Майкл МЭНСОН

                            КОНАН И ДАР МИТРЫ




                            ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

     Решив написать книгу о  приключениях  Конана-варвара,  я  оказался  в
довольно  затруднительной  ситуации.  Этот  авантюрист  и  разбойник   мне
чрезвычайно симпатичен. Однако я не хотел браться за три или четыре  вещи,
описывающие проходные и практически не связанные друг с другом эпизоды  из
жизни могучего киммерийца; мне казалось более интересным создать большой и
цельный роман, представляющий Конана читателю  на  протяжении  десяти  или
пятнадцати лет. Это позволило бы не только живописать его битвы и  победы,
но и уделить внимание развитию характера нашего героя и взглядам, которые,
разумеется, не могли оставаться одинаковыми в пятнадцать, двадцать пять  и
сорок лет (даже у такого варвара, как Конан-киммериец).
     Меня особенно интересовали его юные годы, ибо в период от шестнадцати
до восемнадцати лет, описанный в романах Дугласа Брайана,  Стива  Перри  и
других, Конан предстает  перед  нами  уже  сложившимся  человеком,  весьма
опытным и уверенным в себе,  без  каких-либо  следов  присущей  юношескому
возрасту мечтательности или хотя  бы  раздумий  о  выборе  пути,  о  своей
дальнейшей  судьбе.   С   подобной   концепцией   можно   поспорить,   ибо
Конан-подросток должен все-таки  отличаться  в  психологическом  плане  от
взрослого тридцатилетнего мужчины.
     Мне стало ясно, что отдельные части задуманного  мной  романа  должны
были определенным  образом  "врезаться"  в  уже  существующие  конановские
историографию и хронологию, созданные трудами самого Роберта Говарда и его
последователей. Это оказалось трудной задачей, особенно при выборе  самого
первого эпизода - ибо  произведения,  в  которых  описаны  юность  Конана,
следуют друг за другом весьма плотно, с  крайне  незначительным  временным
разрывом.  Напомню,  что  в  романе  Дугласа   Брайана   "Песня   снегов",
посвященном  гиперборейскому   пленению   Конана,   нашему   герою   около
шестнадцати лет; освободившись же из гладиаторского заведения в Халоге, он
бежит на юг и, спустя три дня, добывает себе меч ("Страшилище  в  склепе",
Картер и Спрэг де Камп).  Затем,  на  пути  в  Замору,  он  оказывается  в
Бритунии (Говард и Перри, "Конан бросает вызов"), после чего  претерпевает
целую  серию  приключений,  описанных  в  романах  и  новеллах  "Конан   и
повелители пещер", "Золото гномов", "Башня Слона", "Диадема богини",  "Меч
Скелоса", "Священная роща", "Черный камень Аманара" и "В зале  мертвецов".
В результате всех этих кровавых передряг и многочисленных стычек с ворами,
разбойниками и магами, он приобретает весьма значительный жизненный  опыт,
превращаясь из шестнадцатилетнего мальчика в  мужчину  двадцати  с  лишним
лет;  тем  самым  путь  описания   Конана-подростка   оказывается   прочно
перекрытым.
     Учитывая это обстоятельство, я выбрал для первой части своего  романа
тот  период  времени,  когда  юному   Конану   только-только   исполнилось
пятнадцать.  Согласно  примечаниям  Говарда,  предшествующим  его  новелле
"Башня Слона", нашему герою еще не было и пятнадцати, когда он  участвовал
в штурме аквилонской крепости Венариум; затем он  некоторое  время  жил  в
Киммерии, пока, после неудачного  набега  на  Гиперборею,  не  очутился  в
гладиаторской казарме Халоги. Можно полагать, что до этого пленения  Конан
не просто "жил в Киммерии", а  принимал  участие  в  различных  набегах  и
военных экспедициях своих разбойных соотечественников; скорее  всего,  они
были направлены против тех же гиперборейцев, исконных врагов  киммерийцев.
Итак, я предположил, что один  из  таких  походов  завершился  не  слишком
удачно,  но  юный  Конан  не  сразу  вернулся  на  родину,   а,   влекомый
любопытством, совершил  странствие  к  северо-западным  берегам  Вилайета.
Таким образом, в хронологическом отношении "Неудачник", первая часть моего
романа, предшествует событиям, описанным в "Песне снегов" Дугласа Брайана.
     Второй эпизод  (встреча  Конана  с  Маленьким  Братом  и  уничтожение
чудовища в ущелье Адр-Каун) происходит на границе между  Офиром  и  Кофом,
когда Конан пробирается из Коринфии в Туран, чтобы поступить на  службу  в
войско Илдиза Туранского. В хронологическом отношении вторая часть  романа
врезается между новеллами Говарда и Спрэг де Кампа "Багряный жрец" и "Рука
Нергала"; в первой из них Конан убивает  в  Коринфии  жреца  Набонидуса  и
бежит в Туран, во второй он уже находится на  службе  в  войске  Илдиза  и
сражается с конницей мятежного Мунтассем-хана.  В  это  время  Конану  уже
более двадцати лет (предположительно - двадцать один-двадцать два). Прочие
части романа относятся к тому периоду жизни Конана, который практически не
описан в публикациях на русском языке. Так, в небольшой повести Говарда  и
Спрэг де Кампа "Сокровища Гвалура" киммерийцу около двадцати пяти лет, а в
новелле Говарда "Родится ведьма" -  уже  тридцать  три.  В  связи  с  этим
"провалом" в биографии  Конана  я  приурочил  действие  четырех  последних
частей к тому моменту, когда нашему герою тридцать лет  -  немного  меньше
или немного больше, так как описанные мной события занимают около года.
     Необходимо  также  отметить,  что  третья  часть   "Усмирение   огня"
определенным образом связана с другим моим романом о Конане  и  волшебнице
Дайоме - так, у меня  упоминается  некое  поручение,  выполненное  могучим
киммерийцем по приказу этой чародейки, повелительницы далекого  острова  в
Западном океане.
     Многие местности, страны  и  города,  встречающиеся  в  моем  романе,
читатели встретят впервые. К их числу относятся: город  и  порт  Шандарат,
расположенный на  берегу  Вилайета  (у  самой  северной  границы  Турана);
Жемчужные острова, лежащие в море к востоку от Шандарата;  порты  Хабба  и
Хот, находящиеся на юго-восточном побережье  Вилайета  (примерно  напротив
Аграпура);  города  Селанда  и   Дамаст,   между   которыми   простирается
плоскогорье Арим - вся эта страна  лежит  на  половине  пути  между  южной
оконечностью Вилайета и державой Меру; горная цепь к  северу  от  Дамаста,
ограничивающая Гирканскую пустыню (место, где живет Учитель); и,  наконец,
подземный мир, в котором путешествует Конан в последней части романа.
     В заключение я хочу принести глубокую благодарность Кристоферу Гранту
и Полу Уинлоу, оказавших мне большую помощь в датировке различных эпизодов
из жизни Конана, и  своему  сыну,  принявшему  самое  активное  участие  в
создании этого романа.
                                          Майкл Мэнсон. Марчентер, 1995 г.




                                  ПРОЛОГ

     Конан Киммерийский, величайший  из  героев,  когда-либо  державших  в
руках меч, родился  на  поле  битвы,  под  звон  клинков,  яростные  клики
сражающихся и рев боевого рога. Ему было назначено стать воином, и  он  им
стал; но, кроме того, ему пришлось овладеть  множеством  иных  искусств  и
умений, небесполезных  как  для  простого  солдата,  так  и  для  великого
правителя.
     Жизнь в северных странах, среди диких гор Киммерии и  снежных  равнин
Ванахейма, Асгарда и  Гипербореи,  не  привлекала  Конана;  подростком  он
мечтал о благодатных южных странах, о могучих и  обширных  королевствах  -
Аквилонии и Немедии, Заморе, Офире, Зингаре и  Аргосе,  о  жарком  Туране,
таинственной Стигии, стране колдунов, и далеком Кхитае. Тогда  он  еще  не
знал, что будет делать в южных землях, какой путь изберет, однако  его  не
покидала уверенность,  что  добрый  клинок  и  твердая  рука  помогут  ему
завоевать место под солнцем. И  он  отправился  на  юг,  на  изобильный  и
богатый юг - в поисках своей судьбы, своей державы.
     Но до этого было еще далеко. Времена зрелости  еще  не  наступили,  и
пока что Конан являлся  одним  из  многих  авантюристов,  одним  из  тысяч
северных варваров, искавших счастья и добычи среди равнин и гор юга.
     В юности и в молодые годы он был вором, обучившись  этому  ремеслу  в
Заморе, контрабандистом, разбойником с большой дороги, пиратом,  плававшим
в Западном океане у берегов Зингары, Аргоса, Шема и Стигии или скитавшимся
по водам огромного  внутреннего  моря  Вилайет.  Несколько  месяцев  Конан
провел  в  войске  Илдиза  Туранского,  дослужившись  до  капитана;  потом
дезертировал, поссорившись с одним  из  влиятельных  военачальников.  Свою
карьеру наемника он продолжил в Немедии и Офире; затем, под  именем  Амры,
пиратствовал у Черного Побережья, после чего перебрался на восток, в степи
и горы  на  границе  с  Вендией,  где  командовал  то  шайкой  мунган,  то
разбойниками афгулами. Конану было уже за тридцать пять,  когда  он  вновь
вернулся к ремеслу моряка, плавая под вымпелами  Зингары  или  под  черным
корсарским флагом, но роль капитана пиратов уже не удовлетворяла его -  он
жаждал власти, славы и великих деяний.
     Он поступает на службу к Немедидесу, королю Аквилонии,  крупнейшей  и
могущественнейшей державы хайборийского мира,  и,  спустя  пару  лет,  сам
оказывается на аквилонском  троне.  Отныне  он  -  владыка  и  повелитель,
властелин  над  тысячами  и   тысячами,   предводитель   огромных   армий,
сокрушивших мощь Немедии и  Стигии,  уничтоживших  злобных  магов  Черного
Круга и Белой Руки. На это ушли годы и десятилетия; и,  возможно,  лишь  к
концу жизни Конан осознает, что выполнил свое предназначение, одолев  силы
тьмы - в том месте и в то время, где и когда было заповедано  бессмертными
богами. Хотелось ему того или нет, но он стал борцом Великого  Равновесия,
карающей рукой Митры, солнечного бога, прародителя людского племени, коего
знали и почитали под разными именами во всем хайборийском мире.
     Итак,  разбойник  и  авантюрист  сделался  королем   и   божественным
помазанником, основателем новой династии. Однако это случилось не сразу  и
не вдруг; года скитаний и возмужания пролегли между  тем  временем,  когда
четырнадцатилетний  Конан  штурмовал  с  ордами  киммерийцев   пограничную
крепость  Венариум,  и  его  сороковой  годовщиной,  когда  он  воссел  на
аквилонский трон. Больше  четверти  века!  Долгий  путь,  пестрая  мозаика
приключений, битв и погонь, успехов и неудач, побед,  грабежей,  потерь  и
бегства. Дорога, залитая кровью...
     В те славные и беспокойные времена случилась  с  ним  некая  история,
отличная от прочих.  Отличие  же  состояло  в  том,  что  растянулась  она
надолго, начавшись одним солнечным утром близ города Шандарат,  что  стоял
на северной туранской границе, и закончившись на пустынных горных склонах,
неподалеку от Вилайета. От  начала  ее  до  конца  прошло  пятнадцать  или
семнадцать  лет  -  вполне  достаточный  период,  чтобы  мальчишка-варвар,
невежественный, суеверный и жестокий, превратился в многоопытного мужа,  в
бойца с твердой, как сталь, душой.
     По сути дела,  это  история  не  только  о  Конане,  но  и  о  людях,
встретившихся ему - о воинах Митры, хранителях Мирового Равновесия,  и  об
их наставнике, обучавшем своих учеников Великому  Искусству  Убивать.  Это
история о том, как Конан получил божественный дар, как он распорядился  им
и как его утратил,  совершив  грех  ненужного  убийства.  Это  история  об
искуплении греха - искуплении, свершившемся как бы помимо воли Конана;  он
так никогда и не узнал, что умилостивило гнев  грозного  солнечного  бога.
Наконец, это  история  о  пресветлом  Митре,  великом  Подателе  Жизни,  у
которого есть множество способов управлять людскими судьбами - даже в  том
случае, когда избранник Его проявляет строптивость и непокорство.
     Итак, Конан и Дар Бога.




                        ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. НЕУДАЧНИК


                                1. СОСУД

     В ту ночь Конан спал беспокойно.
     Пара протертых и рваных ковров, служивших ему ложем, не делали  мягче
каменный пол пещеры, но это не слишком заботило его  -  как  и  прохладный
ветер, задувавший с просторов моря Вилайет. Дома ему случалось ночевать на
нарах из неоструганных досок или просто на полу,  в  грязи  и  нечистотах;
киммерийцы не слишком баловали своих детей. Не меньшие тяготы он перенес и
на долгом пути сюда, после неудачного набега на Гиперборею  -  первого,  в
котором он участвовал после разгрома Венариума. Так что здесь, на  морском
берегу, Конан чувствовал себя почти что богачом:  у  него  имелся  нож,  а
также самодельный лук с  тремя  стрелами,  огниво,  полуразбитый  глиняный
кувшин - ну и, разумеется, два ковра. Правда, меч его остался на поле боя,
но, главное, он сохранил жизнь и свободу!
     Казалось бы, никаких причин для беспокойства, но  утром  он  встал  в
мрачном расположении  духа.  Всю  ночь  юному  киммерийцу  грезился  штурм
Венариума,  единственная  серьезная  битва,   в   которой   ему   довелось
участвовать, первое сражение,  в  котором  его  клинок  отведал  вражеской
крови. Конан вновь шел на приступ в плотных рядах сородичей, лез на  стену
вслед за широкоплечим  воином  с  огненно-рыжей  бородой,  пробирался  меж
зубцами парапета, вздымая меч... Опускал его! И видел, как острая сталь  с
противным чмокающим звуком перерубает ключицу аквилонского солдата, входит
в грудь, достает сердце... Неприятное зрелище! Но Конан не сомневался, что
еще не раз увидит его. В тот день,  на  стенах  и  залитых  кровью  улицах
Венариума, он стал  мужчиной,  а  какой  же  мужчина  боится  заглянуть  в
мертвеющее лицо сраженного им врага? Киммерийцы,  во  всяком  случае,  при
этом не испытывали страха...
     Он вышел из своей крохотной пещерки, потягиваясь, разминая  застывшие
за ночь мышцы. Утренний бриз гнал к берегу невысокие волны,  они  с  тихим
шипеньем   накатывались   на   песок   и   отползали    обратно,    словно
зеленовато-прозрачные языки,  с  неторопливой  тщательностью  облизывавшие
берег.  Широкий  пляж,  ограниченный  с  запада   грядой   скал,   тянулся
бесконечной желтой полосой на юг и север, ровный и унылый;  на  севере  не
имелось ничего, кроме гор и гирканских  степей,  на  юге  же  стоял  город
Шандарат, до которого можно было добраться за треть  дня  быстрой  ходьбы.
Косвенным образом Шандарат являлся источником почти всех богатств  Конана:
и ковры, и огниво, и глиняный горшок он раздобыл на городской свалке.
     Прищурив  глаза,  юноша  всматривался  в  яркий  шар  солнца,   низко
висевшего над морем;  его  нижний  край  едва  оторвался  от  сине-зеленой
поверхности, испещренной серебристыми  бликами.  Глаза  Конана  тоже  были
синими, но не цвета  морской  волны,  а,  скорее,  напоминавшими  небо  на
закате, когда дневная его голубизна вот-вот перейдет в фиолетовый вечерний
полумрак, предвестник ночной тьмы. С оттенком глаз юного киммерийца  резко
контрастировали черные волосы, обрамлявшие его лицо с сильными грубоватыми
чертами; он  не  был  красавцем  и  знал  об  этом.  Красота,  однако,  не
представлялась ему  чем-то  значительным  и  важным.  Сила,  неутомимость,
крепкие кости, умение нанести и отразить удар  -  вот  что  требовалось  в
суровом и неуютном мире, вот что ценили от Западного до Восточного океана,
от ледяных пустынь Ванахейма до болотистых джунглей  Зембабве.  Конан  же,
которому едва исполнилось пятнадцать,  ни  ростом,  ни  силой  не  уступал
любому из  телохранителей  шандаратского  властелина,  и  редкий  боец  из
северных земель, из Гипербореи, Асгарда или Ванахейма, мог бы скрестить  с
ним меч с реальной надеждой на успех.  Впрочем,  сейчас  у  него  не  было
оружия - ни меча, ни копья, ни дротика, ни доброй  стальной  кольчуги,  ни
сверкающего бронзового шлема... Только сточенный нож длиной  с  ладонь  да
лук,  который  он   вырезал   через   пять-шесть   дней,   удалившись   от
гиперборейских пределов на почтительное расстояние.
     - Ублюдки Нергала... - пробормотал Конан и злобно плюнул  в  западном
направлении - туда, где обитали его недавние противники.  Ничего,  он  еще
вернется в эту Гиперборею! И не один, а с компанией лихих  приятелей!  Они
выжгут посевы, завалят колодцы, размечут по бревнышку дома, вспорют животы
мужчинам, а женщин... женщин...  С  полминуты  он  раздумывал,  что  можно
сделать с женщинами, особенно молодыми, затем снова  сплюнул  на  песок  и
направился к пещере; мечты - мечтами, но желудок требовал своего.
     Вскоре юноша уже брел вдоль  линии  прибоя,  вооруженный  самодельным
луком. Нож был засунут за пояс его рваных  штанов,  сквозь  дыры  облезлой
меховой куртки просвечивало смуглое тело, крепкое, как буковая  древесина;
игривые волны то и дело окатывали его босые ноги.  Здесь,  у  моря,  можно
было найти массу полезного: плавник,  подходивший  для  костра,  если  его
высушить на солнце,  съедобные  ракушки,  снулую  рыбу,  округлые  плоские
камни, годные, чтобы метать их в чаек. Чайки  и  составляли  его  основную
пищу, и в первые дни, несмотря на отвратительный вкус, Конан поглощал их с
жадностью; в северных гирканских степях не было и того.  Возможно,  там  и
водилась дичь, но чтобы добыть ее,  требовалось  нечто  поприличнее  лука,
который бил едва ли на сорок шагов.
     Он наклонился, оторвал от обросшего водорослями валуна пару  ракушек,
раздавил створки в кулаке и высосал студенистую плоть моллюсков. Не  очень
похоже на мясо... на рыбу, впрочем, тоже... На миг соблазнительное видение
мелькнуло перед ним - не то зажаренный на вертеле барашек,  не  то  нежная
молодая  свинья.  Желудок  отозвался  голодным  урчаньем,  и  Конан  начал
торопливо обирать валун, на котором оставалось еще с десяток раковин.
     О, Венариум! Теперь он вспоминал не кровь, струившуюся по его клинку,
не дым пожарищ, не гаснущие глаза мужчин, не  редкие  женские  вопли  -  в
крепости, построенной аквилонцами на земле Киммерии, женщин было  немного.
Он думал о том, чем закончилась битва: о пире, который знаменовал  победу.
Пир, какой пир! Вино лилось рекой,  доброе  аквилонское  вино,  розовое  и
красное, сладкое, как мед! И пиво, хмельное пиво из крепостных запасов!  И
бычьи туши, истекавшие соком над кострами... Сглотнув слюну, Конан  злобно
выругался;  он  чувствовал,  что  жаждет  всего:  питья  и  пищи,  оружия,
украшенного каменьями, роскошной одежды, женщин... Когда-нибудь все это  у
него будет! Он поклялся Кромом, что урвет свой кусок, если даже для  этого
придется перерезать тысячу или две глоток.
     Мир обещал ему не слишком много, но и не слишком мало; сейчас он  был
нищ, но везде требовались крепкие руки, способные держать меч и топор. Меч
и топор могли принести все земные блага, и Конан, задумчиво поглядывая  на
море, с минуту решал важную проблему: куда лучше податься - к  разбойникам
или в стражу блистательного Ашарата, шандаратского владыки. Он  мог  стать
пиратом, наемником, охранником караванов - либо присоединиться  к  степным
молодцам, для которых эти караваны были лакомой добычей... Он мог идти  на
юг, на запад или восток - либо вернуться на  север,  на  холодный  мрачный
север,  чтобы  с  шайкой  лихих  молодцов  снова  нагрянуть  в   гости   к
гиперборейцам. Последнее представлялось ему весьма героическим деянием.
     Собственно говоря, первые шаги к чаемому богатству  и  славе  он  уже
обдумал. Служба у богатого купца или даже у самого Ашарата его не  слишком
соблазняла: во-первых, он не любил подчиняться, а во-вторых, кто  взял  бы
стражником нищего мальчишку, хотя и неплохо владеющего  клинком?  Страж  -
лицо доверенное, и доверие хозяина значит не меньше ловкости в обращении с
оружием; Конан понимал это своим варварским, еще  полудетским  разумом,  и
мысли о карьере при  шандаратском  дворе  быстро  улетучились  у  него  из
головы.
     Более соблазнительным казалось податься в пираты или в разбойники; на
берегах и морских просторах Вилайета хватало и тех, и других. Но если уж и
прибиться к какой-нибудь шайке, то не  сейчас.  Тот  же  варварский  ум  и
природная хитрость предупреждали Конана, что и  разбойный  люд  не  жалует
безоружных бродяг в отрепьях с чужого плеча, отводя им роль не соратников,
а, в лучшем случае,  жалкой  прислуги.  Пусть  бы  он  был  в  этих  своих
ободранных штанах и рваной куртке, но с мечом! С добрым мечом,  с  которым
взбирался на стены Венариума! А еще лучше, с мечом,  кинжалом,  секирой  и
арбалетом! По крайней мере, не пришлось бы выпрашивать  оружие  у  будущих
компаньонов, чтобы показать, как он умеет с ним обращаться...
     Поскольку  и  разбойничьи  подвиги,  и  верная  служба  Ашарату  пока
отпадали,  Конан  собирался  либо  возвратиться   домой,   либо   заняться
воровством. С его точки зрения, эта профессия  была  весьма  почтенной,  и
если не сулила славы, то  могла  принести  богатство.  Он  слышал,  что  в
Аренджуне и Шадизаре, богатейших заморанских городах, каждый третий житель
являлся  вором,  и  среди  них  попадалось  немало  состоятельных   людей,
обеспечивших себя на всю жизнь и продолжавших практиковать чисто из  любви
к искусству. В Замору Конан  и  намеревался  когда-нибудь  попасть,  чтобы
взять несколько уроков у признанных мастеров; правда, он был готов  начать
и с Шандарата, города большого, торгового и совсем не бедного. Но уж очень
подозрительно он выглядел! Солдаты блистательного  Ашарата  не  пропускали
его в городские врата,  стены  же  были  высоки  и  хорошо  охранялись,  а
разбросанные на южной окраине  усадьбы  местной  знати  стерегли  свирепые
гладкошерстные псы размером с теленка. Конан буквально не  представлял,  с
какого конца взяться за дело. С другой  стороны,  ему  очень  не  хотелось
возвращаться домой без оружия и без добычи.
     Обобрав последние ракушки с валуна,  он  зашагал  по  берегу,  угрюмо
всматриваясь в воду. Прибило бы сейчас волной  покойника...  Какого-нибудь
купца, из тех, кого спускают за борт лихие морские грабители Вилайета... И
был бы он, скажем, в приличных штанах да с саблей в  окостеневшей  руке...
Может быть, даже в сапогах... Тут Конан поглядел на свои  ноги  и  покачал
головой. Нет, с сапогами бы ничего не вышло! Народ здесь мелкий,  не  одну
сотню купцов надо перебрать, чтобы найти обувь по размеру...
     С другой стороны, при купце мог оказаться кошелек, и это сразу решило
бы все проблемы - и с мечом, и с сапогами, и со всем прочим. Пусть даже не
кошелек,  а  перстень...  или  дорогой  камень  в  наголовной   повязке...
Предположим, купец бился насмерть у  борта,  и  его  продырявили  насквозь
стрелой либо копьем... мог же он тогда свалиться в  море,  избежав  обыска
умелых рук? Да, свалиться  и приплыть  к  берегу,  прямо  к  его,  Конана,
ногам... Вместе со своим сверкающим камнем...
     Юный киммериец внезапно остановился, ибо в морских волнах и  в  самом
деле что-то блеснуло. Что-то округлое, размером с дыню или с  человеческую
голову!
     Купец? Или плывет только его башка, сверкая бритым  черепом  в  лучах
утреннего солнца? Во всяком случае, ни сапог, ни сабли, ни штанов не  было
видно... а без штанов какой же  кошель?  Их  носят  у  пояса;  а  те,  что
поосторожнее, даже затыкают за пояс, поближе к телу... Эти  азы  воровской
науки Конан уже усвоил неплохо, наблюдая за людьми, толпившимися  у  ворот
Шандарата. В основном то была мелкая сошка, караван-вожатые  да  окрестные
земледельцы с телегами овощей,  но  каждый,  в  отличие  от  киммерийского
бродяжки, был при штанах и кошеле.
     Конан вошел  в  воду.  Тут,  в  северной  части  Вилайета,  она  была
прохладной, но лицо юноши не дрогнуло; он мог шагать босиком  по  снегу  и
идти так целый день, от восхода  до  заката.  Придерживая  лук,  чтобы  не
намокла тетива, сплетенная из собственных волос, он погружался все  глубже
и глубже, не сводя хищных глаз с блестевшего  в  воде  предмета.  Тот  был
темен и отражал солнечный свет не слишком щедро; скорее всего, не купец, а
слуга купца из каких-нибудь дальних краев вроде Пунта  или  Зембабве,  где
люди, по слухам, черные, как головешки из костра. Конечно,  такой  нечисти
пираты бы в первую очередь ссекли башку  и  вышвырнули  за  борт,  подумал
Конан с мрачной ухмылкой. Вот и плывет эта  башка  сейчас  прямо  к  нему,
абсолютно бесполезная и ненужная... Уж лучше бы была дохлая рыба!  Ту,  по
крайней мере, можно съесть, коли не сильно провоняла!
     Вода дошла  ему  до  горла,  и  Конан,  не  желая  пускаться  вплавь,
остановился. Он ждал, пока волны не подогнали  странный  предмет  поближе,
потом снял тетиву, вытянул длинную руку и  зацепил  предполагаемую  голову
изогнутой палкой. Она легко  крутилась  и  вращалась  в  воде  и  явно  не
походила на башку чернокожего; да и любая голова не  отличалась  бы  такой
поворотливостью. Подогнав предмет поближе, Конан  увидел,  что  перед  ним
что-то вроде горшка из темного, местами помутневшего  стекла;  он  ухватил
его за ручку и медленно побрел к берегу.
     Значит, не купец, не голова купца с изумрудом во лбу, и даже не башка
его черного слуги... Зато полезная вещь, размышлял он, поглядывая на  свою
находку. Похоже на кувшин в две ладони высотой и с горлышком в ладонь... в
нем можно держать воду... куда удобнее,  чем  в  старом  глиняном  горшке,
найденном на городской свалке... А нельзя ли его продать?  Возможно,  вещь
древняя и ценная... вроде тех, по которым сходят с ума всякие богатеи...
     Он выбрался из воды, аккуратно поставил сосуд  на  песок  и,  сбросив
свои рваные меха, разложил их сушиться на солнце. Штаны Конан  снимать  не
стал, только выжал их прямо на теле; светило уже поднялось высоко, и он не
ощущал холода. Покончив со своим туалетом, он снова взялся  за  горшок;  в
животе у него бурчало, но любопытство оказалось сильнее голода.
     Внимательно осмотрев свою находку, он не сумел прийти  к  какому-либо
разумному заключению. Возможно, эта штука  и  была  древней,  но  об  этом
свидетельствовало лишь некое помутнение и без того темного стекла. На  нем
не имелось  никаких  знаков  или  украшений;  гладкая  поверхность  плавно
переходила в горлышко толщиной в четыре пальца. Дно оказалось не  плоским,
а выпуклым и округлым - большой недостаток, как решил Конан;  этот  кувшин
мог стоять только в ямке, выкопанной в песке. Был он довольно  тяжел  -  в
три четверти веса боевой киммерийской секиры.
     Он   попытался   разглядеть   что-нибудь   внутри,   но   безуспешно.
Темно-зеленое стекло почти не пропускало света, и когда Конан поднял  свою
находку, держа против солнца, ни один лучик не пробился сквозь ее  стенки.
Ему показалось, что в сосуде клубится туман, но, скорее  всего,  это  было
обманом зрения.
     Юноша  откинул  десяток  горстей  песка,  укрепил  в  ямке  кувшин  и
задумчиво уставился  на  него.  Горлышко  сосуда  было  заткнуто  пробкой,
вырезанной из дерева и залитой окаменевшей смолой; Конан с большим  трудом
отскреб  ее  лезвием  ножа,  не  обнаружив  и  здесь  никаких  знаков.  Ни
привычного начертания  северных  рун,  ни  следов  иной  письменности,  ни
таинственных символов, коими повсюду, от ледяного Асгарда до жаркого Куша,
заклинали нечисть. Самая обычная пробка, туго забитая в горло из  толстого
стекла и обмазанная самой обычной смолой... Нет, в  таком  сосуде  не  мог
сидеть демон!
     Эта мысль мелькала у него, еще  когда  он  нес  стеклянный  горшок  к
берегу. В мире властвовали могучие боги - вроде  грозного  Крома,  Владыки
Могильных Курганов, Светоносного Митры, Ледяного Гиганта  Имира,  Древнего
Змея Сета, темного Нергала; но,  кроме  них,  невидимых  и  всесильных,  в
лесах, пустынях, горах и  морях  встречалось  немало  созданий,  способных
творить странные вещи, иногда добрые, иногда - злые, но всегда  непонятные
и потому страшные. Демоны, инкубы и ифриты, оборотни-вурдалаки, карлики  -
добытчики и хранители золота, полулюди-полузмеи, вампиры, заблудшие  души,
зачарованные в камне статуй, в скалах или в древесных стволах... И  это  -
не считая черных  и  белых  магов,  колдунов,  ведьм,  друидов,  жрецов  и
всяческих грамотеев,  способных  пробормотать  пару  заклинаний  и  потому
возомнивших себя магами или  жрецами!  Их  могущество  и  власть  казались
ничтожными по сравнению с могуществом и властью богов,  но  их  бы  вполне
хватило,  чтобы  Конан,  мальчишка-варвар  из  Киммерии,   превратился   в
обугленную головешку - или во что-нибудь похуже.
     Но потому, что он был варваром и свято верил в подобную  возможность,
он был и дьявольски осторожен. Осторожен и терпелив! Перед  ним  находился
сосуд, плотно закупоренный и явно не содержавший ни  вина,  ни  масла,  ни
сокровищ, ни записок потерпевшего кораблекрушение  путника;  для  чего  же
забили в него эту пробку и залили  смолой?  Такие  вещи  не  делаются  для
развлечения, в этом Конан был уверен. А  потому  он  сидел  неподвижно  до
самого полудня, не обращая внимания на голодные  спазмы  в  желудке  и  не
спуская глаз с горшка, вкопанного в песок.
     Ничего, однако, не происходило. Никакая демоническая сила не  рвалась
наружу, сосуд не дергался и не падал набок, и никто  не  пытался  выдавить
пробку изнутри. Может быть, дух помер? Или там  его  никогда  и  не  было?
Просто какой-то шутник все же  решил  поразвлечься  в  некие  незапамятные
времена? Закаменевшую пробку вытащить нелегко,  семь  потов  сойдет,  пока
откроешь, подумалось Конану. Ну, откроешь, перевернешь, а оттуда вывалится
кусок собачьего дерьма - тоже окаменевшего, еще лет сто  назад...  Веселая
шутка!
     -  Клянусь  Кромом,  -  пробормотал  он,  -  таким  весельчакам  надо
выпускать кишки! Или снимать кожу ремнями от шеи до пяток!
     По молодости лет ничего более страшного он придумать не мог.
     Наконец, встав, Конан подошел к сосуду и ощупал  его.  Стекло  сильно
нагрелось на солнце и чуть ли не обжигало пальцы;  пробормотав  проклятье,
он  отдернул  руку.  Вероятно,  не  имело  никакого  смысла  сидеть   тут,
уставившись на зеленый горшок с куском старого дерьма внутри, и киммериец,
поборов сильное искушение забросить свою находку обратно  в  воду,  решил,
что пришла пора действовать.  Однако  он  не  потерял  осторожности  и  не
собирался искушать судьбу, ковыряя пробку своим ножом; эту штуку следовало
вскрыть с максимально далекого расстояния.
     Оглядевшись, он приметил невдалеке  валун  в  половину  человеческого
роста, торчавший из песка. Подняв свою находку, Конан отправился  к  нему,
прикопал сосуд рядом - так, чтобы наружу торчало только горлышко, -  затем
очертил  вокруг  камня  две  окружности.  Напрягая  память,  он  попытался
изобразить между ними пяток рун - тех самых, которые его  отец,  коваль  и
оружейник,  обычно  высекал  на  рукоятях  мечей;   считалось,   что   они
предохраняют владельца от поражений, от ран и прочих  бед.  Закончив  свое
нехитрое колдовство, Конан подобрал пару округлых галек величиной с  кулак
и отступил от валуна шагов на двадцать.
     Он  подбросил  свой  снаряд  на  ладони;  его   тяжесть   действовала
успокаивающе. Безусловно, такой булыжник в драке был понадежнее деревянной
стрелы без наконечника или короткого  ножа  со  сточенным  лезвием.  Снова
подкинув его вверх, Конан подумал,  что  с  небольшого  расстояния  сумеет
расшибить лоб любому демону - конечно, если тот не будет размером с  гору.
Ну, тогда одна надежда - на быстрые ноги... Он прицелился,  резко  швырнул
камень и тут же потянулся за вторым.
     Удар был точен и сокрушителен; жалобно звякнуло  стекло,  зеленоватые
льдистые осколки взметнулись и опали на песок, верхняя часть горшка вместе
с пробкой отлетела в сторону.  Сосуд  слегка  перекосило;  теперь  обломок
горлышка упирался в валун.
     Конан ждал, сжимая в правой руке камень и положив  левую  на  рукоять
ножа. Долгое время ничего не происходило, и он уже решил подойти поближе и
освидетельствовать содержимое сосуда, но тут над  ним  словно  бы  взвился
легкий парок, от которого потянуло зловонием. Изрядной  вонью,  по  правде
говоря; юный киммериец ощутил ее за два десятка шагов и сморщился.
     - Все-таки дерьмо, - буркнул  он,  оставив  в  покое  нож  и  опуская
камень. - Собачье дерьмо, клянусь гневом Крома!
     Тем временем белесый  парок  начал  постепенно  сгущаться,  и  Конан,
приглядевшись к его медленно вращавшимся завиткам,  почувствовал,  как  по
спине пробежал холодный озноб. Пожалуй, он поторопился  с  выводом  насчет
содержимого этой штуки; если в  ней  и  была  заключена  какая-то  древняя
мерзость, то она явно не относилась к собачьим фекалиям. Он  снова  взялся
за нож и, обернувшись, измерил взглядом расстояние до скал. К счастью, они
находились в успокоительной близости, и в невысокой гранитной  гряде  было
великое множество трещин, расселин и узких  каньончиков,  где  можно  было
скрыться в случае опасности. С привычным и острым сожалением  он  подумал,
что лишен меча; меч в руках  был  бы  куда  надежней,  чем  этот  каменный
лабиринт за спиной.
     Белесый туман  потемнел  и  теперь  медленно,  словно  бы  с  ленцой,
крутился над самым валуном, вытягиваясь невысоким столбиком. Внезапно  его
вращение прекратилось; дым начал густеть, покачиваясь под  порывами  ветра
то вперед, то назад. Когда он  отклонялся  в  сторону  Конана,  киммерийца
окатывала волна зловония - словно там, на валуне, стояла корзина с тухлыми
битыми яйцами. Он сморщился, чихнул и отступил еще на пяток шагов.
     Туман окончательно отвердел, отлившись в  некую  странную  форму;  на
камне перед Конаном сидело небольшое костлявое создание с  обвислой  серой
кожей, сильно  напоминавшее  крысу.  У  него  была  вытянутая  мордочка  с
каким-то  подобием  уныло  обвисших  усов,   остроконечные   уши,   темные
мутноватые глазки, руки  со  скрюченными  пальцами,  выпирающий  хребет  и
ребра, которые не составляло труда пересчитать издалека.  Колени  казались
шишковатыми и мосластыми,  тощие  ноги  заканчивались  плоскими  ступнями,
неожиданно огромными для такого щуплого существа, волос на голове не  было
и в помине. Плечи странной твари,  одновременно  похожей  и  непохожей  на
человека, прикрывал пепельного цвета плащ, но стоило ей шевельнуться,  как
Конан понял, что видит крылья.
     Тем не менее, киммериец уже не  боялся.  Да,  перед  ним  был  демон,
неведомо кем и когда заточенный в стеклянный сосуд; но до чего же жалко он
выглядел! Вероятно, в мире не  существовало  другой  такой  унылой  твари,
такой скучной, серой - и такой вонючей!  Может,  сей  убогий  вид  являлся
следствием долгого пребывания в запечатанном  горшке,  может,  был  присущ
серому демону всегда; в любом случае не стоило тратить на него камень. Это
крысоподобное существо не  походило  ни  на  грозного  ифрита,  плюющегося
огненными  языками  (как  о  том  рассказывали  Конану),  ни  на   инкуба,
высасывающего из жертвы кровь во время ласк в постели, но  на  оборотня  с
клыками в пол-ладони. Конан вообще засомневался, есть ли у него зубы.
     Оказалось, что есть - мелкие, но довольно острые; киммериец разглядел
их, когда пепельное создание раскрыло рот и заговорило.
     - Эээ... хмм... м-да! Привет тебе, мой господин и избавитель! - Демон
вытянул ноги и, слегка откинувшись  назад,  взглянул  на  небо.  -  Старый
Шеймис рад вдохнуть маленько свежего воздуха, но свет здесь  слишком  ярок
для его бедных глаз... Может, хозяин, ты снимешь заклятья и дозволишь  мне
спуститься с этого камня?
     - А! - произнес юный киммериец, приободренный не только жалким  видом
демона, но и его почтительным обращением. - Значит, ты не можешь  миновать
кольцо с рунами?
     Шеймис словно бы заколебался, потом тяжело вздохнул.
     - Сказать по правде, хозяин, могу, ибо колдовство  твое  не  стоит  и
песка, на коем начертаны сии странные знаки. Но, изображая  их,  ты  желал
удержать меня внутри круга... а вот эту твою  волю  я  нарушить  никак  не
смею.
     Конан гордо расправил плечи; доселе еще никто не называл его хозяином
и господином. Великий Кром, возможно этот Шеймис,  эта  ободранная  жалкая
крыса, на что-нибудь да сгодится! Киммериец сделал повелительный жест.
     - Можешь выйти, крысиный огрызок... Э, не сюда! - тут же вскричал он,
когда демон направился к нему, обдав застарелой вонью. - К морю,  давай  к
морю! Лезь в воду! Вот так... И  ни  шага  ко  мне,  пока  не  перестанешь
смердеть, словно протухший козел!
     Стеная и охая, демон погрузился в воду, растопырив крылья.  Были  они
невелики и выглядели довольно жалко; юный киммериец подумал, что  вряд  ли
на них можно подняться над землей хоть на ладонь. Шеймис поскреб  паучьими
пальцами впалую грудь, затем потер поясницу и проныл:
     - Ха-а-зяин! Не доста-а-ть! Па-а-маги!
     Сердито сплюнув, Конан подошел к нему,  набрал  полные  руки  мокрого
песка и принялся оттирать спину и крылья. Грязь сходила  с  демона  целыми
пластами, но кожа  оставалась  по-прежнему  серой  -  видимо,  то  был  ее
естественный цвет. Зато запах Шеймиса  существенно  улучшился;  теперь  от
него  не  разило  нечистотами  и  тухлятиной,  а  пахло  соленой  водой  и
водорослями. Пока Конан трудился над  ним,  демон  не  переставал  ныть  и
жаловаться: вода казалась ему слишком холодной, солнце -  слишком  жарким,
хватка рук киммерийца - слишком крепкой и жестокой. Наконец юноша  выволок
свою стенающую находку на берег и, подобрав  лук  со  стрелами,  кивнул  в
сторону пещерки, служившей ему пристанищем.
     - Туда! Давай, отродье Нергала, шевелись!
     Ковыляя за юным хозяином по песку, Шеймис обиженно произнес:
     - Я не имею никакого отношения к Нергалу, мой  господин.  Я  даже  не
знаю, кто это такой. В мои времена о нем и слыхом не слыхивали.
     Конан покосился на него.
     - Сколько же ты просидел в своем горшке, недоносок? И кто тебя в него
засунул?
     Задумчиво почесав безволосый череп, демон задумался.
     - Хмм... м-да... Действительно, сколько же я там просидел?  Если  ты,
хозяин,  соблаговолишь  назвать  какие-нибудь  страны  или  города...  или
великих правителей прошлого...
     - Там, - Конан вытянул руку на запад, - Гиперборея, Асгард,  Ванахейм
и Киммерия, моя родина. За Киммерией, на берегу океана, живут пикты. Южнее
лежат богатые страны, - он  невольно  облизнулся,  -  Аквилония,  Немедия,
Офир, Зингара, Замора...  Еще  южнее  -  Аргос,  Шем,  Стигия...  Ну  что,
довольно? Великие же их правители и герои мне не ведомы... разве что Кром,
наш киммерийский бог.
     - Кром? Нет, о Кроме я  тоже  ничего  не  слыхал,  как  и  о  землях,
названных тобой, - сообщил Шеймис.  -  Впрочем,  Стигия...  да,  Стигия  и
пикты... это мне о чем-то напоминает...
     - А имя Митры тебе известно? Великого Митры, Владыки Света,  Подателя
Жизни? Многие поклоняются ему...
     - Митра? - демон оживился. - Ну, клянусь горшком, в коем  я  просидел
бездну лет, моя память еще хранит имя Величайшего! Но должен сказать, юный
мой  господин,  что  мы,  стихийные  духи  Ночи,  не  имеем  отношения   к
светоносному богу.
     - Духи Ночи? - Конан насторожился. - Выходит, ты ночной демон? И твой
повелитель - злобный Сет, проклятый змей?
     Шеймис казался смущенным.
     - Если сказать по правде, хозяин, духи Ночи - существа более высокого
порядка, чем твой бедный слуга. Я... я... я скорее дух сумерек...  знаешь,
когда не светло и не темно, не холодно и не жарко,  и,  вдобавок,  моросит
дождь... Вот в такое время я чувствую себя лучше всего, - он  поскреб  под
мышкой. - Что до повелителя, то таковой у меня сейчас лишь один.
     - И кто же?
     - Ты! Ты, мой господин!
     Конан скривился. Неплохо, разумеется, иметь  слугу,  но  не  с  такой
жалкой внешностью... Хотя кто знает, на что способна эта сумеречная крыса?
Демон есть демон, и ему подвластно многое... Что  именно,  юный  киммериец
решил проверить как можно быстрее.
     - Так кто же засадил тебя  в  горшок?  -  повторил  он  свой  прежний
вопрос.
     - Ах, хозяин... если б мне  было  известно,  кому  перебежал  дорожку
старый безобидный Шеймис... Я сидел на камнях у моря  -  похоже,  у  этого
самого моря, - демон махнул скрюченной лапкой в сторону спокойной  морской
поверхности, - да, сидел вечерком, любовался небом - оно уже посерело, как
мои крылья... И вдруг - трах-тарарах! Гром, молния - и я в кувшине!
     - Гром и молния? - Конан недоверчиво прищурился; было непохоже, чтобы
какой-нибудь маг, колдун  или,  тем  более,  бог  устраивал  такое  пышное
представление ради этого недоноска Шеймиса.
     - Ну... по правде говоря... да, если честно, не было никакого грома и
никакой молнии, хозяин. Но в горшке я все-таки очутился! - демон  печально
вздохнул. - Происки врагов, я полагаю.
     - У тебя были враги?
     - А у кого их нет?
     - Кто?
     Шеймис уставился в песок, затем покачал головой.
     - Не знаю... Вернее, не помню, мой господин... Надеюсь, они сдохли за
этакую тьму лет.
     - А почему ты не выбрался раньше из своего горшка? - спросил Конан. -
На нем не было колдовских рун... и на пробке тоже... Или на тебя  наложили
невидимое заклятье?
     - Нет, хозяин. Дело куда проще: у меня не хватало  сил  разбить  этот
сосуд изнутри или вытолкнуть поганую затычку... ее, видишь ли,  забили  на
совесть. Видно, враги - да будут прокляты их сгнившие кости!  -  отнеслись
ко мне с полным пренебрежением.  Они  знали,  что  даже  без  их  злобного
чародейства мне не вырваться на волю... - Шеймис дернул свои усы и грустно
понурился.
     - Не очень-то ты сильный демон,  -  заметил  Конан,  слегка  замедляя
шаги, ибо Шеймис не поспевал за ним. - Не знаю,  стоит  ли  брать  тебя  в
слуги, приятель.
     - Тут уж ничего не поделаешь, мой молодой господин. Любой  заточенный
в узилище дух или демон обязан отслужить тому, кто его  освободил.  Это  -
нерушимое правило, и лишь очень сильный  чародей  может  расторгнуть  нашу
связь...
     Внезапно Конан сообразил, что избавление от крысомордого духа сумерек
может оказаться куда более  сложным  делом,  чем  тот  бросок  камня,  что
выпустил демона на свободу. Это ему не понравилось; он вспомнил, что  хотя
слуга должен служить, хозяин тоже  несет  кое-какие  обязательства.  Пусть
Шеймис не потребует с него платы звонким серебром, но  есть-то  ему  надо!
Интересно, чем он питается?
     Подумав о еде, киммериец тут же ощутил голодные спазмы в  желудке.  И
не мудрено: сегодня он не добыл ни рыбы, ни птицы - ничего, кроме  десятка
ракушек. Его сильное молодое тело требовало пищи, а жалкий вчерашний  ужин
делал голод почти  нестерпимым.  Впрочем,  всего  лишь  почти;  как  любой
подросток из скудной благами земными Киммерии, он относился  к  недостатку
еды с философским спокойствием.
     К тому же, у него был демон! И с какой стати он должен  его  кормить?
Пусть тот кормит хозяина! Во всяком случае, таланты Шеймиса  на  сей  счет
требовалось проверить.
     Они подошли к  небольшой  пещерке,  забрались  внутрь,  под  каменный
козырек, умерявший зной, и сели: Конан - на свои  рваные  ковры,  демон  -
прямо на песок. Он него еще слегка пованивало, но в целом запах был терпим
и никак  не  сказывался  на  аппетите  юного  киммерийца.  Сейчас  Шеймис,
привалившийся к прохладной каменной стене, напомнил ему большую и странную
крысу, бесхвостую, с тонкими лапами и огрызками крыльев за плечами.  Демон
жмурился и довольно потирал ладоши - в гроте  царил  полумрак,  что  было,
вероятно, отдыхом для его глаз.
     - Ну, приятель, - сказал Конан, - не пора ли и поработать?
     Почти неосознанно он принял хозяйский тон.  Хотя  это  существо  было
старше  его  на  столько  зим  и  лет,  что  это  просто  не   поддавалось
воображению, он уже понял, что является полным господином над ним. Что  же
касается числа зим и лет,  то  оно  не  имело  никакого  смысла.  Да,  ему
пятнадцать (почти шестнадцать, уточнил Конан про себя), а этому  крысенышу
- пятьсот или тысяча... Ну и что с того? Большую часть своей  жизни  демон
просидел в горшке, а те давние времена, когда он  был  свободен,  даже  не
заслуживали упоминания. Что можно сказать об эпохе, когда никто не  слышал
ни про Нергала, ни про грозного Крома? Дикое, варварское время...
     Сделав сей вывод, Конан окинул духа сумерек взглядом  собственника  и
повторил:
     - Ну, так как насчет работы?
     - Работы? - физиономия Шеймиса страдальчески скривилась.  -  Надеюсь,
хозяин, ты не заставишь меня таскать камни?
     - Заставлю, если ты ни на что другое не годен, - буркнул Конан. - Ну,
принимайся за дело! Наколдуй мне еды, оружие  и  что-нибудь  получше  этих
обносков! - Он раздраженно дернул полу своей потертой куртки.
     - А! Так речь идет о магии! - демон вздохнул с явным облегчением. - А
я-то уже испугался... Значит, господин мой, пища, оружие и одежда? Хорошо.
Но что в первую очередь?
     - В первую очередь - пожрать. - На этот счет  у  Конана  сомнений  не
было; живот сводило так, что он не удержал бы рукоятку меча.
     - Чего желаешь? Цыплят на  вертеле?  Жареного  барашка  со  специями?
Лепешки с медом? Говяжий  бок?  Поросенка,  фаршированного  яблоками?  Или
что-нибудь поизысканней? Паштет из утиной печенки? Соловьиные  язычки  под
белым соусом? Красную ры...
     - Барашка! - рявкнул Конан. - Барашка, да поживее!
     - Один момент, хозяин, - Шеймис отлепился от стены, простирая  вперед
тощие мосластые руки с растопыренными когтистыми  пальцами.  Он  пошевелил
ими в воздухе, прикрыл глаза, явно готовясь сотворить заклинание, но вдруг
остановился. - А вино? - вопросил демон. - Вино, мой  господин?  Какое  ты
предпочитаешь? Розовое, белое, красное, зеленое, золотистое?  Сладкое  или
не очень? Может быть, мед или пиво?
     - Пиво! - терпение Конана начало истощаться.
     - Истинно благородный вкус! - заметил дух сумерек, творя  свои  чары.
Он прищелкнул  пальцами  и  поинтересовался:  -  На  какой  посуде  подать
барашка? Из золота или из серебра? Или тебе больше  нравится  этот...  как
его... такой белый... с росписью...
     - На чем хочешь, бесхвостая крыса! - раздраженно приказал Конан,  тут
же пожалев о своих словах; ему еще ни разу не доводилось  есть  на  золоте
или серебре, не говоря уж о чем-то белом и расписном.
     Шеймис снова прищелкнул пальцами и с  натугой  выдохнул  воздух.  Над
песком, нехотя и лениво, начали вырисовываться зыбкие контуры блюда; потом
возникли очертания бараньего скелета,  ставшие  вдруг  покрываться  мясом.
Конан громко сглотнул слюну.
     Неожиданно процесс остановился;  блюдо  шлепнулось  на  песок,  баран
подпрыгнул на нем, громыхнув костями,  затем  рядом  приземлилась  большая
кружка с темной пенистой жидкостью. Одурманенный  запахом  жареного,  юный
киммериец с размаха опустил кулак  на  бараний  хребет.  Хрустнули  ребра,
блюдо подозрительно затрещало, но Конан, не обращая внимания на эти звуки,
рванул к себе одну из задних ног, отодрал ее и впился в мясо зубами.
     С ногой он покончил на удивление  быстро,  приписав  это  собственной
торопливости.  Впрочем,  хотя  три  остальные  конечности   барашка   были
обглоданы с той же скоростью, сытости  юный  варвар  пока  не  ощутил.  Не
вдаваясь, однако, в подробности, он принялся  за  ребра,  шею,  брюшину  и
седло; Шеймис следил за ним преданным взглядом, в котором  мелькало  нечто
отеческое. Дело стремительно шло к концу, кости, с которых крепкие молодые
зубы сдирали жалкий слой мяса, одна за другой с глухим  стуком  падали  на
блюдо, но Конан чувствовал, что может  съесть  еще  столько  же.  Наконец,
облизав пальцы, он отхлебнул из кружки и повелел:
     - Еще!
     - Увы, мой господин... - Шеймис с виноватым видом поник головой;  его
крылья встопорщились, походя сейчас на две серые мокрые тряпки, вывешенные
для просушки. - Увы! - горестно повторил демон. - Мои  заклятья,  кажется,
слегка потеряли силу...
     - Протухли, ты хочешь сказать, - заметил Конан, обозревая  деревянное
щербатое блюдо с костями и глиняную кружку. Теперь он совершенно отчетливо
видел  эту  жалкую  утварь  и  мог  припомнить,  что  барашку,   по   всей
вероятности, стукнуло полвека: мясо его оказалось жестким, жилистым, да  и
было его не так много. Тем не менее, юный варвар утолил  первый  голод,  и
это настроило его на миролюбивый лад. Тощий  и  старый  баран  лучше,  чем
никакого барана, решил  он,  отхлебнул  из  кружки  и  поморщился  -  пиво
несомненно прокисло.
     Шеймис, с самым жалким выражением  на  крысиной  мордочке,  продолжал
щелкать пальцами, теребить усы и шептать  какие-то  слова,  походившие  на
стигийские  ругательства.  Может  быть,  на   офирские,   зингарские   или
аргосские; Конан не мог разобрать, хотя умел ругаться и сквернословить  на
двух десятках языков. Высосав  пиво,  он  жестом  велел  сумеречному  духу
покончить с бесполезной магией и уточнил:
     -  Вроде  бы  намеревался  отслужить  мне   -   как   всякий   демон,
освобожденный человеком. И как долго должна продолжаться такая  служба?  -
Киммериец покосился на груду костей, украшавших щербатое блюдо.
     - По-разному, хозяин. Одни демоны должны лишь выполнить три  желания,
другие обязаны служить целый год, а третьи... третьи... гм, я-то  как  раз
из третьих, мой юный господин.
     - И что это значит?
     - То, что мы с тобой не расстанемся в ближайшую сотню лет, - с  неким
подобием ухмылки сообщил Шеймис. - Может, и дольше.
     - Столько я не проживу, - заметил Конан с философским  равнодушием  к
своей грядущей кончине; разумом он понимал,  что  когда-нибудь  умрет,  но
сейчас это печальное событие лишь маячило где-то в отдаленном будущем.
     - Значит, по воле Митры, я буду с тобой, пока ты жив, -  губы  демона
вновь сложились в жалкую улыбку.
     - Если ты станешь так меня кормить, - Конан отпихнул ногой  блюдо,  -
то срок моей жизни очень сократится, приятель. Ну, ладно... - он задумчиво
взглянул на  Шеймиса.  -  Теперь  мне  нужен  меч.  Хороший  меч,  сапоги,
шерстяная туника и пояс с перевязью. Ну, давай! Посмотрим, на что  еще  ты
способен.
     - Сейчас, хозяин! - торопливо отозвался сумеречный дух. -  Понимаешь,
мясо, пиво и прочее - суть продукты животные и растительные...  а  значит,
важны  вкус,  аромат,  мягкость...  сотня  других  мелочей,   с   которыми
справиться нелегко... особенно в моем почтенном возрасте... - Шеймис начал
делать какие-то судорожные пассы, продолжая говорить. - Ну, а что касается
металлов, тканей и кож, тут,  я  уверен,  мои  чары  будут  действеннее...
гораздо действеннее, мой юный господин... А! Вот видишь!
     Он с торжеством всплеснул руками,  и  в  тот  же  миг  перед  Конаном
возникла сабля. Киммериец поднял ее и осмотрел с некоторым недоверием.  По
виду она походила на туранскую - изогнутый клинок шириной в два пальца, не
очень хорошего качества; явно из тех, коими вооружают ночных  сторожей  на
базаре. Рукоять вроде бы выглядела золотой - но только выглядела,  как  он
тут же установил, отколупнув ногтем чешуйку позолоты. Под ней была медь.
     - Ну, как? - Шеймис глядел на него с такой  жадной  надеждой,  что  у
Конана не хватило духу обругать его. Он только кивнул и буркнул:
     - Ладно, сойдет... все-таки подлиннее моего ножа.
     Он не знал, что можно еще сказать; сабля действительно  была  длинней
ножа, но этим все ее достоинства исчерпывались.  Сталь  на  его  сточенном
ножике казалась не в пример лучше.
     - Займись-ка теперь одеждой, - велел он. -  Сапоги,  ремень,  туника.
Только смотри, чтоб все выглядело прилично!
     - Какого цвета делать тунику, хозяин? И ремень - какой он должен быть
ширины?
     Конан подумал.
     - Ремень шириной  в  ладонь...  тунику  давай  темно-коричневую,  как
старое дерево или камень...
     Подходящий  цвет,  решил  он,  чтобы  красться  в  ночи  вдоль  стен,
разыскивая незапертые двери и окна; мысль стать вором снова промелькнула у
него в голове. Отличное ремесло! Может, тут  пригодится  и  этот  крысиный
огрызок?
     Киммериец покосился на Шеймиса: бедный демон колдовал  так,  что  пот
градом лил с крысиной мордочки, а плешь едва ли  не  дымилась.  Результаты
его усилий не замедлили явиться хозяйским глазам: туника, похожая на мешок
с дырами для рук  и  головы,  кожаный  пояс  и  короткие  сапоги.  Правда,
оттенком своим одеяние напоминало  не  потемневшее  дерево,  а  застарелый
собачий кал, и скроено было не из шерсти, а из холста, но Конан и тем  был
доволен. Он встал, сбросил свои меховые отрепья и  натянул  новую  одежду,
подпоясавшись  ремнем.  Пояс  не  показался  ему  достаточно  крепким,  но
киммериец решил, что тяжесть сабли он по крайней мере выдержит.
     Затем, вновь усевшись на свои ковры, Конан потянулся к сапогам. Левый
налез без особых проблем, хотя голенище подозрительно потрескивало,  когда
он насаживал его на ногу; но правый... Правый явно был  меньше  левого,  и
киммерийцу пришлось изрядно потрудиться, пока его удалось натянуть.  Снова
поднявшись, он притопнул, сначала левой ногой, потом - правой, и взвыл  от
боли: казалось, что правую ступню забили в колодку.
     - Ублюдок! Чтоб  тебя  Кром  поразил!  Разве  трудно  сотворить  пару
одинаковых сапог?
     - Прости, хозяин! Я сейчас!  -  Шеймис  вновь  принялся  делать  свои
пассы, и вскоре на ногах Конана были два совершенно одинаковых сапога, оба
- левых.
     Он со злостью пнул ногой каменную стену, и непрочный  башмак  лопнул;
теперь  пальцы  юноши  торчали  наружу.  Поминая  то  Крома,  то  Нергала,
киммериец выскочил из пещеры. Несчастный Шеймис тащился за ним,  стеная  и
бормоча какие-то жалобы, но Конан вначале не  слушал  демона.  Лишь  излив
свою ярость в проклятьях, он разобрал, что сумеречный дух горестно шепчет:
     - О, боги Ночи и Дня! Ни  одного  верного  заклинания...  опять,  как
встарь... снова и снова... неудачи преследуют меня...  Клянусь  сосудом  и
пробкой, заткнувшей его! В том горшке мне было самое  место...  Да,  самое
подходящее... такому недотепе... такому выродку... такому...
     Конан хлопнул демона по макушке.
     - Хватит ныть! Конечно,  ты  неудачник,  недотепа  и  выродок,  но  я
пристрою тебя к делу. Как-никак, ты мой слуга на целую сотню  лет...  надо
же мне получить с тебя какую-то пользу!
     Откровенно говоря, он в этом сильно сомневался.



