что мы видели тебя, я ускользнул. Ничего иного я  от  Вазкора  и  не
ждал.
     - И таким образом Асрен Джавховор узнал  от  тебя,  как  я  попала  в
Эзланн.
     - Да, богиня.
     Я чуть улыбнулась такой разгадке тайны - ибо Асрен, мой муж,  никогда
не верил в мою божественность, только  в  мою  Силу.  Однако  этот  солдат
верил.
     - И теперь вы - моя стража, -  я  повернулась  к  двум  другим,  чуть
поменьше ростом, одинаково белокурым и очень красивым  -  они  могли  быть
братьями. - Ваши имена?
     - Слор, - сказал один.
     - Днарл, - сказал другой.
     Даже голоса у них были схожими.
     Я знаком велела им встать и увидела, что Мазлек, их капитан, и впрямь
очень высок и силен, тот, который однажды убил меня в лунной тьме.
     - Долго вам придется стеречь меня?
     - Продлить наше  пребывание  сперва  будет  довольно  легко,  богиня.
Позже, наверное, тебе понадобится провозгласить нас почетным  караулом.  В
целом, богиня, под моим началом находится  восемьдесят  воинов.  Не  очень
много,  но   достаточно,   чтобы   уберечь   твою   священную   особу   от
непосредственного оскорбления или нападения.
     Я снова невольно улыбнулась и, взяв его за  руку,  покачала  головой,
когда он начал было тут же опускаться на колени.
     Теперь  я  буду  в  безопасности.  Больше,  намного  больше,  чем   в
безопасности.
     Спать я легла рано, прежде чем свеча дня  окончательно  догорела  над
снежной пустыней. А за дверями ждала моя стража,  готовая  защитить  меня,
Мазлек, Слор и Днарл, которые некогда  были  Маггуром,  черным  великаном,
Гилтом - золотые серьги, и маленьким Келом-лучником.



                                    8

     Опарр явился утром. Я приняла его, и,  чувствуя  мое  настроение,  он
съежился, когда говорил.
     - Вазкор Джавховор просит присутствия богини.
     - Зачем?
     - Я лишь жрец богини. Мне не все известно.
     - Ты червь в поленнице дров, Опарр, - любезно сказала я. - Ты повсюду
ползаешь и многое узнаешь.
     Он  поколебался,  нервно  теребя  руками  в  черных  перчатках  подол
балахона. А затем сказал:
     - По-моему, это связано с совещанием в За, богиня.
     За, центральный Город Белой пустыни - я смутно знала это название.  О
совещании я ничего не  слышала,  однако  не  желала  никакого  дальнейшего
общения с этим ядовитым жрецом. Я поднялась, и он проводил меня к Вазкору,
а за мной шагало восемь человек: Слор и его отряд.
     Он дожидался меня в библиотеке, среди книг Асрена и  порожденной  там
Асреном красоты. Опарр, Слор и остальные остались за закрытыми дверями.
     Вазкор был в маске и сидел в своем кресле совершенно неподвижно.
     - Присаживайся, богиня, - предложил он.
     Фраза прозвучала, словно команда. Я села.
     - Итак, мы должны отправиться в За, - тут же начала я. - Зачем это?
     Последовала пауза. Он не ожидал, что мне  что-то  об  этом  известно.
Когда он видел меня в последний раз на нашей формальной брачной церемонии,
я была вялой, податливой. Наконец он встал. И ходил среди вещей Асрена как
хозяин. Может быть, это и глупо, но меня это разгневало, однако он  быстро
пришел в себя и развернул перед нами на  полированном  столе  пергаментную
карту. Карта эта была светло-коричневого  цвета  и  прекрасно  разрисована
черными  маленькими  ненужными  рисунками  кораблей,  колесниц,   лошадей,
трудившихся на полях  крестьян,  марширующих  солдат.  На  севере  тянулся
один-единственный сапфировый шрам, ниже гор - Алутмис. Вода.
     Он положил на всех углах ониксовые гирьки и показал мне, что и как. Я
его почти не слушала. Я могла думать только о руках Асрена, раскатывающих,
гладящих эту карту. Но внезапно я осознала: Города, расположенные,  словно
созвездия вокруг того, что  было  нарисовано  в  виде  какого-то  неясного
животного, такого, какое могло быть  изображенным  на  чертеже  астролога.
Эзланн отмечал голову, четверо других - тело, а вытянувшийся  сзади  хвост
заканчивал последний Город.
     - Вот Эзланн, - показал Вазкор. -  К  юго-западу  от  него  Аммат,  к
западу Кмисс. К юго-востоку от Эзланна Со-Эсс, а между Со-Эссом и  Кмиссом
расположен За. А за дальними пределами За -  Горный  Город  Эшкорек-Арнор.
Теперь ты видишь, что этикет требует, чтобы любая  встреча  шести  городов
коалиции устраивалась в За. Его положение символически  центральное  между
прочими пятью.
     Я вспомнила гонцов, скакавших туда и обратно после  смерти  Асрена  и
кое-что поняла.
     - Ты собираешь в За пять Верховных владык, чтобы подчинить их себе  и
захватить бразды правления.
     - План мой именно таков, - подтвердил он.
     - А я, зачем я должна ехать с тобой?
     Он убрал гирьки, и  карта  быстро  свернулась,  словно  потревоженный
зародыш.
     - Необходимо, чтобы богиня была там.
     - А почему это необходимо, Вазкор?
     Он ничего не сказал. Не снимая маски, он повернулся и  положил  карту
на место в глиняный футляр.
     - Потому что, Вазкор, - сама ответила я на  свой  же  вопрос,  -  без
богини ты - ничто, никто и звать никак.
     Мы оба отлично это знали,  но  мне  доставило  огромное  удовольствие
произнести это вслух.
     Помолчав, он произнес ровным тоном:
     - Я вижу, ты вполне оправилась от болезни. Я рад, мне не хотелось  бы
рисковать твоим здоровьем на пути в За.
     - Когда мы покидаем Эзланн? - спросила я его.
     - Через два дня, - ответил он. - Ты можешь взять с собой пять женщин,
не больше; они  -  плохие  путешественники.  Естественно,  я  пришлю  тебе
подразделение своих воинов в  качестве  личного  эскорта  -  Города  будут
ожидать тебя, окруженную почетным караулом.
     - Нет надобности, - возразила я.  -  У  меня  есть  своя  собственная
стража. Восемьдесят воинов и их капитан,  мой  командующий.  Этого  должно
хватить для моего почетного караула, на так ли?
     Он быстро повернулся ко мне, и я знала, что за маской  он  глядит  на
меня во все глаза.
     - Кто этот человек?
     - Ты, несомненно, выяснишь это сам, - сказала я. - Мне не хотелось бы
лишать тебя возможности потрудиться. Только помни, он под моей защитой.
     Его напряженность спала. Он очень вежливо заметил:
     - Возможно, ты была не очень благоразумна.
     - В самом деле? Возможно, я в этом не одинока.
     - Ты не должна упорствовать, - сказал он, - в своем недоверии ко мне.
Мы одно целое, ты и я, как бы настойчиво ты ни пыталась  выкинуть  это  из
головы. Если ты богиня, то Вазкор - бог. У них здесь нет для меня легенды,
вот почему я должен использовать тебя в  качестве  своего  щита.  Какое-то
время.
     - Довольно глупо с твоей стороны, -  заметила  я,  -  использовать  в
качестве своего щита копье, - ибо внезапно мне вспомнились слова Асутоо  в
пещере, когда я заставила его рассказать мне,  как  он  предал  Дарака.  -
Слишком узкое для защиты и чересчур острое.
     Он мне не ответил, я покинула библиотеку и пошла к себе  в  покои.  В
дверях я позвала Слора.
     - Извести Мазлека, что я объявила Вазкору Джавховору о своем почетном
карауле.
     Я увидела,  как  его  незакрытое  маской  лицо  напряглось,  а  затем
расслабилось. Он мрачно улыбнулся.
     - Отлично, - сказал он.
     - Вы будете носить мой знак? - спросила я его.
     - Богиня...
     Я не поняла знакомой эмоции у него на лице; я так часто видела ее  на
других, однако она по-прежнему не имела ни малейшего смысла.
     - Голову кошки, - сказала я. - Вы можете найти кузнецов, чтобы отлить
ее? У нас всего два дня.
     Он поклонился.
     - Сделаем, богиня.
     Когда он ушел, я долгое время сидела в по-зимнему освещенной  комнате
и переходила от своего триумфа к глубокой депрессии. У  меня  складывалось
ощущение столь часто теперь одолевавшее меня - что покинув любое место,  я
больше туда не вернусь. Но пусть даже так,  я  не  понимала,  почему  меня
должно расстраивать расставание с этим городом, пока не пришла мысль,  что
покинуть то я должна Асрена. Я не могла объяснить этого зудящего  ощущения
его присутствия даже после того, как я узнала о его смерти.  Казалось,  он
окружал меня повсюду, особенно в библиотеке,  которая  была  всецело  его,
однако  у  меня  не  было  ничего,  принадлежавшего  ему,  за  исключением
ожерелья, подаренного им в  нашу  брачную  ночь,  которое  не  могло  быть
памятью о нас, ибо даруя, он знал, что оно предназначено  для  меня  и  не
испытывал  потому  никаких  чувств.  День  заканчивался,  и  от  мыслей  о
предстоящем отъезде, от ощущения,  что  возврата  не  будет,  я  начала  в
отчаянии расхаживать по комнате, будучи не в состоянии сидеть спокойно.
     Наконец, я подошла к дверям и открыла их. Снаружи  четверо  воинов  в
масках фениксов. Я знала, что все  они  мне  незнакомы,  и  все  же  могла
определить даже по таким мелочам, как контуры их тел, когда они посмотрели
на меня, что они - мои.
     Губы у  меня,  казалось,  одеревенели,  а  во  рту  пересохло,  но  я
обратилась к ним:
     - Покойный Владыка Асрен Джавховор - где он похоронен?
     - Богиня, - сказал один из них. - Это проделали быстро и  с  позором.
Работа Вазкора. Мы не знаем.
     - Но дай нам время, - сказал другой, - и, возможно, мы выясним.
     - Времени нет, - ответила я.
     - Наверное... - начал было еще один воин. И заколебался. -  Возможно,
одна из женщин - женщин Асрена Джавховора - может знать.  Должны  же  были
разрешить хоть какие-то обряды. Он ведь был, в конце концов,  не  какой-то
хуторянин-шлевакин, - добавил он с сильной горечью.
     - Выясните для меня, - распорядилась я и слегка коснулась его  плеча,
почувствовав под пальцами ту особую дрожь,  которая  была  проявлением  не
сексуального, а духовного желания. Он поклонился и исчез.