                               2. СТРАННИК

     Половину ночи Конан  не  мог  уснуть,  ворочаясь  на  своих  потертых
коврах. Шеймис негромко сопел в  углу  маленькой  пещеры,  подстелив  одно
крыло под себя и укрывшись другим; как выяснилось, сон заменял ему и  еду,
и питье, ибо в таком состоянии демон  насыщался  некой  магической  силой,
нисходившей к нему прямо с небесных высот. Но, судя по  вчерашним  опытам,
отпускалось ее Шеймису не слишком много, и юный киммериец уже догадывался,
что судьба и случай облагодетельствовали его подмоченным товаром.  Однако,
с другой стороны, он же не выложил за него и медной монеты!
     Выложил или нет, но теперь  демон  являлся  его  собственностью,  его
слугой и рабом на всю  жизнь,  и  практичный  ум  варвара  искал  какой-то
способ, позволивший бы извлечь  выгоду  из  сего  обстоятельства.  Он  уже
понимал, что Шеймис не сумеет  сделать  его  ни  великим  полководцем,  ни
властелином богатой  державы  в  теплых  краях,  ни  даже  атаманом  шайки
разбойников. Что ж, всего этого придется добиваться собственными силами...
Но, быть может, дух сумерек как-то облегчит тернистый путь к  богатству  и
славе? Сотворил же он барана...  пусть  костлявого,  жилистого,  но  разве
голодный человек входит в такие мелочи? И сабля... сабля,  пожалуй,  вышла
лучше всего... не киммерийский меч, конечно, ну так что же? С  ее  помощью
удастся раздобыть оружие получше...
     Затем мысли Конана обратились к Заморе и Аренджуну, Городу Воров.  Он
знал, что имеет массу талантов, необходимых в почтенном воровском ремесле;
он был не только силен и  смел,  но  ловок  и  достаточно  хитер.  Он  мог
подняться по каменной стене, цепляясь за любую,  самую  ненадежную  опору;
мог путешествовать по крышам, не страдая от головокружения; мог  пролезать
в трубы, в узкие щели, двигаться бесшумно, как  тень;  мог  спуститься  по
веревке с высокой башни,  разогнуть  железные  прутья  в  палец  толщиной,
перерезать глотки стражам... Все эти  подвиги  не  представляли  чего-либо
особенного для юного уроженца Киммерийских гор, суровой и жестокой  земли,
где подростки брались за меч и топор раньше, чем за рукоятки сохи.
     Однако умений лазать, бегать, прыгать и разбивать  чужие  черепа  для
воровской профессии было недостаточно. Большой проблемой  являлись  замки:
замки на дверях, на сундуках  и  шкафах,  защелки  и  засовы  на  ставнях.
Разумеется, их не  составляло  труда  вышибить  ударом  топора,  но  разве
истинный  мастер  прибегает  к  таким  грубым  методам?  Конану   хотелось
научиться открывать их, познав великое ювелирное искусство Ловкой Отмычки,
но пока он даже не знал, как взяться  за  это  дело.  Можно  ли  было  тут
рассчитывать на помощь Шеймиса? Как полагал юный киммериец,  справиться  с
замком куда легче, чем извлечь  из  воздуха  барана,  пусть  костлявого  и
жилистого...
     Еще одной трудностью являлся сбыт  краденого.  Монеты,  серебряные  и
золотые, можно было сразу пустить  в  дело,  обменяв  на  вино,  оружие  и
женскую ласку, но уже с драгоценностями начинались проблемы. Конан еще  не
очень хорошо разбирался в камнях, различая их  только  по  цвету;  красные
всегда были для него рубинами, зеленые - изумрудами, а синие -  сапфирами.
Но, как говорил ему отец и другие опытные мужи, не раз ходившие  в  набеги
на изобильный юг, с камнями дело обстояло непросто. Были  красные,  но  не
рубины;  синие,  но  не  сапфиры;  были  желтые,  фиолетовые,  золотистые,
коричневые, пепельные и даже совсем бесцветные, но полыхающие, как  огонь!
А еще - жемчуг, янтарь, нефрит, непрозрачная, но дорогая  бирюза,  яшма  и
множество других камней, о которых он не знал даже  понаслышке...  Мог  ли
старый Шеймис снабдить его нужными сведениями? В конце концов, украсил  же
он  саблю  (совсем  дрянную,  если  говорить   откровенно!)   позолоченной
рукоятью? Значит, демон понимал толк в драгоценных металлах, а где  золото
и серебро, там и самоцветные камни!
     Надо идти в Шандарат,  проверить,  на  что  способна  эта  бесхвостая
крыса, подумал Конан, засыпая. Но утром его намерения переменились.


     На рассвете, перекусив сухой краюхой, сотворенной духом  сумерек,  он
вылез из своей  пещерки.  Последний  кусок  хлеба  колом  стоял  в  горле;
предполагалось, что его угощали медовой лепешкой из белейшей муки, но чары
Шеймиса снова сработали не так, как было задумано. Демон, едва достававший
рослому киммерийцу до груди, суетился около хозяина, то  оправляя  складки
его новой туники, то бросая горделивые взгляды  на  саблю,  сверкавшую  за
хозяйским поясом. Поднатужившись,  он  наколдовал  довольно  вместительный
кошелек, который Конан тоже подвесил в поясному ремню, со вздохом подумав,
что не мешало  бы  его  наполнить  чем-нибудь  блестящим  и  звонким.  Как
выяснилось во время завтрака, в драгоценностях Шеймис разбирался  слабо  и
мог извлечь из воздуха только пару медных денежек - да то лишь взглянув на
образец.  Но  у  Конана  не  водилось  даже  звона  местных  монет,   хотя
шандаратский властитель Ашарат чеканил их из золота,  серебра  и  меди  во
вполне достаточных количествах.
     - Пойдем в город, - сообщил киммериец своему слуге,  оттолкнув  прочь
его назойливые паучьи лапки, теребившие полу туники. - Вот только...
     - Да, хозяин?
     - Не уверен, что ты сойдешь  за  человека,  Шеймис,  даже  если  тебя
приодеть. Эти крылья...
     - Мои крылья? - демон с оскорбленным видом энергично  помахал  ими  в
воздухе, приподнявшись на три пальца над песком. -  Отличные  крылья!  Но,
увы, не для полетов... стар я для таких дел, стар,  мой  господин!  Бывало
же...
     - Что бывало, то  бывало,  -  прервал  Конан  готовый  хлынуть  поток
воспоминаний. - Лучше скажи, знаешь ли ты  заклятья,  помогающие  изменить
внешность?
     - Трудное дело, - Шеймис помотал лысой  головой.  -  А  к  чему  тебе
менять внешность, хозяин?  Ты  на  редкость  красивый  и  представительный
юноша... И одет просто роскошно!
     - Речь идет о тебе, дубина! - рявкнул киммериец. -  Как  я  возьму  в
город такого урода? Стражи у ворот изрешетят  тебя  стрелами,  да  и  меня
заодно - чтоб не знался со всякой нечистью!
     Демон ухмыльнулся; похоже, прохладный свежий воздух  и  неяркий  свет
разгоравшегося утра прибавили ему бодрости, заставив позабыть о  вчерашних
неудачах.
     - Не беспокойся, хозяин. Старый Шеймис знает  одну  уловку...  такую,
что никто его не заметит...
     - Вроде того жаркого из костей? Или сегодняшней лепешки  с  медом?  -
хмуро поинтересовался Конан.
     - Нет, это вещь надежная. Смотри! Сейчас я сделаю вот так... -  демон
съежился, прикрыв концами крыльев впалую грудь, - и  ты  сможешь  посадить
меня в сумку.
     Киммериец с интересом наблюдал за своим слугой,  не  достававшим  уже
ему до пояса. Шеймис продолжал уменьшаться, превратившись вначале в полное
подобие крысы, а затем в бесхвостую  мышь,  слабо  трепыхавшую  крохотными
крылышками. Конан одобрительно кивнул.
     - Годится! Теперь я могу спрятать тебя хоть в кулаке!
     - В кулаке не стоит,  хозяин,  -  заметил  сумеречный  дух,  поспешно
возвращаясь к прежним своим размерам. - Еще раздавишь!
     Отвернувшись от него, Конан шагнул к пещере и оглядел валявшееся  там
имущество. Пожалуй, ни дырявые ковры, ни битый горшок, ни самодельный  лук
и рваная куртка ему не пригодятся... Он поднял огниво и сунул в кошель; то
была единственная полезная вещь, которую стоило прихватить с собой.
     Когда киммериец вернулся к  морю,  Шеймис  возбужденно  выплясывал  у
самой воды, уминая огромными ступнями песок.
     - Хозяин, а, хозяин! Гляди-ка! Там! -  Он  жмурился  и  тянул  тонкую
лапку к восходящему солнцу.
     Конан, приставив  ладонь  козырьком  ко  лбу,  всмотрелся:  у  самого
горизонта над голубизной вод вставали одетые  парусами  мачты  корабля.  С
такого  расстояния  было  неясно,  видит  ли  он  боевое  туранское  судно
откуда-нибудь из Султанапура или Аграпура,  пузатый  купеческий  барк  или
стремительную пиратскую галеру; ни корпуса, ни вымпелов он  разглядеть  не
мог. Корабль, однако, приближался к берегу,  и  вскоре  киммериец  заметил
крохотные черточки, мелькавшие у борта.
     Весла! Значит, галера, быстрая галера, которую гонят и ветер, и  сила
человеческих рук!
     Хотя Конан был не слишком искушен в  мореплавании,  он  не  испытывал
сомнений насчет принадлежности этого судна.  Купцы,  плававшие  в  голубых
просторах Вилайета, чаще пользовались парусом, ибо десятки гребцов и  сама
гребная палуба отнимали место у груза. Имперские корабли могли  ходить  на
веслах, но вряд ли хоть одно  из  них  имело  такие  стремительные  хищные
обводы,  низкую  посадку  и  удлиненный  корпус  с  вытянутым   на   манер
дельфиньего рыла форштевнем.  Когда  галера,  приблизившись  к  берегу  на
десять полетов стрелы, развернулась бортом,  Конан  уже  знал,  что  видит
пиратское судно. И шло оно на юг, к  Шандарату,  блистательный  повелитель
которого,  по  слухам,  благоволил  морским  удальцам,  делившимся  с  ним
добычей.
     - Эй, приятель!  -  киммериец  повернулся  к  Шеймису.  -  Ты  можешь
подманить их сюда?
     При виде этого корабля все мысли о воровской карьере и о  возвращении
домой вылетели у Конана из головы. Разбойничать на море - что  могло  быть
соблазнительней!  Вчера,  стараниями  сумеречного   духа,   он   обзавелся
кое-какой одеждой и даже сапогами - пусть рваными и из дрянной  кожи,  но,
во всяком случае, теперь  он  не  выглядел  оборванцем.  Конечно,  его  не
примешь за аквилонского рыцаря, ну так что же? Главное, у него была сабля!
     Шеймис, в задумчивости помахивая крылышками, размышлял.
     - Могу попробовать, хозяин, - наконец заявил он. -  Но  что  тебе  за
корысть в этой посудине? Учти, там лихие люди... я это чувствую!
     - Примани их сюда, а с остальным я разберусь,  -  Конан  с  уверенным
видом похлопал по рукояти своей сабли. Сейчас он твердо  решил  заделаться
пиратом и проводил эту идею в жизнь со всем максимализмом молодости.
     - Готово,  -  сотворив  несколько  пассов,  демон  уселся  на  песок,
наблюдая за кораблем. - Сейчас они ринутся сюда, словно весь берег  усыпан
самоцветами. Видишь ли, хозяин, я навел на них  чары  с  помощью  заклятья
великого Гала...
     - Подробности оставь при себе, - прервал духа Конан и раскрыл кошель.
- Ну-ка, полезай сюда! Я не хочу, чтобы они тебя видели.
     Шеймис покорно уменьшился до размеров мыши, но когда киммериец поднял
его, чтобы спрятать в сумку, пропищал последний совет:
     - Хозяин, а, хозяин! Спрятался бы ты за камнями! Лихие  люди,  говорю
тебе... Мало ли что!
     Мысль эта показалась Конану здравой  и,  выбрав  валун  повыше,  юный
киммериец распластался  за  ним  на  песке.  Среди  бродяг,  обитавших  на
городской свалке близ Шандарата, ходили  жуткие  истории  о  жестокости  и
вероломстве вилайетских корсаров, которые сейчас пришли ему  на  ум.  Нет,
прав, прав старый Шеймис: сначала надо поглядеть на этих лихих  парней,  а
потом уж вербоваться в экипаж!
     Тем временем корабль и в  самом  деле  повернул  к  берегу  -  то  ли
подействовали  чары  Шеймиса,  то  ли  такой  маневр  входил  в  намерения
капитана. Конечно, галера не могла пристать к песчаному  пляжу;  тут  было
слишком мелко и из воды  торчала  пропасть  камней.  Однако  пиратам  явно
приглянулось это место. Из-за своего валуна Конан наблюдал,  как  на  воду
спустили  шлюпку,  и  шесть  моряков  с  кривыми   ятаганами   за   поясом
разместились на веслах; затем в ялик спрыгнул смуглый бородатый мужчина  в
роскошной одежде - видно, капитан, - и еще один, в  сером  плаще,  который
сильно оттопыривался над плечами. Не успел  юный  киммериец  сосчитать  до
пятидесяти, как днище лодки заскребло по песку, и ее  гребцы  и  пассажиры
спрыгнули прямо  в  мелкую  воду.  Матросы,  разом  навалившись,  вытащили
суденышко на берег; капитан же и человек в  плаще  остановились  в  десяти
шагах от камня Конана, увлеченные спором.
     - Ты обещал доставить меня прямо в  гавань  Шандарата,  -  недовольно
произнес мужчина в сером, - а высаживаешь один Нергал знает где! Отсюда до
города день пути!
     - Не день, а полдня или даже треть,  -  возразил  капитан,  рослый  и
крепкий моряк со смуглой физиономией, хитрой и алчной. - И я не  собирался
везти тебя в Шандарат, клянусь милостью Митры! Знаешь,  Фарал,  я  еще  не
сошел с ума! Раньше шандаратский  владетель  нам  благоволил,  но  времена
переменились: он собирается воевать Жемчужные острова,  и  всякий  вольный
капитан, решившийся зайти в гавань, рискует остаться без судна. Солдат-то,
понимаешь ли, надо на чем-то перевозить, а кораблей у Ашарата не хватает!
     - Мог бы высадить меня поближе к городу, - заметил человек, названный
Фаралом. - Я спешу!
     - А чем  это  место  хуже  всякого  другого?  -  капитан  с  деланным
недоумением огляделся по сторонам. - Шагай вдоль берега  прямо  на  юг,  и
обедать будешь уже  в  лучшей  шандаратской  харчевне!  -  Он  нетерпеливо
протянул  руку.  -  Ну,  давай,   рассчитывайся!   Десять   золотых,   как
договаривались! Я тоже спешу!
     Фарал вытащил  из-под  плаща  увесистый  кошель  и  отсчитал  деньги.
Столпившиеся за спиной капитана пираты жадно поглядывали на золото.
     - Держи, почтенный! Только не десять, а пять - ты немного ошибся.
     Конан, устроившись за камнем, только головой покрутил.  Похоже,  этот
Фарал тронулся умом!  Решил  прокатиться  на  пиратской  галере,  позвенел
кошельком с золотом и принялся спорить о цене - тут, на пустынном  берегу,
один против семи головорезов!  Очень  непредусмотрительно...  Несмотря  на
юные года и скудный жизненный опыт, киммериец не  сомневался  в  том,  как
развернутся дальнейшие события.
     Как он  и  предполагал,  лицо  пиратского  вожака  начало  наливаться
кровью.
     - Пять, говоришь? - взревел капитан,  хватаясь  за  рукоять  длинного
прямого меча. (Отличный клинок, подумал Конан, сглотнув  слюну.)  -  Пять,
вонючий краб? Выходит, я вру? - он выдержал многозначительную паузу и  уже
раскрыл рот, но Фарал спокойно прервал его.
     - Конечно, врешь. Бери, как договорились, или не получишь ничего.
     Капитан внезапно успокоился; вероятно, ярость его  была  напускной  и
имела целью нагнать страху на пассажира.
     - Значит, так, -  деловым  тоном  произнес  он,  -  ты  отказываешься
платить. Теперь отдашь и кошелек, и  прочее  свое  добро.  Но  я  не  злой
человек,  нет!  Я  обещал,  что  обедать  ты  будешь  в  лучшей   харчевне
Шандарата... Ну, поэтому  три  серебряных  монеты  можешь  оставить  себе:
уплатишь пошлину у городских ворот, и еще хватит на жратву и вино.
     Фарал, улыбнувшись, молча  покачал  головой,  по-прежнему  протягивая
капитану на раскрытой ладони свое золото. На  купца  или  богатого  рыцаря
этот парень не похож, отметил Конан, но  деньги  у  него  водятся.  Может,
помочь? Пожалуй,  это  принесет  больше  барыша,  чем  плавание  с  этаким
выжигой... Он неодобрительно покосился на главаря пиратов.
     -  Вижу,  рассчитываться  ты  не  хочешь,  -  произнес  тот  с  явным
удовлетворением. - Ну, клянусь клыками  Нергала,  шандаратского  винца  ты
сегодня не отведаешь... некуда будет лить винцо! - Он повернулся  к  своим
людям и резко приказал: - Живо, парни! Раздеть, снять два ремня  со  спины
от плеч до пяток, а потом - чик! - Ребром ладони капитан провел по  горлу,
и шайка его ринулась вперед.
     Конан привстал на коленях, вытягивая из-за пояса саблю. Он  не  успел
еще решить, стоит ли вмешиваться в драку и на чьей стороне, как Фарал  уже
сунул деньги обратно в кошель, отскочил на пару шагов и сбросил  плащ.  На
спине у него были закреплены два клинка в простых ножнах  из  кожи  (их-то
рукояти и оттопыривали накидку), и вылетели эти клинки  под  свет  благого
Митры с потрясающей скоростью. Не просто вылетели: правый оказался в горле
одного пирата, а левый - в животе другого.
     Пораженный  таким  искусством,  Конан  вскочил  на  ноги.  Теперь  не
существовало вопроса, драться или не драться; надо было  поспеть  вовремя.
Капитанский меч казался юному киммерийцу очень соблазнительной добычей; он
любил такие клинки, прямые, обоюдоострые и длинные.
     С боевым воплем Конан выпрыгнул из-за валуна. Пока он мчался по песку
к главарю пиратов, тот, в полном ошеломлении, переводил взор то на  нового
противника, то на  замершего  в  странной  боевой  стойке  Фарала,  то  на
четверых своих людей, с  окаменевшими  лицами  подступавших  к  пассажиру.
Наконец он с проклятьями потащил из ножен меч.
     Пират был посредственным фехтовальщиком, Конан  понял  это  сразу.  К
тому же этот мужчина, которому стукнуло лет сорок, оказался послабее юного
варвара, да и дыхание у него не отличалось должной  глубиной.  Уступал  он
противнику и в подвижности, так что Конан,  энергично  размахивая  саблей,
отметил: на стенах Венариума с этим вилайетским головорезом разобрался  бы
любой солдат из Аквилонии, не говоря уж о киммерийских  бойцах.  Капитана,
однако, спасал меч, превосходный клинок  раза  в  полтора  длиннее  сабли,
произведенной на свет стараниями Шеймиса.
     Тем не менее, Конан теснил пирата к воде  и,  прислушиваясь  к  звону
стали за спиной,  выбирал  момент  для  смертельного  удара.  Фарал,  этот
странник, прибывший на галере, был, конечно, очень ловок  и  умело  провел
первую атаку; однако на него наседали четыре бандита.  Кроме  того,  Конан
краем глаза заметил, что от судна отвалила вторая шлюпка и быстро пошла  к
берегу. Это становилось уже серьезным!
     Он шагнул к противнику  и  впервые  нанес  удар  в  полную  силу.  По
задумке, гарда и нижняя часть лезвия должны были отбросить меч,  а  кончик
острия войти между пятым и шестым ребром в бок пирата; получилось же нечто
совсем иное. Жалобно звякнув, сабля обломилась у самой  рукояти,  и  Конан
оказался  безоружным  -  если  не  считать  сточенного  ножа.  Мало  того:
капитанский клинок упирался ему прямо под левую ключицу.
     Его спасло лишь изумление, отразившееся на лице пирата; тот,  видимо,
впервые рассмотрел, с кем ввязался в схватку.
     - Сопляк, чтоб мне не видеть света Митры! Молокосос, нищий ублюдок! -
Губы его скривились в презрительной усмешке, и Конан понял, что  молодость
лет его не спасет; ждать пощады не стоило. - Ну,  сучий  выкормыш,  сейчас
посмотрим, какого цвета у тебя кровь! У такого юнца, я  думаю,  она  будет
розовой, как у месячного поросенка.
     Конан не любил, когда ему напоминали о возрасте.  Похоже,  эти  южане
судили о воинах только по лицу и отсутствию бороды, тогда как  в  Киммерии
он считался мужчиной - с того самого дня, как взял на меч первого врага. А
под Венариумом он перерезал  не  одну  глотку!  Но  времени  для  обид  не
оставалось, ибо превосходный клинок капитана вот-вот должен  был  выйти  у
него из спины. Скрипнув зубами, Конан хлопнул ладонью по своей сумке.
     - Ты, недоносок! Твоя сабля сломалась! Сделай что-нибудь!
     - Сейчас, хозяин! - раздался в ответ чуть слышный  писк,  и  внезапно
предводитель разбойников выпучил глаза и отбросил меч. Затем,  схватившись
за  живот,  он  заметался  по  берегу,  словно  вспугнутый  волчьей  стаей
гирканский заяц, и вдруг ринулся прямо в воду, навстречу второй шлюпке.
     - Что ты с ним сделал? - поинтересовался Конан,  наклонившись,  чтобы
поднять вожделенный меч.
     Из сумки донесся печальный вздох.
     - Я хотел  испепелить  его  на  месте,  мой  господин,  но,  кажется,
переоценил  свои  силы...  Боюсь,  у  него  только   легкое   расстройство
желудка... Так что лучше начинай  работать  ногами,  хозяин!  Лихие  люди,
повторяю тебе!
     - Бегать я не привык,  -  буркнул  Конан  и  повернулся  к  остальным
противникам, удивляясь наступившей за спиной тишине.
     Там все было кончено. Фарал неторопливо вытирал свои клинки,  легкие,
длинные, со странным выгибом у острия; перед ним  на  песке  лежало  шесть
трупов.
     Юный варвар торжественно поднял меч,  почтив  салютом  столь  славное
деяние.
     - Я Конан из Киммерии, - произнес он. - Не рано ли ты  начал  чистить
оружие? Подходит еще одна лодка.
     - Я Фарал из Аквилонии, - последовал ответ. -  И  оружие,  киммериец,
нам больше не понадобится.
     Клинки бесшумно скользнули в ножны, затем Фарал выхватил что-то из-за
пазухи и метнул в приближавшуюся лодку. Конану показалось, что  в  воздухе
просвистело нечто смертоносное - не то  метательный  нож,  не  то  диск  с
заточенным краем или шипастая стальная  звездочка.  Эта  штука  впилась  в
левый борт рядом с гребцом, вызвав его испуганный возглас.
     - Эй, капитан, у меня еще много таких, - громко произнес Фарал,  -  и
все они будут сидеть в черепах твоих людей, если ты не повернешь  обратно.
Понял?
     - Понял, - мрачно донеслось с лодки,  куда  уже  успел  вскарабкаться
пиратский вожак.
     - А раз понял, так поворачивай! И спасибо, что ты  подарил  мне  пять
золотых.
     Теперь с лодки полетела брань. Фарал отвесил насмешливый поклон.
     - Еще раз благодарю! Пусть и с тобой тоже пребудет милость  Митры!  -
Не обращая больше внимания на море, странник поднял свой  плащ  и  лежащую
под ним котомку, затем, взглянув на Конана, усмехнулся. - Ну, вот  и  все,
дружище! Хорошо, что ты  мне  помог...  Не  окажешь  ли  теперь  еще  одно
благодеяние - не проводишь ли в город?
     Улыбка у него была хорошая, открытая, и  Конан  понял,  что  странник
довольно молод; вряд ли ему стукнуло больше тридцати. Он выглядел  крепким
мужчиной, светловолосым  и  статным,  типичным  аквилонцем,  но  Конан,  с
полгода  назад  выпустивший  в  Венариуме  немало  аквилонской  крови,  не
испытывал к нему никакой враждебности. Скорее, наоборот; солдаты и  рыцари
Аквилонии были славными бойцами и справиться  с  ними  оказалось  нелегко.
Достойные люди!
     И юноша, улыбнувшись в ответ Фаралу, произнес:
     - Провожу. Хоть я и не из местных, но путь  туда  знаю  неплохо.  Вот
только...
     Он замялся, с тоской пощупав свой живот, в котором  с  утра  не  было
ничего, кроме сухой краюшки. После боя есть хотелось особенно сильно, а  в
лодке пиратов - в той, первой, что  доставила  на  берег  Фарала  -  могло
найтись что-нибудь съедобное.
     Странник, видно, понял его и развязал котомку.
     - Не разделишь ли со мной завтрак? - Он  сунул  Конану  основательный
шмат сала на половинке хлебного каравая. -  Но  давай  поедим  по  дороге,
киммериец. Я тороплюсь, а главный мошенник с этой посудины, - Фарал бросил
взгляд на галеру, - меня обманул. Теперь придется идти в Шандарат пешком.
     - Тут недалеко, - Конан жадно  вцепился  в  еду  и,  прожевав  первый
кусок, махнул рукой. - Пойдем!
     Они зашагали к скалам,  за  которыми  находилась  северная  дорога  в
Шандарат, называемая также Гирканской. Шла она по невысокому  плоскогорью,
постепенно спускавшемуся к городским окраинам;  слева  открывался  вид  на
зеленовато-голубые дали моря Вилайет, справа и  сзади  тянулась  пустынная
степь, над которой высоко в небе парили коршуны. Преодолев подъем, путники
выбрались к тракту  и,  повернув  на  юг,  ускорили  шаги  -  оба  рослые,
длинноногие, быстрые. Конан, несмотря на юные  свои  годы,  был  повыше  и
помощнее  аквилонца,  но  тот  удивлял  какой-то  гибкостью,  мягкостью  и
стремительностью движений; казалось, тело его лишено  костей.  Разумеется,
это  было  не  так;  чтобы  прикончить  шестерых  отчаянных   головорезов,
требовались и умение, и могучие мышцы, что наверняка крепились к не  менее
мощным костям.
     Сильные мышцы  и  крепкие  кости,  однако,  не  могли  удивить  юного
киммерийца. Этакого добра хватало и на его родине, и в северных  землях  -
Ванахейме и Асгарде, да и в южных тоже, в той же Аквилонии, к примеру, или
в Немедии! Тут повсюду жили люди со светлой кожей, с  рыжими,  золотистыми
или черными волосами, воинственные  и  гордые,  любившие  поиграть  мечом,
метнуть копье  или  выпустить  в  ближнего  стрелу  из  арбалета.  Хорошие
стрелки, равно как и копейщики, ценились высоко; выше же  всех  -  мастера
фехтования, владевшие мечом и кинжалом с такой виртуозностью,  что  оружие
казалось продолжением их рук. Фарал,  судя  по  всему,  был  из  настоящих
мастеров.
     У такого не худо бы и  поучиться,  размышлял  Конан,  шагая  рядом  с
аквилонцем по плотному песку и жадно  расправляясь  с  остатками  хлеба  и
сала. Спутник его, напротив, ел неторопливо и каждый кусок жевал  чуть  ли
не в  пять  раз  дольше;  поэтому,  когда  юный  варвар  решил  продолжить
разговор, они оказались уже в доброй тысяче шагов от места стычки.
     - Ловко ты разделался  с  этими  недоумками!  Вроде  бы  они  тебя  и
царапнуть не успели?
     - Не успели, - подтвердил Фарал.
     - Хмм... - протянул Конан. Его очень хотелось расспросить  странника,
кто он и каким делом занят, почему торопится в Шандарат и где научился так
мастерски владеть оружием. Все эти вопросы - и дюжина других - вертелись у
Конана в голове, не срываясь, однако, с языка. По его понятиям мужчине  не
полагалось проявлять любопытство - разве что в самой минимальной степени и
весьма завуалированном виде. Он покосился на  сумку,  висевшую  на  поясе.
Может быть, Шеймис, прятавшийся в ней, сумеет  проникнуть  в  мысли  этого
аквилонца?
     Вдруг ладонь Фарала коснулась его плеча.
     - Мне кажется, у тебя кое-какие трудности, киммериец?
     - Никаких, - прищурившись, Конан следил за  уходившей  на  восток,  в
открытое море, галерой. На ней было пять или шесть десятков пиратов, но их
главарь даже не попытался высадить на берег большой отряд и  отомстить  за
смерть своих людей. Видно, догадывался, что голова Фарала будет стоить ему
половины экипажа.
     Тут Конан перевел взгляд на своего попутчика и повторил:
     - Никаких! Я пришел сюда  из  Гипербореи,  после  изрядной  драки,  в
которой  нас  здорово  потрепали...  пришел  через  горы  и  степь...  Сам
понимаешь, после этого ни  холод,  ни  голод,  ни  стычка  с  парой-другой
ублюдков особо не испугают. А теперь, - он с довольной  усмешкой  похлопал
себя по бедру, - теперь у меня есть меч! Отличный меч!
     Фарал покивал головой, словно бы соглашаясь, но  глаза  его  буравили
сумку на поясе Конана - ту, где затаился дух сумерек.
     - И все же мне кажется, что у тебя намечаются трудности,  -  странник
вздохнул и отвел взгляд. - Ну да ладно: захочешь - скажешь...  Значит,  ты
ходил в набег на гиперборейцев? - решил он переменить тему.
     - Да.
     - И куда направляешься сейчас?
     - Еще не знаю. Может, вернусь домой или пойду на юг. Хочу  попасть  в
Замору.  -  План  завербоваться  к  пиратам  провалился,  и  идея   насчет
воровского братства Аренджуна вновь овладела Конаном.
     - Что ты хочешь делать в Заморе? -  поинтересовался  Фарал.  Кажется,
ему и в голову не приходило, что мужчине неприлично  так  любопытствовать,
но Конан почему-то на него не обижался. Он пожал плечами.
     - А что можно делать в Заморе? Поброжу, посмотрю, поучусь....
     - Ничему хорошему там не научишься. - Становилось жарко, и  странник,
не останавливаясь, стянул плащ, свернул его и перебросил  через  плечо.  -
Да, ничему хорошему там не научишься, особенно в Аренджуне и  Шадизаре,  -
повторил он.
     Конан придерживался иного мнения, но спорить не  стал;  коли  начался
разговор про учение, у него было о чем спросить.
     - Я - человек свободный, - заявил он. - Могу отправиться в Замору,  а
могу - в Бритунию,  Немедию  или  Аквилонию...  К  примеру,  если  ты  мне
скажешь, где навострился так драться, я...
     Фарал, прервав его, рассмеялся.
     - Ты думаешь, я обучался в Аквилонии?
     - А разве нет? Мне говорили, что там много славных воинов... рыцарей,
как их называют. - Он не собирался информировать Фарала,  что  при  штурме
Венариума снял головы с пары этих воинов, а может, и с большего числа.
     Аквилонец покачал головой, и  его  светлые,  оттенка  зрелой  пшеницы
волосы рассыпались по плечам.
     - Все правильно, в Аквилонии много хороших воинов  и  много  учителей
фехтования, особенно в столице, в Тарантии... есть там и конные рыцари,  и
знаменитые стрелки из Боссома, чьи луки бьют на четыреста шагов...  Только
я, Конан, не солдат, не рыцарь и вообще не воин, и учиться мне довелось не
в Аквилонии.
     - Ты - не воин?! - юный киммериец  был  поражен.  -  Странно  слышать
такое от человека, уложившего недавно шестерых! Ну, если не воин, так  кто
же?
     Попутчик  задал  ему  уже  немало  вопросов,  и  Конан  полагал,  что
наступила его очередь. Фарал, казалось, не имел возражений и, улыбнувшись,
признался:
     - Я не воин, друг мой; я - боец.
     - А разве есть разница?
     - Конечно! Подумай сам: воин воюет, и он - рыцарь ли, простой  солдат
- обязан подчиняться командирам. Обязан, понимаешь? А это значит, что  ему
приходится не только защищаться, но и нападать, атаковать, рубить и колоть
кого прикажут, ибо это обычное дело на войне.
     - А боец?
     - Боец, само собой, бьется. Может воевать, а может заниматься  совсем
другим делом... скажем, наняться в охранники или показывать свое искусство
народу на базарной площади. В отличие от воина, боец свободен, Конан... во
всяком случае, так я понимаю эту разницу.
     Киммериец хмыкнул.
     - На базарных площадях много не заработаешь, - заявил он. -  Война  -
другое дело, хотя стать солдатом и подчиняться приказам я бы  не  хотел...
Можно найти занятие и подоходнее - как у тех  парней,  что  привезли  тебя
сюда.
     - Ты  разумеешь  -  разбой?  -  спросил  Фарал  и,  дождавшись  кивка
киммерийца, вымолвил: - Грязный промысел!
     - Это смотря у кого грабить, - не согласился Конан. - Если у путников
вроде тебя, то грязный, но можно ведь и к владыке Ашарату  в  сокровищницу
наведаться. Думаю, он-то не бедняк!
     - Не бедняк, разумеется. Но видишь ли, дружище, мой Учитель, -  Фарал
произнес это слово так, что стало  ясно:  речь  идет  об  очень  уважаемом
человеке, - мой Учитель запретил мне разбойничать. И мне нельзя ни на кого
нападать, только защищаться...
     - Да ну? - синие глаза Конана распахнулись. - Защищаешься ты здорово!
- он махнул рукой назад, где на морском берегу остались шесть трупов. -  А
если б напал, так перерезал бы всю банду на галере, а?
     - Возможно. Только я никогда этого не сделаю. Я дал слово Учителю...
     - Удивительное  дело!  -  Киммериец  покачал  головой.  -  Этот  твой
Учитель, видать, знатный мечник, а запрещает драться?
     - Нет. Запрещает нападать первым - такое уж у него условие, иначе  не
учит. Можно обороняться самому и защищать других,  если  они  нуждаются  в
помощи.
     - Защищать других? - Конан в раздумье наморщил лоб,  потом  лицо  его
прояснело. - А, понял! Твой Учитель готовит телохранителей! И продал  тебя
какому-нибудь богачу в Шандарате! Может, самому владыке?
     - Твои догадки близки  к  истине,  -  ухмыльнулся  Фарал.  -  Правда,
Учитель меня не продавал, потому что я не виделся с ним уже лет шесть  или
семь... Но меня послали - правда, не к Ашарату, местному повелителю,  а  к
другому человеку. - Тут  улыбка  сбежала  с  губ  странника,  и  лицо  его
омрачилось. Немного помолчав, он добавил: - В этом городе,  понимаешь  ли,
непорядок...
     О шандаратских непорядках Конан слышал довольно много, все на той  же
свалке к северо-западу от городских стен. Они его не тревожили -  если  не
считать платы, что взималась с путников у ворот Шандарата. Говорят, раньше
с пеших не брали ничего, с конных - мелкую серебряную монету, с купцов  же
и торговцев - тридцатую часть товара. Но времена, увы, меняются, и  теперь
даже пешие платили за вход серебром, а оборванцев и нищих в  город  вообще
не пускали. Для самых подозрительных имелось другое место - на Обглоданном
острове, что лежал в половине дня пути  от  городской  гавани.  О  нем  на
свалке ходили жуткие истории.
     Дорога  тем  временем  вильнула  к   востоку,   огибая   шандаратские
предместья, потом опять потянулась на юг. Теперь слева и справа можно было
заметить стоявшие в некотором отдалении лачуги и дома поприличней, но тоже
не слишком богатые.  Конан  пояснил  спутнику,  что  восточнее,  на  самом
морском берегу, располагаются верфи, а за ними, ближе  к  тракту,  которым
они сейчас шли, поселок местных корабелов. Он был довольно велик, и обитал
в  нем  рабочий  люд  самого  разного  пошиба:  сразу  у  верфей  селились
подрядчики и мастера побогаче, за ними - плотники  и  столяры,  кузнецы  и
резчики по дереву, а уж  дальше  -  плетельщики  канатов,  подмастерья  да
грузчики. Их хижины тянулись и за дорогу, до  самой  свалки,  куда  веками
вывозили из Шандарата отбросы и всякий ненужный хлам, так  что  расстояние
от врат верфи четко определяло статус каждого обитателя поселка.  Те,  что
жили в западной его части, промышляли уже на свалке,  а  не  трудились  на
верфях.
     Путники  миновали  отходивший  вправо  Окружной  тракт,   потом   еще
несколько перекрестков, где ответвлялись тропинки к верфям.  Хотя  полдень
давно миновал, но до вечера было далеко - самый разгар  рабочего  дня;  по
этой причине Гирканская  дорога,  по  которой  они  шли,  выглядела  почти
безлюдной. Она редко  использовалась  купцами,  ибо  торговля  с  Северной
Гирканией, землей заснеженной и скудной, больших богатств не сулила;  даже
дерево на верфи везли с  запада,  со  склонов  Кезанкийских  гор.  Дорогу,
однако, поддерживали в приличном виде, поскольку она имела важное  военное
назначение -  раз  в  два-три  года  владыке  Ашарату  приходилось  спешно
перебрасывать войска в степь, отбивая очередной набег гирканских орд.
     Наконец, убив  время  за  неспешной  беседой,  путники  добрались  до
северных городских ворот, и Фарал, словно так и полагалось, бросил стражам
две серебряные монеты - входную пошлину за себя и за  Конана.  Они  прошли
под высокой каменной аркой, попав сразу на базарную площадь -  однако,  не
самую большую; в Шандарате,  городе  обширном  и  многолюдном,  базаров  и
торговых рядов было несколько.
     - Пора бы нам и пообедать, - заметил Фарал. - Наверно, ты знаешь  тут
какую-нибудь харчевню поприличнее?
     Киммериец только развел руками.
     - В поселке корабелов я бывал, и у верфей, и на свалке, но в городе -
первый раз.
     - Ты, я вижу, не любопытен, - заметил странник.
     - При чем здесь любопытство? У меня нечем было заплатить  пошлину!  -
проворчал Конан. - Да и одежда моя...  -  не  закончив  фразы,  он  только
махнул рукой.
     - У тебя же приличная туника... и сапоги...
     - Э! Я обзавелся ими недавно. Прежде было одно рванье.
     Фарал окинул юношу  с  ног  до  головы  пристальным  взглядом,  особо
задержавшись на сумке, и улыбнулся.
     - Похоже, вчера к берегу пригнало  еще  один  корабль,  и  ты  содрал
одежонку с какого-то бедняги-морехода.
     - Вроде  того,  -  проворчал  Конан,  подумав,  что  это  утверждение
недалеко от истины - ведь демона к нему и в самом деле принесло море.
     Они пробирались вдоль  длинных  прилавков,  заваленных  рыбой;  потом
пошли ряды с овощами, с фруктами,  с  яйцами,  творогом,  медом  и  свежим
хлебом. Тут же торговали лепешками,  мясом,  жареным  на  вертеле,  острым
рыбным  варевом,  приправленным  луком  и  специями.   Голова   у   Конана
закружилась, в  животе  заурчало,  но  он  держался  рядом  с  аквилонцем,
который, будучи  человеком  опытным,  ориентировался  на  более  мощные  и
устойчивые запахи. Протолкавшись сквозь шеренги покупателей  и  продавцов,
Фарал повлек юного варвара вдоль улицы, что ограничивала базарную  площадь
с юга.
     Тут находилось  несколько  заведений  вполне  пристойного  вида,  под
вывесками,  украшенными  прихотливой  вязью  туранских   букв   -   "Приют
странника", "Свиная голова", "Башни Шандарата" и прочие в таком  же  духе,
как сказал Фарал; сам Конан на туранском - как и на прочих языках - читать
не  умел.  Из  всех  харчевен  истекали  упоительные   ароматы,   отовсюду
доносились  звуки  музыки  и  лязг  сковородок,  везде  слышалось  громкое
бульканье и стук глиняных  кружек.  Однако  никого  из  этих  кабачков  не
выбрасывали, никому не резали глоток, не звенели сталью:  судя  по  всему,
посетители развлекались мирно - едой, вином да игрой в кости.
     - Сюда! - Фарал, подхватив Конана под локоть, направил его к  ведущим
вниз ступеням, над которыми висела бронзовая рыба. Лестница  заканчивалась
широким  проемом,  не  меньше,  чем  в  пять  длин   копья,   занавешенным
бамбуковыми палочками, нанизанными на веревки. Преодолев эту  колеблющуюся
и  шуршащую  преграду,  путники  очутились  в  обширном  подвальчике,  где
помещалось десятка два столов, одни побольше, другие поменьше.  К  большим
были приставлены лавки, к малым  -  тяжелые  табуреты;  справа  на  козлах
лежали бочки, слева, на огромном очаге, что-то булькало в котлах и  шипело
на сковородках, распространяя вокруг соблазнительные запахи. Посетителей в
харчевне оказалось немного: неторопливо насыщались шесть или семь  мужчин,
по виду - мелких торговцев; три солдата пили вино,  лениво  перебрасываясь
фразами; компания парней за дальним столом играла в кости.
     Завидев новых посетителей, хозяин,  суетившийся  у  бочек,  мгновенно
подскочил к ним. Кланялся он исключительно Фаралу - видно, посчитал Конана
мальчишкой-слугой старшего из путников.
     - Что угодно господину? Обед, вино, комнату, девочку?
     - Все, кроме девочки, - заявил аквилонец, принюхиваясь. - Подашь  нам
рыбную похлебку, мясо, тушенное с овощами, и вино получше... во-он на  тот
стол, в углу. Комнату я сниму дней на десять для  своего  друга,  -  Фарал
положил руку на плечо киммерийца. - И я  хочу,  чтобы  все  это  время  он
столовался у тебя. Ясно?
     - Ясно, мой господин, - содержатель таверны отвел глаза.  -  Но  друг
твой молод, здоров и наверняка прожорлив...
     - Этого хватит? - Фарал сунул хозяину пару  золотых  и  направился  к
приглянувшемуся ему столику.
     - О, мой господин!..
     Хозяин метнулся к бочкам, громким криком призывая служанку и  повара.
Солдаты и обедавшие торговцы не обратили на этот вопль никакого  внимания,
но    игроки,     бросавшие     кости,     проводили     двух     путников
профессионально-настороженными взглядами. Было их около десятка -  крепких
парней и молодых мужчин в неброских темных куртках с откинутыми  на  плечи
капюшонами, с кинжалами  у  поясов.  Ждут  какого-нибудь  простака,  решил
Конан,  заметив,  как  стремительно  мелькают  кости  над   столом.   Тут,
несомненно, играли настоящие мастера.
     Фарал опустился на табурет, бросив к стене свою котомку, плащ и мечи,
вытянул под столом длинные ноги и негромко сказал Конану:
     - Прости, что решаю за тебя, дружище. Разумеется, ты  волен  остаться
тут или уйти... У меня же есть кое-какие спешные дела и, когда мы  поедим,
мне надо отправиться в другое место. Если хочешь, договоримся  так:  через
десять дней, на восходе солнца, я буду ждать тебя у южных ворот.
     - И что дальше? - спросил Конан.
     - Можешь пойти со мной. Тот наставник, что  меня  обучал...  ну,  он,
пожалуй,  заинтересуется  тобой.  Он  любит  заниматься  с  молодыми.  Что
скажешь?
     - Посмотрим,  -  пробормотал  киммериец.  Сейчас  его  внимание  было
приковано к подносу, который тащила  служанка;  вернее,  одним  глазом  он
косил на этот поднос с  похлебкой  и  жарким,  а  другим  пытался  оценить
емкость кувшина, с которым поспешал хозяин.
     В следующие полчаса Конан молча ел и пил, размышляя над сделанным ему
предложением.  С  одной  стороны,  поучиться  у  великого  мастера  клинка
казалось довольно соблазнительным,  с  другой  его  не  устраивали  обеты,
которые тот накладывал на своих  учеников.  Не  нападать  первым!  Что  за
нелепица! Ожидающий удара долго не живет...
     Правда, сидевший напротив  Фарал  служил  живым  опровержением  этого
правила. Он был жив - и не просто жив, а еще и наворачивал  жаркое  в  три
горла, то и дело прикладываясь к  кружке.  Наконец,  отодвинув  деревянное
блюдо, аквилонец подмигнул Конану:
     - Надеюсь, за десять дней ты тут отоспишься и отъешься.  А  чтобы  не
пришлось скупиться на мясо и вино, вот, возьми...
     Положив на стол руку, он сосредоточился и на миг прикрыл глаза; когда
Фарал поднял ладонь, под ней блеснула большая золотая монета с  ястребиным
профилем шандаратского владыки. Динарий!  Настоящий  полновесный  динарий,
который с почетом принимали во всех странах, от Асгарда до  Стигии!  Такие
Конан до сих пор видел только издалека.
     Раскрыв рот, он с изумлением наблюдал, как в пальцах Фарала сверкнула
вторая монета, третья, четвертая...  Казалось,  они  появляются  прямо  из
воздуха!
     - Магия! - прошептал Конан, когда аквилонец пододвинул  к  нему  пять
блестящих кружков.
     - Магия, - согласился тот. - Но совсем простая.
     -  Ха,  простая!  -  юный  варвар  судорожно  сглотнул,   подумав   о
перспективах, открывшихся перед ним, если  б  Шеймис  мог  повторить  этот
фокус. Он сграбастал монеты и поднял взгляд на Фарала: - Так ты не  только
боец, но еще и колдун?
     - Ну, разве совсем немножко... - серые глаза  странника  смеялись.  -
Видишь ли, бойцу тоже надо есть,  и  тогда  его  подкармливает  такое  вот
чародейство.
     - Ты сотворил  это  золото  прямо  из  воздуха?  -  прошептал  Конан,
придвигаясь поближе к аквилонцу.
     - Нет, - тот покачал головой, призадумался на мгновение и сообщил:  -
Динарии доставлены прямо  из  сундука  некоего  Хеолота  Дастры,  местного
ростовщика и менялы. Богатый человек, дружище! У него не убудет.
     Юноша уставился на Фарала, с иронией скривив губы.
     - Разбой - грязный промысел, а?
     - Это смотря у кого и как грабить, - ухмыльнулся Фарал. - А  также  -
для чего.
     - Но твой наставник...
     - Учитель запрещает разбойничать и творить зло. Но ради  благой  цели
его ученикам дозволяется взять там, где  много,  и  переложить  туда,  где
мало.
     - Ради благой цели?
     - Конечно! - В серых глазах Фарала мелькали искорки  смеха.  -  Разве
подкормить человека, прошедшего долгий путь  из  Гипербореи  -  не  благая
цель? К тому же, я твой должник... ты спас мне жизнь...
     - Спас жизнь? Тебе? - Губы Конана растянулись чуть ли не до ушей.
     - А разве нет? Капитан этих мерзавцев мог нанести мне удар в спину!
     Киммериец сильно подозревал,  что  над  ним  посмеиваются,  но  явное
дружелюбие Фарала не давало повода для ссоры. Кроме того, от сытной еды  и
вина Конана потянуло в сон; веки его отяжелели, приятная усталость сковала
члены.
     - Э, да ты никак дремлешь!  -  услышал  он  голос  аквилонца.  -  Ну,
запомни: встречаемся на десятый день у южных ворот.
     Фарал окликнул служанку и распорядился доставить  молодого  господина
наверх, в его комнату; потом странник, собрав свои вещи, торопливо покинул
харчевню под бронзовой рыбой. Выглядел он человеком опытным и  бывалым,  а
потому не вызвал особого интереса у компании игроков,  метавших  кости  за
длинным столом. Но юного Конана они проводили пристальными взглядами.



                           3. ВЛАСТИТЕЛЬ И МАГ

     Шандарат, город богатый и сильный, стоял  у  моря  на  самой  границе
между Гирканией и империей Туран. По  этой  причине  владыка  его  Ашарат,
славный и блистательный повелитель из  рода  Ратридов,  человек  мудрый  и
искушенный в делах власти, до сих пор  ухитрялся  сохранять  относительную
независимость. До Аграпура, имперской  столицы,  было  далеко;  не  всякое
войско сумело бы пройти сквозь степи, пустыни и горы или добраться морем в
шандаратские пределы. Да и зачем? Владыка Ашарат признавал  себя  вассалом
великого  императора  Турана,  не  забывая  подтверждать  это  каждый  год
почтительными посланиями и щедрой данью.
     С Гирканией было сложнее. Раз в два или три года оттуда  накатывались
орды диких всадников, весьма многочисленных, но не имевших  понятия  ни  о
воинском строе, ни о доспехах, ни о том, как обращаться  с  длинной  пикой
или арбалетом. К счастью! Ибо шандаратские воеводы раз за разом били  этих
дикарей в меховых безрукавках  и  колпаках,  вооруженных  лишь  луками  да
кривыми мечами  весьма  посредственного  качества.  Тем  не  менее,  полки
Ашарата терпели существенный урон, так как гирканцы были злы, неукротимы и
числом раз в пять превышали отряды обороняющихся. Уже много лет владыку не
оставляло опасение, что однажды северные степи выхлестнут такое  воинство,
с которым не справятся его полководцы, солдаты и наемные войска. Это стало
бы концом для Шандарата; хотя сам город был надежно  укреплен,  но  верфи,
мастерские и обширные поля, лежавшие к югу от города, неминуемо  оказались
бы разграбленными.
     Тяжко вздохнув, владыка подошел к огромному окну,  откуда  открывался
вид на город и гавань. Ашарату было уже под  шестьдесят,  но  он  сохранил
живость движений и юношескую энергию; правда, в последнее время  взор  его
все чаще стал затуманиваться, а в уголках рта пролегли  скорбные  складки.
Но видит светлый Митра, не презренные гирканские псы были тому причиной!
     Сняв  с  головы  шелковую  круглую  шапочку   и   распустив   завязки
златотканой накидки, Ашарат подставил  лицо  и  обнаженную  грудь  свежему
морскому ветру. Он находился сейчас у  распахнутого  настежь  окна  своего
любимого покоя - квадратного зала на верхнем этаже  башни,  венчающей  его
дворец. Древняя башня была прочной и высокой -  не  ниже  маяка  на  молу,
разделявшем торговую и военную гавани. Вдобавок весь  дворец  располагался
на невысоком прибрежном холме в южной части Шандарата, башня же стояла  на
самом его гребне. Отсюда властитель видел и обширную полукруглую бухту, на
берегах которой полумесяцем раскинулся его город, и дорогу, тянувшуюся  от
южных врат, и окружавшие ее предместья, где  утопали  в  зелени  дворцы  и
виллы местной знати. Он  даже  мог  разглядеть  верфи  на  противоположной
стороне бухты, где срочно достраивались пять больших боевых галер.
     Снова тяжело  вздохнув,  Ашарат  устремил  взоры  к  военной  гавани.
Расходы, расходы! К чему процветающему Шандарату этот  флот,  к  чему  вся
дорогостоящая экспедиция на  Жемчужные  острова?  Правда,  мудрый  Неджес,
первый советник, утверждает, что все окупится...
     Да, при Морилане Кириме, предыдущем советнике, умершем  в  преклонном
возрасте год назад, было куда спокойнее! Старый Морилан никогда не  лез  в
военные дела, подумал владыка. Он  занимался  сбором  налогов,  следил  за
порядком в стране и в городе, взимал умеренную мзду с  пиратов  и  купцов,
проявляя всяческое уважение и к тем, и  к  другим.  Это  было  мудро,  ибо
Шандарат большую часть своих доходов получал от торговли. Он являлся самым
северным из крупных портов на берегах моря Вилайет, и от  него  начинались
сухопутные дороги на запад, в Бритунию, Немедию и Аквилонию, а также на юг
и юго-запад - в Коринфию, Офир, Замору и великую империю Туран. Фактически
Шандарат держал в своих  руках  всю  торговлю  в  северном  Вилайете,  ибо
обогнуть море по суше, чтобы сразу попасть в Гиперборею или Бритунию,  для
купцов было нелегко: приходилось пересекать и горы, и заснеженную  тундру,
и скудные на пропитание степи.
     Шандарат  издревле  принимал  купцов  с  положенным  гостеприимством,
гарантируя им безопасность, твердые торговые правила и сравнительно низкие
пошлины. Одна тридцатая  от  стоимости  груза  за  въезд  в  город  и  две
тридцатые - за право торговли! Вполне умеренный налог, и он ни у  кого  не
вызывал возражений, даже у гостей из далекого Кхитая, нередко перевозивших
через Шандарат свои шелка в страны Запада.  Но  мудрый  Неджес,  сменивший
покойного  Морилана  Кирима,  сказал,  что  этого  мало,  и  пошлина  была
повышена. У шандаратского владыки имелись очень  смутные  представления  о
том, почему он согласился с Неджесом и подписал указ;  казалось,  несмотря
на свой жесткий и твердый характер,  Ашарат  ни  в  чем  не  мог  отказать
первому советнику.
     Мудрец появился в Шандарате почти сразу же после смерти  престарелого
Морилана Кирима, словно ждал этого события где-то под стенами  города.  Он
предъявил две грамоты; в  первой  владыка  Турана  настоятельно  советовал
блистательному  Ашарату,  верному  своему  вассалу,  предоставить  Неджесу
высокую должность при его дворе. Второй же пергамент  оказался  еще  более
удивительным,  ибо  удостоверял,   что   Неджес   приходится   племянником
бездетному Морилану и, тем  самым,  имеет  право  претендовать  и  на  его
богатства, и на титулы, и на должность. По возрасту так вполне могло быть:
Морилан отправился в темное царство Нергала на исходе восьмого десятка,  а
Неджесу, судя по виду, еще не исполнилось и пятидесяти. Но Ашарат  никогда
не слыхивал, чтобы у прежнего его советника имелся брат или кузен; к  тому
же Неджес, в отличие от светловолосых и сероглазых обитателей  Трира,  был
смугл и глаза имел темно-карие, с красноватым оттенком. Он походил  скорее
на стигийца, чем на отпрыска славной и благородной шандаратской фамилии!
     Тем не менее, владыка Ашарат принял его. Красноватые  зрачки  Неджеса
обладали какой-то странной магнетической силой, придававшей убедительность
и логичность всем его речам; владыка - да и все его советники  -  не  смог
устоять. Временами Ашарат избавлялся от этого  наваждения  и  подумывал  о
том, к чему  движется  дело:  как  и  старого  Морилана  Кирима,  боги  не
осчастливили его потомством, а наследному принцу Илкасу, сыну его  сестры,
было  всего  двенадцать.  В  подобной   ситуации   первый   советник   или
какой-нибудь честолюбивый полководец становились  реальными  претендентами
на престол Ратридов - в случае безвременной  кончины  самого  Ашарата!  Но
стоило Неджесу заговорить, как  темные  подозрения  испарялись  из  сердца
владыки, словно утренний туман под жаркими солнечными лучами.  Красноватые
глаза сияли  на  смуглом  лице,  вселяя  уверенность,  что  их  обладатель
беспредельно  предан  и  блистательному  повелителю,  и  его   малолетнему
наследнику, и всему  шандаратскому  племени,  трудолюбивому,  деятельному,
богатому и склонному к порядку и повиновению властям.
     Всего лишь двенадцать месяцев владыка пользовался  советами  Неджеса,
но заслуги пришельца  были  уже  неоспоримы.  Во  время  недавнего  набега
гирканцев он сварил какое-то жуткое зелье, синеватое и тягучее, в  котором
были вымочены стрелы шандаратских арбалетчиков. Теперь даже малая царапина
от стрелы приводила к неминуемой смерти, и гирканская орда,  потеряв  едва
ли не половину бойцов, в панике убралась  восвояси.  Неджес  также  научил
оружейников ковать удивительные мечи; прутья из  гибкой  стали  и  мягкого
железа надо было  свить  определенным  образом,  затем,  трижды  раскалив,
трижды простучать молотом и охладить на ветру. После  такой  обработки  на
клинке проступали волнистые узоры, и лезвие его с равной легкостью секло и
волос, и тонкую шаль, и добротную кольчугу. Удивительное искусство! Неджес
утверждал, что научился ему во время своих странствий в Иранистане.
     Он сумел навести порядок и в столице. Собственно говоря, шандаратские
горожане, купцы, мелкие торговцы,  мореходы,  ремесленники  и  подмастерья
всегда чтили закон, но, как в любом крупном порту,  хватало  тут  и  менее
почтенного люда - бездельников, нищих, игроков в кости и  воров.  Разбоем,
правда, никто не баловался; свои не решались на смертоубийство, а  пришлых
лихих молодцов вешали быстро и высоко. Даже вилайетские пираты вели себя в
шандаратской гавани  вполне  прилично:  сбывали  потихоньку  награбленное,
запасались  вином  да  провиантом  и  платили,  что  положено,   в   казну
повелителя.
     Неджес  сумел  выжать  немалые  доходы  даже  с  самых   сомнительных
промыслов. По его совету был составлен и подписан рескрипт, согласно коему
все подозрительные личности объединялись в три  гильдии:  нищих,  воров  и
игроков, обложенных надлежащим - и очень немалым! -  налогом.  Все  прочие
бездельники, неспособные даже выйти на  базар  с  протянутой  рукой,  были
изгнаны из Шандарата; одни ушли совсем, другие обретались в  лачугах  близ
городской свалки, а  третьих,  самых  упорных,  отправили  на  Обглоданный
остров.
     Владыка усмехнулся и поднял  голову,  всматриваясь  в  морские  дали.
Где-то там, в половине  дня  пути,  торчал  этот  бесплодный  и  скалистый
островок, на котором закончили  счеты  с  жизнью  самые  отпетые  негодяи.
Жестокая мера,  но  необходимая!  Теперь  в  Шандарате  куда  спокойней...
Разумеется, воруют и клянчат, но и с  этих  противозаконных  деяний  казна
имеет доход... Нет, этот Неджес все-таки настоящий мудрец!
     Вот только насчет похода  на  Жемчужный  Архипелаг  Ашарат  испытывал
некие сомнения. У него хватало и своих богатств, к чему же еще зариться на
чужое?  К  тому  же,  торговля  жемчугом  шла  по  большей   части   через
шандаратский порт, и здесь оседала немалая доля морских  сокровищ  -  и  в
деньгах, и в безупречной формы перлах, серебристых, розовых и голубых. Для
князя Архипелага Ашарат был таким же формальным сюзереном, как и туранский
император - для него самого; веками этот порядок устраивал всех, и к  чему
его ломать?
     Но Неджес утверждал, что времена меняются, и самым надежным  гарантом
верности вассала будет воинский гарнизон, поставленный  в  его  владениях.
Это означало войну; а поскольку всю территорию противника  окружало  море,
еще и немалые расходы.
     Смяв сильной рукой свою шелковую шапочку, Ашарат уставился на военную
гавань. Боевые галеры его флота, застывшие у пирсов,  сверху  походили  на
детские игрушечные кораблики, однако каждая из них могла перевезти полторы
сотни солдат. Но их, этих крепких  и  вместительных  судов,  насчитывалось
всего двадцать, да пять еще строились на верфях; четырех же тысяч  клинков
и копий было совершенно недостаточно для экспедиции в Архипелаг.  Если  уж
ввязываться в такое дело, то надо послать вдвое большую армию... А для  ее
перевозки нужны корабли!
     Три дня назад Ашарат повелел реквизировать самые  крупные  купеческие
барки, а вчера к  нему  заявилась  делегация  недовольных  судовладельцев,
весьма  почтительно,  но  настойчиво  вопрошавших,   почему   шандаратский
властелин решил  нарушить  им  же  изданные  законы  и  правила.  Владыка,
разумеется, мог выгнать их, скормить голодным псам-мастафам,  отличавшимся
редкостной свирепостью, или сгноить в яме, но он не  сделал  ни  того,  ни
другого, ни третьего. Если  по  берегам  Вилайета  разнесется  весть,  как
поступают с торговым людом в Шандарате,  купцы  станут  за  два  дня  пути
обходить его гавань! И выгодно  это  лишь  городу-сопернику,  Султанапуру,
лежавшему южнее, там, где морское побережье  заворачивало  к  Кезанкийским
горам. Случись в Шандарате какие беспорядки, султанапурский владетель вмиг
перехватит всю торговлю!
     Эти мысли и не давали покоя Ашарату, когда солнечным сияющим утром он
любовался с высокой башни на свой город, подобный  полумесяцу  из  серого,
розового и белого камня, возлегшему у лазоревых вод обширной  бухты.  Умом
он понимал, что лучше множить богатства в своем собственном  доме,  молить
богов о мире и не пытаться искать сокровищ за морем; но  чувства  его  уже
находились во власти Неджеса. Он слышал его  глуховатый  уверенный  голос,
видел темные глаза с оттенком крови и,  стискивая  кулаки,  думал:  война!
Война, и да  будут  прокляты  эти  купцы  и  торговцы,  трусливые  отродья
Нергала!
     Снизу долетел двойной гулкий удар гонга, и  владыка,  запахнув  плащ,
поспешил к лестнице. Он миновал пять этажей башни, пять прекрасных  залов,
изукрашенных цветным камнем и бронзой, с потолками,  расписанными  сценами
битв и охот, с полами, что устилали изумрудные, палевые и сиреневые ковры;
пять роскошных покоев, завешанных редкостным оружием  и  доспехами,  среди
которых  бездонной  серебристой  глубиной  сияли   зеркала   и   светились
драгоценные камни на ларцах и сундуках из розового дерева. Тут раскинулись
ложа, покрытые кхитайским шелком  с  изображениями  драконов,  извергающих
огонь, тут стояли кресла, отделанные слоновой костью, тут высились шандалы
с сотнями  свечей,  формой  похожие  на  кактусы  пустыни,  но  сверкавшие
позолотой и серебром. И тут, в больших округлых чашах, точенных из горного
хрусталя, таинственным светом переливались жемчужины с Архипелага.  Ашарат
взглянул на них, и сердце его преисполнилось жаждой - жаждой обладания.
     Из последнего покоя башни он сошел еще ниже -  по  широкой  мраморной
лестнице, по бокам которой стояли телохранители в шлемах  и  кольчугах,  с
обнаженными мечами в руках; затем он пересек зал приемов и воссел на трон.
Неджес, первый советник, уже ждал его, и поклон смуглолицего мудреца  был,
как всегда, глубоким и почтительным.
     Дождавшись, когда он выпрямится, владыка всмотрелся в темные глаза  с
красноватыми отблесками и произнес:
     - Купцы и судовладельцы недовольны. Вчера они  представили  прошение,
мудрейший. Я не хотел бы их раздражать.
     Неджес снова склонил голову.
     - Мой повелитель, купец доволен, когда  пахнет  деньгами.  Обещай  им
двадцатую часть добычи, что будет захвачена на Жемчужных островах,  и  они
успокоятся.
     - Хмм... Толковое предложение! Получается, что они как бы финансируют
поход, предоставляя свои корабли, и становятся моими компаньонами, а?
     - Великая честь для них, владыка, и немалая выгода!
     - Но двадцатая часть... - Ашарат нахмурил густые брови, в которых  не
было еще ни одного седого волоска. - Не слишком ли много, мудрейший?
     - Ты же знаешь, блистательный владыка, что я сам поплыву с флотом.  Я
подсчитаю и оценю добычу с самыми надежными писцами и ювелирами, но  никто
из них не будет знать окончательной суммы. Так что двадцатая  часть  может
легко превратиться в пятидесятую... или в сотую, если ты пожелаешь.  Но  и
эта доля наверняка окажется немалой: князь Архипелага богат!
     Ашарат  покивал  головой,  не  спуская  взгляда  с  невысокой  фигуры
советника. Как всегда, мысли  Неджеса  были  мудры,  предложения  разумны,
доводы - убедительны.
     - А если купеческое сословие Шандарата и  торговые  гости  из  других
мест пожелают послать с флотом своих представителей? Если они тоже захотят
участвовать в подсчете захваченного?
     Неджес тонко усмехнулся.
     - Не захотят, мой повелитель! Это  было  бы  оскорбительным  деянием,
актом недоверия к тебе... Они же разумные люди! Они понимают, что  владыка
может просто взять... и  уж  если  он  предлагает  хоть  что-то,  то  надо
кланяться и благодарить, благодарить и кланяться!
     На резко очерченных губах Ашарата тоже появилась улыбка.
     - Это ты хорошо сказал: кланяться и благодарить!  -  Он  повелительно
взмахнул рукой. - Да будет так! Передай  же  посланцам  достойного  нашего
купечества мою волю: они получат двадцатую  часть  добычи  в  жемчуге  или
звонкой монете, и мой казначей поделит ее между всеми - в  зависимости  от
числа и размеров кораблей. Если же  судно  затонет  во  время  похода  или
получит повреждение, то за это я согласен уплатить особо.
     - Повинуюсь, мой господин! - На этот раз Неджес не опустил головы,  и
его  странные  глаза  впились  в  зрачки  владыки.   Ашарат   почувствовал
одновременно и какое-то смущение, и безмерное спокойствие, которое  дарует
только счастливый сон; с трудом  вспомнив,  что  сейчас  не  вечер  и  все
происходит наяву, он склонился к Неджесу и пробормотал:
     - Хочу расспросить тебя кое о чем, мудрейший...
     - Мои знания к твоим услугам, повелитель.
     - Разумеется, мы  захватим  на  Архипелаге  немалые  богатства...  Мы
поставим там свои гарнизоны, и  наш  флот  будет  контролировать  торговлю
жемчугом... Но стоят ли эти маленькие сверкающие шарики наших усилий и той
крови, которую прольют солдаты? Когда я посылаю их  биться  с  гирканцами,
каждый знает, за что сражается... за стены Шандарата, за его поля, за свой
дом, который могут разграбить и сжечь варвары... Но  жемчуг...  -  владыка
глубоко вздохнул, пытаясь преодолеть охватившую его апатию. - Жемчуг всего
лишь жемчуг! Он не защитит нас от гирканцев, когда они  снова  подойдут  к
шандаратским рубежам!
     Неджес воздел руки к потолку.
     - О, мой повелитель! Ты истинный владыка,  который  печется  о  жизни
своих воинов более, чем о сокровищах земных! Но, блистательный, вспомни  о
том, что половина солдат в нашем войске - наемники, и сражаются они не  за
стены и поля Шандарата, а за динарии! Будут жемчуг  и  золото  -  будут  и
солдаты... толпами сбегутся сюда из ледяной Гипербореи, из нищей Бритунии,
и из самого Турана! А кроме того, - тут советник понизил голос и оглянулся
на застывших у лестницы телохранителей,  -  кроме  того,  есть  в  жемчуге
Архипелага нечто такое, чего не купишь за золото...
     - Хмм... - Ашарат погладил орлиный нос, расправил усы. -  О  чем  ты,
мудрейший? Жемчуг есть жемчуг! Согласен, его можно превратить в золото,  а
золото в солдат... или, на худой конец, откупиться им от  гирканцев...  Но
что еще?
     Неджес  сделал  два  крошечных  шажка,  приблизившись  к   трону   на
расстояние вытянутой руки; владыка видел, как на лбу мудрейшего  выступили
крохотные капельки пота.
     - О, господин мой! Неужели ты думаешь,  что  я  посоветовал  бы  тебе
начать войну, если б речь шла только о сокровищах,  о  золоте  и  жемчуге?
Нет, это не так! - он покачал головой, не спуская напряженного  взгляда  с
лица повелителя. - Знай же, владыка, что среди жемчужин Архипелага,  среди
этих  маленьких  сверкающих  шариков,  попадаются  такие,   что   наделены
невероятной исцеляющей силой... волшебной мощью, дарованной  богами...  Но
лишь  истинный  мудрец  может  распознать  их,  и  лишь  истинный  мудрец,
растворив это морское чудо в уксусе, знает,  как  использовать  полученное
зелье... - голос Неджеса упал до едва слышного шепота.
     Ашарат, пораженный, откинулся на спинку кресла.
     - Так вот почему ты настаиваешь на  этой  войне!  -  Он  ощутил,  как
начинает  кружиться  голова  в  предчувствии   открывающихся   перспектив.
Целительное зелье? Пока он  еще  силен  и  может  сам  вскочить  на  коня,
удержать в руках меч и осчастливить за ночь не одну  деву...  Но  старость
надвигается, неотвратимая, как суровая зима,  что  следует  за  изобильной
осенью; мрачная старость, со всеми ее недугами и немощами... Да  и  Неджес
тоже немолод... значит, и он подумывает о волшебных жемчужинах?
     - Это зелье... от чего  оно  лечит?  -  вполголоса  спросил  владыка.
Теперь он не мог оторвать взгляда от красноватых зрачков  Неджеса,  словно
кролик, загипнотизированный удавом.
     Губы советника едва заметно  дрогнули,  словно  он  пытался  сдержать
торжествующую усмешку.
     - От старости, мой господин, от старости... может быть, даже продляет
жизнь... Но никто на Архипелаге не знает о том... ни  сам  князь,  ни  его
люди...
     - А ты... ты знаешь? - выдохнул Ашарат.
     - Да. Я обучался в Стигии, мой  повелитель.  Только  там  сохранилась
истинная мудрость... мудрость, древняя, как этот мир.
     - И ты сумеешь найти целительную жемчужину?
     - Да.
     - И приготовить бальзам?
     - Да.
     Блистательный Ашарат привычным жестом пригладил усы и поднялся; голос
его, сильный и уверенный, наполнил зал приемов.
     - Ты можешь идти,  мудрейший  Неджес.  Успокой  корабелов  и  купцов!
Скажи, они получат по золотому динарию за каждую дыру, пробитую  в  бортах
их кораблей. Пусть дадут еще суда, и я,  возможно  выделю  им  пятнадцатую
долю добычи, - тут владыка подмигнул своему советнику.  -  Иди,  почтенный
Неджес! А я проедусь на верфь и в казармы... посмотрю, как там дела...
     Низко кланяясь и почтительно разводя руками,  мудрейший  Неджес,  маг
Черного Круга и первый среди советников Ашарата, владыки  из  благородного
рода Ратридов, попятился к дверям.