     Окна почернели. Вошли женщины и зажгли  светильники,  шурша  по  полу
своими платьями.
     Затем пришли Днарл и двое других.  Они  привели  с  собой  девушку  и
оставили ее наедине со мной.
     Я  ожидала,  что  почувствую  ревность  -   любого   рода   ревность,
сексуальную, ментальную, какую угодно, не знаю, какую именно.  Однако,  не
почувствовала ничего подобного.
     Она была очень молодой, лет четырнадцати-пятнадцати, очень хрупкой  и
прекрасной; подобно ему, она достигла совершенства раньше своих лет,  и  в
ней, казалось, было что-то эфемерное. Под темной вуалью у нее  рассыпались
по плечам ледянисто-золотые волосы. Я бы не попросила ее снять маску,  но,
полагаю, Днарл внушил ей, что это следует сделать. И золотая личина в виде
какого-то цветка  была  у  нее  в  руке.  Ее  вполне  совершенные  руки  и
обнаженные  груди  отливали  жемчугом.  Она  не  носила  колец  или   иных
драгоценностей, хотя казалась прямо-таки созданной для украшений.  И  хотя
она явно боялась меня, было бы бесполезно уговаривать ее не пугаться.
     - Я попросила пригласить тебя ко мне, - начала я, - потому  что  хочу
знать, где похоронен мой муж.
     - Да, богиня, - прошептала она, не глядя на меня.
     - Ты знаешь это?
     - Да, богиня.
     - Откуда?
     Она сделала руками легкий нервный жест.
     - Вазкор Джавховор  прислал  воина  сказать  мне.  Похоронили  его  с
позором, сказал он, из-за того, что он сделал, но тем не  менее  некоторые
должны помнить и навещать это место.
     - Почему сказали тебе? - спросила я ее.
     - Потому что... - она запнулась. - Я  была  его...  но  я  ничего  не
значу. Не гневайся на меня! - и заплакала от чистого страха.  Похоже,  она
тоже ожидала ревности.
     - В этом нет надобности, -  мягко  успокоила  я  ее.  -  Во  мне  нет
никакого гнева на тебя. Ты отведешь меня к тому месту?
     Она немо кивнула и тут же повернулась к дверям.
     Путь  получился  долгим.  За  нами  шли  двое  стражников   и   несли
светильник,  в  котором  сперва,  казалось,  не  было  нужды.  Но   вскоре
освещенные коридоры остались позади. Мы пошли по темным,  пахнущим  землей
ходам глубоко под дворцом, по  старым  и  заброшенным  погребам,  покрытым
толстым слоем пыли и выглядевшим туманными  от  густой  паутины,  вниз  по
лестницам,  описывающим  виток  за  витком,  уходя  в  темень.  Путь  этот
представлялся опасным. Помнится, я удивилась тому,  что  она  не  боялась.
Наконец - ровный коридор  и  в  конце  его  большая  железная  дверь.  Она
вставила пальцы в бороздки, двинула ими, и дверь  со  скрипом  и  неохотно
открылась.
     То, что находилось за ней, наполнило меня лютой яростью.
     Какой-нибудь холмик земли в пустыне и то меньше разгневал бы меня.
     Черный бархат затягивал пять стен этой подземной камеры,  от  которой
так и несло пылью и заброшенностью. Несмотря на драпировку, пол так  и  не
подмели дочиста. Повсюду валялись грязные обрывки ткани да осколки стекла.
Влажность скоро во всем прогрызет дыры. В центре помещения -  затянутый  в
черное помост - то ли деревянный, то ли  каменный,  не  мне  знать.  И  на
нем-то  и  покоился  гроб  Верховного  владыки  -  обшитый  золотом  кедр,
украшенный  фениксами  и  змеями,  инкрустированный  голубыми  камнями   и
нефритами,  заколоченный  гвоздями  с  алмазными  шляпками.  Вокруг  гроба
увядали  разбросанные  цветы,  добавляя  свое  разложение  к   остальному,
драгоценные благовония пролились и растеклись, липкие, прогорклые и  дурно
пахнущие, по трещинам пола.
     Стража ждала в коридоре; девушка, широко раскрыв  глаза,  шмыгнула  в
угол, когда я все ходила и ходила вокруг гроба, пока мой гнев, как и боль,
немного не спал. Девушка снова заплакала, на этот  раз,  думаю,  по  нему.
Саднящее  чувство  потери,  которое  испытывала  я,  было,  должно   быть,
невыносимым для нее; в конце концов, она ведь знала его и была с ним.
     - Если ты желаешь на какое-то время задержаться,  я  подожду  тебя  в
коридоре, - предложила я, но она мигом задушила в себе рыдания и  выбежала
следом за мной.
     Так она и повела нас обратно долгим мрачным путем.  Мы  добрались  до
моих покоев, и я жестом пригласила ее зайти ко мне.  Там  я  поблагодарила
ее, но она, похоже, не поняла, за что.
     - Позже, - пообещала я, - я, если смогу, перехороню его, открыто и  с
почетом, в традициях Ээланна.
     Но она не уразумела, да и в любом случае, каким пустым  казалось  все
это, каким бессмысленным, ибо он теперь не мог  ни  насладиться  этим,  ни
страдать от этого. Однако я  не  могла  выбросить  из  головы  ту  грязную
камеру.
     Затем я отпустила ее. Она настолько боялась, что я  не  могла  больше
удерживать  ее  ни  минуты.  Мне  хотелось   попросить   у   нее   что-то,
принадлежавшее ему, какую-нибудь подаренную ей мелочь,  значившую  меньше,
чем другие, но я знала, что раз она  настолько  испугана,  то  отдаст  мне
самую лучшую и самую дорогую вещь; кроме того, такая просьба в тот  момент
казалась неуместной и бессмысленной. Поэтому я ничего ей  не  сказала,  но
позже сожалела об этом.
     Той ночью мне привиделось много  снов,  бесформенных,  но  ужасающих.
Проснувшись,  я  вспомнила  лишь  каменную  чашу  и  пламя,  которое  было
Карракаэом, и слова проклятия, и то, как я кричала, что я сильнее, намного
сильнее, чем он - та тварь в чаше.
     На следующий день начались приготовления к отъезду, и на  закате  мне
пришлось отправиться в храм и в последний раз благословить  Эзланн,  хотя,
что правда, то правда, _о_н_и_ ожидали, что я вернусь. Когда я стояла там,
закованная в золотые украшения, мои глаза ни разу не отрывались  от  чаши,
где горело  пламя.  Однако  пламя  оставалось  совершенно  неподвижным,  и
никакой голос не тревожил меня словами: "Я Карраказ Бездушный, порожденный
злом твоей расы... спасения нет... Ты  проклята  и  понесешь  проклятие  с
собой... и не будет никакого счастья. Ваши  дворцы  в  руинах.  На  павших
дворах... греются на солнце ящерицы... позволь мне  показать  тебе,  какая
ты".




                ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ТЕАТР ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ


                                    1

     Когда я покидала деревню под вулканом, собравшиеся толпы смотрели  на
мой отъезд мрачно и со страхом; женщины плакали и хватали меня за  рукава.
И позже, из амфитеатра гор, я оглянулась назад и увидела алый светильник -
деревню, горевшую при вторичном  извержении  вулкана.  Теперь  я  ехала  с
Вазкором, хотя и не бок о бок, даже без той отдаленной  близости,  которая
связывала меня с Дараком.  Нас  разделяли  сотни  неодушевленных  и  живых
объектов: великолепно разодетые  солдаты;  невероятно  убранные  лошади  в
шелковых попонах с вплетенными в гривы и в  хвосты  пурпурными  лентами  и
золотыми нашлепками на сбруе; фургоны с провиантом, запряженные мулами,  и
даже рекруты с хуторов, облаченные, как и солдаты, в кожу, но без масок, с
такими же мертвыми глазами и лицами, какие  я  видела  у  них  при  первой
встрече.
     В Эзланне звонили колокола, глухо и бесконечно, и  толпы  бурлили  по
обеим сторонам улиц и  балконам.  Я  ехала  в  своей  открытой  колеснице,
которую за воротами покину и сменю на карету. Народ кричал и приветствовал
нас.  Это  было  больше,  чем  процессией  богини  и  короля,  -  это  был
великолепный отъезд начальника на войну. За Белой пустыней  тянулся  Театр
военных действий, место турниров, где каждая коалиция сражалась с другими,
однако Вазкор знал, да  и  другие,  наверное,  тоже,  что  нынешний  Театр
военных действий начнется у черных ворот Эзланна.  Каждый  Город  был  для
него призом, завоеванием  и  властью,  чем-то,  способным  хоть  на  время
затянуть кровоточащую рану его гордости. Да более того: не  только  Города
юга, но и все за пределами его тела  и  даже  само  тело  ему  требовалось
покорять и держать  в  тисках,  чтобы  удовлетворить  снедавшее  его  душу
страстное желание.
     Крики и колокола все звенели и  звенели.  Как  непохоже  на  деревню,
совсем непохоже. Но впрочем, ведь богиня-то на самом деле не покидала  их;
ее Сила была повсюду, в огромных неподвижных статуях и в лице ее  главного
жреца Опарра.
     Я чуть не рассмеялась.
     За мной ехало восемьдесят воинов в масках фениксов, носящих все,  как
один, на правой груди знак золотой кошки; каждой из десяти  групп  в  семь
воинов командовал восьмой воин, носивший на талии зеленый кушак. Идея  эта
принадлежала не мне, а, надо полагать, Мазлеку. Однако теперь никто не мог
с кем-то спутать почетный караул богини. Уж не знаю, как они  договорились
с кузнецами и торговцами краской - ведь  никакого  собственного  дохода  у
меня не было.


     Добираться до За нам пришлось четырнадцать дней,  вдвое  дольше,  чем
потребовалось  бы  одинокому  коннику,  но  так  обстоит  дело  с   любыми
караванами. Мало что вызывало у меня личный интерес; ибо я была заточена в
своей карете - душном позолоченном ящике. После каждой ночи я  просыпалась
негнущейся и с  болями  во  всем  теле.  Карету  с  трудом  тащили  четыре
норовистых  тихих  мула.  Несколько  раз  в   день   она,   содрогнувшись,
останавливалась, и я слышала, как возницы уговаривают и увещевают мулов, в
то время как те стояли, глядя на них с вежливым интересом, пока кучера  не
пускали в ход кнуты.
     Я взяла с собой всего двух женщин - самых хорошеньких, ибо мне  вдруг
пришло в голову, что мне волей-неволей придется часто смотреть на  них,  -
но они оказались вздорными, беспокойными и боялись находиться долго в моем
обществе; а их разговоры, возникавшие непродолжительными  вспышками,  были
пустой болтовней дур.
     Каждую  ночь  сооружали  лагерь,  предприятие  как  военное,  так   и
архитектурное,  что  увеличивало  продолжительность  нашего   путешествия.
Сперва, приблизительно  ранним  вечером,  пехотинцы  проворно  маршировали
вперед,  достигали  намеченного  места  стоянки  и   начинали   воздвигать
переносные металлические стены, привезенные ими на вьючных лошадях. К тому
времени, когда  прибывали  конники  и  повозки,  лагерь  надежно  окружали
железные  секции  стен  пятифутовой  высоты  с  затейливыми  воротцами,  и
вырастали  шатры  и  палатки.  Выставляли  часовых,  размещали  и  кормили
лошадей, аккуратно разводили костры и готовили еду. К ночи мы  становились
городом, и притом шумным городом. Несмотря на  крепкие  железные  стены  и
часовых, по проходам между палатками всю ночь шатались  пьяные,  ревностно
преследуемые разъяренными  начальниками;  лошади  срывались  с  привязи  и
носились галопом по лагерю, храпя, испражняясь и врезаясь во  что  попало.
Горстка проституток еженощно устраивала оргии в своих аляповатых жилищах в
нижнем  конце  лагеря,  и  там   вспыхивали   драки,   вызванные   нелепым
соперничеством  между  теми  или  иными  группами   солдат.   Существовала
неистовая и индивидуальная преданность своим: всякий капитан, под  началом
которого служил какой-то солдат, был лучше любого другого капитана. Каждый
рассвет озарял мертвые и умирающие останки жертв этих стычек до  тех  пор,
пока Вазкор не положил им конец,  пригрозив  казнить  холодным  и  трезвым
утром всякого, кто обнажит меч против своего же брата  -  солдата.  Однако
прежде чем новый порядок дошел до их мозгов, пришлось устроить  три  такие
казни.
     Шатер Вазкора служил центром лагеря. Мой же стоял, отделенный от него
одним-двумя  рядами  палаток,  под  защитой  моей  собственной  стражи.  Я
заметила, что среди людей Мазлека не случалось никаких  драк  и  никто  из
регулярных войск тоже не решался бросить им вызов.
     Ледянисто-красными зимними рассветами лагерь свертывался и  готовился
к отбытию. Эзланны,  у  которых  все  естественные  функции  были  скованы
жесточайшими  табу,  всячески  исхитрялись  в  утаивании  того,  что  было
необходимым.  Рекрутированные  хуторяне,  словно  в  порядке   умышленного
оскорбления, совершенно открыто ели, пили и отправляли все прочие телесные
надобности. На них смотрели как на животных, вот  они  и  вели  себя,  как
животные, и - любопытная вещь - поступая так,  добились  в  какой-то  мере
животного достоинства. Во мне больше не было ни отвращения, ни  жалости  к
людям, привязанным к таким  необходимостям;  я  теперь  жалела  не  их,  а
утаивающих и отрицающих естество эзланнов.
     Большая часть путешествия была, как я сказала, смертоносной для меня.
Я прихватила с собой книги  из  библиотеки  Асрена,  но  тряска  кареты  и
тусклый свет делали чтение при движении совершенно невозможным. Лишь ночью
я могла обратиться к ним, да и тогда не читала, так как каждая страница, к
которой я прикасалась, заключала в себе  его  призрак  и  напевала  особую
меланхолию.  Зимние  виды  из  маленького   окошка   кареты   -   сплошная
беспросветная белизна, совершенно плоская, со снежным маревом  на  близком
горизонте, закрывающим небо или, возможно, горы,  -  вызывали  у  меня  по
ночам мертвенные бледные сны.  В  пустыне,  похоже,  не  водилось  никакой
живности, даже снежных волков и медведей, как в горах Кольца. Сам  караван
производил большой шум, но помимо него не было ничего, вообще ничего.
     На рассвете десятого дня пути я позвала к себе в шатер Мазлека.
     - Мазлек, найди мне верховую лошадь  и  какую-нибудь  подходящую  для
меня мужскую одежду, чтобы я могла ехать верхом.
     Он выглядел пораженным.
     - Но, богиня... - он заколебался. А затем сказал:  -  тогда  придется
доставать одежду мальчика... И понимает ли богиня, какой стоит холод?
     Несмотря на колебания, одежду принесли: простая, черная и чистая,  но
поношенная. Я натянула легины, тунику до колен  с  разрезами  по  бокам  и
сапоги. Когда я затягивала пояс и мне пришлось проколоть новую дырочку для
пряжки, мне вдруг с неожиданной болью вспомнилось, как я надела  в  ущелье
одежду мальчишки-разбойника при Дараке. Мазлек принес и плащ, тоже черный,
но с подкладкой из чистого  серого  меха  какого-то  животного  -  вернее,
шкурок нескольких животных, так как я различала по меткам  и  сочленениям,
где они соединялись.  Я  подсчитала  шкурки,  чтобы  знать,  когда  поеду,
сколько смертей, двенадцать или четырнадцать, согревают меня.  На  руки  я
натянула собственные перчатки, расшитые  золотом.  Они  и  золотая  маска,
несомненно, выглядели совершенно не соответствующими моему новому наряду.
     Снаружи  ждала  вороная  кобыла.  Мне  выбрали  очень   послушную   и
благонравную. Откуда ж им знать, что  в  лесу  с  Маггуром  я  скакала  на
бешеных бурых лошадях.
     Я  легко  перемахнула  в  седло,  вызвав  огромное  удивление.   Меня
взволновала возможность снова почувствовать между бедер живое существо, то
явление, которое, кажется, всегда пробуждает сексуальное воображение, а на
самом деле означает, по крайней  мере  для  меня,  своего  рода  стихийную
свободу. Я знала молодцов Дарака, которые были "едины" со своими лошадьми,
и я  отлично  понимаю,  что  они  имели  в  виду,  хотя  у  меня  не  было
коня-напарника. Я нагнулась к шее кобылы, погладила ее и,  подняв  голову,
увидела через разделявшие нас полуразобранные  ряды  палаток  Вазкора.  Он
сразу же повернулся и что-то сказал воину, который немедля побежал ко мне.
     - Богиня, - обратился ко мне гонец, -  Вазкор  Джавховор  спрашивает,
нельзя ли ему поговорить с тобой.
     Меня сильно позабавило почтение,  которое  он  проявлял  на  людях  -
потому что иначе не мог.
     - Конечно, - согласилась я и, повернув лошадь, неторопливо  подъехала
к нему. Со всех сторон, разинув рты, глазели на меня  пораженные  солдаты.
Даже некоторые из хуторян обратили в мою сторону свои бессмысленные лица и
смотрели, продолжая сидеть и жевать хлеб.
     - Ну, Вазкор, - осведомилась я, глядя на него на сей раз сверху  вниз
- мелочь, но довольно приятная.
     - Не соблаговолит ли богиня зайти ко мне в шатер? - спросил он.
     - Соблаговолит, - снизошла я.
     Он подставил руку, чтобы помочь мне спешиться, но я легко спрыгнула и
первой вошла в шатер. Я не бывала в нем раньше, но  оказалось,  что  шатер
внутри был таким же черным и аскетическим, как и  снаружи,  с  несколькими
горящими светильниками, жаровней и столом  из  черного  дерева,  аккуратно
заставленным картами и различными военными атрибутами. Полог  закрылся,  и
стало очень темно, хотя светильники горели.
     - Богиня,  -  сказал  он.  -  Я  бы  настоятельно  рекомендовал  тебе
продолжать путь так же, как и раньше, - в карете.
     - Вазкор, - отпарировала я. - Я бы настоятельно рекомендовала тебе не
рекомендовать мне.
     - Ты должна понять, - резко сказал он, - что быть богиней -  означает
быть связанной определенными правилами соблюдения достоинства.  Появившись
верхом в этой неприглядной одежде, ты уничтожишь собственный образ.
     - Я ездила верхом много  раз.  Падение  мне  не  грозит.  А  если  ты
возражаешь против моей одежды, то найди кого нибудь, кто сможет изготовить
мне одежду для верховой  езды,  которая  не  вызовет  у  тебя  возражений,
конечно, при условии, что в наряд этот не будет входить юбка.
     Он был в маске. Стоя неподвижно как камень, он сказал:
     - Это очень глупо с твоей стороны.  Твоя  глупость  может  перевесить
твою полезность для меня.
     Его голос казался лишенным эмоций и очень спокойным. По телу  у  меня
невольно пробежал холодок, и я поняла, что все еще боюсь его.  Однако  что
он мог мне сделать такого, что не исправится и не исцелится? Наверное,  во
мне больше говорило желание страшиться  его,  чем  настоящий  страх.  И  я
освободилась от страха.
     - Брат, - сказала я, откликаясь на то родство, которое он использовал
в обращении ко мне. - Мы не должны ссориться из-за таких пустяков. Я  буду
действовать, как мне нравится, а ты будешь действовать, как нравится тебе,
и пока нам обоим выгодно помогать друг другу, мы так и будем делать. Ты не
можешь приехать в За без Уастис.
     Возникло короткое молчание. Затем он сказал:
     - Вечером я пришлю к тебе портного. На том и порешим.
     Это было поражением для него, но все же оно слегка меня тревожило.
     Я вышла, снова вскочила в седло и поехала во  главе  своей  стражи  в
сопровождении  Мазлека,  оставив  карету  своим  женщинам  с  их  дурацкой
болтовней.