     "Будет тебе зелье! - мстительно думал он, спускаясь  по  лестнице  из
белоснежного мрамора к ожидавшим внизу носилкам. - Будет  тебе  зелье!  Из
порошка черного лотоса! Вот лучшее средство от  старости  -  капля  яда  в
вине, а затем - погребальный костер!"
     Он был доволен и  недоволен  одновременно.  Доволен  тем,  что  вновь
одержал верх, сломил волю  шандаратского  владыки,  отчасти  своим  тайным
искусством, отчасти ловкой и давно заготовленной  ложью.  Поводом  же  для
недовольства являлось то, что Ашарат в очередной раз едва  не  выскользнул
из расставленных сетей. Поистине, в этом человеке обитал крепкий и  мощный
дух, закаленный многолетней привычкой к безраздельной власти!
     Расположившись на мягких подушках в носилках, Неджес  кивнул  слугам.
Восемь  дюжих  парней  осторожно  подняли  паланкин   и   быстрой   рысцой
направились к южным воротам. Шагали  они  плавно  и  размеренно,  опасаясь
потревожить господина тряской, ибо испытывали перед ним необъяснимый ужас.
Один взгляд красноватых глаз колдуна повергал людей в холодную дрожь.
     Промелькнули массивные городские врата, окованные полосами железа,  и
носильщики ступили на  Туранскую  дорогу,  ровную,  гладкую  и  обсаженную
дубами  и  вязами.  Южные  предместья  Шандарата  совсем  не  походили  на
северные; север, с его верфями,  поселком  при  них  и  свалкой,  считался
рабочей окраиной, тогда как на юге располагались дворцы  местной  знати  и
виллы богатых  купцов.  Строения  из  серого,  розового  и  белого  камня,
утопавшие в зелени, тянулись слева,  меж  дорогой  и  морским  побережьем;
справа кудрявились свежей листвой фруктовые рощи и расстилались поля.
     Откинув занавески,  Неджес  задумчиво  оглядел  этот  мирный  пейзаж.
Богатая страна! А может стать еще богаче, если будет навсегда покончено  с
набегами гирканцев и данью империи...  Ну,  разумеется,  надо  прибрать  к
рукам и кое-какие земли окрест... Захват Жемчужных островов  являлся  лишь
первой операцией из серии запланированных им, но, вероятно, все  остальные
он проведет, будучи уже  полновластным  хозяином  Шандарата...  Надо  лишь
пополнить казну, нанять солдат - хороших солдат, которые преданы тому, кто
больше  платит...  лучше  всего  -   туранцев,   жадных   до   золота,   и
гиперборейцев... Затем - дождаться подходящего сочетания звезд и  навсегда
излечить владыку Ашарата от старости...
     Надутый болван! Похоже, после сегодняшнего разговора он без колебаний
примет от своего советника любое зелье и даже не заставит его отведать!  А
хоть бы и заставил... Неджес презрительно сощурил глаза.  Он  мог  сделать
так, что владыка остался бы в полной уверенности насчет этой дегустации...
да, Ашарат увидел  бы  собственными  глазами,  как  его  советник  пробует
снадобье, и все же ни капли не коснулось бы губ колдуна! Черные стигийские
маги умели многое, и души  людские  были  подобны  мягкому  воску  под  их
пальцами...
     Носильщики,  едва  заметно  покачивая  паланкин,  трусили  по   самой
середине дороги, мощенной гладкими плитами. Хотя движение в этот час  было
уже довольно интенсивным, никто не смел обогнать их, а встречные испуганно
шарахались  к  обочинам,  отбивая  поклоны  -  носилки  первого  советника
узнавали все.  Тележки  крестьян  и  фургончики  окрестных  ремесленников,
запряженные мулами и доверху  заваленные  ранними  овощами,  глиняной  или
стеклянной  посудой,  рулонами  льняного  полотна,   бухтами   канатов   и
деревянными  поделками,  вообще  съезжали  с  каменной  дорожной   полосы,
пережидая, пока паланкин могущественного вельможи  не  удалится  на  сотню
шагов. Купцы же и местные нобили, что  направлялись  в  город,  сходили  с
коней и колесниц и уважительно склоняли головы. Пожалуй, самого Ашарата не
встретили бы с большим почетом, подумал маг и усмехнулся.
     Чуют,  чуют,  в  чьих  руках  сила!  И  потому  власть  после  смерти
последнего  владыки  из  рода  Ратридов   перейдет   к   нему   просто   и
безболезненно... Маг не без оснований полагал, что о законном  наследнике,
малолетнем принце Илкасе, никто и не вспомнит, никто не услышит его  писк,
когда верные люди свернут сопляку шею.  Он  же,  Неджес  Мудрейший,  будет
властвовать в Шандарате долго, очень долго! Век или два, сколько  отпустит
великий Сет, Змей Вечной Ночи... Здесь,  на  берегах  северного  Вилайета,
будет Его вотчина, оплот истинного и грозного бога! Во имя Его и  к  славе
Его будут низринуты жалкие демоны Митра, Ариман и развратная Иштар!  Храмы
их зарастут травой, презренные имена будут вычеркнуты из  людской  памяти,
статуи  покроются  прахом!  Тот-Амон,  владыка  Черного  Круга,  останется
доволен... Недаром он  избрал  его,  Неджеса,  из  числа  ближайших  своих
аколитов, послав навести порядок  в  этих  варварских  землях,  где  давно
забыли о свирепой мощи Древнего Змея!
     Неджес хрипло захохотал, и передние носильщики с испугом  обернулись.
Все, все здесь будет принадлежать ему! Ему  -  и  великому  богу!  И  этот
город, жемчужина из жемчужин, и эта богатая страна, и души ее  обитателей!
Он выполнит свою  миссию,  как  поклялся  владыке  Тот-Амону!  Вот  только
предзнаменования...   В   последние   дни   они    казались    не    очень
благоприятными...  Намеки  Багряного  Плата  не  поддавались  однозначному
истолкованию, хотя он запрашивал свой амулет о самом ближайшем  будущем...
Надо попробовать еще раз, решил маг, и заглянуть  подальше  -  скажем,  на
месяц-другой.
     Размеренный шорох  ног  стих;  миновав  поворот  на  Окружной  тракт,
носильщики свернули с мощенного камнем покрытия на грунтовую дорожку,  что
вела к резиденции первого советника. Неджес унаследовал этот уютный дворец
с четырьмя стройными башенками по углам от своего предшественника - как  и
десяток богатых поместий Морилана Кирима, изрядный вклад в  кассу  местной
гильдии торговцев и ростовщиков, а также прочие  богатства.  Это,  однако,
являлось каплей в море - сравнительно с тем, чем он собирался завладеть.
     Усадьба представляла собой обширный трехэтажный особняк, сложенный из
светло-серого камня, с раскинувшимся  вокруг  него  садом;  за  ним  лежал
просторный хозяйственный двор, окруженный конюшнями, кладовыми и  домиками
для  слуг  и  охраны.  Всю  эту  территорию  окружал  невысокий  забор  из
металлических  прутьев,  закрепленных  в  каменном  основании   -   скорее
символическая, чем реальная преграда.  Вдобавок  изнутри  он  был  обсажен
дубами, как и Туранский тракт; вероятно, прежнему  хозяину  нравились  эти
мощные деревья. Неджес почти ничего не менял здесь, хотя окруженный  яркой
зеленью дом и сад с фонтанами мало подходили для обители черного мага;  он
лишь переоборудовал подвал для своих колдовских  занятий  да  распорядился
пускать ночью в парк псов, свирепых гладкошерстных  мастафов,  доверяя  им
гораздо больше, чем десятку своих охранников.
     Миновав сад, напоенный ароматами позднего лета, носильщики  осторожно
опустили паланкин у невысокой лестницы,  что  вела  на  окружавшую  дворец
террасу. Неджес поднялся и, не говоря ни слова, прошел в дом мимо  покорно
согнувшихся  слуг.   Завтра   надо   будет   встретиться   с   купцами   и
корабельщиками, думал  он,  и  вложить  немного  страха  в  их  презренные
душонки; сегодня же... Да, сегодня он займется иным! У него  имелись  дела
поважнее, чем разбор петиций по поводу реквизированных судов.
     Он сбросил мантию на  руки  слуге,  позволил  снять  с  себя  тяжелые
сандалии и облачился в мягкие туфли и домашний халат.  Затем,  по-прежнему
молча,  выпил  бокал  легкого  вина,  услужливо  поданный  на  подносе,  и
направился в свой кабинет в правом крыле  дворца.  Дверь  в  этой  комнате
запиралась на массивный засов и, по мнению Неджеса, это  было  главным  ее
преимуществом. Бросив презрительный взгляд на  шкафы  из  резного  темного
дерева, чьи полки ломились от  свитков  и  книг  в  богатых  переплетах  -
гордости бывшего владельца усадьбы,  -  он  подошел  к  большому,  в  рост
человека, зеркалу.  Наступит  время,  и  он  вышвырнет  во  двор  всю  эту
мерзость, всю эту ложную премудрость! Вышвырнет и прикажет полить маслом и
сжечь! Но сейчас задумываться об этом было еще рано, поскольку  у  жителей
Шандарата - да и других мест - пергаментные манускрипты и свитки  папируса
неразрывно связывались с ученостью. Мудрец, сжигающий  книги?  Хмм...  Это
выглядело бы весьма странно!
     Неджес оглядел себя в  зеркале  и  остался  доволен.  Он  был  смугл,
черноволос и довольно невысок, но строен и  подвижен;  на  лице  с  острым
носом, суховатыми губами и горящими  глазами  застыло  выражение  властной
уверенности и ледяного спокойствия. Темный плащ, спадавший до самого пола,
делал его фигуру как бы выше, величественнее;  под  ним  на  груди  висела
прочная стальная цепочка с медальоном в форме свернувшейся змеи.
     Маг прикоснулся к нему и  неразборчиво  пробормотал  несколько  слов;
зеркало повернулось, продемонстрировав зачерненную изнанку. За  ним  лежал
короткий коридор и ступени в подвал - единственный ход, которым можно было
попасть вниз. Все остальные по приказу Неджеса замуровали крепко-накрепко,
и каменщики, которым щедро заплатили за этот труд, внезапно лишились  всех
воспоминаний о проделанной работе.
     Шагнув в коридор, маг  подождал,  пока  зеркало  вернется  на  место.
Теперь лишь зеркальное стекло отделяло  его  от  кабинета,  но  проникнуть
сквозь эту хрупкую преграду не сумел бы никто - кроме,  возможно,  чародея
равной силы. Простой же смертный, попытавшийся преодолеть мощь Запирающего
Заклятья, был бы, скорее всего, испепелен на месте.
     Неджес прищелкнул пальцами, и светильники, висевшие  на  вделанных  в
стену  бронзовых  крюках,  зажглись.  Он  неторопливо  миновал  проход   и
спустился вниз по лестнице. Подвал также был уже  освещен,  и  в  очаге  у
задней стены само  собой  взметнулось  пламя.  Одним  движением  руки  маг
заставил его угаснуть; сегодня он не собирался ни варить колдовские зелья,
ни вызывать духов огня.
     Вдоль стен его лаборатории  тянулись  длинные  столы  с  ящиками  для
хранения минералов и трав, с бутылями  и  флаконами,  в  коих  таинственно
мерцали зеленоватые, голубые и алые жидкости,  с  затейливыми  стеклянными
колбами и ретортами, изделием стигийских мастеров, с  бронзовыми  щипцами,
крохотными молоточками,  сверлами  и  пилками;  была  тут  даже  маленькая
наковальня.  Над  левым  столом  висела  полка,  на  которой  громоздилось
несколько книг в потертых кожаных переплетах; тут же лежали чистые  свитки
папируса и стоял чернильный прибор. Все это было, в  определенном  смысле,
бутафорией, ибо в кабинете любого недоучки-алхимика  не  составляло  труда
обнаружить  то  же  самое:  камни,   засушенные   растения,   инструменты,
фаянсовую, бронзовую  или  стеклянную  посуду  непривычных  форм,  десяток
древних манускриптов. Но здесь находились и настоящие  сокровища,  которые
Неджес не выставлял напоказ.
     С почтительным поклоном он приблизился к маленькому алтарю Сета, кубу
из черного камня, стоявшего рядом с очагом. На нем  не  было  ни  изваяния
темного бога, и  никаких  изображений  или  магических  рун,  однако  даже
обычный смертный ощутил бы ауру мрачной и безжалостной силы, непроницаемой
завесой окутывавшую черную поверхность. Да,  ощутил  бы  и  вряд  ли  смог
сделать хотя бы шаг  назад!  Крохотная  частица  божества,  заключенная  в
камне, всегда жаждала - жаждала крови, теплой  плоти,  трепещущей  души...
Неджес, однако, приблизился к этому страшному месту беспрепятственно:  бог
узнал своего аколита.
     Опустившись на колени перед камнем, маг снова поклонился  и  возложил
руки на черную блестящую  поверхность.  Теперь  он  замер,  скорчившись  и
прикрыв глаза; слабые отблески пламени от  горящих  светильников  углубили
тени на смуглом бесстрастном лице, превратив его в подобие маски смерти.
     Не разжимая губ, Неджес запел. То был гимн без слов, странная литания
из четырех-пяти протяжных нот, чередовавшихся бесконечно; и,  в  такт  ей,
ладони мага начали погружаться в камень. Вскоре могло показаться, что руки
его  приросли  к  каменному  кубу,  обрезанные  на  уровне   кистей;   они
продвигались все дальше, все  глубже,  под  заунывный  мотив,  похожий  на
мелодию, которой стигийские дудочники зачаровывали змей.
     Резко  выдохнув,  Неджес  подался  назад,  почти   упал   на   спину,
отвалившись от камня. Некоторое время он сидел, глубоко  дыша  и  стараясь
прийти в себя; струйки пота стекали по смуглым щекам, руки дрожали. Но  он
достал то, что хотел! В его  пальцах  поблескивал  золотой  ларец,  совсем
крошечный - такой, что мог поместиться на ладони.
     Восстановив дыхание,  чародей  поднялся,  сделал  несколько  шагов  и
опустил ларчик на каменный пол. Здесь,  посреди  его  тайной  лаборатории,
оставалось свободное место, вполне достаточное,  чтобы  в  нем  поместился
начерченный  черной  краской  пятиугольник  размером  в  шесть  локтей,  в
вершинах коего стояли бронзовые  цилиндрические  сосуды.  Неджес  поставил
ларец в самом его центре.
     Затем он отступил к столу, простирая руки к пентаграмме. Едва слышный
шепот, повелительное движение - и из бронзовых цилиндров вдруг выхлестнули
столбы  яркого  синеватого   пламени,   раскрылись   невесомыми   веерами,
растеклись в стороны и поблекли, образовав большой, чуть мерцающий  купол.
Несколько мгновений колдун всматривался в него, словно оценивая надежность
этой преграды, потом, что-то недовольно бормоча, разыскал  на  столах  еще
пяток цилиндров, установил из посередине линий пентаграммы и зажег. Теперь
купол, не потеряв своей прозрачности, словно бы  стал  плотнее,  и  Неджес
удовлетворенно кивнул; не хватало только,  чтобы  призванное  им  существо
вырвалось на волю! Это привело бы  к  ужасным  последствиям  -  и,  первым
делом, для него самого.
     Он вновь затянул прежнюю заунывную мелодию и повторял ее до тех  пор,
пока крышка маленького ларца не поднялась с резким щелкающим звуком. Затем
на фоне ее возникло нечто алое... нет, скорее красное или  даже  багряное;
словно голова ядовитой змеи, разыскивающей  жертву,  округлый,  отливающий
кровью кончик того, что таилось в ларце,  начал  медленно  поворачиваться,
пока не нацелился прямо на чародея. Неджес прищелкнул пальцами, и  головка
кровавого червя двинулась вверх, жадно  потянулась  к  мерцающему  куполу,
отпрянула и застыла; теперь над золотым ларчиком неподвижно торчал красный
стержень толщиной в руку.
     Спустя какое-то время он начал разворачиваться, слабо подергиваясь  и
трепеща краями, превращаясь  в  квадратный  кусок  отливавшей  шелковистым
блеском ткани. Багровый  Плат  и  в  самом  деле  был  похож  на  шаль  из
кхитайского шелка, но человеческие руки никогда не прикасались к нему,  не
пряли тонких нитей, не окрашивали их пурпуром, не  натягивали  на  ткацкий
станок; сей амулет, могущественный и опасный, хранился в стигийских храмах
издревле, и сам Тот-Амон, глава Черного Круга, не ведал, какой бог,  демон
или стихийный дух вдохнул в него пророческую силу.
     Плат натянулся, стал ровным, похожим на полированный  срез  глыбы  из
красного мрамора, потом начал медленно, неторопливо  изгибаться.  Менялись
формы, перетекая и  переливаясь  друг  в  друга,  то  острые,  гротескные,
угрожающие, то плавно-округлые и спокойные,  как  очертания  пологих  гор;
багровая ткань блестела, натягивалась и вновь опадала, будто бы колеблемая
невидимым ветром. Вскоре на ней проступили очертания  какого-то  огромного
лица: широкий нос со свирепо раздутыми ноздрями; безгубая, похожая на клюв
пасть; крутые скулы и надбровья; выпученные  глаза  с  мертвыми  зрачками.
Казалось, ткань стала багровой кожей,  обтягивающей  чудовищный,  страшный
лик неведомого демона.
     Его рот раскрылся.
     - Ты звал меня, червь? Зачем? - прокатилось под каменными сводами.
     Неджес никак  не  реагировал  на  оскорбление;  лицо  его  оставалось
бесстрастным, глаза были прикованы к жуткому лику.
     - Покажешь мне, что велю, - резко бросил он. - Сначала - знаки  того,
что будет через три месяца; потом - знаки ближайших дней.
     Багровая личина задергалась в приступе беззвучного хохота.
     - Ты в самом деле хочешь  знать,  что  случится  через  три  луны?  -
пророкотал гулкий голос. - В самом деле, слизняк?
     Чародей вскинул руки, выставил их ладонями вперед.
     - Не стоит меня пугать, - негромко произнес он. -  Иначе  ты  знаешь,
что произойдет.
     Резкий хлопок,  и  мерцающий  купол  начал  сжиматься.  Морда  демона
исказилась, словно он испытывал величайшее раздражение;  глаза  выпучились
еще больше.
     - Это не к чему, - вновь раздался его глас. - Три луны, ты  говоришь?
Что ж, я покажу... хотя показывать нечего.
     Внезапно чудовищное лицо исчезло, и Плат обвис,  снова  став  ровным,
как мраморная стена. Глаза Неджеса изумленно расширились.
     - Ничего? - пробормотал он. - Ничего! Как это может быть? Не  пытайся
развлечься за мой счет, демон! Твои шутки и  ложные  пророчества  меня  не
интересуют!
     - Если я берусь показать будущее, то показываю правду,  -  пророкотал
голос. - Три луны. Ничего! Для тебя - ничего!
     Неджес пошатнулся.
     - Два месяца! - выкрикнул он, невольно опершись о стол руками.
     Багровый Плат не дрогнул.
     - Две луны, - подтвердил гулкий глас. - Ничего! Для тебя - ничего!
     - Месяц!
     - Ничего!
     - Двадцать дней!
     - Ничего!
     - Десять дней!
     - Ничего!
     - Девять... - прохрипел Неджес, и красное полотнище задрожало. Колдун
всматривался в него, утирая ладонью выступившую на лбу испарину; теперь он
знал оставшийся ему срок. Девять дней!  Если  только  проклятый  демон  не
обманул...
     Протерев кулаками глаза, Неджес вновь  уставился  на  изгибавшуюся  в
бешеных конвульсиях багровую ткань.  Он  обладал  искусством  чтения  этих
знаков, предвестников грядущего; каждая складка и каждый извив имели смысл
и  могли  сообщить  о  многом.  Но  сейчас  стигиец  был  не  в  состоянии
истолковать их; не то весть о близкой гибели потрясла его, не  то  символы
будущих событий и  в  самом  деле  оставались  неясными.  Второе  казалось
чародею более вероятным. Как многие люди, получившие предсказание о скорой
смерти, он все еще не мог поверить в нее,  зато  ощущал,  как  некая  сила
затуманивает пророчества Багрового Плата. Но если так, то и  свидетельства
его кончины могли оказаться ложными!
     Неджес воспрянул духом. Сотворив необходимое  заклятье,  он  заставил
Плата свернуться, исчезнуть в золотом ларце; потом снял защитный купол  и,
сосредоточившись, погрузил ларец в черный камень алтаря. Там он и пребудет
до следующего раза - под мощной дланью Сета, способного движением  мизинца
сковать тысячу злобных демонов!
     Покончив с этим, чародей присел к столу, отхлебнул  слабого  вина  из
торчавшего меж древними фолиантами кувшина и  задумался.  Ему  определенно
грозила  опасность;  сколь  бы  смутными  и  неясными   не   казались   ее
предзнаменования, в том, что она  существует,  Неджес  не  сомневался.  Он
улавливал ее признаки и раньше, во время предыдущих магических  сеансов  с
Багровым Платом, когда  заглядывал  лишь  на  три-четыре  дня  вперед,  не
пытаясь проникнуть в более отдаленное  будущее.  К  Шандарату  приближался
некто, таивший в себе смертельную угрозу; возможно, он уже прибыл в  город
и бродил по его улицам, площадям и базарам в поисках первого советника или
даже рыскал  в  окрестностях  его  дворца.  Этот  неведомый  пришелец  был
исключительно опасен - опасен уже тем, что собирался покуситься  на  жизнь
могущественного   мага.   И   небезуспешно,   если   верить    полученному
предсказанию!
     Но кто он?
     Тут Неджес терялся в догадках. Присутствие в стенах Шандарата другого
чародея, белого ли, черного, он ощутил бы и сам, не обращаясь за помощью к
Багровому Плату; аура Силы в равной степени окружала и стигийских колдунов
Черного Круга, и гиперборейских волхвов из  далекой  Похиолы,  и  мудрецов
Кхитая и Вендии, и светлых друидов с Пиктского  Побережья.  Он  почуял  бы
любого из них за три дня пути! Но тот, кто угрожал ему, не являлся  магом;
если он и обладал Силой, то лишь  такой,  которая  позволяла  укрыться  от
всеведущего Плата. Это казалось невероятным, но это было так!
     Может быть, обычный  человек,  чьим  телом  завладел  демон?  Стигиец
покачал головой. Нет, он учуял бы и демона!  Любое  создание  демонической
природы - даже такое ничтожное и никчемное существо, как то, что  притащил
в город какой-то бродяга с севера! Ну, об этом протухшем испражнении  мула
не стоит и беспокоиться! Хотя... Неджес припомнил  пару  извивов  багряной
ткани, обещавших ему кое-какие неприятности, связанные с  этой  древней  и
бессильной тварью. Мелкие неприятности... Ну, это он переживет - в отличие
от того северного бродяжки и вора!
     Он заставил себя не думать о ничтожном, вновь обратившись  мыслями  к
главной опасности. Как у всех в мире, у него  были  враги  -  даже  внутри
Черного  Круга,  среди  тех,  кто  боролся  за   благосклонность   владыки
Тот-Амона. Они - или некие другие, пока еще неведомые противники  -  могли
пустить по его следу зомби,  вампира,  вурдалака  или  злобного  призрака;
словом, любое существо, способное убить самым необычным  способом,  но  не
обладающее в полном смысле магическим даром.  Такого  обнаружить  сложней,
чем чародея или демона...
     Ну, что ж! Неджес поднялся, решительно расправил плечи, чувствуя, как
злобная сила переполняет его. Что ж! Он предупрежден, и это главное! Жаль,
разумеется, что эти хлопоты пришлись на тот момент, когда надо  заниматься
Архипелагом - да и владыкой Ашаратом тоже... Но ничего!  Он  предупрежден!
Имеется масса способов отразить удар и позаботиться о своей безопасности -
и клинки стражей, и острые зубы мастафов,  и  надежный  забор.  Но  прежде
всего - магия!
     Кстати, подумал он, направляясь к выходу, надо  распорядиться,  чтобы
свалили дубы у изгороди. На их месте лучше построить  стену,  каменную,  в
три роста высотой, с вышками для стрелков.
     С этой мыслью Неджес покинул подвал,  и  светильники  за  его  спиной
угасли.



                               4. ШАНДАРАТ

     Конан спал с раннего вечера до позднего утра. Комната, в которую  его
отвела служанка, находилась на втором этаже и  была  небольшой,  чистой  и
тихой; единственное окно ее выходило не на базарную площадь,  а  во  двор.
Киммериец, предусмотрительно задвинув засов на двери, скинул сапоги,  снял
пояс с мечом и сумкой, а потом растянулся на топчане и прикрыл глаза.
     Когда он поднял веки, солнце било ему прямо в лицо. Судя по небесному
светилу, дело шло к полудню, но  Конана  это  нимало  не  обеспокоило.  Он
лежал, наслаждаясь теплом и покоем, и топчан с тощим тюфяком  казался  ему
мягче царского ложа. В первый раз с того дня, как он отправился из дома  в
этот несчастливый поход, юноша провел ночь под кровом; и в первый  раз  за
долгие дни странствий он был сыт.
     Сыт? Внезапно Конан почувствовал, что это не так. Да, он _б_ы_л_ сыт,
но вчера - а со вчерашнего  вечера  миновала  целая  вечность!  Ему  снова
хотелось есть, и с каждым мгновением все сильнее и сильнее.
     Он сел на своем ложе, спустил на пол босые ноги и обвел  комнату  еще
полусонным взглядом. В ней не было ничего, кроме топчана с  набитым  сеном
матрасом, пары крюков, торчавших из стены - вероятно,  на  них  полагалось
вешать одежду, - и  небольшого  сундука,  который  мог  при  необходимости
послужить для постояльца и шкафом, и столом, и табуретом.  Сейчас  на  нем
восседал Шеймис собственной персоной -  и,  как  всегда,  с  самым  унылым
видом. Он скорчился на крышке сундука, подобрав под себя  ноги,  и  у  его
мосластых коленей лежали рядком пять золотых динариев  с  гордым  профилем
владыки Ашарата.
     Конан поднялся, шагнул к сундуку и  сгреб  один  золотой,  стиснув  в
кулаке.
     - Прогуляюсь вниз, - сообщил он демону. - Надо перекусить.
     - Да, хозяин. - Физиономия у Шеймиса  стала  еще  унылее;  видно,  он
думал о том, что никогда не сумеет сотворить тех аппетитных блюд,  которые
его господину предоставят внизу за звонкую монету.
     - Запри  дверь  на  засов  и  никому  не  открывай,  -  велел  Конан,
застегивая на талии ремень. - Когда я вернусь, то постучу вот  так,  -  он
три раза стукнул костяшками пальцев по сундуку.
     - Хорошо,  хозяин.  Слушаюсь,  хозяин,  -  Шеймис  передернул  тощими
плечами, словно ему вдруг стало зябко. - Только ты не  задерживайся,  будь
добр... Мне без тебя как-то неуютно...
     Усмехнувшись, Конан отворил дверь и  начал  спускаться  по  лестнице,
размышляя, что доставшийся ему демон во многом напоминает малого  ребенка.
Может быть, это являлось свидетельством его  древности?  Что  старый,  что
малый - тут Конан не видел особой разницы.
     Внизу он не задержался: только опростал  огромную  миску  с  кашей  и
куском мяса, выпил кружку слабого винца  и  разменял  у  хозяина  харчевни
динарий. Ему не надо было платить за  еду  -  за  все  рассчитался  вперед
Фарал, - однако Конану хотелось иметь в распоряжении  деньги  помельче,  в
серебре и бронзе. В голове у него зарождались определенные планы на вечер,
в которых фигурировала компания  давешних  игроков  в  кости  и  кое-какие
способности Шеймиса.
     Поднявшись наверх, он трижды постучал в дверь, проскользнул в комнату
и снова задвинул засов.
     - Что будем делать, господин мой? - поинтересовался  сумеречный  дух,
возвращаясь к сундуку и монетам.
     - Спать, - ответствовал киммериец, которого после  сытной  еды  вновь
потянуло в дрему. - Я буду спать, а  ты  можешь  поразвлечься  с  этим,  -
запустив руку в кошель, он высыпал перед Шеймисом пригоршню серебра.
     Затем он повалился на свое ложе и смежил веки.


     Когда Конан раскрыл глаза во второй  раз,  солнце  уже  склонялось  к
закату. Прошла добрая половина дня, и он снова чувствовал голод -  правда,
не такой острый, как вчера. Тем не менее, несмотря на легкое посасывание в
животе, юный киммериец ощущал прилив сил; Конану чудилось,  что  за  сутки
отдыха на костях его наросло изрядное количество плоти, и  тяготы  дальних
странствий начали постепенно сглаживаться в памяти.
     Он сел, протирая глаза кулаками. Лучи вечернего солнца  косым  веером
падали сквозь распахнутое окно, освещая комнату и ее небогатую обстановку;
единственными яркими пятнами здесь были горка золотых и  серебряных  монет
да рукоять нового  Конанова  меча,  отливавшая  цветом  хорошо  начищенной
бронзы. Видно,  пиратский  вожак  был  человеком  аккуратным,  когда  дело
касалось оружия, а не расчетов с пассажирами его галеры.
     Шеймис находился в прежней позиции - сидел на сундуке,  поджав  ноги,
окутавшись своими куцыми крыльями, и горестно  обозревал  орлиный  профиль
владыки Ашарата на золотом динарии. Конану хватило одного  взгляда,  чтобы
понять: ни золота, ни серебра у него не прибавилось.
     Заметив, что хозяин проснулся, сумеречный дух огладил  жидкие  усы  и
тяжело вздохнул.
     - Ох, господин мой! Размышлял я, вспоминал и трудился  от  вчерашнего
вечера до сегодняшнего, но ничем порадовать тебя не могу...
     - Это и видно, - заметил Конан не без ехидства.
     - Многое утекло  из  памяти,  слишком  многое,  за  время  сидения  в
проклятом горшке... - Демон поскреб костлявыми пальцами свое лысое темя. -
Но, сказать по правде, я  и  раньше  не  отличался  великими  талантами...
М-да-а... - Он снова испустил тягостный вздох. - Нет, не  отличался...  Ты
уж прости меня, неудачника, хозяин... Увы, увы! Не  могу  я  сделать  тебя
королем, господином над землями, городами и людьми, или великим  воеводой,
как, чувствую, ты того желаешь! Не могу принести тебе богатство  и  почет,
дворцы, замки, поместья и юных дев...
     Представив, какую юную деву  мог  бы  предложить  ему  Шеймис,  Конан
невольно содрогнулся.
     - Сие я уже понял и дев от тебя не требую, - торопливо произнес он, с
изумлением замечая, что на глазах его  слуги  выступили  слезы.  Киммериец
никогда не слышал, чтобы  демоны  могли  плакать.  Реветь,  выть,  рычать,
вопить, стонать и богохульствовать - сколько угодно; но плакать!..
     - Чем же я отплачу тебе, господин мой,  за  освобождение?  -  шмыгнув
носом, Шеймис воздел взгляд к потолку. - Чем, мой молодой повелитель?
     - Погоди, - сказал Конан,  натягивая  сапоги  и  оправляя  тунику.  -
Объясни-ка мне прежде, чем ты тут занимался.
     Демон с безнадежным видом перебрал четыре золотых динария, сложив  их
в стопку.
     - Я попробовал повторить фокус этого Фарала, - произнес он. -  Видишь
ли, хозяин, его и мое колдовство совсем различны... Собственно, то, что он
делает, даже нельзя назвать магией... Ни черной, ни белой, ни красной,  ни
зеленой.
     - Цвет меня не интересует. - Конан  притопнул  сапогами  и  опоясался
мечом, потуже затянув ремень. - Золото появилось прямо из воздуха... Разве
это не магия? Самое настоящее  волшебство,  приятель,  и  получше  твоего!
Ты-то наколдовал мне лишь костлявого  барана,  рваные  сапоги  да  ломаную
саблю!
     Демон, придя в крайнее возбуждение, даже подскочил на сундуке.
     - Нет, хозяин! То есть, насчет барана, сапог и сабли все правильно, -
продолжал он, сбавив тон, - но ты должен учесть, что я  сотворил  все  эти
вещи! Понимаешь, сотворил из ничего, а не перенес откуда-то  готовенькими!
Это настоящее волшебство, пусть и не слишком удачное! А твой Фарал,  он...
- внезапно Шеймис захлопнул рот.
     - Так что же он? - с любопытством спросил киммериец, проверяя,  легко
ли выходит меч из ножен.
     - Он не творит, а только  переносит  предметы,  пользуясь  для  этого
Силой... астральной Силой великого Митры... - пробормотал дух  сумерек.  -
Значит, благой бог покровительствует ему, понимаешь?  Покровительствует  и
дозволяет пользоваться частицей своей божественной мощи...
     - Знаешь что, приятель, - Конан сгреб монеты с сундука  и  высыпал  в
свой кошелек, - по мне, что сотворить, что перенести, все  едино.  Был  бы
толк! - он  многозначительно  похлопал  по  сумке,  и  динарии  отозвались
веселым звоном. - Помнишь, Фарал признался, что вытащил это  золото  прямо
из кубышки какого-то Дастры, местного богатея... Ну,  а  ты  можешь  такое
сделать?
     Шеймис уныло свесил голову.
     - Увы, мой юный господин! Этим-то  я  и  занимался  от  вечера  и  до
вечера,  как  доложил  тебе  раньше.  Но  я  -  дух  сумерек,  и  не  могу
использовать силу солнечного бога. У меня свои пути...
     - Кривые и узкие, - ухмыльнулся Конан.  -  Такие  узкие,  что  ничего
полезного по ним не протащить!
     Словно подтверждая этот вердикт, демон горестно всплеснул крыльями.
     - Выходит, фокусы Фарала тебе не по зубам, - уточнил киммериец. - Ну,
а о нем самом что ты скажешь?
     Физиономия  Шеймиса  несколько  разгладилась,  и  он   погрузился   в
размышления. Наконец, важно нахмурившись и  почесывая  свой  длинный  нос,
демон сказал:
     - Он - посланец, господин мой! Специально обученный посланец, который
должен совершить нечто в этом городе во имя великого Митры!
     - Хмм, посланец, да еще обученный... - протянул Конан.  -  Ладно,  то
его дела, а не наши, - заключил он, присаживаясь на топчан. - Давай-ка  мы
кое с чем разберемся, Шеймис.
     - Давай, хозяин, - с готовностью согласился сумеречный дух, поудобнее
умащиваясь на сундуке.
     - Ты наколдовал мне тощего барана, сухой хлеб, дрянную саблю, кошель,
рваные сапоги да тунику... - киммериец потянул свое одеяние  за  ворот,  и
оно затрещало. - Тунику тоже не очень прочную,  но  это  не  беда.  Вот  с
саблей вышло хуже... из-за нее меня чуть не прикончили!
     - Но я же поразил твоего врага! - вскинулся Шеймис.  -  Я  наслал  на
него страшную болезнь!
     - Да, и у этого мерзавца схватило живот. Ты и с другими так можешь?
     Демон задумчиво почесал темя.
     - Не исключено, мой господин.
     - А как насчет засовов и замков? Ты  сумел  бы  их  отпереть?  Ну,  к
примеру, хоть этот? - Конан ткнул пальцем в сторону двери.
     - Попробую, хозяин. - В голосе Шеймиса не ощущалось  уверенности,  но
он вдруг напрягся и начал  сверлить  засов  взглядом.  Сначала  ничего  не
происходило, потом массивная железная полоса со  скрежетом  поехала  вбок,
дошла до упора, лязгнула и застыла.
     - Отлично! - Конан подскочил к двери и снова  запер  ее.  -  Молодец,
сумеречная нечисть! Ну, если ты  справился  с  этакой  тяжестью,  то  и  с
костями все пройдет хорошо!
     - С какими костями, мой господин? - Демон в недоумении наморщил лоб.
     - С игральными, приятель! Ты умеешь играть в кости?
     - В кости?.. Ах да, я что-то припоминаю...  Кажется,  их  бросают  на
стол или ровный камень, и смотрят, кому благоволят боги?
     - Ну, жрецы используют их и так, для гаданий, - Конан кивнул головой.
- А люди попроще играют на деньги. Запомни, Шеймис, у кости шесть  сторон,
и на них выжжено шесть рисунков:  первый  -  конская  голова,  потом  меч,
корабль, башня, полумесяц и солнце. Бросают три кости; у кого  "солнца"  и
"полумесяцы", тот побеждает, у кого "конь" - проигрывает.
     - И что тогда?
     - Расстается со своими деньгами! -  рявкнул  киммериец,  раздраженный
такой непонятливостью. - Ясно?
     - Ясно, хозяин.
     - А раз так, скажи: сможешь ли ты, сидя в сумке, крутить кости?  Так,
чтобы у меня всегда выпадали "солнца"?
     - Думаю, что смогу, - крылья Шеймиса возбужденно затрепыхались. -  Ты
прав, кости куда  легче  железного  засова,  и,  к  тому  же,  меня  будет
вдохновлять мысль, что я помогаю тебе разбогатеть.
     - Дойдет дело и до засовов, - пообещал Конан, раскрывая свой  кошель.
- Ну, лезь сюда!


     Вечером народу в харчевне было побольше. Вероятно, ее посещали мелкие
торговцы с базара, ремесленники да крестьяне,  что  привезли  в  город  на
продажу овощи и битую птицу. Эта публика, десятка три человек, неторопливо
насыщалась, смакуя  жареную  баранину,  местное  пиво  и  привозное  вино,
пережевывая вместе с пищей всевозможные сплетни: о  предполагаемом  походе
на Жемчужные острова, о флоте, которые собирал для этого  всемилостивейший
владыка, о  петиции  купцов,  чьи  корабли  задержаны  в  гавани  с  целью
перевозки воинских отрядов, и  о  новых  налогах,  изобретенных  мудрейшим
советником почтенным  Неджесом.  Чувствовалось,  что  его  не  любили,  но
уважали и побаивались.
     У самых бочек пили вино четыре солдата, видимо  -  стражи  с  базара.
Когда Конан проходил мимо, старший из них покосился на меч киммерийца,  но
ничего не сказал, вероятно решив, что сей молодой,  но  могучий  северянин
прибыл в Шандарат, чтобы завербоваться  в  войско  повелителя.  Конан,  не
обращая на стражников внимания, выбрал стол поближе к компании  игроков  -
тех же  самых,  что  метали  тут  кости  прошлым  вечером.  Он  недовольно
скривился, заметив, что игра идет на серебро; однако  у  каждого  из  этих
тертых парней на поясе висело по объемистому  и  мелодично  позванивающему
кошельку. Скорее  всего,  именно  там  угнездились  золотые  динарии  -  в
ожидании жертвы, которую предстояло сперва ободрить, а затем обобрать.
     Юный киммериец решил, что для начала эта роль  ему  вполне  подходит.
Покончив с бараньей ногой и  кувшином  вина,  принесенными  служанкой,  он
запустил руку в кошелек (стараясь не  раздавить  залегшего  на  самое  дно
Шеймиса),  вытащил  горсть  золотых  и  серебряных  монет  и  принялся  их
пересчитывать. Он занимался этим довольно долго,  выразительно  поглядывая
на соседний стол и делая вид, что  никак  не  может  счесть  свои  деньги;
загибая пальцы то на левой, то на правой руке, он шевелил губами,  надувал
щеки, недоуменно хмыкал и гмыкал - словом, старательно изображал  из  себя
простака и деревенщину, если не полного идиота.
     Его  усилия  не  пропали  даром:  стук  костей  за  соседним   столом
прекратился и десять пар глаз уставились на  молодого  варвара.  Тогда  он
встал,  ссыпал  деньги,  кроме  одного  динария,  в  кошель,  и,  довольно
натурально пошатываясь, приблизился к игрокам.
     - Найдется у вас место для такого кругляша? - Конан подбросил  монету
на широкой ладони.
     - Отчего же не найтись,  -  заметил  коренастый  рыжеволосый  парень,
окинув киммерийца пристальным взглядом.  -  Только  не  начать  ли  нам  с
серебра?
     - По мелочи не играю, - Конан презрительно скривил рот. -  Я  солдат,
клянусь Кромом, и не люблю таскать лишнего! К чему мне сумка серебра, цена
которой три золотых?
     Рыжий - видимо, заводила этой компании - еще раз  осмотрел  Конана  с
ног до головы.
     - Ты и вправду солдат? - недоверчиво спросил он.
     - А что, разве не видно? - киммериец выпятил грудь и положил руку  на
эфес меча.
     - Нет, ничего... Парень ты  здоровый,  только  уж  больно  молод  для
солдата. Похоже, еще и бороды не брил, а?
     Щеки Конана побагровели; он не любил напоминаний  о  своем  возрасте,
забывая, подобно многим юнцам, что молодость - такой  недостаток,  который
проходит у всех и абсолютно неизбежно.
     - Верно, бороды я еще не брил, - гаркнул он,  до  половины  вытягивая
меч из ножен, - зато кое-кому выбрил шею такой вот штукой!
     - Брось подначивать парня,  Глах!  -  заметил  один  из  игроков,  со
свернутым набок носом и хитроватыми глазками. - Он - настоящий воин, какие
могут быть сомнения! Ибо лишь могучий боец играет сразу на золото!
     - Потому что он всегда может заработать его своим  славным  мечом,  -
поддержал Кривого Носа второй из партнеров, здоровенный детина  со  шрамом
на щеке.
     - Если вместе с золотом  не  проиграет  и  меч,  -  слегка  шепелявя,
добавил третий - у него был выбит передний зуб.
     Тут киммериец сообразил, что его подначивают, и,  грохнув  кулаком  о
стол, поинтересовался:
     - Так мы играем или нет?
     - Конечно! - заявил рыжий Глах. - И я думаю, что тебе,  как  новичку,
сильно повезет, - он подмигнул своим партнерам.
     - Не сомневаюсь.
     Конан припечатал свой динарий в центре стола. Прочие игроки зазвенели
кошельками, и вскоре еще  десять  блестящих  кружков  с  орлиным  профилем
владыки Ашарата выстроились рядом с  первой  монетой.  Киммериец  прищурил
глаз: похоже, поддельных среди них не было.
     - Пройдем десяток  кругов,  -  предупредил  Глах,  без  сомнения  уже
оценивший размеры богатств новичка. - Раньше никто  из  игры  не  выходит.
Договорились?
     Компания поддержала его согласным гулом.
     - Солдат мечет последним, - добавил Шрам.
     Конан молча кивнул и, раздвинув ближайших партнеров  мощными  руками,
уселся на лавку. Рыжий Глах протянул ему на ладони три кубика,  выточенных
из слоновой кости; киммериец освидетельствовал их и  кивнул  головой.  Они
были без сюрпризов, но Конан не сомневался, что в нужный  момент  появится
другая тройка, залитая где надо свинцом - специально для того из  жуликов,
кому полагалось выиграть.
     Глах  метнул  первым:  полумесяц  и  две  башни,  совсем  неплохо   -
тринадцать очков из восемнадцати возможных. У  Кривого  Носа  выпали  меч,
корабль и башня, у Шрама - башня и два корабля, у Выбитого  Зуба  -  конь,
меч  и  полумесяц.  Ни  один  из  остальных  партнеров  не  поднялся  выше
одиннадцати очков.
     Заманивают, подумал Конан, стукнул по сумке (чтобы напомнить  Шеймису
о необходимости приниматься  за  работу),  потряс  костяшки  в  стакане  и
выбросил на стол. Они весело покатились по оструганным доскам;  два  почти
сразу встали солнцем вверх, последняя задумчиво покачалась на ребре и тоже
продемонстрировала грань с солнечным диском.
     - Ну, - с усмешкой произнес рыжий Глах, - я же говорил, что  новичкам
везет! Поехали по второму.
     Конан снова метал последним и снова выбросил три солнца. Теперь перед
ним  лежала  кучка  из  двадцати  динариев,  и  он  сообразил,   что   для
разнообразия стоило бы иногда показывать не  такие  блестящие  результаты.
Все время три солнца - это могло выглядеть подозрительным! Но партнеры его
как будто не имели возражений против такой удачливости.
     - Везет солдатику, - заметил Шрам.
     - Чувствую я, разденет он нас до нитки, - поддержал Кривой Нос.
     - А не повысить ли ставки? - предложил Выбитый Зуб. -  По-моему,  это
было бы только справедливо, а? Надо нам хоть немного отыграться.
     - Ты как, не возражаешь? - Глах покосился на Конана.
     - Нет, клянусь Кромом! - Юный киммериец подвинул  на  середину  стола
три монеты. - Так годится?
     Они сыграли по кругу, и Конан стал богаче на тридцать золотых, хотя у
Шрама выпали два солнца и полумесяц.  Похоже,  компания  взялась  за  дело
всерьез. Исподтишка посматривая на своих партнеров, Конан заметил, как они
недоуменно переглядываются и пожимают плечами.  Новичок  оказался  слишком
резвым; не то он знал какой-то фокус, не то ему сказочно везло.
     Прошли еще два круга,  но  ситуация  оставалась  прежней.  Все,  чего
удалось добиться команде  рыжего  Глаха  -  разделить  один  из  выигрышей
пополам, когда у Кривого Носа тоже выпало три солнца.  Перед  Конаном  уже
высилась изрядная горка динариев, и, предчувствуя дальнейший поворот дела,
он осторожно проверил, сможет ли вытянуть меч, сидя на лавке. Сделать  это
оказалось непросто - соседи стискивали его плечами.
     Наконец на восьмом круге Глах заявил:
     - Что-то здесь не так, парни! Слишком ему везет. Ну-ка,  покажи  свои
лапы! - велел он Конану.
     Тот  с  готовностью  протянул  раскрытые  ладони.  Глах,  видно,  был
человеком опытным и поднаторевшим во всяких мошенничествах;  он  тщательно
осмотрел  каждый  палец,  запястья  и  мощные  предплечья  киммерийца,  не
обнаружив ровным счетом ничего. Придраться к костям рыжий, разумеется,  не
мог - кости принадлежали ему самому.
     - Играем дальше? - сказал Конан, убирая руки.
     - Нет, погоди! - Шрам перегнулся к нему через стол.  -  Я  тоже  хочу
поглядеть!
     - Смотри, пока  глаза  не  повылазят,  -  усмехнувшись,  юноша  вновь
вытянул руки. - Только я кончать  игру  не  собираюсь!  Вроде  говорили  о
десяти кругах, или я ослышался?
     - Говорили, - подтвердил  Кривой  Нос.  -  Только  не  может  человек
выкинуть три солнца восемь раз подряд! Я такого не видывал!
     Конан расхохотался прямо ему в лицо.
     - Ты много чего не видывал, крысиное дерьмо! Например, мой  клинок...
Хочешь на него поглядеть?
     - Э, так дело не пойдет!  -  рыжий  Глах  нахмурился.  -  Взгляни-ка,
солдатик, во-он на тех стражников, что пьют вино у бочки. Если  мы  слегка
повздорим и понаставим друг другу синяков, они вмешиваться  не  будут,  но
коли ты пустишь в ход меч, живо окажешься в их лапах! Да и мы  поможем,  -
он многозначительно оглядел свою команду.
     Один из игроков поскреб в голове и предложил:
     -  А  не  метнешь  ли  ты,  парень,  кости  просто  так,  на   пробу?
Разок-другой?
     - И не собираюсь! - киммериец с  нахальной  ухмылкой  обвел  взглядом
лица партнеров. Конечно, их десять человек, но если дойдет до  драки,  так
просто с ним не справятся! Он и без меча сумеет сломать пару челюстей!
     - Хмм... - протянул Глах. - Значит, метнуть на пробу не желаешь?
     - Не желаю, - подтвердил киммериец.
     - Тогда может поделишься с нами, откуда у тебя такое везенье?
     - Милостью богов, - без  колебаний  заявил  Конан.  -  Великий  Митра
помогает мне!
     - Может, еще и Кром, которого ты поминал? - прищурился Кривой Нос.
     - Нет, - юноша покачал голой. - Кром, Владыка  Могильных  Курганов  -
грозный бог! Когда у нас в Киммерии рождается  мальчик,  Кром  бросает  на
него один-единственный взгляд, и все. Тот,  кто  его  выдержит,  растет  и
становится воином; а из недоносков глаза бога вышибают  дух.  И  Крома  не
интересуют людские дела! Так что если кто мне и  помогает,  то  непременно
Митра.
     - Не Митра, а Нергал!  -  внезапно  рявкнул  Шрам.  -  Нергал  всегда
заботится о своих ублюдках!
     Такого Конан не собирался терпеть. Он оскалил зубы и  начал  медленно
стискивать огромный кулак.
     - Кажется, ты назвал меня  ублюдком?  -  произнес  он,  непроизвольно
потянувшись к мечу. Шрам был самым здоровым детиной во  всей  компании  и,
видно, не боялся драки.
     - Назвал, и готов повторить! - Шрам, сидевший напротив, ткнул пальцем
в грудь киммерийца. - С ним нечисто, парни! Пусть Иштар лишит  меня  своих
милостей, если дело не пахнет колдовством!
     - Думаешь, магия? - Глах скосил глаз на приятеля.
     - А что еще? У него толстые и неуклюжие  пальцы,  им  никакой  хитрый
фокус не под силу! Так что солдатику кто-то ворожит!
     - Значит, надо с ним разобраться, - вынес решение Глах, и,  не  успел
Конан шевельнуться, как рыжий сгреб все золото к себе.
     Мгновение киммериец сидел, ошеломленный,  потом,  взревев,  попытался
встать. Но соседи с обеих сторон повисли на плечах, кто-то въехал  ему  по
скуле, а Шрам с изрядной сноровкой  опрокинул  тяжелый  стол.  Край  доски
ударил Конана в живот, лишив дыхания; и, не успел он прийти  в  себя,  как
шестеро навалились на него. Видно, у компании Глаха  имелся  немалый  опыт
утихомиривания  скандалистов,  ибо  все  его  люди  действовали  быстро  и
согласованно. Подхватив Конана за руки и за ноги, они  проволокли  его  по
залу, поднялись по ступеням к черному ходу и вышвырнули во  двор.  Он  еще
успел заметить, судорожно пытаясь вдохнуть воздух, как  солдаты  проводили
их равнодушными взглядами. Скорее всего, стражи базара получали с  игроков
не только положенный казне налог, но и мзду в собственный карман, так  что
искать у них защиты не стоило. Что касается прочих  посетителей  харчевни,
то они даже не пошевелились.
     Проехав лицом по земле (к счастью, довольно мягкой), Конан  стукнулся
обо что-то макушкой и на миг потерял  сознание.  Но  голова  у  него  было
крепкая, и, втянув  наконец  воздух,  он  поднялся  на  ноги,  ослепленный
яростью. Клинок словно сам собой вылетел  из  ножен,  из  горла  вырвалось
звериное рычанье. Сейчас он не думал о рыночных стражах  и  уж  во  всяком
случае не боялся Глаховой банды; он был готов растерзать их на части.
     Крысы! Подлые крысы, о которых  жаль  поганить  меч!  Но  придется...
Придется, ибо воины Киммерии не прощают обид! Выбросить,  словно  паршивую
собаку, бойца, который сражался под Венариумом! Конан снова  зарычал.  Ну,
сейчас он им покажет!
     Он сделал шаг к лестнице, едва заметной в сгущавшихся сумерках, и тут
до его ушей долетел слабый писк:
     - Хозяин! А, хозяин!
     Шеймис? Еще живой? Странно, что он уцелел, когда  хозяина  проволокли
по каменному полу...
     Сунув руку в сумку, где побрякивало уже только серебро, Конан  извлек
крохотного демона наружу.
     - Болван! - рявкнул он, поднося сжавшегося от страха Шеймиса к  лицу.
- Ты что же, не мог выкинуть пару раз полумесяц или башню?  Тогда  бы  эти
мерзавцы ничего не заподозрили!
     - Но, хозяин... милостивый господин мой... я делал точно то,  что  ты
повелел...
     - А! - Конан с досадой махнул мечом.  -  Недоумок  и  есть  недоумок!
Видать, мозги у тебя совсем отсырели в твоем горшке!
     - Может и так, но их еще хватит, чтобы предостеречь  тебя,  мой  юный
господин. Что ты хочешь делать?
     - Как -  что?  -  Конан  насупил  брови.  -  Сейчас  спущусь  в  этот
крысятник, вспорю живот рыжему, а остальных...
     - Не делай этого, заклинаю тебя милостью Митры! Не делай,  хозяин!  -
Шеймис в волнении привстал на тоненьких ножках. - Их  десять  человек,  да
еще солдаты... Или тебе открутят голову, или переломают ребра, или засадят
в темницу! Подумай сам! Все надо свершить иначе!
     Конан,  постепенно  остывая,  огляделся.  Задний  двор   трехэтажного
здания, в подвале коего располагалась харчевня, был погружен  в  полумрак.
Тут валялись какие-то корзины и драные мешки, в одном углу высилось что-то
смутное, неопределенных очертаний - похоже, что воз, - а напротив лестницы
стояло большое деревянное корыто, из которого поили лошадей. Об это корыто
он и стукнулся головой... Киммериец вложил меч в ножны, ощупал здоровенную
шишку на темени и со вздохом сказал:
     - Похоже, ты прав, приятель. Но эти ублюдки забрали все  мои  деньги!
Этого я им не спущу!
     - И не надо, только сделай  все  по-умному,  хозяин.  Я  не  очень-то
разбираюсь в людских делах, но опыт  долгой  жизни  кое-чему,  знаешь  ли,
учит...
     - Ты в этом уверен? - Конан вновь ощупал свою шишку.  -  Ты  даже  не
догадался напустить на этих подонков понос, как на того пирата!
     - Все случилось слишком быстро, и я не успел собраться  с  силами,  -
пояснил Шеймис. - Теперь же у нас есть время подумать и подготовиться.
     - Ну, и что ты предлагаешь?
     - Хмм... Мне кажется, самое лучшее - проследить за их вожаком. Пойдет
же он когда-нибудь домой! И если по пути найдется темное местечко...
     Несколько мгновений Конан размышлял, опустив голову и  уставившись  в
землю; потом по губам его скользнула улыбка.
     - Темное местечко! - повторил он. -  Это  хорошо!  Думаю,  что  такое
найдется, и не одно!


     Рыжий  Глах  возвращался  домой  в  прекрасном  настроении.  Вечер  в
харчевне под бронзовой рыбой  выдался  отменный;  не  каждый  раз  удается
заработать пару золотых динариев! Всего у бродяги  с  севера  было  четыре
монеты; половина причиталась ему, половина - компаньонам,  причем  львиную
долю забирали Кривой Нос, Шрам и Выбитый Зуб. Они считались  подмастерьями
при   мастере;   прочим   же,   подголоскам   и   ученикам,    приходилось
довольствоваться серебром или же просто дармовой  выпивкой.  Каждый  вечер
Глах выдавал своей команде монеты по  счету,  чтобы  у  каждого  было  что
поставить   на   кон;    потом    собирал,    выделяя    долю    выигрыша.
Простаками-клиентами чаще всего оказывались приезжие - купцы,  мореходы  и
прочие странники; свои, шандаратские, знали о Глаховом промысле и не  сели
бы с ним за стол даже по прямому повелению Митры. Случалось ему обирать  и
крестьян, привозивших  в  город  овощи  на  продажу  и  желавших  рискнуть
выручкой. Правда, с этих доход был невелик; за тележку репы или свеклы  на
базаре можно было выторговать три-четыре серебряные монеты.
     Нет, этот молокосос-киммериец подвернулся на  редкость  удачно!  Глах
положил на него глаз еще прошлым  вечером,  едва  только  парень  вошел  в
харчевню. Приятель у него видно  богатый  человек...  дал  щенку  денег  и
заплатил за постой... такого бы обобрать... Но  тут  рыжий  Глах  вспомнил
лицо спутника киммерийца и невольно поежился. Нет, связываться с ним  явно
не стоило! Опытный человек, бывалый, и  мечи  носит  не  для  того,  чтобы
пугать народ! Из тех людей, что, обнажив клинок, тут же  пускают  кровь...
не бахвал-мальчишка, которого придавили  столом,  как  таракана,  а  затем
вышвырнули прочь! Лихо вышвырнули! Так,  что  он  и  нос  побоялся  сунуть
обратно!
     Глах негромко рассмеялся, пробираясь по темному переулку, выходившему
к небольшому пустырю. Тяжелая сумка с сотней золотых и с  серебром  -  его
капитал, блестящая наживка, на которую ловились простаки, -  успокоительно
хлопала по правому бедру,  слева  болтался  кинжал  длиной  в  локоть.  Он
неплохо владел этим оружием, что на близком расстоянии, что на  дальнем  -
попадал в яблоко с двадцати шагов. По этой ли причине,  либо  потому,  что
Шандарат  был  городом  благопристойным  и  спокойным,  желающих   всерьез
покуситься на Глахову сумку не находилось. Он был человеком с  положением,
мастером гильдии игроков, заключившей вечный мир с нищенским  и  воровским
сословиями, и никакие неприятности ему не грозили - до тех  пор,  пока  он
платил установленный мудрейшим Неджесом налог в казну.
     В харчевне под бронзовой рыбой он хорошо  выпил  и  закусил,  отмечая
сегодняшнюю удачу, и потому намеревался, по прибытии в свой уютный домик у
западной городской стены, тут же  завалиться  в  постель.  Разумеется,  не
один: у него имелось пяток рабынь на выбор, в том числе и самое  последнее
приобретение, молодая иранистанка, смуглая, страстная и сочная, как зрелый
персик. Шагая по заросшему деревьями  пустырю,  Глах  чуть  ли  не  воочию
слышал ее стоны, ощущал горячие губы на  своей  щеке,  острые  ноготки  на
шее...
     На шее? Шею и в  самом  деле  что-то  укололо  -  острое,  твердое  и
холодное, совсем не похожее на ноготок смуглой  прелестницы.  Глах  замер,
всматриваясь в заступившую дорогу смутную  тень.  Рука  его  потянулась  к
кинжалу.
     - Стой спокойно, сын портовой шлюхи, - посоветовал ему хриплый голос,
в котором проскальзывали высокие нотки, словно его  владелец  вот-вот  мог
пустить петуха. - Стой спокойно, и останешься цел! Кишки я тебе не выпущу,
разве что челюсть сворочу.
     - Тогда убери меч, - произнес Глах, с облегчением узнав  в  грабителе
киммерийца-молокососа. Уж с этим-то солдатиком он совладает  -  не  силой,
так хитростью! Его пальцы уже стиснули рукоять кинжала.
     - Уберу, уберу, не пачкай штаны. - Клинок отодвинулся, потом с  тихим
шорохом скользнул в ножны. - А теперь давай-ка сюда сумку, ублюдок.
     - Всенепременно, -  пообещал  Глах  и,  вырвав  из-за  пояса  кинжал,
ринулся к темной фигуре, целясь под левое ребро.
     Он еще успел разглядеть,  как  навстречу  метнулось  что-то  смутное,
громадное  -  похоже,  кулак,  величиной  с  пивную  кружку;  затем  Глаху
почудилось, что его с размаху припечатало лицом к каменной  стене.  Охнув,
он осел на землю и потерял сознание.
     ...Когда он снова пришел в себя, ни объемистой сумы,  ни  кинжала  на
поясе уже не было. Он сидел, опираясь спиной на шершавый древесный  ствол;
рядом мальчишка-киммериец рылся в его сумке.
     Глах осторожно поднял руку, ощупал челюсть  и  выплюнул  два  выбитых
зуба. Вот неудача, злобно подумал он, враз лишиться сотни монет да  еще  и
пары зубов в придачу! Деваться, однако, было некуда; этот варвар, несмотря
на юный возраст, оказался силен, как  медведь!  И  некое  шестое  чувство,
интуиция опытного игрока, подсказывало Глаху, что рыпаться не следует.  Ни
в коем случае не следует, если он хочет остаться в  живых!  Он  был  готов
признать свою ошибку: сегодня вечером его компания обобрала не хвастливого
мальчишку-варвара, а дикаря, для которого  что  выпить  кружку  вина,  что
перерезать глотку человеку - все едино.
     Внезапно  парень  прекратил  звякать  монетами  и  ухмыльнулся;  Глах
увидел, как блеснули его зубы в слабом лунном свете.
     - Добро! - сказал он. - Тут весь  мой  выигрыш!  Надеюсь,  теперь  ты
согласен, что в харчевне все было честь по чести?
     - Согласен, - выдавил Глах; в голове у него забрезжила новая мысль.
     - И не собираешься на меня доносить страже?
     - Не собираюсь. - Мысль развивалась и крепла. Если удастся  подцепить
этого дикаря на крючок, мщение будет скорым и ужасным!
     - Это хорошо. К твоей же пользе, рыжий, потому  что  больше  меня  не
застанут врасплох - ни  стражники,  ни  твои  приятели.  Я  сумею  уйти  и
выяснить, не ты ли пустил кого по моему следу. И тогда...
     Огромная рука сдавила шею Глаха, и  несколько  мгновений  он  почитал
себя стоящим на грани смерти, на самом краю Серых  Равнин.  Однако  мысль,
что зародилась у него, не пропала,  не  исчезла,  а  лишь  стала  яснее  и
отчетливей.
     Когда варвар отпустил его, Глах отдышался и прохрипел:
     - Хочу дать тебе совет, парень...
     - А на кой мне твои советы?
     -  Сначала  послушай...  Шандарат  -  большой  город,  богатый...   и
решительный человек может разыскать тут  не  кошель  с  золотом,  а  целый
сундук...
     - Сундук, говоришь? - Дикарь, похоже, заинтересовался. - И где  стоит
этот сундук?
     - Ну... - Глах изобразил раздумье, - ну, например,  в  лавке  Хеолота
Дастры... Не слыхал о таком?
     -  Может  и  слыхал.  Только  до  того  сундука,  я  думаю,  непросто
добраться?
     Добраться действительно было непросто. Дастра являлся  богатейшим  из
шандаратских ростовщиков и на запоры и замки не слишком полагался.  В  его
меняльной лавке днем дежурила  четверка  немедийских  наемников,  а  ночью
число их удваивалось. Эти бойцы превосходно владели и мечом, и топором,  и
арбалетом, а также и на ногу  были  скоры  -  от  таких  не  уйдешь,  если
сунешься в дверь ночной порой.  Излагая  все  это  дикарю,  Глах,  однако,
кое-что упустил,  одно  преуменьшил,  другое  -  преувеличил.  В  основном
напирал он на богатства, хранившиеся в Хеолотовых  сундуках,  где  имелось
якобы не только золото,  но  и  камни,  легкие  весом,  дорогие  ценой;  о
немедийцах же упомянул вскользь, как  о  пустяке,  не  стоящем  серьезного
разговора. Из слов его выходило, что  их  всего  трое,  и,  хоть  парни  и
здоровы, но против киммерийца им никак не устоять.
     Выслушав Глаха, варвар задумчиво  поглядел  вверх,  на  бледный  серп
луны, что мелькал в облаках, потом протянул:
     - Значит, Хеолот Дастра, говоришь... богатый человек... самый богатый
в Шандарате, так?
     - Нет. Есть и побогаче.
     - Кто, к примеру?
     Несмотря на свернутую челюсть, Глах усмехнулся.
     - К примеру, владыка наш Ашарат. Хочешь наведаться к нему во дворец?
     Варвар пропустил эту шпильку мимо ушей.
     - Кто еще? - спросил он.
     - Нуу... - Глах тянул время, еще не в силах поверить в свою удачу,  -
ну, мудрейший Неджес, наследник старого Кирима, один из больших вельмож...
     - А этот где живет? Тоже в городе?
     - Нет. У него поместье близ Туранской дороги, той, что ведет  к  югу.
Стена невысокая, за ней - деревья и дом... Охраны почти никакой, разве что
собаки, - произнес  Глах,  сообразив,  что  собачий  лай  киммериец  может
услышать  и  сам,  прогулявшись  вечером  у  поместья  первого  советника.
Поговаривали, что этот Неджес балуется магией и совсем околдовал  владыку;
что ж, если варвар сунется к нему, то у чародея будет шанс  проявить  свое
искусство. Может, на его псарне станет одним кобелем  больше...  При  этой
мысли на губах Глаха снова заиграла улыбка.
     - Чего развеселился? - подозрительно спросил варвар.
     - За тебя радуюсь, - буркнул Глах. - У Дастры много богатств, но  это
капля в море против того, что собрано в доме почтенного Неджеса.  Говорят,
есть  у  него  чертог,  заставленный  шкатулками  с   самыми   редкостными
самоцветами... В одной, дескать, рубины с кулак, в другой  -  изумруды,  в
третьей - бесценные прозрачные камни из Вендии, что превосходят твердостью
бронзу... - Он мечтательно облизнулся.
     - В каких он годах, этот Неджес?
     - Да уж немолод...
     - Странно, - произнес варвар после некоторого раздумья. -  Дом  полон
богатств, хозяин немолод, ограда низкая и никакой охраны,  кроме  собак...
Почему же ты сам с приятелями его не распотрошил, рыжий?
     - Тут, видишь ли, такое дело, - принялся объяснять Глах. -  Почтенный
Неджес в народе уважаем и прикрыт от всякого лихого  умысла  мощной  рукой
владыки. Тронь его, так бежать придется до самого Аренджуна! И быстро, ибо
у пресветлого повелителя нашего  конники  отменные,  наемники  из  Турана,
которые стреляют на всем скаку без промашки. А я никуда уходить отсюда  не
хочу, даже с большим богатством. Шандарат -  моя  родина,  и  живу  я  тут
совсем неплохо.
     - Это я вижу, - проклятый варвар  поднял  суму  и  побрякал  монетами
перед самым носом Глаха. - Кстати, а это что такое? - он выудил  из  сумки
стальной стержень изрядной толщины со слегка изогнутыми концами;  один  из
них был заострен, а другой раскован, словно лезвие долота.
     - Коготь Нергала... я и забыл про него, -  пояснил  Глах,  косясь  на
воровской инструмент.
     - Зачем он?
     - Ну, замки сворачивать или там дверь отжать... Полезная штучка!
     - Откуда взял?
     - Есть у нас в Шандарате мастер, делает... Из  самой  Заморы  к  нему
приезжают!
     - А ты для чего эту штуку таскаешь?  -  продолжал  допрос  варвар.  -
Вроде бы у тебя другое ремесло, а? Тебе дураки сами деньги отдают.
     На лице Глаха появилась странная гримаса.
     - Это ты прав,  ремесло  у  меня  другое...  Однако,  все  случается!
Проиграет, скажем, заезжий гость изрядную сумму под честное слово, а потом
и говорит: потерял, мол, ключик от своего сундучка с  деньгами...  Тут  мы
ему и поможем!
     - Ну, ладно, - варвар встал, возвышаясь над Глахом,  словно  каменная
башня. - Кое-что полезное ты мне поведал и, клянусь  Кромом,  я  должен  с
тобой расплатиться. Вот, держи! И больше мне не попадайся!
     На колени Глаху упала серебряная монета,  и  через  мгновение  дикарь
растворился в темноте. Рыжий со злостью отшвырнул  ее  в  сторону,  потом,
скрипнув зубами, поднялся; челюсть болела неимоверно.
     - Давай, давай, - мстительно прошептал он, держась обеими  руками  за
древесный ствол. - Давай, грабь! И Хеолота, и почтенного Неджеса! Не  там,
так тут сломишь шею, проклятое отродье Нергала!
     С трудом переставляя ноги, Глах зашагал по пустырю.