     С лошади мертвый белый мир выглядел не столь уж  чужим.  Один  раз  с
криками пролетела стая птиц, направляясь на восток.
     Вечером пришел портной с испуганной женщиной - подогнать мне  одежду.
Я теперь носила тонкую черную шерсть, бархатную черную тунику с  разрезами
и золотыми полосами. На сапогах  сверкали  золотые  пряжки;  на  подкладку
плаща пошел мех белого медведя, почти неотличимый от моих волос.
     К концу  двенадцатого  дня  мы  проехали  через  деревню  темнокожих,
сгрудившуюся вокруг  замерзшего  водопада  среди  каких-то  скал.  Мужчины
кололи лед на воду, но, как я помнила, женщин,  животных  и  детей  где-то
спрятали. Солдаты Вазкора прошли деревню насквозь и  присвоили  кувшины  с
маслом, запас дров, а также тайком - кожаные  бурдюки  с  пивом.  Наступил
вечер, и наш лагерь расположили примерно  в  ста  ярдах  от  поселения.  В
темноте воины украдкой выбрались из лагеря и устроили на хуторян  набег  в
поисках пищи. Позже я услышала визг, вышла из шатра и  увидела  горящий  в
нескольких  рядах  от  меня  большой  костер.  При  его  свете  солдаты  с
энтузиазмом насиловали одну из деревенских девушек. Я не знала, ни как они
ее раздобыли, ни  почему  она  так  боялась,  поскольку  помнила  девушек,
танцевавших с ящером у Воды.
     Посмотрев на шатер Вазкора, я увидела, что он стоит  там,  окруженный
своей стражей, видимо, заинтересовавшись, как и я, чем вызван шум. Он  был
в маске,  но  в  его  облике  появилось  что-то  странное.  Но  только  на
мгновение. Заскучав, он почти сразу же вернулся в шатер. Не знаю, почему я
повернулась и тут же пошла к шатру, - наверное, в гневе на  него,  или  же
потому, что они терзали  женщину.  Никаких  чувств  к  ней  как  к  живому
существу я определенно не испытывала.
     - Прекратить, - приказала я, когда подошла достаточно близко.
     Воины повернулись и  виновато  уставились  на  меня.  Один,  все  еще
лежавший на ней, то ли не услышал, то ли зашел слишком далеко,  чтобы  его
волновало что-то иное. Вопли девушки затихли. Я нагнулась над насильником,
взяла его за плечо и стащила с нее. Когда он поднялся, беспомощный в  моей
хватке, семя уже извергалось из него. Я несколько раз ударила его по  лицу
без маски. Он приходил  в  себя,  пошатываясь,  с  остекленелыми  глазами,
ошеломленный и разъяренный. В лице его не было ничего  особенного,  только
невежество, скотство и  гнев.  Не  думаю,  что  он  понял,  кто  я  такая.
Наверное, никто не сообщил,  что  богиня  теперь  разъезжает  верхом,  как
мужчина. Тяжело  дыша,  нелепый,  с  летаргически  болтающимся  перед  ним
признаком его пола, он выхватил длинный нож и нацелил его на  меня.  Воины
криками  пытались  привести  его  в  чувство  и   шипели   мое   имя   как
предупреждение. Извергая пьяную цепь проклятий,  он  бросился  на  меня  с
ножом, но он был дурак. Я шагнула в сторону  и  подставила  ему  ногу.  Он
тяжело упал. Я даже не подумала убивать его Силой; по-видимому, в этом  не
было нужды, а он, хрипя, лежал  на  земле  и  вскоре  перестал  двигаться.
Наконец, я сообразила, что он  напоролся  брюхом  на  собственный  клинок.
Солдаты сжались от страха. Я посмотрела на девушку, но та была  мертва.  Я
велела им похоронить ее и вернулась к себе в шатер. Это было  единственное
происшествие за время пути.
     На четырнадцатый день мы достигли ворот За. Название его -  искажение
древнего  слова,  означающего  "голубь".  Голубь  -  символ  Города,  и  я
несколько раз слышала, как солдаты  в  разговорах  называли  За  голубкой.
Подобно Эзланну, его назвали так  за  цвет  -  жемчужно-серый  камень,  из
которого  складывались  здешние  скалистые  земли  и  из  которого  его  и
построили. Он тоже стоял высоко, но не на скале, а на сделанной  человеком
каменистой платформе,  возвышавшейся  на  двадцать  футов  над  окружающей
местностью. Прекрасный город, полный игрушек и птиц, которые  нашли  здесь
убежище от пустыни и свили гнезда на крышах, шпилях и башнях.
     Мы въехали в ворота вечером и ехали час с лишним по  широким  улицам,
вдоль которых выстроились кричащие толпы. Городские птицы перекрывали этот
шум невероятно звонкой бурей чирикания, описывая в вышине круг за  кругом,
в соответствии со своим ритуалом перед сном. Дворец Джавховора За стоял на
круглой площади,  многоярусная  башня  с  многочисленными  башенками  и  с
украшениями, которые делали ее похожей на  торт.  Напротив  дворца  стояла
одинокая, прямая, как столб, башня  с  механическими  часами,  отбивавшими
время днем и ночью. При каждом ударе -  пугающем  лязге  медного  гонга  -
вокруг вершины башни шествовали  фантастические  фигуры  из  позолоченного
железа с эмалью в виде дев, чудовищ и воинов. Это был  шедевр  уникального
орудия пытки, терзавшего меня,  пока  я  жила  в  За,  словно  красивый  и
капризный ребенок, который становится все хуже и хуже,  пока  не  устанет,
достигая апогея в полночь - в двадцать четвертый час дня,  когда  двадцать
четыре громовых удара пробуждали от сна или размышлений  все  живые  души,
словно труба Страшного суда.