     Самодельный крюк прочно зацепился за край стены. Дернув  веревку  еще
раз, Конан начал подниматься, упираясь носками сапог в неровности каменной
кладки. Стена была довольно высокой, в две длины копья, но  для  человека,
выросшего среди  гор  и  скал  Киммерии,  это  препятствие  не  составляло
проблемы.  Сущий  пустяк,  откровенно  говоря;  при  необходимости   Конан
преодолел бы эту преграду и без всяких приспособлений.
     Забравшись наверх, он проскользнул в  проем  между  зубцов  парапета,
сжался, словно огромная кошка, и спрыгнул во двор.  Ноги  его  спружинили,
ударившись о твердую землю; он замер  на  миг,  прислушиваясь  и  втягивая
воздух ноздрями. На зрение полагаться не приходилось,  ибо  вокруг  царила
кромешная  тьма  -  в  эту  ночь  тучи  затянули  небо,  и   слабый   свет
нарождавшейся луны не мог пробиться через их плотную завесу.
     Присев на корточки, Конан ощупал почву у  самых  своих  ступней.  Она
была плотной, утоптанной и  немного  колкой  -  видимо,  вдоль  стены  шла
мощенная гравием дорожка. Рука юноши двинулась  дальше,  пальцы  коснулись
мягкой травы и каких-то прутьев. Кустарник, догадался он, и встал во  весь
рост, уже не опасаясь, что его заметят из дома. Смутные контуры массивного
одноэтажного строения,  в  котором  размещалась  меняльная  лавка  Хеолота
Дастры, маячили где-то впереди, почти  сливаясь  с  темным  покровом  туч,
нависавших над горизонтом.
     Протянув руку вверх, Конан нащупал перекрестье меча, и  прикосновение
к прохладной бронзе вселило в него уверенность. На этот  раз  он  закрепил
клинок на спине - чтобы не болтался в ногах; рифленая  рукоять  торчала  у
правого плеча. Над левым, иногда  ударяясь  о  щеку,  болталась  небольшая
плетенка  из  бечевы,  привязанная  к  ремешку,  который  охватывал  виски
киммерийца.   В   ней   сидел   Шеймис   собственной   персоной,   занимая
стратегическую позицию у самого уха хозяина - в противном случае  тот  мог
не расслышать его советов. Кроме  меча,  веревки  с  крюком  и  крохотного
демона, Конан прихватил с собой только котомку с припасами, прочный  мешок
да коготь Нергала - воровскую "лапу",  отнятую  у  рыжего  Глаха  три  или
четыре дня назад.
     Юный киммериец провел это время, слоняясь по окрестностям  Шандарата,
по шумным городским базарам, улицам и площадям;  вечерами,  после  сытного
ужина, он сидел в своей  каморке,  обдумывая  план  предстоящей  операции.
После долгих совещаний с Шеймисом, Конан решил,  что  браться  с  ходу  за
почтенного Неджеса слишком рискованно. Первый советник владыки, фактически
- второе лицо в стране! Пошарив в его ларцах, надо быстро уносить  ноги  -
тут рыжий Глах был  прав,  совершенно  прав.  Для  первого  случая  Конану
хотелось  выступить  поскромнее,  подвергнув  инспекции   сундуки   менялы
Хеолота. В конце концов,  его  воровская  карьера  совсем  не  обязательно
должна начинаться с человека властительного, с нобиля и  вельможи;  монеты
ростовщика ничем не хуже золота важного сановника.
     Тем не менее Конан потратил половину дня, чтобы прогуляться по  южной
дороге, разыскать и осмотреть обитель почтенного Неджеса, а также наметить
пути неизбежной ретирады. В Шандарате имелись трое врат, от коих  шли  три
главные дороги - Гирканская, Туранская и Бритунская, пересеченные Окружным
трактом,  что  охватывал  полукольцом  городскую   стену.   По   северной,
Гирканской, он прибыл в город вместе с Фаралом,  и  этот  почти  безлюдный
путь, используемый, в основном, для переброски войск  к  границе,  его  не
интересовал. Южная дорога, Туранская,  была  куда  более  перспективной  -
оживленная торговая артерия, что тянулась через степи и полупустыни  вдоль
побережья Вилайета  до  самого  Султанапура,  крупного  имперского  порта.
Обобрав Неджеса и прихватив на его конюшне доброго жеребца, Конан  мог  за
ночь изрядно оторваться от преследователей, свернув либо на юг, к Заморе и
городу воров Аренджуну, либо на запад, в  сторону  родной  Киммерии.  Этой
второй  возможностью  не  стоило   пренебрегать,   ибо   западный   тракт,
Бритунский, вел к перевалам через Кезанкийские горы и проходил вначале  по
пустынным местам, а затем по довольно  лесистым  предгорьям,  предлагавшим
массу возможностей запутать след и уйти от  погони.  Однако,  избрав  этот
путь, Конан был бы вынужден отправиться домой или пробираться  в  Аренджун
сквозь глухие чащи, по холмам и горам.
     Пока что он не  пришел  к  определенному  решению,  а  лишь  осмотрел
издалека невысокую ограду поместья Неджеса, столетние дубы,  возвышавшиеся
над ней, и дворцовую террасу, видневшуюся меж толстенных  темных  стволов.
Никаких препятствий для  неожиданного  ночного  визита  он  не  обнаружил.
Перемахнуть  через   решетку,   затаиться   среди   деревьев,   подождать,
приглядеться и рвануть к  окнам,  выходящим  на  галерею,  -  например,  к
угловому, которое сейчас было полуоткрыто... Конан не сомневался, что  его
воровской инструмент легко совладает с любой защелкой или засовом  -  если
там были засовы. К тому же, он мог рассчитывать на помощь Шеймиса.
     Дело казалось несложным.  Правда,  прогуливаясь  по  обочине  дороги,
киммериец расслышал вой целой своры псов, зубастых шандаратских  мастафов,
способных перегрызть горло самому крупному волку за время пяти вдохов.  Но
их разводили не для охоты на волков, медведей  или  других  хищников;  эти
собаки натаскивались на человека и несли сторожевую  службу.  Использовали
мастафов  и  в  войске  -  для  уничтожения  мелких   отрядов   гирканцев.
Длинноногие и неутомимые псы могли загнать любую лошадь.
     Конан, тем не менее,  их  не  опасался,  рассчитывая,  что  мастафами
займется  Шеймис.  Оглядев  усадьбу  почтенного  Неджеса,  он  повернул  к
городским воротам, усиленно размышляя о том, где же  находится  комната  с
заветными ларцами - та самая, о которой рассказывал рыжий Глах.  Вероятно,
наверху, решил он, где-нибудь рядом с  хозяйской  спальней...  И  в  ночь,
когда туда будет нанесен визит,  хозяину,  почтенному  Неджесу,  лучше  бы
спать покрепче...  иначе,  вместе  с  самоцветами,  он  может  лишиться  и
головы...
     Однако все эти раздумья были делом вчерашним;  сегодняшней  же  ночью
Конан стоял у стены, окружавшей задний двор меняльного  заведения  Хеолота
Дастры. Проникнуть в его лавку с улицы было сложнее, ибо у двери в  темное
время горели масляные лампы, да и сама  эта  дверь  выглядела  чрезвычайно
внушительно - тяжелая, собранная из дубовых досок,  скрепленных  железными
полосами. Впрочем, дверь со двора могла оказаться столь же  непроницаемой,
но киммериец рассчитывал, что она распахнется перед ним сама собой.
     Он повернул голову влево и, едва шевеля губами, спросил:
     - Видишь что-нибудь, Шеймис?
     - Видеть - не то слово,  мой  господин,  -  раздался  тонкий  голосок
демона. - Я ощущаю... да, ощущаю - с помощью чувств, которые вы, люди,  не
можете и представить. Они, эти чувства...
     - Перестань болтать и принимайся за дело,  -  прервал  его  Конан.  -
Сколько их там?
     Сумеречный дух уцепился крохотными ручками за свою сетку и  расправил
крылышки. Сетка закачалась, жесткий конец крыла царапнул щеку Конана, и он
поморщился.
     - Во дворе никого, - доложил Шеймис.  -  В  доме...  в  доме  человек
восемь... или десять... или двенадцать... - произнес он нерешительно.
     - Восемь  или  двенадцать?  Большая  разница,  приятель!  Попробуй-ка
определить поточнее.
     - Хмм... м-да... - Крылья демона затрепетали; запах пота, ударивший в
нос Конану, свидетельствовал, что Шеймис старается изо всех сил.
     - Может,  проще  тебе  слетать,  взглянуть?  -  язвительно  предложил
киммериец.
     - Ах, хозяин!.. - В тонком голоске слышалась укоризна. - Я уж  забыл,
когда в последний раз поднимался в воздух... во всяком  случае,  это  было
задолго до того, как недруги засадили меня в горшок. Увы! Я слишком стар и
слаб, чтобы...
     - Ладно, прекрати нытье! Что ты ви... -  Конан  запнулся,  -  я  хочу
сказать - ощущаешь?
     - Большая комната, - загробным тоном произнес демон, - в ней -  люди.
С оружием! Шестеро или семеро... может, и больше... Слева и справа от  нее
- коридоры, проходы,  комнаты  поменьше...  Там  тоже  люди...  немного...
четверо или пятеро... Все спят.
     - Вот это дело, - киммериец ухмыльнулся  в  темноте.  -  Выходит,  ты
можешь работать, когда надо! - он медленно и бесшумно двинулся по дорожке,
шепча под нос: - Большая комната - это лавка, и в ней немедийцы-охранники,
про которых толковал рыжий пройдоха...  только  их  куда  больше,  чем  он
говорил... Ну  да  ладно!  Со  всеми  кучей  и  разделаемся...  А  кто  же
остальные? Те, что спят? Меняла и его челядь, так?
     - Скорее всего, хозяин, - прошелестел у самого уха голосок Шеймиса. -
Один храпит слева от бодрствующих, в комнате  побогаче,  остальные  ночуют
справа... там я, вроде бы, различаю кухню... Еще есть подвал.
     - Подвал? - переспросил Конан заинтересованно. - И что в нем?
     - Трудно определить, хозяин...  Но  в  него  мы  залезть  не  успеем.
Слишком мало времени.
     Кусты кончились,  и  Конан  свернул  к  дому,  ориентируясь  на  едва
заметный свет, мелькавший в узких окнах. Двигался он по-прежнему бесшумно,
с величайшей осторожностью занося ногу  вперед  и  опуская  ее  на  землю,
словно хрустальную чашу. В такой темноте он мог наткнуться на  камень  или
кучу мусора, упасть и наделать шума, что означало бы конец всех планов. Он
должен был соблюдать полную тишину - если не хотел сцепиться с немедийцами
и городской стражей, которая непременно явится на грохот драки.
     Шагая  на  цыпочках  сквозь  чернильный  мрак,  Конан   размышлял   о
собственном везении. Какая удача, что у этого менялы нет псов! Или  Шеймис
сумел бы справиться и с ними, и с людьми? Кто знает! Когда имеешь  дело  с
этим недоноском, нельзя быть уверенным ни в чем...
     Собаки, продолжал думать киммериец. Почему же Хеолот не держит  псов?
Больше доверяет  своим  немедийцам?  Странно...  А  вот  почтенный  Неджес
предпочитает собак,  клыкастых  мастафов...  Смешные  люди!  Ни  псам,  ни
охранникам нельзя вверять свои богатства, свою безопасность и свою  жизнь!
Человек должен полагаться лишь на себя самого, на свой меч и кулак!  Этому
учил Конана отец,  и  это  же  говорили  ему  старейшины  племени,  воины,
прошедшие от киммерийских гор до ледяной тундры Ванахейма и жарких пустынь
юга. Только меч и собственный кулак! Ростовщик Хеолот  и  вельможа  Неджес
забыли об этом - или никогда не задумывались о  сей  простой  истине  -  и
теперь поплатятся за свою доверчивость! Один раньше, другой позже...
     Приблизившись к дому,  Конан  слился  с  каменной  стеной.  Она  была
теплой, нагретой за день солнцем и еще не успевшей  остыть;  она  казалась
такой  прочной  и  надежной,  но  тот,  кто  обладал  силой,  хитростью  и
упорством,  мог  проникнуть  к  сокровищам,  находившимся  под  ее  зыбкой
защитой.
     Киммериец подобрался к окну - узкому, похожему на бойницу; пролезть в
него смогла бы разве  кошка,  да  и  то  не  слишком  раскормленная.  Окно
находилось слева от двери, такой же капитальной, как и  та,  что  вела  на
улицу;  в  слабом  свете,  падавшем  сквозь  оконную  щель,  он  ухитрился
разглядеть дубовые доски, часто перехваченные железными накладками. Справа
от двери находилась  еще  одна  бойница  и,  если  не  считать  этих  двух
отверстий, стена строения, выходившая во двор, казалась совершенно глухой.
Может быть, в ней имелись и другие окна, сейчас плотно закрытые  ставнями,
но Конан не мог обнаружить их в темноте.
     Он осторожно заглянул в бойницу. Там была комната, довольно большая и
квадратная, перегороженная посередине прочной железной  решеткой,  которая
шла от пола до потолка. Дверца, вделанная в решетку и  сейчас  распахнутая
настежь, длинный узкий стол рядом с ней и  второй,  побольше,  у  стены...
Пожалуй, кроме этого там ничего и не было. За  большим  столом  на  лавках
расположились восемь дюжих мужчин в кольчугах  и  шлемах,  с  кинжалами  у
поясов; их мечи и топоры стояли прислоненные к стене. На полу  лежали  три
арбалета.
     Где же сундуки? Неужели меняла прятал их на  ночь  в  подвале?  Конан
скосил глаза в одну сторону, потом - в другую.  Позиция  у  него  была  не
слишком удобной: он мог отчетливо рассмотреть стол по ту сторону  решетки,
за которым расположились охранники, столик поменьше и поближе к  нему  (за
ним,  вероятно,  сидел  ростовщик,  совершая  свои   финансовые   сделки),
противоположную стену с наружной дверью, заложенной засовом, и  две  стены
слева и справа - в них тоже имелись двери, что  вели,  очевидно,  в  жилые
комнаты. Если в лавке и находились сундуки со  звонкой  монетой,  то  было
совершенно ясно, что стояли они как раз у той каменной  преграды,  к  коей
прижимался сейчас киммериец.
     Он оторвался от окна и недовольно пробормотал:
     - Ничего не видно, клянусь Кромом! Проклятье!  Есть  там  золото  или
нет?
     - Не беспокойся, хозяин, - пропищал у самого уха  тонкий  голосок.  -
Есть, я чую! Но не слишком много. По левую сторону от двери  пять  больших
ларцов, но все с серебром, а по правую...  -  Шеймис  примолк,  словно  бы
вслушиваясь, - да, по правую - только один сундучок, с золотом. Небольшой,
как мне кажется.
     - Какого размера?
     - Трудно сказать... Ну, примерно две пяди в высоту.
     - Этого хватит, - буркнул Конан. - Давай, Шеймис, приступай  к  делу.
Спусти штаны с этих немедийцев.
     - Для это мне надо видеть их, - прошелестел демон. - Видеть  глазами,
а не только ощущать. Поднеси-ка меня к окну, хозяин.
     Киммериец снова приник к узкой щели, чувствуя, как Шеймис трепыхается
на его плече, царапая кожу крохотными коготками. Что-то защекотало щеку  -
видно, демон сводил и разводил свои крылья, творя магические пассы.
     Но пока стражи пребывали в добром  здравии  и  отличном  расположении
духа. Крепкие мужчины, все - от тридцати до  сорока,  и,  видать,  опытные
бойцы.  Конан  определил  это  по  нарочитой  небрежности   движений,   по
внушительным бицепсам, вздувавшимся при каждом  жесте,  по  той  привычной
готовности, что читалась в их  глазах.  Они  словно  не  замечали  тяжести
кольчуг и  шлемов  -  привычка,  выработанная  долгими  годами  солдатской
службы;  вероятно,  эти  бойцы  сносили  немало  сапог  под   немедийскими
знаменами. Конан, чуть заметно покачав  головой,  признал  про  себя,  что
стычка с такими  головорезами  могла  бы  закончиться  для  него  крупными
неприятностями.  А  ведь  у  них  еще  и  арбалеты!  Этот  рыжий  ублюдок,
незадачливый игрок, знал,  куда  его  послать!  Он  дал  себе  слово,  что
непременно рассчитается с Глахом.
     Двое из немедийцев дремали, не снимая  шлемов  и  опустив  головы  на
скрещенные руки; остальные метали кости, изредка прикладываясь к  большому
кувшину, стоявшему на полу. В нем, конечно,  было  пиво;  вряд  ли  Хеолот
снабжал своих охранников дорогим вином, да еще во время дежурства.
     - Ну, что там у тебя? - чуть слышно шепнул Конан, повернувшись  лицом
к демону.
     - Погоди, хозяин, не торопись,  -  пробормотал  тот.  -  Работенка-то
непростая... все же их восемь, а не один, как  там,  на  берегу...  Сейчас
я...
     Внезапно киммериец ощутил резкое зловоние, и тут же  люди  за  столом
беспокойно зашевелились. Двое дремавших тоже подняли головы.
     - Ага! Проняло! - пискнул демон, продолжая свои пассы.
     Охранники тем временем переглядывались, ерзали на лавках  и  скрипели
кольчугами. Один встал; другой, с недоуменным выражением  на  лице,  начал
потирать живот.
     - Пиво, что ли, сегодня несвежее... - пробормотал он.
     - Или свинина, что подали  вечером,  -  добавил  стоявший.  -  Кормят
всяким дерьмом...
     - Клянусь светом Митры, наш хозяин - изрядный скупердяй,  -  произнес
детина в шлеме с серебряными насечками - видно, старший среди  охранников.
- Договаривались, что жратва будет самой наилучшей, а выходит...
     - Выходит, с нее аж брюхо пучит! - воскликнул еще один из  доблестных
воинов, торопливо поднимаясь и расстегивая ремень.
     Конан почувствовал, как Шеймис затанцевал у него на плече.
     - Проняло! Проняло! Проняло! То ли еще будет!
     -  Сколько  у  меня  времени?  -  спросил  киммериец,  наблюдая,  как
охранники торопливо вскакивают, отодвигая лавки.
     - Ну, добраться до сундука ты успеешь и вскрыть  его  тоже.  А  потом
выскакивай на улицу и уноси ноги, - посоветовал  сумеречный  дух.  -  Могу
обещать, что в эту ночь наши друзья испытают некую  слабость  в  членах...
словом, им будет не до погони.
     - Годится, - произнес Конан, прижимаясь к стене у самой двери. Теперь
он не видел стражей, но, судя по топоту и сдержанным проклятьям,  их  и  в
самом деле проняло. Однако  шума  они  производили  немного,  и  киммериец
полагал, что Дастра и его слуги не проснутся.
     Дверь распахнулась, больно задев его по плечу;  немедийцы  вывалились
во двор и поспешно затрусили  в  самый  дальний  угол.  Один  из  них  нес
масляную лампу, прочие дрожащими руками придерживали штаны; видно, им было
совсем невтерпеж.
     Итак, фокус удался! Та же самая  штука,  которую  Шеймис  сотворил  с
вожаком пиратов! Конан довольно ухмыльнулся, провожая взглядом удалявшийся
огонек. Пусть сумеречный дух не мог испепелить его врагов на месте, однако
кой на что он все же был способен! Уже не в первый раз киммериец подумал о
том, что демоническая природа Шеймиса все-таки  дает  себя  знать:  мелкие
пакости выходили у него совсем неплохо.
     Подождав, пока кусты скроют огонек светильника, Конан вытащил  коготь
Нергала и на цыпочках проскользнул в комнату.



                                5. ПЛЕННИК

     Прижавшись к шершавому древесному стволу,  посланец  закрыл  глаза  и
сосредоточился. Он знал,  что  никто  не  сумеет  разглядеть  его  тут,  у
могучего дуба на обочине дороги; в темноте серый плащ сливался с корой,  и
аура Силы, защитный  полог,  прикрывавший  застывшую  у  огромного  дерева
фигуру, делала ее невидимой для любых глаз - людских ли, звериных. От дуба
тянуло  приятным  теплом;  его  раскидистая  крона  впитывала   астральную
энергию, струившийся с небес дар благого  бога,  которым  зеленый  исполин
щедро делился с человеком. Сильное и доброе дерево не отказывало в  помощи
никому, но лишь немногие знали, как  эту  помощь  взять  и  каким  образом
использовать.
     Какая  удача,  что  здесь  росли  дубы!  Это   вселяло   в   посланца
уверенность, словно за ним надвигалась целая рать бойцов, готовых обнажить
клинки по первому слову  команды.  Впрочем,  он  полагал,  что  и  сам  бы
справился с колдуном - другое дело, удалось ли бы ему выйти живым из этого
единоборства.
     Последние  дни  чародей  казался  неспокойным.  При  первом  контакте
посланец ощутил исходящую от него злобную мощь, уверенность в своих силах,
мрачное торжество; теперь же маг  будто  бы  получил  предостережение.  От
кого? Кому сие ведомо... Странствующие по миру Ученики имели свои секреты,
и свои тайны были у колдунов Черного Круга... Во всяком  случае,  посланец
знал, что враг догадывается о  его  присутствии.  И  хотя  Неджес  не  мог
выследить Ученика и напасть первым,  злой  колдун  чувствовал,  что  некто
намеревается положить конец его делам и самой его жизни.
     Это осложняло задачу. При неожиданном ударе имелось несравнимо больше
шансов на успех, и схватка была бы короткой;  теперь  же  придется  ломать
мощную магическую  защиту.  Если  придумать  какую-то  хитрость...  как-то
отвлечь колдуна... да, это бы помогло!  Но  хищник,  за  которым  охотился
посланец, все время  был  настороже  и  скалил  клыки,  едва  почувствовав
касание чуждой силы. Матерый зверь! Из ближних самого Тот-Амона! Тем более
почетным казалось уничтожить его, обратить во прах, швырнуть беспомощным и
бездыханным к сияющим стопам Митры.
     Под  сомкнутыми  веками  прижавшегося  к  стволу  человека  неспешной
чередой текли  картины:  бесплодная  пустыня,  обрезанная  стеной  горного
хребта;  гигантский  округлый  конус  потухшего  вулкана;  террасы  у  его
подножья - на одной из них зеленеет сад... Потом перед ним возникло  сухое
старческое лицо, словно вырезанное из темного дерева, и он услышал  голос:
"Рази, Серый! Рази!"
     Учитель... Он  всем  давал  новые  имена,  странные  клички  -  Утес,
Арбалет, Клинок, Малыш... его вот прозвал Серым, определив  носить  одежду
того же цвета... Почему? Был ли в том некий тайный смысл? Безусловно -  но
не в самом прозвище, а в том, что  оно  заменяло  прежнее  имя.  Вероятно,
наставник хотел подчеркнуть, что жизнь любого его Ученика словно  делилась
на две части - до того, как тот являлся к нему, и  после...  После,  когда
Ученик постигал Искусство и давал Клятву.
     Сквозь привычное полузабытье транса  посланец  вновь  услышал  резкий
голос, похожий на клекот хищной птицы:  "Рази,  Серый!  Рази!"  -  и  едва
заметно усмехнулся. Нет, почтенный наставник, разить еще нельзя! Рано!  Не
ты ли  учил:  семижды  примерься,  один  раз  ударь?  И  в  данном  случае
примеряться следовало с особым тщанием: противник был силен. Это не  кучка
полупьяных солдат  и  не  шайка  разбойников,  решивших  пощупать  кошелек
одинокого путника! С теми разговор короткий - два-три удара мечом и  пинок
под зад на прощанье...
     Он почувствовал, как Сила начинает пульсировать в  кончиках  пальцев,
стремясь вырваться  наружу  беззвучной  ослепительной  молнией,  пронизать
прохладный  ночной  воздух,  разнести  каменную   стену   дома   напротив,
обрушиться на врага, поразить, сокрушить, сжечь... Нет,  сказал  он  себе,
никаких необдуманных атак, никаких ударов; только разведка,  осторожная  и
деликатная. Он даже скрестил руки на груди, чтобы не выбросить их вперед в
привычном боевом приеме, превращающем накопленную Силу в разящий клинок, в
острие смертоносного копья... Утихомирив бушующую внутри мощь,  он  слегка
развел локти в стороны, сложив ладони чашечкой перед грудью.
     Тонкий,  едва  ощутимый  жгут,  в  котором  мягко  переливалась  Сила
светоносного Митры, коснулся разума колдуна.  Конечно,  тот  не  спал;  и,
конечно, был готов к отражению атаки. Теперь посланец ощущал все  жилистое
крепкое тело врага, застывшего на  ложе;  мышцы  казались  расслабленными,
дыхание - спокойным и мерным, но некая часть сознания бодрствовала,  несла
караул, словно  сторожевой  пес.  Там  клубилось  нечто  темное,  неясное,
смутное - паутина защитных заклинаний, которую малейший признак  опасности
мог привести в движение, превратив  вначале  в  непроницаемый  панцирь,  а
затем - в молниеносный ответный выпад.
     Посланец глубоко вздохнул, и, вместе с хлынувшим в  легкие  воздухом,
невидимая и неощутимая нить Силы втянулась в  его  ладони,  растеклась  по
телу, разлилась неудержимым океанским приливом, заставляя  стиснуть  зубы.
Он соединил ладони, вытянул руки вниз и в сторону;  мгновенный  фиолетовый
проблеск разорвал мрак, длинная искра ударила в землю и исчезла. Человек в
сером плаще покачнулся, словно  гася  отдачу,  несколько  мгновений  стоял
неподвижно, потом  присел,  массируя  виски.  Резкий  выброс  Силы  всегда
отзывался  недолгой  слабостью  и  головной  болью;  впрочем,  она  быстро
проходила.
     Когда взошла луна, посланец уже шагал по обочине дороги,  направляясь
в свое укрытие. Разведка удалась, и он был доволен; если колдун  и  почуял
нечто, то лишь самую неопределенную и смутную угрозу. Пусть! Пусть  знает,
что находится под  неусыпным  наблюдением,  пусть  истощает  свою  мощь  в
попытках защититься или нанести  удар  вслепую;  пусть  скрипит  зубами  в
бессильной злости. Свет Митры поразит его! И этот город  на  берегу  моря,
эта страна не будут отданы Сету, Порождению Тьмы!
     Клянусь Вечными Звездами, - подумал посланник, - и в мире, и  в  этой
земле и так достаточно горя... без того, что приносит  поклонение  злобным
богам.  Люди  пускают  кровь  друг  другу  по   любому   поводу...   жгут,
прелюбодействуют, грабят, убивают... хватают детей, юных дев и  мальчишек,
обращая их в рабство... Так могло случиться и с этим парнем,  киммерийцем,
едва не угодившим в гиперборейский плен...
     Он принялся вспоминать об их встрече и  недолгом  пути  в  город,  по
пустынной дороге, тянувшейся вдоль взморья. Дикий киммерийский волчонок...
Нет, волк-подросток, готовый запустить зубы в горло любому, чтоб  доказать
свое превосходство... Безусловно, жаждет золота,  власти,  женщин  -  всех
мирских благ, о которых мечтает любой молокосос, едва  научившийся  махать
мечом... Варвар! Северный варвар, коему юг мнится чашей сладкого вина, что
сама просится к губам...
     И  все  же  было  в  этом  черноволосом  синеглазом  мальчишке  нечто
необычное.  Какая-то  необузданная  и  дикая  сила,   первозданная   мощь,
заставляющая вспомнить о Первосотворенных гигантах, детях великого  Митры,
что  сейчас,  если  верить  сказкам,  поддерживали  земную  твердь  своими
могучими плечами... Да, этот парень был варваром, жестоким  и  жадным,  но
лишь  всеведущие  боги  могли  предвидеть,  что  вылепит  из  него  жизнь.
Возможно, ему, как  тем  гигантам  из  легенд,  тоже  предстояло  свершить
великое, подставив спину под безмерную тяжесть  земную...  или  расколоть,
растоптать твердыню зла, железной рукой сдавить горло Древнего Змея...
     Посланец не мог ответить на эти вопросы, ибо, несмотря на многие свои
таланты и умения, даром предвидения не обладал. Ему, однако, казалось, что
Учителю было  бы  любопытно  взглянуть  на  мальчишку;  старый  наставник,
обучавший Великому Искусству Убивать, сумел бы разобраться в том, что  для
самого посланца оставалось неясным намеком, смутной аурой  грядущего,  что
окружала киммерийского волчонка. Тем более, что аура эта  была  затуманена
некими чуждыми испарениями магического свойства, принадлежавшими отнюдь не
юному варвару. Их посланец выделил и опознал без труда  при  самой  первой
встрече; и сейчас, шагая по темной и безлюдной Туранской дороге, он  вновь
подумал: что за нечисть привязалась к пареньку?
     Этот вопрос требовал изучения  и,  вероятно,  самых  экстраординарных
мер. Что ж, вскоре главная миссия будет завершена,  и  тогда  можно  будет
уделить внимание странному спутнику молодого киммерийца. Разумеется,  если
они снова увидят друг друга, и  если  парень  за  эти  дни  не  влипнет  в
какие-нибудь неприятности. Город полнился  слухами  о  дерзком  ограблении
ростовщика Хеолота Дастры, случившемся прошлой ночью, и посланец почти  не
сомневался, чьих рук это дело.


     Ночной визит в лавку менялы оказался вполне удачным: вскрыв небольшой
сундучок с золотом, Конан взял пару сотен монет. Тут были  и  шандаратские
динарии, и полновесные туранские диски размером с ноготь большого  пальца,
и  мелкие,  похожие  на  рыбью  чешую  иранистанские   халлы,   и   марки,
отчеканенные в Аквилонии, Немедии, Офире и десятке иных стран. Выскочив на
улицу с добычей, юноша нырнул в ближайший темный переулок и  направился  к
северной городской стене. Он понимал,  что  возвращаться  в  гостиницу  не
стоит; рыжий Глах  мог  не  сдержать  обета  молчания,  если  жажда  мести
перевесит страх перед мечом киммерийца.
     А посему  Конан  перелез  через  стену  и  зашагал  к  свалке.  Стены
Шандарата были довольно высоки, и ему вновь пришлось пустить в ход веревку
с крюком; зато теперь он нимало не беспокоился  о  стражах,  торчавших  на
ближайших  башнях.  После  некоторых  усилий   со   стороны   Шеймиса   им
понадобилось сойти вниз - и так срочно, что  копья  и  щиты  были  брошены
прямо у парапетов.
     Свалка, лежавшая  меж  Гирканской  и  Бритунской  дорогами,  являлась
идеальным  убежищем.  На  протяжении  веков  Шандарат,  город  богатый   и
приверженный к аккуратности, вывозил сюда весь мусор  и  отбросы  -  битую
посуду  и  черепицу,  старую  одежду,  ломаную  мебель,  негодные   доски,
протертые до дыр ковры, отслужившие свой срок  циновки,  корзины,  телеги,
седла, занавески, горшки, конскую сбрую, пивные бочки,  лопнувшие  канаты,
стружку и древесную кору с верфей. Здесь почти не имелось  старых  изделий
из металла - медь и железо были слишком дороги, чтобы выбрасывать  их  без
толку - зато окрестные кузнецы,  стеклодувы  и  гончары  обильно  удобряли
свалку шлаком. Бурые холмы плотно слежавшейся гари высились  по  всему  ее
периметру, и в них откапывали себе убежища те, кто не ужился за городскими
стенами.
     Да, Шандарат выплескивал на эту огромную помойку не только прогнившее
дерево, рваное тряпье и прогоревший шлак, но и  человеческие  отбросы.  До
поры до времени этих отверженных никто не трогал; они ютились в пещерах, в
норах и хижинах, выстроенных из подручного хлама, побирались  у  городских
ворот, среди окрестных крестьян или промышляли на  морском  берегу.  Но  с
пришествием  в  Шандарат  почтенного  Неджеса  порядки  изменились:  часть
обитателей свалки отловили, вывезли на Обглоданный остров,  и  что  там  с
ними сталось, никто не знал.
     Не тронули лишь самых  жалких  людишек,  ветхих  стариков  и  старух,
увечных да юродивых - то есть тех, кто не мог ни воровать, ни, тем  более,
грабить, и не представлял  опасности  для  благочинного  Шандарата  и  его
торговых гостей. Среди подобной публики Конан смотрелся бы белой  вороной,
но он не афишировал свое  присутствие  в  местной  клоаке;  добравшись  до
заранее облюбованной норы, киммериец нырнул в нее и загородил вход толстой
доской.
     В крохотной пещерке нельзя было встать во весь  рост.  Скорчившись  в
три погибели, юноша отстегнул меч и снял сапоги; потом, раскрыв котомку  с
припасами и  пожитками,  вытащил  из  нее  кошель  с  Глаховым  золотом  и
пересыпал  его  в  мешок,  к  награбленному  у  Хеодата.   Он   улыбнулся,
прислушиваясь, как монеты с тихим звоном здороваются  друг  с  другом,  и,
положив мешок под голову,  вытянулся  на  полу  из  плотно  утрамбованного
шлака. Шеймису было велено бдеть и сторожить; засим Конан закрыл  глаза  и
погрузился в сон.
     Утром он перекусил куском вяленого мяса с сухарями, нехитрой  снедью,
прихваченной из харчевни; следом за пищей  отправилось  пиво,  сотворенное
Шеймисом. Юный киммериец выхлебал его  из  глиняной  кружки,  стараясь  не
дышать - напиток был прогорклым, вонючим и больше походил на  застоявшуюся
морскую воду. Однако он ничем не  выдал  своего  неудовольствия:  в  конце
концов,  сумеречный   дух   прошлой   ночью   представил   самые   весомые
доказательства своей  полезности,  расстроив  желудки  сразу  у  восьмерых
здоровенных стражей Хеолотовых богатств.
     Наевшись, Конан запустил руку в мешок, погрузил пальцы в груду монет,
потом стиснул их в кулак, чувствуя, как ребра золотых дисков  врезаются  в
кожу. Такое богатство! Подобного у него не было  никогда!  Нет,  не  нищим
попрошайкой явится он в  Аренджун!  Или,  быть  может,  лучше  отправиться
домой, к киммерийским кострам? Его добыча  велика  и  достойна  настоящего
воина!
     Последнее казалось ему самым важным. Деньги сами  по  себе  мало  что
значили для него; он не был алчен и не испытывал преклонения  перед  этими
желтыми   сверкающими   кругляшами   с   профилями   великих   владык,   с
геральдическими орлами, змеями и драконами. Гораздо  больше  его  занимали
блага, которые можно было на них купить: хорошее оружие, добрый конь, пища
и вино, женщины... Но даже это не являлось главным, ибо оружие, коня и еду
он предпочел бы своровать или отнять  -  точно  так  же,  как  отнял  кучу
золота, в которой сейчас  тонула  его  рука.  Основным  же  было  то,  что
драгоценная добыча служила весомым доказательством его способностей.
     Он _м_о_ж_е_т_!
     У него достало хитрости и ума, чтобы придумать план, хватило ловкости
и отваги, чтобы довести его до конца! Конечно, не без помощи Шеймиса -  но
разве не он, Конан, придумал, как  использовать  этого  демона-неудачника?
Этого недоумка, это ничтожество,  способное  сотворить  лишь  сухую  корку
хлеба, прогорклое пиво да саблю, что  ломается  при  первом  же  настоящем
ударе?
     Горделивые мысли внезапно вызвали у него чувство неловкости  и  вины.
Не стоит так думать о несчастном демоне, решил он; ведь Шеймис не виноват,
что какие-то неведомые враги запихнули его в горшок, заточив на  века  или
тысячелетия. Подумать только, какая уйма времени! За такой срок можно было
позабыть собственное имя, а не одни лишь колдовские чары!
     Распластавшись на животе, Конан выглянул из своего убежища, убедился,
что снаружи все спокойно, и сказал:
     - Ну-ка,  Шеймис,  сотвори  мне  еще  кружечку  пивца!  Что-то  жажда
замучила.
     Демон, вновь принявший свой нормальный вид, радостно встрепенулся.
     - Сейчас, хозяин! Значит, пиво мое пришлось тебе по вкусу?
     Конан кивнул головой, надеясь, что на его лице не  выразилось  явного
отвращения. Получив кружку, он отхлебнул пару глотков и произнес:
     - Отличное пойло! Наверное, сидя в горшке, ты то и дело прикладывался
к пиву да вину, а? Ведь других развлечений там не было?
     - Нет, мой господин, - произнес дух сумерек  с  глубоким  вздохом,  -
развлечений там действительно не имелось... Но мы, демоны, не нуждаемся  в
вине и пище - во всяком случае, большинство из  нас.  Так  что  и  в  этом
удовольствии мне было отказано.
     Они помолчали, затем Конан спросил:
     - Чем же ты занимался в своей темнице? Ведь ты провел в  ней  столько
лет, что впору рехнуться!
     Шеймис огладил тощей лапкой череп, пощупал усы.
     - Духи не  могут  лишиться  разума  подобно  вам,  людям;  мы  просто
развоплощаемся, таем, растворяясь  в  астрале.  Что  же  до  того,  чем  я
занимался, хозяин... - Он снова потер лоб, словно бы вспоминая.  -  Говоря
по правде, я спал. Спал, открывая глаза раз  в  год  или  в  столетие,  не
знаю... глядел на стеклянные стены, окружавшие меня сверху, снизу, со всех
сторон, и опять засыпал... Клянусь древними богами Ночи и Дня, больше  там
нечего было делать!
     - И что тебе снилось?
     Крысиная мордочка демона приняла мечтательное выражение.
     - Ах, мой господин! Иногда я превращался в могучего духа,  повелителя
стихий, одаренного многими умениями... Я парил в воздухе,  поднимаясь  все
выше и выше, к бесконечному астралу,  к  подножию  трона  самого  светлого
Митры... Случалось мне превращаться в странное существо, безмерно огромное
и сильное, подпирающее спиной некую тяжесть - столь же  безмерную,  как  и
дарованная ему сила... Но я гордился тем, что не уступаю этой ноше  ни  на
волос! Я был гигантом, на чьих плечах покоится мир... - Шеймис  задумался,
полуприкрыв глаза. - Но больше всего, мой юный хозяин, я любил другие сны,
- внезапно произнес он. - Известно ли тебе, что древнее море, из коего  ты
выловил меня, на севере упирается в подножия гор?
     Конан молча пожал плечами. Киммерийцы не ходили в набеги  на  крайний
север моря Вилайет; кому интересны стылые воды, безлюдная тундра и ледяные
пустыни? Те, кто хотел охладить жар среди снегов, могли воевать  с  ванами
или гиперборейцами.
     - Так вот, - продолжал Шеймис, задумчиво подняв глаза  к  потолку,  -
там серые волны плещут на серые  камни,  горные  вершины  подпирают  серое
небо, там моросит серый дождь или падают с неба мокрые снежные хлопья...
     - Должно быть, препаршивое местечко, - заметил Конан.
     - О, нет, мой господин! Я жил в тех краях и не  знаю  места  лучше...
Скалы, море и дождь... неяркий свет...  прохлада,  тишина,  покой...  лишь
волны шуршат у берега... Ах, как я хотел бы вернуться туда!
     - Так возвращайся, -  великодушно  предложил  киммериец.  -  Ты  свое
отработал, - протянув руку к мешку, он позвенел монетами.
     - Увы, хозяин! - на физиономии Шеймиса появилась жалобная гримаса.  -
Я же объяснял, что не могу покинуть тебя! Ни по своей, ни по  твоей  воле!
Пока смерть нас не разлучит!
     - Это чья же смерть? -  Конан  нахмурился;  такие  разговоры  ему  не
нравились.
     - Твоя, разумеется! Хоть я и стар, но проживу  еще  немало  столетий,
тогда как ты, эфемерное человеческое существо,  обречен  скорой  гибели  и
тлену.
     Глаза юноши сузились, и он  метнул  на  духа  сумерек  подозрительный
взгляд.
     - А ты не попытаешься приблизить эту гибель и тлен? А, приятель?
     -  Почему  ты  так  решил,  хозяин?  -  Вид  у  Шеймиса   был   самый
оскорбленный.
     - Ну... Ты ведь тогда освободишься, верно?
     - Да будет тебе  ведомо,  что  находящийся  в  услужении  дух  обязан
всемерно заботиться о своем господине! - торжественно провозгласил Шеймис.
- Если же он своими действиями, равно как и советами, ускорит его  смерть,
то будет проклят и немедленно развоплощен!
     - Кем? - поинтересовался Конан, желавший иметь полную  определенность
в таком важном вопросе.
     - Найдутся и стражи недремлющие, и силы великие,  -  ответил  Шеймис,
вновь вскидывая глаза вверх. - Митра, великий и мудрый, все видит!
     - Митра? Ха! Не ты ли говорил, что сумеречные духи не  имеют  к  нему
никакого отношения?
     - Не совсем так, хозяин. Митра не дозволил нам черпать  из  источника
его Силы, но покарать... да, покарать он может! Любого и каждого!
     - Хмм... - Конан уставился на демона; какая-то новая  мысль  зрела  у
него в голове. - Значит, Митра не желает делиться с  вами  своей  силой...
Ну, хорошо! А кому же тогда он готов ее даровать? Белым магам, что ли?
     - Кому ведомы пути Великого и что я могу  сказать  тебе  о  них!  Тем
более, что белых  магов  я  не  встречал...  Но,  полагаю,  не  только  им
благоволит Митра. Вспомни-ка о человеке, с которым мы пришли в сей город!
     - Об этом Фарале?
     - Да. Он никакой не колдун, однако может творить чудеса.
     - Верно, - согласился Конан, вспомнив, с  какой  легкостью  аквилонец
уложил шестерых дюжих пиратов. А золото,  новенькие  динарии,  извлеченные
прямо  из  воздуха!  На  миг  он  подумал  о  том,  не  отправиться  ли  к
таинственному наставнику, обучающему столь  полезным  вещам,  но  тут  его
глаза скользнули  по  мешку  с  монетами,  и  Конан  отрицательно  покачал
головой.  Нет!  Жизнь  длинна,  и  когда-нибудь  он   найдет   Учителя   -
когда-нибудь, но не сейчас! Сейчас его дорога лежит в Киммерию! А оттуда -
в страну проклятых гиперборейцев! Или в Аренджун? Он не мог сказать  этого
с полной определенностью.
     Но до  окончательного  решения  надо  было  наведаться  к  почтенному
Неджесу, пошарить в его ларцах. Конан не собирался торчать на шандаратской
свалке до  скончания  веков  и  счел,  что  может  нанести  визит  первому
советнику нынешней же ночью. Выглянув из своей норы, он обнаружил, что  за
разговорами полдень уже незаметно миновал, но до вечера еще далеко.  Самое
время вздремнуть перед ночным делом! Пошарив в торбе, юноша вытащил  кусок
мяса, сжевал его и, поморщившись, запил пивом; потом вытянулся на  жестком
неровном полу и уснул.
     Когда в небе загорелись первые звезды, Шеймис растолкал хозяина.  Они
выбрались наружу:  высокий  плечистый  человек  с  мечом  и  туго  набитой
котомкой за плечами, и крошечный демон, умостившийся на его плече.  Свалка
выглядела  темной  пустыней;  все   ее   жалкие   обитатели   попрятались,
расползлись по своим берлогам, хижинам и  шалашам,  ибо  гулять  в  ночном
полумраке тут было небезопасно - в  зависимости  от  удачи,  смельчак  мог
переломать руки, ноги или шею. Конан, однако, не собирался  углубляться  в
опасный лабиринт из разбитых возов, гнилых досок, груд тряпья и мусора; он
тенью проскользнул вдоль шлаковых холмов, спустился вниз, к чахлому леску,
и вскоре уже пересекал западный тракт, ведущий в Бритунию.
     В отличие от Туранской дороги, он не был обсажен деревьями,  и  юноша
постарался быстрей миновать это пустынное место,  забирая  к  юго-востоку.
Вскоре начался лес, затем повеяло свежими морскими запахами, и  он  понял,
что  не  сбился  с  пути:  где-то  неподалеку  лежал   прибрежный   район,
застроенный дворцами и виллами шандаратских богатеев. Конан  ускорил  шаг,
вглядываясь в смутные очертания деревьев; эта ночь выдалась ясной и,  хотя
бледный серп месяца давал совсем  немного  света,  киммериец  видел,  куда
поставить ногу.
     Он вышел точно к усадьбе почтенного Неджеса, и тут  крохотный  демон,
сидевший на его плече, забеспокоился.
     - Хозяин, а, хозяин! - пискнул он, ухватив Конана за  ухо.  -  Что-то
там неладное, хозяин! В этом доме, который мы собрались навестить!
     - Неладное? - киммериец с досадой поморщился. - Что может не ладиться
у первого советника шаха? По слухам,  он  немолод...  возможно,  не  сумел
совладать с новой наложницей?
     - Какие наложницы? Он спит один, я это ясно ощущаю! Но вроде бы и  не
спит... не могу понять...
     - А что делают его люди?
     - С ними все в порядке.  Почти  все  давно  храпят,  хозяин...  кроме
двоих... они сторожат вместе с собаками.
     - Можешь сделать так, чтобы они уснули покрепче?
     - Попробую... Но...
     - Давай! Делай то, что я тебе говорю! -  Конан  уставился  на  темную
шеренгу дубов по другую сторону дороги и торчавшую над ними кровлю  дворца
с башенками по углам; она едва заметно поблескивала в слабом лунном свете.
- Чего ты боишься, Шеймис? Там, - он вытянул руку, - лишь  куча  болванов,
что дрыхнут без задних  ног,  пара  сторожей,  пять  псов  да  беспомощный
старик...
     - Не такой уж он беспомощный, - проворчал  демон.  -  Никак  не  могу
понять... - он смолк, трепеща крохотными крылышками.
     - Беспомощный или нет - не важно! - Киммерийцу начал  надоедать  этот
спор. - Возьми на себя псов, а я прихлопну сторожей!
     - Мне по силам справиться и с собаками, и с  людьми,  -  заверил  его
демон. - Вот только этот Неджес... он меня тревожит...
     - Ха, тревожит! Коли проснется, ему же хуже!
     Но Шеймис никак не мог совладать со своим беспокойством.
     - Знаешь что, хозяин, - произнес он наконец, - раз уж ты  решился  на
это дело, так хотя бы выпусти меня из сетки. Если нас постигнет неудача, я
сумею скрыться и обдумать, чем тебе помочь.
     - Хм... А как ты удержишься, когда я полезу через изгородь? - заметил
Конан, распуская завязки. Демон завозился у него на плече, сбросил сеть  с
кургузых крыльев и, расправив их, взмахнул несколько раз.
     - Удержусь, мой господин. Если ты позволишь, я буду цепляться за твои
волосы.
     - Давай, - Конан взглядом смерил невысокую  решетку.  Собственно,  он
мог войти и через ворота - было непохоже, что их кто-то  охраняет.  -  Как
там дела с собаками? - спросил он.
     - Лютые звери! Ох, лютые! - Шеймис снова замахал крыльями и  принялся
за работу, бормоча неразборчивые заклинания. Вскоре чуткое ухо  киммерийца
уловило мягкий топот и учащенное дыхание псов;  потом  донесся  сдавленный
рык, и все смолкло, будто бы свирепые мастафы враз лишились голоса.
     Напрягая глаза, Конан всматривался  в  темнеющие  за  дорогой  стволы
деревьев. Меж ними не было заметно никакого движения.
     - Что ты с ними сделал? - спросил он. - И где сторожа?
     -  Увидишь,  если  доберешься  до  забора,  -   мрачно   ответствовал
сумеречный дух.
     - Это дело недолгое, приятель!
     Смутная тень скользнула через дорогу, стремительная и бесшумная,  как
черная пантера вендийских джунглей.