                                    2

     Приветствовавший  нас  Верховный  владыка  За  оказался  невысоким  и
полным. Хотя феникс - символ любого Джавховора, в каждом городе его рисуют
и отливают по разному, так что можно легко отличить одну маску от  другой.
Художественная форма За предпочитала плавность и мягкие  изогнутые  линии.
Волосы у владыки За были длинными, желтыми  и  кудрявыми,  в  ушах  висели
драгоценности, а на руках красовались ажурные сетки из золота и  жемчугов.
Позади порхали прекрасные женщины  в  масках  голубок  и  роскошных  серых
одеждах.  Играла   музыка.   Владыки   обменялись   официальными   словами
приветствия. Возникло небольшое смущение оттого, что Джавховор За не знал,
что богиня уже присутствует здесь. Он  поспешно  поклонился,  стараясь  не
коситься на мой кавалерийский наряд, и в комнате воцарилось молчание.
     Позже, в своих  отдельных  покоях,  я  услышала,  как  башенные  часы
прогрохотали девятнадцатый час.


     Все они присутствовали в Городе, владыки Аммата,  Кмисса,  Со-Эсса  и
горного городка Эшкорек-Арнора. Цвета их  войска  и  шатры  вытянулись  по
широкому открытому  полю  позади  дворца,  различаясь  по  цвету:  красный
Аммата, фуксин Кмисса, пастельно-голубой Со-Эсса и тускло-желтый Эшкорека.
Надо полагать, это были цвета их  городского  камня,  и  я  гадала,  какие
темпераменты могут породить такие места, как Аммат цвета крови  или  Кмисс
цвета пурпурной раны. Я отлично понимала, что оказавшись в  стенах  За,  я
снова  должна  стать  богиней.  И  поэтому  облачилась  в   плиссированный
нефритово-зеленый шелк и бессчетные украшения из черного янтаря, изумрудов
и золота. За  мной  торжественно  шли  дне  женщины  в  черном  бархате  и
драгоценностях  с  двумя  колоссальными  веерами,  сделанными  из   перьев
множества белых птиц. Веер -  для  них  символ  Величия  и  Почтенности  -
выглядел глупо: на земле лежал снег толстым слоем. За женщинами шли Мазлек
и его десять подкапитанов, тоже позванивавших украшениями и медалями.
     Мы вошли в Большой зал За  с  западного  конца,  откуда  в  помещение
спускается огромная  мраморная  лестница  в  сотню  ступенек.  Кипарис  из
черного дерева и золота в центре зала, словно взирающий с вершины  горного
пика  на  покрытые  резными  змеями  колонны,  ветвями   касался   золотых
светильников  потолка.  При  моем  появлении  затрубили  фанфары,  и   мне
расчистили путь; теперь все до одного поклонились мне - склонили головы, а
большинство  женщин  опустились  на  колени.  Я  презрительно  окинула  их
взглядом и обратила внимание на стилизованные  крылья,  свисающие  с  плеч
многих мужчин и женщин.
     Я спустилась по лестнице, и Вазкор приблизился ко мне и опустился  на
колени. Я слегка коснулась его головы и сказала: "Встань, муж мой",  после
чего он препроводил меня к золотому креслу под кипарисом. Вот  здесь  я  и
просидела весь первый официальный вечер. Нас развлекали представлениями  -
по-моему, танцами и акробатикой, но я их почти не помню. Верховные владыки
подошли ко мне и представились. Все выглядели надменными, сытыми и странно
благоговеющими  передо  мной  -  за  исключением  владыки  Эшкорека.  Этот
маленький человечек кланялся так, словно пытался спрятаться; будь  у  него
панцирь, как у черепахи, уверена, никто из нас вообще бы  его  не  увидел.
Более того, он боялся меня, и я совершенно ясно видела  по  его  лицу,  из
вежливости не закрытому маской, что страшился он не моей божественности, а
моего  избранного,  Вазкора.  Присутствовало  также  и  несколько  женщин,
довольно красивых, - принцессы Городов и наложницы или жены Джавховоров.
     К полуночи раут начал подходить к  концу.  Мы  с  Вазкором  удалились
вместе. Я уже заметила, что его покои примыкают к моим. У моих  дверей  мы
расстались, но чуть позже одна из женщин сообщила, что он ждет меня в моей
приемной. Очевидно, наши приемные связывала общая дверь, хотя я  ее  и  не
видела.
     - Очень официально, - сказала я, когда вышла к нему. Он был в маске -
теперь он всегда носил ее при мне, за исключением тех  случаев,  когда  мы
встречались на людях.
     - Не беспокойся, - сказал он. - Я задержу тебя ненадолго. Сегодня  ты
действовала прекрасно.
     - Делать было абсолютно нечего.
     - Иногда важна манера, с которой ничего не делаешь. Несмотря на  твой
курьезный въезд в За, все сильно очарованы тобой. Помнишь ту  темноволосую
женщину - жену Казарла из Со-Эсса?
     - Не особенно.
     - Неважно. Она скоро пришлет к тебе служанку с просьбой об аудиенции,
- он умолк, но я ничего не сказала, и он продолжал: -  Мне  думается,  она
хочет ребенка.
     - И предполагается, будто я подарю ей ребенка?
     - В самом деле предполагается, Уастис. Хотя, как мне  представляется,
она не ожидает, что ты сделаешь это обычным  способом.  Ты  пообещаешь  ей
зачатие.
     - А если она останется бесплодной? - спросила я. Просьба эта казалась
жалкой, и я не была уверена, что смогу ей помочь.
     - Со-Эсс, - веско указал он, - нам друг.
     - А Эшкорек?
     Он пристально посмотрел на меня сквозь стекло волчьих глаз.
     - Почему ты спрашиваешь?
     - Этот горный владыка, видимо, понимает, в чем  заключается  истинный
смысл вашего совещания.
     - В Эшкореке таится опасность, - признал он. - Он сам по  себе  очень
велик и очень надежно защищен в своих горах. Мне необходим полный контроль
над ним. Глупо будет выступать против дракона, оставив  дома  невысиженным
драконье яйцо, - он кивнул мне. - Мне пора идти.
     Спустя примерно полчаса после его ухода ко мне пришла женщина от жены
со-эсского владыки, и через несколько  минут  вошла  сама  принцесса.  Она
сняла маску и опустилась на колени, прекрасная холодная женщина,  в  очень
подходящем ей ледянисто-голубом платье.
     - Встань, - разрешила я. - Мне известно, зачем ты пришла.
     Она слегка покраснела.
     - А теперь, - сказала я, - скажи, зачем понадобился этот ребенок?
     - Но, богиня, если я не рожу, то буду отвергнута, - она посмотрела на
меня пустыми глазами. - Я молилась и страстно желала твоего приезда в  За.
Ты должна мне помочь - я в отчаянии.
     Негнущаяся гордая женщина, она не  привыкла  умолять.  Я  внимательно
посмотрела на нее и, кажется, внезапно поняла.
     - Ты не можешь зачать, потому что не наслаждаешься, пребывая со своим
мужем, - догадалась я.
     - Это правда, - призналась она и отвела взгляд.
     - Наслаждайся, пребывая с ним, и я обещаю тебе ребенка.
     Она подавила рыдание, и я подумала, что эти южане,  возомнившие  себя
представителями Древней расы,  судили  о  своих  женщинах  по  способности
рожать и оставляли женщину холодной, потому что половой  акт  для  них  по
прежнему оставался потрясающей загадкой.
     - Подойди сюда, - велела я, коснулась ее лба и посмотрела ей в  глаза
сквозь открытые глазницы кошачьей маски. Она разок  отшатнулась,  а  затем
расслабилась.
     - Я дам тебе вот это кольцо, - сказала я. - Надевай его  всякий  раз,
когда к тебе приходит муж, и ты получишь и удовлетворение, и ребенка.
     Я снова коснулась ее лба и надела кольцо ей на  палец.  Она  от  души
поблагодарила меня и  удалилась.  В  конце  концов  все  оказалось  совсем
нетрудно, хотя я была не уверена, что ее вера в  меня  достаточно  сильна,
несмотря на все ее молитвы.
     Я выспалась, как могла, между боем часов.