     Три последних дня Неджес старался занять себя делами; это помогало не
задумываться о зловещем предсказании Багрового Плата. Он не ведал,  всегда
ли  они  были  истинны,  ибо  Тот-Амон,  вручая   ему   сей   амулет,   не
распространялся о прежних его применениях и сущности демона, одушевлявшего
красную ткань; лишь сказал, что Плат поможет его верному аколиту выследить
тайных врагов. Это было немаловажным преимуществом -  тот,  кто  предвидит
намерения затаившегося противника, с гораздо большей  уверенностью  сумеет
взять и удержать власть.
     Оснащение  военной  экспедиции  на  Жемчужный  Архипелаг  шло   своим
чередом. Кампания обещала быть хотя и нелегкой, но  весьма  прибыльной,  и
стигиец знал, что его авторитет у шандаратских полководцев растет день ото
дня. Всем им было известно, что именно он добился согласия  властителя  на
этот поход, в котором кровь, пролитая  воинами,  могла  вернуться  звонкой
монетой. Богатое княжество - не орда диких  гирканцев,  с  которых  нечего
взять! И воеводам, и солдатам достанется хорошая добыча,  а  это  значило,
что после  внезапной  кончины  блистательного  Ашарата  они  преисполнятся
симпатий к  его  первому  советнику.  И  поддержат  мудрейшего,  когда  он
пожелает занять трон! Неджес не сомневался,  что  так  все  и  произойдет,
если... если Багровый Плат решил всего лишь попугать его.
     Однако  главный   результат   морского   похода   заключался   не   в
популярности, которую он надеялся завоевать среди  военных,  а  в  захвате
важного плацдарма. Жемчужные острова лежали посреди узкой  и  вытянутой  к
северу  части  моря  Вилайет  и,  кроме  сокровищ,  давших  им   название,
отличались и другими достоинствами. Там было  довольно  много  плодородной
земли и несколько удобных бухт, которые не составляло  труда  защитить  от
набегов с моря; там имелось трудолюбивое население, мирные  земледельцы  и
ремесленники, не стремящиеся к бунтам; на склонах гор там росли леса, а  в
горных недрах добывали некую толику железа, меди и  олова.  Одним  словом,
Архипелаг являлся  важнейшей  базой,  с  которой  можно  было  шагнуть  на
восточный берег моря, в гирканские степи,  распространяя  учение  Великого
Сета среди диких номадов. А степи те открывали пути к далеким и  сказочным
странам, Дамасту, Меру, Кусану, Кхитаю, Камбуе, что  полнились  несметными
богатствами и поклонялись своим богам...  Страшное  заблуждение!  Смертный
грех! Ибо истинный бог был один - темный Сет, Змей Вечной Ночи!
     Неджес знал, что удостоится великой славы  и  почестей,  если  Черный
Круг завладеет душами гирканцев. Фактически это означало власть над миром,
ибо племена кочевников, бесчисленные и жадные, можно  было  бросить  и  на
запад, и на восток, и на  юг,  сокрушая  древние  государства,  равно  как
могущественные  хайборийские  империи  и  королевства  недавних  варваров,
чтивших Митру, Аримана или Иштар, а  также  и  те  народы,  что  пребывали
по-прежнему в варварстве, поклоняясь  Имиру,  Ледяному  Гиганту,  великому
Иггу или Крому, Владыке Могильных Курганов. Иногда, в  сладостных  мечтах,
стигиец видел, как грозная и  неисчислимая  конная  орда  докатывается  до
самого  берега  Западного  океана,  подминая  под   копыта   коней   землю
ненавистных  пиктов,  уничтожая  их  гнусные  капища  и   мерзких   магов,
дерзнувших бросить вызов Черному Кругу! Эти  друиды  слишком  возомнили  о
себе... но ничего, пасть Сета уже разверзлась над ними!
     Да, размышлял  Неджес,  великий  почет  ожидает  того,  кому  удастся
сокрушить пиктов и привести к покорности северных варваров.  Пожалуй,  для
такого чародея и мудреца нет ничего недостижимого... он может претендовать
на достойное место среди магов Черного Круга... на самое достойное и самое
важное! Разумеется, после  смерти  владыки  Тот-Амона.  Говорили,  что  он
бессмертен, но Неджес не верил досужим  выдумкам;  несмотря  на  все  свое
искусство, чародеи тоже  подвластны  бегу  времен.  Так  что  и  Тот-Амону
отпущен лишь определенный срок... а если он окажется слишком  длинным,  то
кто мешает поторопить кончину владыки?
     Предаваясь  таким  мечтаниям,  стигиец  не  забывал  и  о  делах.  Он
встретился с купцами и владельцами судов и, пустив в ход  лесть,  уговоры,
угрозы, а также свой гипнотический дар, добился того, что поданное владыке
прошение было изъято - конечно, за солидную долю в будущих  прибылях.  Эти
грядущие расчеты не слишком беспокоили Неджеса; толкуя с купцами,  он  уже
прикидывал, головы каких крикунов  украсят  колья  у  городских  ворот.  К
старости повелитель Ашарат стал слишком мягок, и городские богатеи  совсем
обнаглели! Ничего, они еще узнают, что такое твердая власть!  Рассматривая
физиономии своих предполагаемых  жертв,  Неджес  дипломатично  улыбался  и
приводил все новые и новые доводы в пользу захвата Жемчужных островов.
     Предводители   войск   докладывали   ему,   что   флот,   считая    с
реквизированными торговыми судами, уже способен перебросить  к  Архипелагу
десять тысяч солдат и пятьсот лошадей. Этого  было  достаточно,  и  Неджес
лишь проследил, чтобы не меньше половины воинства составляли наемники.  Он
доверял им в большей мере, чем уроженцам Шандарата, которые не  отличались
особой воинственностью; туранцы же,  бритунцы  и  немедийцы,  составлявшие
ядро армии, были воинами опытными, безжалостными и падкими на добычу.
     Владыка Ашарат лично провел смотр наемных отрядов  и  остался  весьма
доволен. Теперь, как подметил Неджес, повелителю не  терпелось  дотянуться
до Жемчужных островов и получить свою магическую драгоценность, продляющую
жизнь. Не бывало дня, чтобы он не заговаривал об этом с Неджесом, и тот, с
самым  серьезным  выражением  на  лице,  распространялся  насчет   свойств
волшебного эликсира, который всенепременно будет изготовлен и  преподнесен
милостивому господину. О, люди, люди! - скрывая язвительную усмешку, думал
маг. Сколь трудно навязать им свою волю, пользуясь доводами  рассудка  или
даже тайным колдовским искусством, и сколь легко  подчинить  их,  подвесив
перед носом пустую побрякушку лжи!
     За ежедневными хлопотами не  забывалось  и  главное  -  подготовка  к
грядущему сражению, к его _л_и_ч_н_о_й_ битве. Той, которая  разгорится  в
одну из ближайших ночей; Неджес был уверен,  что  нападение  произойдет  в
ночной темноте, в тишине и молчании. Кем бы ни оказался неведомый враг, он
постарается  взять   неожиданностью,   внезапным   ударом,   стремительной
атакой... Тщетные надежды! Он сам попадется в расставленный капкан!
     Ночами,  расслабленно  застыв  на  своем  ложе,  стигиец  притворялся
спящим. У магов иное зрение, чем у непосвященных;  но  и  маг,  и  обычный
человек были бы обмануты  его  ровным  спокойным  дыханием  и  отсутствием
зримой или ощущаемой защитной ауры. Ему хватало  недолгих  мгновений  сна,
быстрого погружения в полное забытье, в нирвану, восстанавливающую силы  -
этим искусством он владел в совершенстве; все остальное  время  он  лежал,
словно  затаившаяся  ядовитая   змея,   что   подманивает   добычу   своей
неподвижностью.
     Где-то в глубине, в темном закоулке разума, надежно прикрытом сонными
видениями и  ложными  образами,  мерцала  паутина  заклинаний,  запутанный
лабиринт, чьи стены слагали не камни и бревна, но жесты и  слова.  Он  мог
обрушить их стремительной лавиной, швырнуть, подобно граду стрел, излучить
в пространство потоком смертоносных молний, обратить огнем, струей яда или
раскаленной  сталью...  Он  мог  испепелить  врага,  рассечь   на   части,
исторгнуть из него бессмертную душу, изуродовать  тело,  перелив  плоть  в
иную форму,  низменную,  ужасающую...  Он  мог  призвать  на  помощь  сонм
демонов, вампиров, жутких призраков, гнездящихся в чешуе Сета  и  покорных
его жрецу... Он мог еще многое,  кроме  одного  -  обнаружить  противника,
подстерегающего в ночном мраке.
     Иногда Неджесу казалось, что  он  словно  бы  ощущает  чье-то  легкое
прикосновение, некий намек на присутствие чего-то чужеродного, внимательно
приглядывающегося к нему; однако это чувство не порождало  зримого  образа
врага. Теперь он был уверен, что на него  охотится  не  маг,  не  ревнивый
соперник-чародей из Черного Круга, не колдун  Красного  Кольца  или  Белой
Руки, не пиктский друид, не зомби, не  вампир  и  не  голем,  одушевленный
волшебным искусством какого-нибудь алхимика или мудреца. Нет! Мага -  даже
очень умелого - он бы почуял; этого же  охотника  прикрывали  не  защитные
заклятья,  не  чародейство  невидимости  и  неощутимости,  а  нечто  иное.
Какая-то сила почти божественного происхождения!
     Если  вдуматься,  это  внушало  ужас.  Ужас  и  безысходность,   если
вспомнить о предсказании Багрового Плата! Неджес, однако,  предпочитал  не
вдаваться в размышления на сей  счет,  способные  ослабить  его  решимость
накануне битвы. В конце концов, столь надежная защита его  противника  еще
не означала, что он способен  нанести  мощный  удар!  Боги  дали  черепахе
панцирь, но змеиное жало и в нем найдет щель...
     В бессонные свои ночи Неджес, тем не менее, кое-что  обнаружил.  Щука
не давалась ему, но он выловил пескаря! Тот, ничтожный, бессильная  тварь,
которую притащил в город воришка с севера, злоумышлял против него! Вернее,
поддерживал умысел бродяги,  какого-то  разбойника  с  пустынных  северных
плоскогорий, обманом пробравшегося в Шандарат. Стигиец не мог уловить, что
связывало эту пару и почему  демон  находился  в  услужении  у  грабителя;
возможно,  все  было  иначе,  и  древний  дух  овладел  разумом  и  плотью
незадачливого варвара, подчинив его своей воле. Что ж, тем хуже для  него!
Неджес решил, что уничтожит эту плоть  самым  жутким  способом,  отдав  на
растерзание зверям; тогда демон испытает все муки, выпавшие  на  долю  его
компаньона.
     Но  до  срока  воришка-варвар  и  жалкий  дух,  прибившийся  к  нему,
пребывали в безопасности. Ни один  чародей  не  мог  уничтожить  человека,
которого не видел  ни  разу  в  жизни;  к  тому  же,  для  такого  действа
требовались кое-какие мелочи вроде обрезков ногтей, пряди  волос,  туники,
сандалий либо пояса - словом, любая  мелочь,  долгое  время  находившая  в
контакте с телом  и  насыщенная  эманациями  того,  кому,  по  воле  мага,
предстояло отправиться в пасть Сета. Неджесу  не  удалось  бы  даже  найти
варвара в многолюдном городе; не мог он и проникнуть в его намерения.
     Но  это  было  не  столь  важно.  Стигиец  улавливал  некие,   вполне
определенные эмоции, направленные на собственную персону; варвар  думал  о
нем, о его доме,  о  богатствах,  что  якобы  хранились  здесь,  испытывая
вожделение и алчность. Значит, рано или поздно,  он  появится  -  появится
вместе со своей тварью, древней, словно пирамиды Кеми!
     Вечером шестого дня ощущение близости начало усиливаться: либо  мысли
вора упорно возвращались к задуманному делу, либо он  сам  блуждал  где-то
неподалеку от дворца. Вероятно, и то, и другое, подумалось Неджесу,  когда
он сидел за ужином, неторопливо смакуя паштет из гусиной печенки и красное
туранское вино. Покончив с едой, стигиец велел  дворне  спустить  собак  и
укладываться на покой. В караул он назначил только двоих - хотя обычно  по
ночам поместье охраняли четверо.
     Устроившись на ложе, он замер во  мраке  и  тишине,  отслеживая  путь
приближавшихся  злоумышленников.  Вначале  он  ощущал  лишь  то,  что  они
находятся к северо-западу от  дворца,  вероятней  всего  -  у  перекрестка
Окружного и Бритунского трактов или еще далее;  затем  расплывчатый  образ
стал определеннее, и Неджес понял, что вор направляется прямо к его  дому.
Он по-прежнему не мог разглядеть ни лица, ни фигуры этого варвара - только
неясное колышущееся облако, скользившее по лесу где-то за южной дорогой.
     Глупый дикарь, попавший в Шандарат совсем  недавно,  решил  он.  Хотя
никто из местных еще не представлял истинных размеров его магической силы,
по городу уже ходили  слухи,  что  первый  советник,  сменивший  покойного
Морилана  Кирима,  человек  непростой.  Не  только  мудрец,  искушенный  в
дипломатии и тайнах правления! По этой причине любой из шандаратцев скорее
выпустил бы себе кишки тупым кинжалом, чем приблизился  к  дому  советника
хотя бы на сто  шагов.  Всякий  знал,  что  от  чародеев  лучше  держаться
подальше.
     Вероятно, варвар не был посвящен в  такие  подробности,  ибо  ломился
через лес почти не скрываясь. Да и кто мог увидеть его здесь глухой ночною
порой? Разве что тот,  чьим  добром  он  надеялся  поживиться...  Впрочем,
"увидеть" тут не совсем подходило, ибо  магическое  зрение  отличалось  от
обычного, коим одарены все люди, и  нищие,  и  богатые  -  за  исключением
несчастных слепцов.
     Застыв  на  своем  ложе,  Неджес  ощущал,  как  темное  облачко,  уже
сгустившееся и плотное, остановилось напротив решетки, по  другую  сторону
тракта; видимо, злодеи совещались,  прикидывая,  как  лучше  проникнуть  в
усадьбу и справиться с  собаками.  Вдруг  стигиец  расслышал  повизгиванье
псов, почти сразу же резко оборвавшееся; затем облачко метнулось к ограде,
преодолело ее одним скачком и вновь замерло. Он поднялся и подошел к окну.
     На лужайке перед террасой,  едва  освещенной  сиянием  нарождавшегося
месяца, высилась рослая фигура. Неджес не мог рассмотреть лица варвара, но
почему-то решил, что тот молод,  очень  молод  -  почти  мальчишка.  Грива
темных волос падала на лоб и плечи, широкие,  как  у  медведя;  ноги  были
полусогнуты, словно пришелец изготовился к прыжку; весь  его  облик  дышал
такой  первозданной  мощью  и  необузданной  силой,  что  Неджес  на   миг
восхитился. Из парня вышел  бы  отличный  слуга,  подумал  он,  пристально
изучая ауру пришельца, но тут же отрицательно покачал головой.  Нет,  этот
разбойник, этот вор не годился в слуги;  слишком  независим  и  непокорен!
Непокорства в нем, несмотря на юные годы, было куда больше, чем у  владыки
Ашарата! Такие предпочитают смерть рабству!
     Что ж, пусть будет так... Мрачно усмехнувшись,  Неджес  проследил  за
взглядом пришельца,  направленным  куда-то  в  сторону.  Рядом  с  широкой
лестницей, что вела на террасу, сидели кружком пять огромных  псов.  Глаза
их остекленели, языки вывалились из жарких  пастей,  шерсть  на  загривках
стояла дыбом, по клыкам стекала слюна; несомненно, мастафы были зачарованы
одним из тех древних Заклятий  Окаменения,  к  которым  так  чувствительны
животные. Да и люди тоже, подумал стигиец, заметив двух своих стражей, что
валялись у ступеней. Правда, справиться с ними оказалось потяжелей; руки и
ноги воинов дергались,  пальцы  скребли  по  земле,  словно  они  пытались
бороться с силой, сковавшей их члены.
     Неджес  вновь  перевел  взгляд  на  варвара,  который  неторопливо  и
уверенно двинулся к дому. Каков наглец! - с невольным восхищением  подумал
он. Нет, сего разбойника никак нельзя  было  считать  личностью  мелкой  и
ничтожной; вполне возможно, боги предназначили ему блистательное  будущее,
но он не вовремя сбился с дороги.  Значит,  судьба,  решил  стигиец,  тихо
отворяя окно. Руки его  поднялись  на  уровень  груди,  в  странном  жесте
шевельнулись пальцы,  сухие  губы  прошептали  пару  фраз.  Рослая  фигура
замерла.
     Маг довольно усмехнулся. Он тоже знал толк в Заклятьях  Окаменения  и
ответил сейчас ударом на удар. Сколь бы ни был силен и живуч этот  варвар,
ему не вырваться - пока слуги не наложат прочные узы, не  обыщут  его,  не
изымут оружие. А потом -  в  лодку  и  в  море!  Неджес  перегнулся  через
подоконник, всматриваясь в  лицо  застывшего  внизу  человека.  Сейчас  их
разделяло четыре длины копья, и он видел, что не  ошибся  -  пришелец  был
совсем юн. Впрочем, это не могло служить ему оправданием.
     С мрачным удовлетворением стигиец наблюдал, как пленник предпринимает
чудовищные усилия, чтобы освободиться. Лицо его налилось  кровью,  на  шее
вздулись  жилы,  из  прокушенной  нижней  губы  сочилась  кровь,  руки  со
стиснутыми в кулаки пальцами чуть заметно подрагивали.  Однако  варвар  не
мог сделать ничего!
     Чувство безмерного торжества на мгновение охватило Неджеса. Ах,  если
бы он сумел вот так же расправиться со всеми своими  врагами  -  и  с  тем
таинственным охотником, о котором предупреждал Багровый Плат! Обратить его
в  статую,  остановить  сердце,  исторгнуть  дыхание...  Уничтожить   его!
Уничтожить  пиктов,  и  заносчивых  аквилонцев,  и   дикарей   с   севера,
поклонявшихся  ледяным  истуканам!  Но  -  увы!  -  силы  любого  мага  не
безграничны... Там, где речь идет о тысячах и  тысячах,  волшебство  почти
бессильно; искусный чародей может  справиться  с  десятком  или  с  сотней
человек, но судьбы народов и племен в руках богов... Только  они  способны
повелевать мириадами, вкладывая в их души то, что угодно их воле.
     Все так, подумал стигиец, подавив вздох разочарования.  Все  так;  но
этот-то северный бродяга был в полной его власти! Тоже неплохая добыча,  и
участь его послужит предостережением остальным!
     Внезапно  воины,  валявшиеся  у  лестницы,  вскочили,  обнажив  мечи;
ожившие мастафы вмиг бросились к пленнику, наполняя ночь грозным рычаньем.
     - Не трогать!  -  выкрикнул  Неджес,  еще  больше  перегибаясь  через
подоконник. - Не трогать! -  повторил  он,  и  псы  остановились,  а  люди
подняли  к  нему  головы.  Их  лица  в  неярком  лунном   свете   казались
мертвенно-бледными и недоумевающими.
     - Обыскать, разоружить  и  связать,  -  распорядился  чародей.  -  На
рассвете отвезете его на Обглоданный остров. А днем пусть на всех  базарах
объявят: вор, замысливший зло против первого советника  милостивого  шаха,
понес заслуженную кару!
     Стигиец медленно отошел  от  окна;  решение  было  принято,  приговор
вынесен, и судьба этого человека Неджеса более не интересовала.  Он  вновь
устроился на ложе, потом вознес горячую молитву Сету, благодаря его за то,
что нападение,  которого  он  так  жаждал  и  страшился,  в  эту  ночь  не
свершилось. Схватка с истинным противником - с тем, кто упорно  выслеживал
его - требовала всех сил и полной сосредоточенности; любая  дополнительная
угроза, даже столь ничтожная, как  этот  северный  бродяга,  могла  стоить
жизни.
     Размеренно   дыша,   Неджес   погружался   в   привычное    состояние
полусна-полубодрствования, не обращая  внимания  на  звуки  тупых  ударов,
доносившихся со двора; вероятно, стражи решили все-таки  поучить  пленника
уму-разуму. Пленника? - мелькнула у него мысль. А где же второй?  Где  эта
демоническая тварь, что помогала юнцу - или, быть может,  властвовала  над
его душой? Стигиец сосредоточился, но не мог ощутить ее присутствия  ни  в
доме, ни во дворе, ни в ближайших окрестностях.
     "Проклятый недоумок, - подумал он. - Ладно, ты от меня не уйдешь!  Не
скроешься! Еще несколько дней, и,  если  Багровый  Плат  солгал,  я  смогу
заняться тобой..."
     Проверив паутину  своих  защитных  заклятий,  Неджес  приготовился  к
долгому ожиданию.