     В За мне часто снился Карраказ, и это были странные сны, не  особенно
пугающие, но какие-то неутешные. Моя жизнь оставалась предельно пустой.  И
все же я не могла освободиться от нее.  Куда,  в  конце  концов,  я  могла
отправиться? Ведь не осталось ничего, что могло составлять одно  целое  со
мной.
     Собралось совещание - Со-Эсс, Кмисс, Аммат,  За,  Эшкорек  и  Эзланн.
Позади каждого Джавховора - строй телохранителей  и  капитанов,  а  позади
моего золотого кресла, поставленного во главе стола,  -  Мазлек,  Днарл  и
Слор. Вазкор прислал мне письмо с  указанием,  как  и  когда  говорить,  и
перечислял словесные сигналы, которые  он  мне  будет  подавать.  Заучивая
наизусть точные слова, я  подумала  о  единственном  письменном  послании,
присланном мне Дараком, малограмотном, с беспорядочным расположением букв.
У Вазкора же почерк был аккуратный, школярский, по которому ничего  нельзя
было определить.
     На  первом  заседании  много  говорилось  о  войне,   о   предстоящих
кампаниях, чести, победе и итоговом  слиянии  трех  коалиций.  При  каждом
новом выступлении все смотрели на Вазкора. Он уже держал их в руках, и они
знали это - его решительность, мощная аура его железного  ума,  исходившее
от него ощущение Силы совершенно подавили их. Благодаря тому,  что  сказал
он, и тому, что сказала я и соответствии с его  инструкциями,  они  начали
понемногу  склоняться  к  избранию   одного   властелина.   Зрелище   было
изумительное. Я не испытывала никакой  жалости  к  ним,  попавшим  в  сети
Вазкора. Исключением был Джавховор Эшкорека. Он не благоговел в  страхе  -
он пребывал в ужасе, а  это  огромная  разница.  На  первом  заседании  он
держался в стороне, опустив голову. На втором и третьем заседаниях он  был
красноречив уже самим своим молчанием. На четвертой сходке владыка Со-Эсса
выразил мнение, что Вазкор, которому оказала честь  богиня,  должен  стать
повелителем пяти братьев Эзланна. Помнится, я сочла себя  наивной,  оттого
что не увидела раньше, что Со-Эсс нам и в самом  деле  друг,  а  заодно  и
приспешник Вазкора. Уж не  знаю,  что  пообещал  ему  Вазкор,  и  как  это
проделали - возможно, с помощью Силы. Я  окинула  взглядом  стол,  и,  как
собака, вынюхивающая крыс, я внезапно поняла их всех: Со-Эсс, Кмисс  и  За
уже стояли за него. Аммат готов пасть. Но Эшкорек... Пока я  еще  мысленно
тянулась к нему, он поднялся  и  стоял  там,  сгорбившийся,  ошеломленный,
сердитый; испуганная черепаха, высунувшая голову навстречу змее.
     - Нет, - заявил он, - я так не думаю.
     - О чем именно вы не думаете? - осведомился Вазкор.
     - Я не думаю, - запнулся Эшкорек, - я не  думаю,  что  какой-либо  из
наших городов должен терять свою независимость.
     - Сила - в единстве, - мягко указал Вазкор.
     Эшкорек покачал головой. Он в отчаянии обратил взгляд к остальным, но
было бесполезно ожидать от них какой-либо поддержки.
     - Я просто говорю, что я не думаю...
     - Вот именно, ты не думаешь, - резко оборвал его Казарл из Со-Эсса. -
Весной Пурпурная долина может обрушиться на нас  всех,  и  все  лето  выть
вокруг наших стен. Один мелкий спор между нашими Городами - только один  -
и сразу изоляция и крах. Нет. Безопаснее находиться под единой властью.  Я
счастлив склониться перед ней.
     - Война никогда раньше не  создавала  такого  положения,  -  возразил
Эшкорек. Возникло молчание. Внезапно он обернулся  ко  мне.  -  Богиня,  -
обратился он, - я взываю к тебе.
     Я поразилась его глупости.
     - Джавховор Эшкорека, - сказала я, - я придерживаюсь одного мнения  с
избранным мной владыкой.
     Случилось  невероятное.  Я  видывала   такое   прежде,   видывала   и
впоследствии, но  это  всегда  любопытно.  Страх  Эшкорека  превратился  в
ярость. Он резко замахал обеими руками.
     - Ты! - завизжал он на меня.  -  Шлюха  -  ведьма  Вазкора!  Отличная
богиня, только перед такой и пресмыкаться древнему роду!
     Стол разразился праведным  ужасом;  солдаты  обнажили  мечи.  Эшкорек
крякнул, повернулся и вышел из зала.
     - Вазкор Джавховор, -  крикнул  Аммат,  уже  инстинктивно  подчиняясь
Вазкору, - позволь мне отправить вслед за ним воинов.  Оскорбление  богини
не должно остаться неотомщенным.
     - Богиня, - повернулся ко мне Вазкор.
     Я  не  знала,  что  сказать.  Произошедшее  странно  потрясло   меня:
черепаха, несмотря на свою глупость, правильно оценил мою роль.
     - Пусть уходит, - пробормотала я.
     Все низко поклонились мне, и заседание закончилось.
     Чуть позже в тот же день, когда Джавховор Эшкорека ехал  по  площади,
приказав готовиться к отбытию из За и путешествию на восток в  свои  горы,
крошечный  кусочек  черепицы,  сброшенный  с  одной  из  башенок,  -  надо
полагать, птицей, - упал и поразил его. Он вошел ему в  мозг  и  мгновенно
убил. Это был несчастный случай, однако никого особенно  не  удивило,  что
невидимые силы сразили его после того, как он оскорбил богиню. Эта  смерть
произвела впечатление на владык Городов. Теперь они просто  настаивали  на
суверенстве Вазкора. Убийство может быть полезным уроком, а люди  Вазкора,
причем в изрядном количестве, были всюду.


     После смерти владыки Эшкорека в За установилась  странная  погода.  С
востока налетела трехдневная гроза и накрыла мир черной пеленой. Во дворце
днем и ночью горели  свечи  и  светильники.  Вот  при  этом  жутковатом  и
неестественном  свете  Вазкора  объявили   властелином.   Провели   разные
церемонии, но я их помню не очень хорошо, в памяти остались лишь  мерцание
золотого света на золоте да зеленовато-темное небо и гром. Наедине я с ним
оставалась реже, чем раньше, а на публике чаще.
     Жители  За  боялись  грозы.  Когда  она  миновала,   они   пели   мне
благодарственные молитвы на площади. Уж не знаю, почему они не благодарили
собственную богиню, кто бы там она ни была; но, впрочем, она ведь  еще  не
проснулась.
     На других заседаниях, как Вазкор известил меня, мое присутствие  было
необязательно им. Я очень устала и радовалась этому.
     Прошло пять ночей. На шестую Вазкор прошел через таинственную  дверь,
соединяющую наши покои.
     - Богиня, - уведомил он меня, - все подготовлено к  зимней  кампании.
Через два дня мы выступим на юг, и к  тому  времени  к  нам  присоединятся
основные силы армий Кмисса, Со-Эсса и Аммата.
     - А Эшкорек? - спросила я его.
     - Мы встретимся с ними по пути к Пурпурной долине.
     - Кто там теперь владыка? - поинтересовалась я.
     - Один человек.
     - Твой?
     - Да. Я планировал это давно, богиня, задолго до  твоего  счастливого
пришествия. Твое прибытие лишь ускорило наступление этого дня, вот и  все.
Он все равно бы настал.
     Он разговаривал со мной иным тоном, и вошел без маски. Я  чувствовала
себя слабее обычного; усталость была очень сильна. Последние дни я ощущала
недостаток сна, как оказалось, необходимого мне время от времени,  а  часы
гарантировали, что я его не получу.
     - Значит, мы выступаем через два дня, - сказала я.
     - Нет, богиня. Не _м_ы_. Ты останешься в За.
     Тут я поняла, что он наконец настал -  миг  моего  уничтожения  -  не
смерть, а низведение до участи бесполезного существования обычной женщины,
- и я была не готова к нему. Верно, я не хотела ехать с ним через холодные
заснеженные пустыни на войну с кем-то, чье имя для меня - звук пустой.  Но
еще меньше мне хотелось играть роль,  к  которой  он  меня  так  осторожно
подготавливал.
     - Я тоже, - заявила я, - еду на юг.
     - Хоть ты и богиня, - сказал он, - ты все же женщина. Я знаю о  твоей
стычке  с  моими  солдатами  из-за  деревенской  сучки.   Но   твоих   сил
недостаточно, чтобы уцелеть в битве.
     - Я ничего не знаю о тебе, - сказала я. - А  ты,  Вазкор,  ничего  не
знаешь обо мне. Мир, лежащий по ту сторону Кольца, тебя не  интересует,  и
поэтому я не буду рассказывать, как я жила там.
     - Ты спала с человеком по имени Дарак, - сказал он, - который походил
на меня.
     Конечно, было естественно, что он смог сделать такой  вывод  еще  при
нашей первой встрече, но слышать, как он говорит об этом так,  словно  ему
все это отлично известно, вызвало шок и боль. Я задрожала всем телом и  не
могла продолжать разговора. Отвернувшись, я пошла к дверям своей  спальни,
а затем остановилась, потому что он последовал за мной.
     - Видимо, ты поступила так, как я просил, в деле с женой  Со-Эсса,  -
сказал он. - Как я понимаю, она и счастлива, и полна  надежд.  Я  поставил
тебя очень высоко, и тебе самое время понести  мое  семя  для  напоминания
всем, что ты в браке со мной.
     Я остановилась в дверях, окаменев. Пугал меня не сам акт, а цель  его
и этот человек, такой бесстрастный во всем, что он делал, который  так  же
бесстрастно приготовился возлечь со мной. Я и могла и не могла  вообразить
такого между нами. Внезапно ко  мне  вернулся  разум.  Отказом  ничего  не
добьешься. Этот миг принадлежал ему, и бороться было бы глупо.
     - Ты мой муж и владыка, - вежливо сказала я. -  Ты  можешь  спать  со
мной, когда сочтешь нужным.
     Мы вошли и большую комнату с резными голубями на стенах, и он  закрыл
за нами двери. Мы были одни, женщины давно  удалились.  Мерцало  несколько
свечей, почти догоравших, отбрасывая тусклый рассеянный  свет.  У  постели
лежала одна из украшенных самоцветами книг Асрена.
     Я сняла одежды без спешки или колебания и оставила их лежать там, где
они  упали.  Я  думала  о  Герете,  которому  я  помогла   стать   лидером
караванщиков, Герете, который изнасиловал меня и боялся - хотя то, что  он
сделал, было мелочью. Повернувшись к Вазкору,  я  увидела,  что  он  стоит
совершенно неподвижно, одетый и молчаливый. Я подняла  руки  и  стянула  с
лица маску. Глаза его сузились, вот и все. Мое безобразие было  больше  не
властно защитить меня. Руки  мои  опустились.  Я  подошла  и  улеглась  на
шелковую постель. Миг спустя он подошел и встал надо мной.
     - Как видишь, Вазкор, - сказала я, - я вполне послушна.
     Две свечи замерцали и одновременно погасли, потом  еще  одна  и  еще.
Темнота. Он не потрудился снять одежды, только самое необходимое. Герет. И
все же Вазкор не мог ни вызвать тошноты, ни заставить  меня  смеяться  над
ним. Я не в силах была взять верх над ним  с  помощью  холодной  воды  или
угрозы толстого белого бога. Я забыла, что он должен прикасаться  ко  мне,
забыла, что он будет ловок в том, что делает, забыла, что  в  темноте  его
тело будет напоминать тело Дарака, руки будут руками Дарака, только без их
шрамов. Даже движущийся корень между моих бедер... Молча  я  наблюдала  за
собственными реакциями, словно это было сном. Уж не знаю,  получил  ли  он
какое-то удовольствие. Вроде бы, нет. Для него это было еще одной победой,
еще одним улаженным делом. Он настолько идеально держал себя в руках,  был
настолько  идеально  безразличен,  что  я  даже  не  заметила   мига   его
беспомощности, пока тот не миновал.
     Его длинные волосы задели мне лицо, когда он поднялся и покинул  меня
- отнюдь не волосы Дарака. Свечи не горели. Он произнес в темноте:
     - Благодарю тебя, богиня. Надеюсь, что вернусь до рождения.
     Она была нелепой, эта его уверенность, и все же она  вызвала  у  меня
холодок. Я ничего не ответила, и вскоре он ушел. Похолодев,  я  лежала  на
постели до тех пор, пока луна не засияла на моей наготе. Я нашла  спальную
маску и надела ее. Часы начали отбивать второй час утра, а  потом  третий,
четвертый и пятый часы. Спала я в За, Голубке, неважно.



                                    3

     Два дня в За громыхали и лязгали  армии  Аммата,  Со-Эсса  и  Кмисса.
Царили страшный шум и суматоха, но я их почти  не  слышала,  равно  как  и
ужасные часы. Я послала за лекарем и, отобрав среди его  трав  и  лекарств
те,  какими  пользовалась  Уасти,  приготовила  сонное   зелье.   Казалось
нелепостью, что я раньше не додумалась до этого. Я  проспала  две  ночи  и
день между ними. Глаза я открыла в странно безмолвном рассвете  -  исчезли
Вазкор и его военные силы, и фургоны из обоза.
     Я встала, приняла ванну, оделась и позвала к себе Мазлека.
     - Через За будут еще проходить войска?
     - Да, богиня,  -  подтвердил  он,  -  еще  должно  подойти  несколько
соединений регулярных войск и много  пехоты.  Они  будут  проходить  через
Город много дней.
     Я сообщила ему, что  нам  предстоит  присоединиться  к  Вазкору;  он,
казалось,  удивился,  но  и  обрадовался  перспективе  участия  в   боевых
действиях. Я терпеливо  ждала,  пока  не  наступил  четвертый  день  после
отбытия Вазкора. В полдень из Аммата прибыло пятьсот  всадников  и  двести
пехотинцев под  командованием  здоровенного  блондина  в  полном  походном
вооружении в отличие от своих подчиненных. Они расположились  под  стенами
на придворцовом поле или нашли помещения для постоя в Городе,  и  началась
шумная ночь. В темноте, освещенной факелами моего  эскорта,  я  прошла  по
короткой траве среди рядов палаток и прибыла к огромному алому шатру.  Под
черным плащом я носила все регалии богини. Часовые сразу  узнали  меня,  и
через какие-то минуты я вошла и оказалась лицом  к  лицу  с  нервничающим,
пораженным командиром. Он не так давно что-то  пил  и  из  кожи  вон  лез,
стараясь скрыть этот факт. Подав мне высокое кресло, он расхаживал  вокруг
стола, не зная, что со мной делать.
     -  Командир,  -  сказала  наконец  я,  когда  иссякли  его   неловкие
любезности. - Я весь день ожидала вашего ответа.
     - Моего - моего _о_т_в_е_т_а_? - воскликнул  он,  останавливаясь  как
вкопанный.
     - Снарядить моих людей для похода.
     Его не скрытые маской глаза сделались круглыми от удивления.
     - Я вижу, командир, - сказала я, - что посланцы до вас не  добрались.
Я должна отправиться на эту  кампанию  вместе  с  моим  мужем-властелином.
Честь вооружить меня предоставлена Аммату.
     С  лицом,  покрасневшим  от  потрясения,  он  начал  оправдываться  и
заверять меня, что немедленно выполнит пожелания властелина.
     Это вызвало задержку на два дня для Аммата, но тем не менее Мазлек  и
его восемьдесят людей получили в походных фургонах превосходное снаряжение
для себя и для своих лошадей. Командир нервно спросил, что  я  выберу  для
себя, но доспехи были для меня совершению  бесполезны.  Их,  как  правило,
изготовляли не для женщин, и поэтому подходящих из бывших  в  употреблении
не находилось; к тому же, каждая часть их  была  громоздкой,  неудобной  и
наверняка свалилась бы в тот же миг, как только мой конь перейдет в галоп.
Поэтому я выбрала только ножи и длинный яркий меч без эмблемы. Он  считал,
что мне надо изготовить персональное снаряжение, но я уведомила  его,  что
нуждаюсь в вооружении только для нападения, а не для защиты. Он  прочистил
горло и кивнул, считая меня, полагаю, облаченной в  мою  божественность  и
потому неуязвимой. Однако страдать от всякой раны я буду, даже если  и  не
смогу умереть. Но сейчас это казалось неважным.  Я  не  представляла  себе
битву как таковую, я думала только о том, что Вазкор твердо решил запереть
меня в За и что я не дам себя запереть.
     За это время в За въехал и выехал отряд Со-Эсса, и войско  из  самого
За с лязгом прошло на юг под высоким арочным сводом ворот.
     В последнюю ночь, когда я допоздна засиделась в своих покоях,  готовя
официальное письмо тому, у  кого  гостила,  желтогребенчачому  Джавховору,
вбежала одна из моих женщин и уведомила меня, что тот  только  что  явился
лично.
     Он вошел, глубоко поклонился и завозился с маской.  Я  спросила  его,
что ему угодно.
     - Богиня, прости меня, но я понял так, что ты должна была  оставаться
здесь, в За.
     - И как же ты это понял?
     - Владыка Вазкор...  -  он  заколебался.  -  Властелин  доверил  ваше
благополучие моим заботам. Он  объяснил  положение  дел.  Твое  деликатное
состояние...
     Я посмотрела на него каменным взглядом, и он покраснел.
     - Деликатное? - переспросила я. - Это почему?
     - Из-за _б_е_р_е_м_е_н_н_о_с_т_и_, - выдавил он гортанным шепотом.
     Это было одновременно и смешно, и жутко.
     -  Владыка  Вазкор,  боюсь,  страшно   ошибся,   -   заявила   я.   -
Следовательно, тебе нет нужды убеждать меня не ехать, и в самом деле, я бы
настоятельно рекомендовала тебе этого не делать. Ты немедленно уберешь  от
моих дверей свою стражу. С  любыми  дальнейшими  попытками  задержать  мою
особу разберется моя собственная стража. Ты помнишь, кто я и какими силами
обладаю. Ты желаешь, чтобы я их продемонстрировала?
     Он побелел и попятился, пытаясь найти подходящие слова.
     - Я понимаю твое затруднительное положение, - смилостивилась я. -  Ты
разрываешься  между  необходимостью  подчиниться  Вазкору  и  желанием  не
гневить меня. Однако на самом-то деле все очень просто. Я здесь, а  Вазкор
- нет. А теперь иди и больше не беспокой меня чем либо, связанным с этим.
     Он поклонился и, трясясь, вышел; я так никогда и не  увидела  стражу,
которую он, как я догадалась, привел с собой  -  бедный,  сбитый  с  толку
дурак.


     Мы выехали на заре навстречу сильному яркому солнечному свету.
     Дорога шла вниз с платформы, на  которой  стоял  Город,  в  безлюдную
белую пустыню, однако в тот день она казалась прекрасной, искрящейся,  как
алмаз, под ясным бледным небом. Вдали на востоке я теперь смогла различить
самые слабые признаки тех гор, которые вели к  Эшкорек-Арнору  и  окружали
его. Там правил теперь человек, который ожидал во  время  совещания  в  За
смерти черепахи и слов Вазкора: "Теперь _т_ы_ Джавховор".
     Мы двигались довольно проворно, так  как  не  тащили  с  собой  много
фургонов,  и  они  нас  не  слишком  задерживали.  По  ночам  воздвигались
металлические стены, вспыхивали костры. Ко мне приходил Мазлек и понемногу
обучал меня военному делу, но не слишком долго; уставая от езды,  я  легко
погружалась в сон. Ко мне относились с большим  уважением  и  вежливостью.
Амматский командир явно думал, что делает приятное всем. Он  действительно
с нетерпением дожидался, когда сможет доставить меня с почетом, в  целости
и  сохранности  и  должным   образом   вооруженную,   к   моему   донельзя
обрадованному мужу.
     Как я поняла, Вазкор установил место встречи для  всех  своих  сил  в
точке, называемой ими Львиной Пастью. Неподалеку от  этого  места,  где  в
небо вонзались высокие скалистые холмы, создавая частокол вокруг Пурпурной
долины, находилось ведущее вниз  узкое  ущелье.  Зимой  ущелье  заваливало
снегом, и ходило немало рассуждений и споров о том, как Вазкор  планировал
пробираться через эти непроходимые снега или  как  долго  придется  ждать,
пока весенняя оттепель не выполнит эту работу за него. В любом  случае  по
этому поводу  ворчали.  Зимняя  кампания  по  ту  сторону  Театра  военных
действий была редким и рискованным предприятием.
     Ближе к холмам ландшафт  изменился:  замерзшие  русла  речек,  редкая
россыпь лесов с голыми деревьями, сломанными снегом ветвями. Здесь  стояло
несколько деревень, и в них не обошлось без обычных  солдатских  грабежей,
но на этот раз никаких изнасилований не было, возможно, только потому, что
тут прятали женщин получше. Здесь мы  также  начали  догонять  и  обгонять
длинные неповоротливые процессии больших колесных пушек, осадных  башен  и
других военных машин, влекомых запряженными цугом мулами или мертвоглазыми
темнокожими. Они оставляли на белой земле большие черные колеи.  Погонщики
шныряли вдоль напряженных рядов, и длинные бичи взвивались  и  опускались,
словно извивающиеся языки змей. На десятый день, когда мы проезжали  мимо,
пало сразу два  мула,  надорвавшись  под  грузом  большого  металлического
тарана. Люди с бичами сердито ругались и кричали, но  у  амматских  солдат
это зрелище вызвало немало смеха. Я отвернулась от  двух  одинаковых  туш,
лежащих на снегу, словно рисунок. Уж не знаю, почему меня так  расстраивал
вид умершего животного, коль скоро  человеческая  смерть  меня  совсем  не
трогала. Наверное, потому, что  животные  были  прекраснее,  и  в  них  не
усматривалось  никаких  признаков  разложения,  в  то  время  как  даже  в
наилучшем из людей всегда можно  найти  какую-то  вину  или  порок,  из-за
которых он кажется заслужившим смерть.


     Скалистые холмы выросли и отвердели в лежавшей перед  нами  пурпурной
темноте. Пересеченная лесистая местность сгустилась и отступила. Время  от
времени небо расшивали узорами птицы,  а  на  рассвете  появилась  горстка
белых волков, шныряющих вокруг стен лагеря и воющих от голода.
     - Выходит, в этих горах водятся животные? - спросила я у Мазлека.
     - Водятся, но мало, богиня.
     - Теперь больше, - я кивнула на окружавших меня солдат и лошадей.  Он
усмехнулся.
     После того, как мы увидели горы,  нам  понадобилось  два  дня,  чтобы
добраться до них, три - чтобы преодолеть первые склоны, ибо они шли  вверх
и вниз, и не было ни  какой-либо  дороги,  ни  короткого  пути.  Утром,  в
четвертый день восхождения, ко мне вежливо обратился амматский командир.
     - Вон там, богиня, - показал он, - Львиная Голова. Поднявшись на нее,
мы доберемся до Пасти - вероятно, до заката.
     Я посмотрела туда, куда он указывал, и увидела  большой  бесформенный
кусок черной с белыми снежными пятнами скалы.  На  мой  взгляд,  она  даже
отдаленно не походила на льва, хотя,  может  быть,  так  и  было  в  давно
минувшие дни.
     - Вон скулы, - гордо объяснял он мне, - и глаз,  а  вон  те  слоистые
образования - грива.
     - Да, да, - вежливо согласилась я.
     Поднявшись  на  Львиную  Голову,  какая-то  лошадь  упала  и  сломала
переднюю ногу, и ее прикончили. Тени удлинились, небо висело  низко  и  не
являло цвета заката. В меня просочились ощущения холода  и  меланхолии.  Я
начала-таки в конце концов страшиться встречи с Вазкором.
     Теперь пошла извилистая проселочная  дорога,  с  нависшими  по  обеим
сторонам скальными стенами, потом расщелина, а ниже - большой  заснеженный
уклон, террасированный и опускающийся в противоположном конце с гигантских
валунов. За ними, похоже, находился спуск, откуда  неясно  высовывались  в
густеющем свете сумерек верхушки других скал. На самом же уклоне вытянулся
огромный  лагерь,  суетившийся,  словно  улей.  Уже  видны  красные  точки
факелов. Тянущийся к небу дым костров. Здесь, должно быть, сгруппировались
тысячи людей, не считая фургонов, ма