                           6. ОБГЛОДАННЫЙ ОСТРОВ

     Конан, угрюмо уставившись вниз, сидел  на  невысокой  скале.  Он  был
крепко избит, из прокушенной губы сочилась кровь, но синяки и  ссадины  не
слишком его волновали,  как  и  тягучая  боль  в  ребрах;  поражение  жгло
сильнее. Он потерял все: и свой меч,  и  мешок  с  золотом,  и  котомку  с
припасами,  и  даже  рваные  сапоги  -  охранники  почтенного  Неджеса  не
побрезговали даже этим! Однако киммериец не имел к ним  претензий;  хорошо
еще, что стражи развязали его, высадив на берег островка. И хорошо, что он
успел добраться до этой скалы и каким-то чудом залезть наверх!
     У подножия утеса в молчаливом ожидании застыло с полсотни собак. Одни
мастафы, по большей части облезлые  и  старые,  но  достаточно  сильные  и
многочисленные, чтобы справиться с человеком, лишенным оружия. Обглоданный
остров оправдывал свое название; тут не росло ни дерева,  ни  травинки,  и
раздобыть дубину сумел бы разве что волшебник.  Песок,  опаленная  солнцем
земля, галька, камни, скалы... Больше - ничего! Когда Конан карабкался  на
скалу, преследуемый по пятам собачьей сворой, он успел прихватить с  собой
пару булыжников величиной  с  кулак;  сейчас  они  были  его  единственным
оружием.
     Киммериец злобно плюнул  в  оскаленную  морду  пса,  пожиравшего  его
голодным взглядом. Итак, он вновь попал на  свалку,  на  одну  из  местных
помоек, куда свозили старых собак и убогих людей, предоставляя им  сводить
счеты подальше от благополучного  и  богатого  Шандарата.  Тут,  вероятно,
разыгрывались целые баталии - клык против камня, ногти против когтей,  две
ноги против четырех. Но человеческие черепа  и  кости,  усеивавшие  песок,
доказывали, что эти  сражения  кончались  одинаково:  псы  выживали,  люди
гибли.
     Подняв  голову,  Конан  мрачным  взглядом  проводил  большую   лодку,
уходившую на запад. Гребцы мерно наваливались  на  весла,  свежий  ветерок
надувал косой парус, корма суденышка подпрыгивала на мелких волнах. Слугам
почтенного Неджеса предстояло как следует потрудиться; путь до берега  был
неблизкий, и вряд ли они окажутся дома к ужину.
     Конан  встал,  погрозил  кулаком  удалявшейся  лодке   и   выругался.
Проклятый колдун! Поймал его, как младенца! Жуткое было ощущение - ни руки
не поднять, ни ногой шевельнуть... Зря он полез к нему в  дом,  польстился
на ларцы с самоцветами... Но кто ж знал! Кто  знал!  Конечно,  этот  рыжий
ублюдок Глах нарочно подставил его... наплел всяких басен,  рассказал  про
груды драгоценностей... может, их никогда и не было!
     Он вытер подбородок, взглянул на  ладонь  -  ее  покрывала  кровь.  С
яростным криком Конан схватил камень, прицелился, швырнул,  и  стая  собак
взвыла в ответ. Камень попал  в  здоровенного  тощего  пса;  вскочив,  тот
завертелся на месте, тряся перебитой лапой, и тут же на него бросились два
соседних мастафа, таких же огромных и облезлых. Затем остальные  вмешались
в свалку, и некоторое время под скалой катался большой пестрый клубок,  из
которого клочьями летела шерсть и доносилось утробное рычание. Киммериец с
мрачным удовлетворением наблюдал за  дракой,  шепча  ругательства;  потом,
когда клубок распался, пересчитал оставшихся в живых  псов.  Их  было  еще
слишком много.
     Проклятый колдун, проклятый Глах  и  проклятый  Шеймис,  подумал  он.
Отродье Нергала, которого море в злой день принесло к его ногам!  Ублюдок,
неудачник! Не просто неудачник -  тварь,  способная  заразить  несчастьями
любого! Если бы не этот собачий кал, он не полез бы в Шандарат...  На  кой
ему  сдался  этот  город,  где  заправляет  колдун?  Проще  было  обобрать
какого-нибудь купца на Туранской дороге и, раздобыв оружие да малую толику
денег,  отправиться  в  Замору...  Или  прибиться  к  пиратам...   Или   к
разбойникам с Кезанкийских гор... Или отправиться домой  в  конце  концов!
Так нет!.. Воистину, этот Шеймис был послан ему на горе...
     Но сейчас Конан был бы  рад  даже  его  компании.  По  крайней  мере,
сумеречный дух мог бы избавить его от псов и сотворить черствую лепешку  и
прогорклое пойло, которое он именовал пивом... Солнце пекло неимоверно,  и
киммериец понимал, что вскоре ему придется выбирать меж скорой и медленной
смертями: либо спуститься вниз, чтобы закончить жизнь в собачьих  утробах,
либо погибнуть от жажды на своей скале. Пожалуй, он предпочел  бы  первое;
гибель в бою была почетней медленного угасания.
     Где же, однако, Шеймис? Присев  на  корточки  и  потирая  бок,  Конан
принялся размышлять на эту тему.  Может  быть,  Неджес,  столь  неожиданно
оказавшийся искусным колдуном, уничтожил дряхлого демона? Или пленил  его,
снова заточив в каком-нибудь гнусном  сосуде?  При  этой  мысли  киммериец
мрачно ухмыльнулся и  сплюнул  кровавую  слюну.  Впрочем,  существовали  и
другие объяснения; несмотря  на  все  клятвы  Шеймиса  насчет  преданности
молодому хозяину, дух все же мечтал  получить  свободу  и  отправиться  на
север, к своим скалам, дождям, покою  и  безмятежности.  Смерть  господина
была бы ему выгодна... и, кто знает, не поспособствовал ли он ей?..
     Конан покачал головой. Нет, не стоит обвинять демона в предательстве!
Конечно,  он  жалкий  неудачник,  приносящий  одни  только  беды,  и   его
колдовское искусство способно вызвать лишь оторопь у  собак  да  колики  в
животе у людей... Но он  не  предатель!  Помнится,  Шеймис  почуял  что-то
неладное,  когда  они  приближались  к  усадьбе  колдуна...  даже  пытался
предупредить... Вполне вероятно, что...
     Сзади раздался резкий шипящий звук,  словно  из  проколотого  бурдюка
выпустили воздух, и Конан стремительно обернулся. Над  бурой  поверхностью
скалы дрожало и вихрилось небольшое облачко - точь-в-точь  такое  же,  как
вырвалось несколько дней назад из зеленого стеклянного сосуда. Миг - и оно
отвердело, обрело знакомые очертания; киммериец увидел вытянутую  крысиную
мордочку с уныло обвисшими усами,  лысый  череп,  кургузые  крылья,  тощие
мосластые ноги  с  огромными  ступнями.  Вздрогнув  от  неожиданности,  он
сглотнул слюну и подался вперед.
     - Хмм... м-да! - Шеймис прочистил горло. - Наконец-то я  нашел  тебя,
хозяин! - Он покосился вниз, на  собак,  и,  оглядев  пустынный  горизонт,
добавил: - И, кажется, в самом бедственном положении!
     - Хуже не придумаешь, - согласился Конан, с удивлением  замечая,  что
вся его злость, весь гнев испарились без следа.
     Шеймис, склонив голову к плечу, рассматривал его.
     - Думаю, тебе не помешает кружечка пива  и  что-нибудь  съедобное,  -
произнес он.
     - Две кружечки, - уточнил Конан. - И побольше!
     Кислый напиток в жалкой  глиняной  чаше  показался  ему  божественной
амброзией. Утерев рот ладонью, он заметил, что губа уже не  кровоточит;  в
боку тоже вроде бы стало меньше саднить.
     - И где же ты был? - поинтересовался он, с  жадностью  принимаясь  за
каравай, тут же сотворенный Шеймисом. Хлеб, разумеется, оказался  черствым
и твердым, как камень.
     - Ох, хозяин, этот  колдун,  на  которого  мы  напоролись,  так  меня
напугал! - покачивая лысой головой, демон принялся чесать нос: видно,  эта
процедура его успокаивала. - Он злобный и сильный,  и  запросто  мог  меня
развоплотить!
     - Ну, ты-то сумел улизнуть, - заметил Конан, поглядев на  скалившихся
внизу собак. - А вот я...
     - Ничего, мы что-нибудь придумаем! - Шеймис тоже покосился на псов. -
Словом, когда он принялся за тебя, я пришел в такой  ужас,  что,  неведомо
каким путем, вдруг очутился на севере, у моря, среди своих серых утесов...
Ну, я уже говорил тебе об этом месте...
     - Где тишина, покой и вечный дождь?
     - Да. Наверно,  в  голове  у  меня  что-то  сдвинулось,  я  припомнил
Заклятье Перемещения и произнес его, пожелав очутиться в самом  безопасном
месте... Ты уж прости меня, хозяин, что я сбежал...
     Физиономия Шеймиса  жалобно  сморщилась,  но  киммериец  лишь  махнул
рукой.
     - Ладно, чего там... Если не  можешь  сражаться,  надо  бежать...  Но
почему ты вернулся только сейчас?
     - Так я опять забыл это проклятое заклинание! Клянусь богами  Ночи  и
Дня! Я сидел на камнях под дождем, уставившись  на  воду,  и  вокруг  была
благословенная тишина... только волны шелестели у скал... Но в сердце моем
не было покоя, хозяин! Я думал,  что  же  случилось  с  тобой,  и  пытался
вспомнить нужные слова... Я думал, думал и думал, а потом - щелк! трах!  -
и очутился здесь. Видать, что-то там, внутри, - он ткнул  себя  пальцем  в
висок, - опять сработало.
     Конан, дожевывая хлеб, кивнул.
     - Это хорошо. Пусть сработает еще  разок  и  перенесет  нас  с  этого
поганого острова куда-нибудь подальше.
     - Увы, - дух сумерек виновато  опустил  глаза,  -  я  не  могу  снова
вызвать нужное заклятье... Но ты не  расстраивайся,  господин  мой,  я  же
сказал, мы что-нибудь придумаем!
     - Придумаем так придумаем, - кружка Конана вновь  наполнилась,  и  он
торопливо прильнул  к  ней,  чувствуя,  как  силы  возвращаются  с  каждым
глотком. - Для начала надо бы разделаться с  поганью,  что  стережет  меня
внизу. Ты мог бы зачаровать их - так же, как псов Неджеса?
     - Хмм... - Демон окинул взглядом  собачье  войско.  -  Уж  больно  их
много, хозяин... желудки их пусты, голод и ярость туманят головы... Боюсь,
мне не справиться со всеми разом.
     - Голод и ярость... -  повторил  киммериец,  задумчиво  взвешивая  на
ладони тяжелую, окатанную морем гальку. - Знаешь, я недавно подшиб одного,
и остальные тут же разорвали беднягу в клочья.  По-моему,  они  ухитрились
сожрать еще двоих, но точно поручиться не могу... - Он подбросил камень. -
Вот если б они жрали друг друга без остановки, это было бы то, что надо!
     Шеймис покивал головой.
     - Можно попробовать, хозяин, можно попробовать. Ты не  представляешь,
насколько легче вселить в сердце  зверя  либо  человека  гнев,  бешенство,
жажду крови, чем покой  и  умиротворение.  Стремление  убивать  вспыхивает
словно искра, высеченная огнивом; потом  остается  только  подбрасывать  и
подбрасывать в костер ярости поленья злобы...
     - Ну, за искрой дело не станет, - произнес киммериец, поднимаясь.  Он
оглядел собачью стаю и тщательно прицелился. -  Сейчас  я  проломлю  череп
во-он той облезлой зверюге... А ты, Шеймис, не зевай! Пусть они жрут  друг
друга так, чтоб одни превратились в скелеты, а другие околели от сытости!
     Камень свистнул в раскаленном воздухе,  и  снизу  донеслось  рычание.
Затем оно перешло в хриплый яростный лай, в рев, от которого заложило уши:
мастафы были огромными псами,  и  глотки  их  могли  испускать  чудовищные
звуки.
     Свора  сцепилась.  Кое-кто  сразу  добрался   до   горла   ближайшего
соплеменника и теперь бешено душил его, не обращая  внимания  на  то,  что
задние ноги и бока рвут клыки соседей. Меж камней перекатывались клубки из
пяти-шести грызущихся псов; их шкуры, черные, коричневые и  серые,  начали
окрашиваться алым. Кровь  выступала  вначале  точками,  затем  пятнами  и,
наконец, потекла потоком, заставив дерущихся  совсем  освирепеть.  Мастафы
пустили в ход когти, иногда поднимаясь на задних  лапах,  словно  медведи;
полетели клочья шерсти, на тощих ребрах вспухли кровавые  рубцы.  Жалобный
вой придушенных стал переходить в смертельный хрип.
     Несколько собак не участвовали в  этом  побоище.  Вероятно,  то  были
вожаки, самые  крепкие  и  сильные  псы,  питавшие  друг  к  другу  давнюю
неприязнь;  сейчас  они  кружили  парами  на  периферии  всеобщей  свалки,
выгадывая момент  для  атаки.  Конан  видел,  как  большой  черный  мастаф
метнулся вперед, вцепившись в загривок пестрому; тот опрокинулся на спину,
терзая  живот  противника  тупыми  когтями.  Пока  черный  расправлялся  с
пестрым,  к  нему  подползал  здоровенный  пес  с  истерзанными  ногами  и
откушенным ухом. Подобравшись ближе, он, будто примеряясь,  несколько  раз
разинул огромную пасть, затем с неимоверным усилием приподнялся; миг  -  и
его челюсти сомкнулись на позвоночнике черного.  Тот  жалобно,  придушенно
взвыл, не разжимая клыков, и  вдруг  словно  переломился  у  самого  таза,
привстав на передних лапах. Одноухий тут же вцепился ему в живот.
     Некоторые  клубки  стали  распадаться:  одни  мастафы  оставались   с
остекленевшими глазами на песке, политом их кровью, другие, шатаясь, слепо
брели вперед в поисках новых противников. Странно, подумал киммериец,  что
они не терзают трупы; видно ярость, вселенная в них Шеймисом, превозмогала
голод. Он скосил глаза на демона. Его слуга выпрямился  во  весь  рост  на
самом краю скалы  и  слабо  помахивал  крыльями,  словно  разгоняя  жаркий
воздух. Крысиная мордочка духа сумерек  казалась  весьма  сосредоточенной,
руки были вытянуты вниз, узловатые пальцы безостановочно  шевелились,  как
будто Шеймис сучил тонкую пряжу. Иногда он  морщил  нос,  и  верхняя  губа
вздергивалась, обнажая мелкие острые зубы; в такие моменты рев и  рык  под
скалой вспыхивали с новой силой.
     Решив не отвлекать демона,  Конан  вновь  уставился  на  поле  битвы.
Теперь он не испытывал к мастафам прежней ненависти,  поскольку  никто  из
этих огромных зверей не мог уже покуситься  на  его  собственную  плоть  и
кровь; он развлекался зрелищем, размахивая руками,  поощряя  пронзительным
свистом  наиболее  удачливых  бойцов.  Эти  псы  походили  на  рыжеволосых
обитателей  Ванахейма,  обуянных  боевым   безумием,   и   так   же,   как
берсерки-ваны, отправлялись сейчас один за другим в свою Валгаллу, к своим
четвероногим сородичам, уже скалившим клыки  в  предчувствии  грандиозного
побоища. Они, эти псы, и мертвые, и умирающие, заслуживали  уважения,  ибо
встретили свой конец в  битве,  как  полагается  настоящим  воинам  и  как
надеялся когда-нибудь расстаться с жизнью сам Конан. И потому он подбодрил
их - тех, кто еще мог двигаться и сражаться - долгим улюлюканьем,  похожим
на волчий вой в зимних киммерийских горах.
     Несколько сведенных судорогой глоток испустили в  ответ  предсмертный
хрип.  Юноша  взглянул  на  Шеймиса;  фигура  демона  уже   не   выглядела
напряженной, крылья опустились,  а  лице  застыло  обычное  жалобно-унылое
выражение.
     - Пожалуй, можно спускаться, - произнес киммериец.
     - Можно, - подтвердил сумеречный дух. - Но ты все же держись  от  них
подальше, хозяин. Живучие твари, клянусь  горшком,  в  котором  я  отсидел
целую вечность! Вдруг бросятся...
     Конан молча  подошел  к  краю  утеса  и  полез  вниз.  Он  не  боялся
издыхающих псов; теперь они были лишь  грудами  окровавленного  мяса,  над
которыми уже вились большие  сизые  мухи.  Шеймис,  ойкая  и  покряхтывая,
спускался следом за хозяином, помогая себе взмахами  кургузых  крыльев  на
самых опасных участках.  Впрочем,  скала,  хоть  и  почти  отвесная,  была
невысокой - в три-три с половиной человеческих роста.
     Оказавшись у подножья, молодой  киммериец  сразу  подобрал  несколько
камней, потом вдруг отшвырнул их и хлопнул себя по лбу,  словно  осененный
какой-то новой идеей.
     - Слушай-ка, приятель! - вытянув мощные руки, он отодрал  Шеймиса  от
скалы  и  поставил  рядом  с  собой.  -  Мне  нужно  какое-нибудь  оружие!
Что-нибудь попроще, чтоб ты не слишком напрягался.
     - Саблю? - спросил демон, с опаской поглядывая на собак. Некоторые их
них еще шевелились, и тут, внизу,  Шеймис  вроде  бы  чувствовал  себя  не
слишком уверенно.
     - Нет, не саблю, - Конан замотал головой, и черные длинные волосы его
взвихрились. - Я же сказал, что-нибудь попроще... ну, дубинку или пращу...
лучше и то, и другое.
     -  Дубинку...  пращу...  -  пробормотал  сумеречный  дух;  его   руки
нерешительно шевельнулись, творя магические пассы. -  Попробую,  хозяин...
Палку-то я смогу сотворить... а вот пращу...
     - Да что ж в ней сложного? Не  жареный  баран  на  золотом  блюде,  -
киммериец ухмыльнулся. - Кожаный ремешок, и все! Только смотри,  чтоб  был
попрочнее!
     Бах!
     Он невольно отскочил, когда на землю грохнулась дубина. Вышла она  на
славу: длиной в три локтя, с утолщенным концом и, кажется, из дуба.  Конан
поднял ее, затем с силой стукнул о скалу. Палка выдержала, не сломалась.
     - Теперь давай пращу! - повелительным тоном потребовал он.
     После нескольких попыток Шеймис изготовил нужное метательное орудие -
гибкий ремень, расширявшийся посередине, на  вид  довольно  прочный.  Юный
киммериец тут  же  устроил  проверку,  с  двадцати  шагов  перебив  хребет
издыхающему псу, и одобрительно кивнул. Теперь, с дубинкой в руке и пращой
за пазухой, он чувствовал себя куда уверенней.
     - Сумка, - произнес он. - Еще мне нужна сумка, чтобы сложить камни.
     - Помилуй, хозяин! - взмолился покрытый испариной Шеймис. - Собаки-то
уже почти передохли! С кем ты собираешься воевать?
     - Не с ними, конечно. - Конан запустил очередной  снаряд  в  соседнюю
скалу, и галька, врезавшись в белесый известняк, выбила лунку.  -  Мне  бы
добраться до лба этого Неджеса...  -  Он  снова  раскрутил  пращу,  метнув
камень.
     Шеймис сел там, где стоял; тощие руки его дрожали.
     - Слушай, господин мой, - начал он враз охрипшим голосом,  -  что  ты
задумал? Один раз мы убрались от колдуна... вернее, я убрался и смог  тебя
выручить... Но если ты опять хочешь к нему вернуться... если ты...  Да  он
же меня развоплотит! - внезапно взвизгнул дух. - Развоплотит или засадит в
горшок! И что ты будешь тогда делать? Думаешь, у  него  собак  не  хватит,
чтобы разорвать тебя в клочья? Да у него же в поместье целая свора!
     Конан, приставив ладонь ко лбу, глядел на море - туда, где за чередой
пенных волн лежал славный город Шандарат, со своими дворцами  и  базарами,
домами и мастерскими, стенами и башнями, харчевнями,  лавками,  верфями  и
свалками. Еще не так давно,  сидя  в  одиночестве  на  вершине  скалы,  он
обзывал себя последним  болваном  и  клялся,  что  близко  не  подойдет  к
шандаратским воротам, а уж к дворцу проклятого колдуна  -  тем  более.  Но
ситуация переменилась; теперь он был сыт, кое-как  вооружен,  а  клыкастые
мастафы, собиравшиеся поживиться его плотью, издыхали среди  камней  и  на
песке.
     Да, ситуация переменилась! И сейчас  он  чувствовал  не  страх  перед
ужасающими  магическими  способностями  Неджеса,  а  холодную   ненависть,
приправленную самыми практическими  соображениями.  Этот  тощий  маг,  эта
стигийская вонючка обобрал его! Мешок с золотом, отличный  меч,  сапоги...
Неважно, что это добро разделили меж собой люди колдуна: все равно  Неджес
был - и оставался - первопричиной и  поражения,  и  последовавших  за  ним
потерь.
     - Мне бы один лишь миг... - словно завороженный,  пробормотал  юноша,
стискивая пращу. - Один миг, Шеймис, - и я всажу камень прямо в лоб  этому
ублюдку...
     - Не будет у тебя этого мига,  мой  господин,  не  надейся!  -  снова
взвизгнул демон. - У Неджеса больше заклятий, чем волос на твоей голове! И
заклятья те - одно другого страшней! Настоящий  черный  маг,  предупреждаю
тебя...
     Молодой варвар перевел взгляд с морских горизонтов на своего слугу.
     - Черный маг, говоришь? - Голос его был негромок, но в глазах застыло
какое-то странное напряжение, делавшее  юное  безбородое  лицо  словно  бы
старше и значительней. - Значит, черный маг? Что же ты думаешь,  я  так  и
буду всю жизнь бегать от черных магов? Их в мире полно - и  в  Гиперборее,
где расколошматили наш отряд, и  в  Ванахейме,  в  Заморе,  Стигии,  Шеме,
Офире, Немедии... и в далеком  Кхитае,  как  говорят...  во  всех  странах
севера и юга, запада и востока... Может, когда-нибудь я их  всех...  -  Он
стиснул огромный кулак и грозно нахмурился. - Нет, Шеймис, я этого Неджеса
так не оставлю!..
     - Не оставишь, - с гримасой сожаления согласился  сумеречный  дух,  -
это я уже вижу. Но кто мешает разобраться с ним  потом?  Когда  ты  будешь
старше, опытней и сильней?
     - Нет, - твердо произнес Конан, - я  сделаю  это  сейчас.  Завтрашней
ночью, если ты придумаешь, как нам добраться до берега.


     Задача эта оказалась  непростой.  Конан  желал  получить  лодку  -  с
мачтой, парусом и парой весел, - но то,  что  выходило  у  Шеймиса,  никак
нельзя было счесть шедевром кораблестроительного искусства. Дело не только
в том, что три или четыре сотворенные  им  ублюдочные  посудины  оказались
кривобокими, тяжелыми, как колоды, и неповоротливыми, словно  корыта;  они
еще и немилосердно текли. Конан не сомневался, что любая из них затонет  в
сотне шагов от берега, что было бы весьма неприятно  -  в  водах  Вилайета
водились  небольшие,  но  чрезвычайно  прожорливые  акулы.   Серо-стальные
плавники этих тварей  сейчас  мелькали  среди  волн,  и  киммериец  вскоре
сообразил, что они несут дозор здесь постоянно -  в  ожидании  несчастных,
пытающихся спастись в воде от собачьих клыков.
     Выяснив, что его демон не способен соорудить ни галеру, ни барку,  ни
лодку или хотя бы ялик, Конан остановился на плоте. Тут дело тоже пошло не
быстро: то веревки лопались, то бревна  разъезжались,  то  плот  получался
слишком  маленьким  или  слишком  большим.  Лишь  к  вечеру  измученный  и
вспотевший Шеймис извлек из воздуха  нечто  подходящее  -  десяток  бревен
обхватом  в  три  локтя,  связанных  по  концам   прочными   канатами   из
просмоленной пеньки. Конан затребовал еще одну веревку,  привязал  плот  в
прибрежному валуну и повалился на песок - спать.
     Наутро, после трапезы, состоявшей из сухарей и неизменного пива,  они
тронулись в дорогу. На хорошей лодке с парусом  до  Шандарата  можно  было
добраться за половину дня, и Конан полагал, что на своем  неуклюжем  плоту
одолеет этот путь если не к вечеру, то к середине ночи. Вскоре выяснилось,
что расчеты его слишком оптимистичны:  плот  еле  полз,  и  два  неуклюжих
шеста, которые киммериец использовал вместо весел, почти не  ускоряли  его
ход.
     Наконец, совсем измучившись, он повернулся к Шеймису.
     - Сделай что-нибудь! Этак я  поседею  раньше,  чем  мы  доберемся  до
берега!
     Сумеречный дух в задумчивости поскреб темя.
     - Хмм... Не очень-то я силен в навигации, мой господин...  Понимаешь,
мне никогда не доводилось путешествовать по морю...
     - Как это - не доводилось? Ты же провел в своем горшке уйму  времени!
А горшок где плавал? Разве не в море?
     - Ну, это совсем другое дело! Я-то ведь им не управлял... и, если  ты
помнишь, я старался побольше спать...
     - Надеюсь, ты выспался на многие  годы  вперед,  -  заметил  Конан  с
кривой ухмылкой, - и сейчас придумаешь  что-нибудь  толковое.  Я  не  могу
грести этими обрубками! - он швырнул шесты на плот.
     - Прости, хозяин, - Шеймис виновато скосил глаз на весла, - что я  не
смог соорудить нечто более подходящее. И я не знаю...
     - Зато я знаю! Нагони ветер и расправь крылья! Проку от них мало, так
хоть сработают за парус!
     Демон пришел в полное уныние.
     - Увы, мой юный господин! Стихии мне не подвластны,  ни  морские,  ни
небесные... А чтобы распоряжаться ветрами, надо иметь такую силу и власть,
какие мне и не снились!
     -  Это  верно,  -  Конан  тоже  понурился,  затем  повернул   голову,
рассматривая совсем еще близкие  берега  Обглоданного  острова.  -  Вот  с
собаками у тебя неплохо получается, приятель. Если б у них  были  плавники
вместо лап, мы могли бы...
     - Стой, хозяин! - Шеймис в возбуждении  приподнялся.  -  Превосходная
мысль! Просто отличная! Сейчас я разыщу  там,  -  он  кивнул  на  воду,  -
подходящую тварь, способную доставить нас к берегу.
     - А она не пожелает нами закусить? - подозрительно спросил Конан.
     - Ну, я постараюсь найти что-нибудь не очень  большое  и  не  слишком
прожорливое, - заверил его демон и принялся колдовать. Его крылья, как уже
успел заметить киммериец, являлись важнейшим  магическим  инструментом,  и
сейчас  Шеймис  то  простирал  их  над  водами,  то  ставил  торчком,   то
закутывался в эти жалкие  серые  полотнища  словно  в  кургузый  плащ.  Не
оставались без дела и руки; они непрерывно шевелились, выписывая в воздухе
странные фигуры и символы, напоминавшие Конану то контуры пивных бочек, то
островерхие крыши домов. Увлеченно наблюдая за стараниями своего слуги, он
не сразу заметил, как плот, дрогнув, пошел значительно быстрее.
     - Что, получилось?
     Шеймис огладил усы и самодовольно усмехнулся, показав мелкие зубки.
     - Конечно, мой господин!
     Поглядев на воду слева и справа от плота,  Конан  разобрал,  что  там
колышется нечто темное и волнистое, что-то смутное, не то плавники, не  то
щупальца, не то огромные клешни. Неведомая тварь, вероятно, подпирала плот
спиной, и при мысли, что лишь десяток бревен  отделяют  его  от  какого-то
жуткого чудища, юноше стало не по  себе.  На  родине  ему  не  приходилось
сталкиваться с морем, но даже в озерах Киммерии водились  существа  крайне
неприятные и опасные - вроде древних,  обросших  водорослями  щук  в  рост
человека. Такая рыбина могла отхватить целиком руку или ногу, а тварь, что
тянула сейчас плот, казалась куда больше щуки.
     - Кого ты вызвал? - Конан постучал костяшками  пальцев  по  бревну  и
снова покосился на воду.  Плот  набирал  скорость,  и  впереди,  у  концов
бревен, начали вихриться бурунчики пены.
     - Не знаю, как назвать это  существо,  -  демон  неопределенно  повел
тощими руками. - Может, морская корова? Или бык? Хмм... - Он призадумался,
почесывая нос.
     - А на что она похожа? - Конану не давали покоя не то щупальца, не то
клешни, которые он смутно разглядел в воде. По его мнению, у  коров,  даже
морских, этаких жутких конечностей быть не могло.
     - На что похожа? - Шеймис, отвлекшись  от  своих  размышлений,  кисло
сморщился. - Ох, хозяин, лучше тебе этого не  знать!  Приятной  эту  тварь
никак не назовешь! И безобидной тоже... Так что лучше ты сиди  тихо,  а  я
буду держать ее покрепче...
     Конан замер, скорчившись посередине  плота.  Тянулось  время;  жаркие
солнечные лучи жгли шею и плечи, едва прикрытые рваной туникой,  и  иногда
юноша торопливо зачерпывал горсть  воды,  а  потом  выливал  ее  прямо  на
голову, с наслаждением  ощущая,  как  прохладные  струйки  освежают  кожу.
Тяжелая сумка с камнями  оттягивала  пояс,  рукоять  дубинки  под  коленом
успокаивала своей внушительной твердостью; впрочем, он понимал, что если б
тварь, тащившая плот, вздумала напасть на них, от камней и палки  было  бы
мало толку. Тут оставалось лишь полагаться на Шеймиса, вид которого внушал
некоторые опасения. Устроившись на носу, демон застыл в напряженной  позе,
стиснув кулаки и полузакрыв глаза; судя по всему, духу сумерек приходилось
нелегко.
     Миновал полдень, солнце неторопливо  покатилось  вниз,  на  запад,  к
закатным  странам  и  великому  океану,  что  омывал  побережье  огромного
материка. Конан привстал на коленях, сощурил  глаза:  далеко  впереди  над
водами поднималась темная полоска с едва приметной вертикальной  черточкой
- башней маяка.
     - Возьми южнее, - приказал он Шеймису. - Мы идем прямо  к  гавани,  а
мне туда совсем не нужно. Высадимся за городом, и хорошо бы попасть  в  ту
бухточку, откуда меня повезли на остров. Там есть пристань  и  тропа,  что
ведет прямо к дому колдуна... я ее отлично запомнил.
     Шеймис сморщился так, словно у него прихватило зубы,  но  пререкаться
не стал. Плот, слегка изменив направление, устремился к далекому берегу.
     Море казалось пустынным. Отсутствие мачт и парусов на  горизонте  уже
начало удивлять Конана,  но  тут  он  вспомнил  о  сплетнях,  ходивших  по
базарам: Шандарат готовился к войне, и не просто к войне, а  к  походу  за
море, на Жемчужный Архипелаг, куда отправится целый флот -  боевые  галеры
шаха и реквизированные купеческие суда, что повезут  воинов.  По-видимому,
слухи об  этих  самых  реквизициях  уже  разлетелись  вдоль  побережья,  и
торговые корабли не рисковали заходить в шандаратскую гавань.  Ну,  а  раз
нет торговцев, то нет и пиратов, подумал юноша и, зачерпнув  новую  порцию
воды, вылил себе на голову.
     Уже  начало  темнеть,  когда  таинственная  тварь,  с  неослабевающим
усердием тащившая их плот, приблизилась к побережью. Тут, к югу от города,
берега были скалистыми и обрывистыми, но за грядой утесов,  как  помнилось
Конану, лежала равнина, тянувшаяся к Туранскому тракту и дальше  за  него,
на запад. Широкая полоса земли меж дорогой и скалами, где в зелени  рощ  и
садов  стояли  виллы  шандаратской  знати,  и  являлась   целью   молодого
киммерийца. Берег выглядел таким  же  безлюдным  и  пустым,  как  и  море;
поэтому, не боясь, что его заметят, Конан поднялся во весь  рост  и  начал
высматривать бухту, из которой его  вчера  повезли  на  казнь.  Он  помнил
приметный каменный столб, торчавший на северном мысу - что-то  похожее  на
полуразрушенный минарет или замковую башню - и вскоре обнаружил его,  хотя
вечерний полумрак уже окутывал побережье темной полупрозрачной вуалью.
     - Туда! - Он вытянул руку, и Шеймис покорно кивнул. Однако, когда  до
каменистого пляжа с небольшим деревянным причалом  оставалось  два  полета
стрелы, демон повернулся к Конану и негромко произнес:
     - Лучше бы мне отпустить  нашего  скакуна,  хозяин.  Эта  корова  или
бык... словом, эта тварь предпочитает глубокие места,  а  тут,  у  берега,
мелко. Она начинает беспокоиться. Вроде бы...
     Он замолчал, потому что  движение  плота  вдруг  замедлилось.  Конан,
схватив шест, резко махнул рукой.
     - Во имя Крома, отошли своего зверя подальше! Как бы он  не  собрался
нами поужинать!
     Расправив  крылья,  Шеймис  с  усилием  вытянул  руки  вперед,  будто
преодолевая  некое  невидимое  сопротивление;  голый  череп  его  покрылся
испариной. Губы демона непрерывно шевелились, шепча заклятья,  сливавшиеся
в неразборчивое  бормотанье,  челюсть  мелко  тряслась,  мосластые  колени
ходили ходуном. Внезапно из-под плота вырвалось что-то округлое, большое и
блестящее; Конан успел заметить гигантский круглый глаз,  воззрившийся  на
него с беспредельным равнодушием, пару  могучих  щупалец  толщиной  с  его
бедро и странную, похожую на клюв, пасть. Блеснув гладкой  кожей  в  лучах
закатного солнца, чудище исчезло в  пучине,  а  киммериец,  изо  всех  сил
наваливаясь на шест, принялся грести к берегу.
     - Уфф! - Шеймис повалился  спиной  на  доски,  напоминая  бурдюк,  из
которого выпустили вино. - Хвала светозарному Митре, все  обошлось!  Скажу
тебе, мой господин, лучше иметь дело с целой стаей  псов,  чем  с  этим...
этим...
     - Ладно! Этот твой бык доставил нас на нужное место, а  мы  ничем  не
отблагодарили его. Ты мог бы сотворить что-нибудь съедобное...
     - Съедобное? - скривился Шеймис. -  Съедобное  он  сам  себе  найдет!
Погляди-ка, хозяин!
     Обернувшись, Конан увидел, как одна из  довольно  больших  акул,  что
следовали за плотом, вдруг забилась, до половины встала над водой, разевая
зубастую пасть и показывая белое брюхо, и исчезла.
     - Надеюсь, пока они жрут друг друга, мы успеем добраться до  суши,  -
пробормотал киммериец, продолжая изо  всех  сил  работать  веслом.  Вскоре
справа от них проплыл высившийся на мысу каменный  минарет,  а  затем  под
бревнами заскрипела мелкая галька; плот дрогнул  и  замер  на  мелководье.
Сумеречный берег был пустынным.  У  небольшой  пристани  покачивались  две
лодки и баркас с высокой мачтой; за ними  темнели  скалы,  поросшие  внизу
кустарником и рассеченные  небольшим  ущельем.  Начинавшаяся  от  пристани
тропинка вела прямо к нему.
     - Прибыли! - Конан спрыгнул в воду, взметнул фонтан брызг и,  положив
палицу  на  плечо,  зашагал  к  берегу.  Демон  тащился  следом,  загребая
огромными ступнями и блаженно жмурясь; после жаркого дня вечерняя прохлада
была ему явно по душе. Миновав пристань и лодки, они выбрались  на  берег.
Киммериец остановился, пригладил растрепанные волосы, пошарил за пазухой и
вытащил пращу.
     - Хозяин, а, хозяин! - проныл Шеймис за его спиной. -  Не  связывался
бы ты с этим колдуном! Пропадем! Оба!
     - Не каркай! - достав из сумки увесистый голыш, Конан заложил  его  в
пращу. - Ты делай свое дело, приятель, а я буду делать  свое.  Всего-то  и
надо придержать его на  полвздоха!  А  там  уж...  -  Он  многозначительно
покрутил пращу над головой.
     - На полвздоха! Это  по-вашему,  по-человечьему  полвздоха...  Да  за
такое время любой приличный маг успеет превратить нас в пару крыс!
     - Ну, для тебя это не очень страшно, - ухмыльнулся  Конан,  обматывая
ремень вокруг запястья. - Не скули, Шеймис! Идем, посмотрим, какого  цвета
кровь у черного колдуна!
     Он ступил на тропу, что вела от пристани к ущелью.


     На славный город Шандарат  пала  ночь.  Темная  ее  мантия,  расшитая
сияющими самоцветами звезд, раскинулась над городскими стенами, башнями  и
дворцами,  накрыла  непроницаемым  пологом  гавань,  где,  словно   спящие
огромные чайки, дремали корабли; полумрак окутал поля  и  фруктовые  рощи,
дороги, подобно стрелам рассекавшие степь, прибрежные бухты и острова, лес
на западе и глухо рокотавшее на востоке море. Черный плащ ночи круглился в
вышине будто гигантский занавес, на время прикрывший мир  от  благодатного
света Митры, и казалось, что, опуская его, солнечный  бог  говорит  людям:
угомонитесь! Забудьте хоть ненадолго о честолюбии, о горделивых  помыслах,
о жадности надежд и пустой суете  стремлений,  о  борьбе  и  ненависти,  о
голоде и страхе; забудьте о мелочных страстях,  закройте  глаза!  И  пусть
снизойдут к вам светлые сны и блаженный покой.
     Но не было покоя под ночными небесами Шандарата.
     Владыка его, блистательный Ашарат из рода Ратридов,  стоя  у  окна  в
своем любимом чертоге на верхнем этаже дворцовой башни, выглядел невеселым
и хмурым; душу его опять терзали тревоги и сомнения, не  дававшие  уснуть.
Еще вчера все было так просто и  ясно;  оставалось  лишь  вывести  в  море
корабли с войском,  внезапно  обрушиться  на  Архипелаг  и  завладеть  его
сокровищами.  А  потом  Неджес,  мудрец  и  верный   советник,   изготовит
чудодейственный эликсир,  снимающий  с  плеч  человеческих  груз  прожитых
лет... потом  захваченные  жемчуга  превратятся  в  звонкое  золото,  и  в
Шандарат  хлынут  наемники...  потом  он,  великий  Ашарат,  неподвластный
старости, поведет огромную армию на  врага...  Какого  врага?  Не  все  ли
равно... В Гирканию, в Туран...
     Да, вчера все было ясным и  простым,  но  сегодня  владыка  будто  бы
пробудился от дремоты; темная пелена, затуманивавшая его разум,  поредела,
разошлась, и еще недавно  очевидное  стало  казаться  сомнительным.  Очень
сомнительным!
     Зачем ему нужен этот Архипелаг? Сколько жемчуга там можно  взять?  Он
примерно представлял это, так как драгоценные дары моря  вывозились  через
Шандарат, составляя одну двадцатую его торговли. Немалая сумма! Однако уже
полмесяца, как в трирскую гавань лишь  изредка  заглядывают  корабли,  ибо
там, где готовятся к войне, не место купцам; можно  потерять  и  судно,  и
ценный груз, да и собственную жизнь в придачу. Нет купцов, нет и торговли;
и убытки скоро сравняются с ценой архипелагских жемчугов.
     Эликсир... Конечно, эликсиру нет цены, но правда ли то,  что  обещает
советник? Блистательный  Ашарат  не  сомневался,  что  в  мире  существует
великое множество чудес, но ему никогда не доводилось слышать  про  амулет
или какое-нибудь зелье, что  продляли  человеческую  жизнь.  Зато  нередко
говорили о другом - о ядах,  поднесенных  в  питье  или  пище,  о  порошке
черного лотоса, что отправлял  вкусившего  его  на  Серые  Равнины  иногда
стремительно,  иногда  -  не  очень,  но  в  любом  случае  неотвратимо  и
неизбежно.
     Да, с этим бальзамом  надо  проявлять  крайнюю  осторожность!  Сейчас
Ашарата даже удивлял тот  восторг,  то  воодушевление  и  доверчивость,  с
которой он воспринял слова почтенного  Неджеса.  Доверчивость  же  присуща
детям, но никак не властителям, умудренным жизнью!  И  лучше  провести  на
земле  весь  отпущенный  Митрой  срок,  пусть  старым  и  немощным,   чем,
поддавшись ложной надежде, переселиться до времени в загробный мир...
     Властитель энергично потер виски и, чувствуя некоторое просветление в
мыслях,  уставился  на  звездное  небо.  Пожалуй,  не   стоит   пить   сей
подозрительный бальзам,  решил  он;  во  всяком  случае,  не  раньше,  чем
стражники вольют в горло мудрейшему Неджесу добрую половину этого зелья.
     У мудрейшего же были в  эту  ночь  свои  заботы,  чем  и  объяснялось
просветление в голове шандаратского властелина.  В  мгновение  смертельной
опасности ни черный, ни белый маг, сколь бы ни был  он  силен,  не  должен
отвлекаться;   колдовской   поединок   требует   всех   сил    и    полной
сосредоточенности. А поединок приближался! Неджес чувствовал это  и  знал,
что наступившая ночь будет решающей. Он не  боялся,  несмотря  на  мрачное
пророчество Багрового Плата; наоборот, его  переполняла  какая-то  злобная
радость, порожденная и осознанием собственной силы, и тем, что томительное
ожидание заканчивалось.
     Как всегда, он неподвижно распростерся на своем ложе и опустил  веки,
обозревая местность магическим зрением.  Он  знал,  что  не  заметит  даже
смутной тени - этот противник совсем не походил на  разбойника-киммерийца,
явившегося две ночи  назад.  Северный  бродяга  со  своей  нелепой  тварью
подошел со стороны леса и пересек дорогу; его сопровождало  облако  темных
мыслей и гнусных намерений. Этот же враг - _и_с_т_и_н_н_ы_й_, как звал его
Неджес - казался  невидимым  и  неощутимым,  и  стигиец  был  не  в  силах
разобраться  в  природе  скрывавшей  его  завесы.  Но  ничего;  когда  они
посмотрят друг другу в глаза, все преграды падут! И  лишь  огненно-ледяная
мощь заклинаний решит исход поединка...
     Внезапно ему почудилось, будто бы нечто надвигается со стороны  моря,
от крошечной бухты с причалом, у которого неясными облачками  покачивались
лодки. Нечто знакомое, нечто такое, с чем он имел дело прежде... Стихийная
и грубая сила, неукротимая, непокорная, свирепая... Да, сей образ  он  уже
лицезрел! А увиденное однажды можно увидеть снова...
     На мгновение серый туман разорвался, явив юношеский лик в  обрамлении
копны темных волос, и Неджес недовольно скривил губы. Опять этот  северный
бродяга! Этот разбойник!  Живуч,  ничего  не  скажешь!  И  как  он  только
выбрался с острова? Воистину, боги к нему благосклонны!
     Впрочем,  ему  было  некогда  вдаваться  в  намерения   вора,   столь
неожиданно избегшего казни; любое дело сегодняшней ночью подождет. Любое -
кроме одного! Окаменев в мнимой неподвижности, словно  застывшая  во  тьме
ядовитая змея, Неджес ждал пришествия истинного врага.
     Жди, стигийский паук!
     Странник в сером плаще, плотно прижавшийся к стволу дуба, усмехнулся.
За шеренгой кряжистых  стволов  темнела  ограда;  от  окошка,  за  которым
притаился колдун, его отделял всего лишь хороший бросок камня.  Пустяковое
расстояние! Удар молнии Митры будет сокрушительным!
     Что ж, стигиец ждет,  и  ему,  посланцу  Пресветлого,  тоже  придется
подождать. Накопленная деревьями мощь  уже  смешалась  с  его  собственной
Силой, однако колдун хитер, и паутина защитных заклинаний, сплетенная  им,
почти  наверняка  парирует  первый  выпад.  Иное  дело,  если  его  чем-то
отвлечь... хотя бы на полвздоха... малое время для обычного  человека,  но
настоящий боец должен успеть и нанести удар! И поразить!
     "Рази!" - говорил Учитель. Да, теперь пришло время...
     Все подготовлено: стражи погружены  в  глубокий  сон,  как  и  слуги,
повара, конюхи, носильщики; псы, обнюхав серый  плащ,  отвернули  огромные
морды и, поскуливая, поплелись на задний двор,  к  своим  будкам,  набитым
мягкой соломой. В них можно  подремать  так  сладко...  до  самой  зари...
подремать, забыв про этот дом и двор, про людей, своих и чужих, с которыми
положено расправляться когтем и клыком...
     Да, все подготовлено;  осталось  лишь  подождать  паренька  с  синими
глазами и его странного приятеля. Забавное существо!  Нельзя  назвать  его
благожелательным к людям, но и оно имеет свой кодекс  чести!  И  старается
изо всех сил! Ничего, что их так мало;  столь  верному  слуге  не  грех  и
помочь...
     Человек в сером плаще вновь улыбнулся - на сей раз слегка  насмешливо
и без злорадства. Сегодня этот  дряхлый  демон,  неведомо  как  переживший
тысячелетия и целые эпохи, показал себя молодцом! Вызвал из глубин морских
такое чудище, что лучше и не вспоминать! Конечно, он не  сумел  бы  с  ним
справиться, так что пришлось ему немного  помочь...  Это  было  не  так-то
просто; даже Ученику с большим опытом не всегда удается направить Силу  на
большое расстояние... К тому же  астральной  мощью,  что  дарована  благим
богом, трудно управлять; она - удар молнии, карающее  копье,  а  не  рука,
держащая поводья норовистого скакуна. Но ничего, на пару с маленьким духом
им удалось совладать с морской тварью, направив ее куда надо...  И  теперь
киммериец скоро будет здесь - в самый решающий момент!
     От дуба шли теплые токи,  пронизывая  тело  посланца;  казалось,  сам
Митра говорил сейчас с ним, шептал без слов, наставляя, как лучше и верней
покарать нечестивца, уравновесить Добро  и  Зло  в  этой  маленькой  части
огромного мира. Как учил наставник, в Великом Равновесии заключалась тайна
бытия, божественного распорядка и вещего  промысла;  Зло  как  таковое  не
подлежало полному искоренению, ибо без  него  лишалось  смысла  и  понятие
Добра. Однако туда, где Зло  грозило  опрокинуть  чашу  вселенских  весов,
божественная   длань   бросала   крошечную   песчинку   -   и   равновесие
восстанавливалось.
     Сейчас одна  из  таких  песчинок,  затаившись  под  могучим  деревом,
дожидалась момента, чтобы исполнить волю пресветлого Митры.


     - Осторожнее! Ты оторвешь мне ухо!  -  сквозь  зубы  прошипел  Конан,
огибая угол дома. Шеймис, вновь  превратившись  в  крысеныша  величиной  с
кулак, затанцевал у него на плече, вцепившись когтистой лапкой в мочку.
     - Хозяин, а, хозяин! Я его чую, и куда лучше, чем в первый раз! Он не
спит... точно, не спит... ждет кого-то... но не тебя, клянусь горшком!
     - Вот и хорошо, - киммериец,  словно  огромная  кошка,  крался  вдоль
стены. - Кого бы он не ждал, камень в лоб ему достанется от меня.
     Вокруг стояла нерушимая тишина, и это казалось странным - странным  и
подозрительным. Не бросались с рыком огромные псы, не было слышно и топота
человеческих ног,  позвякивания  доспехов  или  грозных  окриков.  Усадьба
почтенного  Неджеса  -  и  дом,  и  двор,  и  хозяйственные  пристройки  -
напоминала сонное царство, тихое кладбище  или  специально  приготовленную
ловушку. Конан двигался вперед с величайшей осторожностью,  соображая,  то
ли влезть в дом, то ли постараться выманить колдуна наружу  и  снести  ему
череп из пращи.
     Он остановился на втором варианте; в комнатах, да еще  незнакомых,  с
пращой не развернешься. Он знал, что у  него  будет  очень  мало  времени,
чтобы прицелиться и выпустить снаряд - конечно же, Шеймис сумеет  защитить
их обоих от чар колдуна совсем ненадолго, если  сумеет  вообще...  Тем  не
менее, он надеялся на успех; какое-то более сильное чувство, чем страсть к
золоту или жажда мести, привело его сюда, и Конан догадывался, что сегодня
ничья не предусмотрена: либо он возьмет жизнь черного  мага,  либо  Неджес
сотрет его в порошок. В пыль, которую развеет ночной бриз!
     Прижимаясь к стене, киммериец оглядел лужайку перед домом.  Она  была
пустынной. Два  факела  освещали  ступени  широкой  лестницы,  ведущей  на
террасу; плотно утоптанная дорожка  убегала  к  воротам,  по  обе  стороны
которых темнели древесные стволы; за ними царил  полный  мрак,  ибо  кроны
дубов, плотные и  густые,  не  пропускали  слабого  лунного  света.  Конан
взглядом отыскал место, до которого добрался прошлый  раз:  неподалеку  от
ступеней, напротив стрельчатого окошка на втором этаже, из которого  тогда
высунулся колдун. Вероятно, то было окно его опочивальни, и Неджес,  вновь
показавшись в нем, станет отличной мишенью. Всего на время полувздоха,  но
этого хватит!
     - Ну, что ты теперь чуешь? - прошептал киммериец, повернув  голову  к
Шеймису.
     - Все по-прежнему, мой господин.  Он  не  спит,  ждет...  Не  разберу
только, знает про нас или нет...
     - Так это же самое важное, приятель!
     Крохотные крылышки демона затрепыхались.
     - Сегодня, кажется, нет... Если он  и  проведал  насчет  нас,  то  не
обращает внимания. Ждет чего-то другого... или кого-то...
     - А мы? - спросил Конан, разматывая пращу.
     - Мы вроде как мелочь... досадная помеха, и все.
     Киммериец насмешливо хмыкнул и вытащил из  сумки  два  камня,  каждый
величиной с кулак. Досадная  помеха,  надо  же!  Слишком  самоуверен  этот
Неджес! Впрочем, Конана подобный поворот дел вполне устраивал.
     - Следи за ним, - велел он Шеймису и, заложив в пращу первый  снаряд,
направился  к  середине  дорожки.  Эта  позиция  казалась   ему   наиболее
подходящей: ступеньки, терраса и дверь, а также окна второго этажа  -  как
на ладони. Оконные  рамы  были  забраны  в  частый  переплет,  украшенный,
вероятно, цветными стеклами, казавшимися  в  полумраке  темными  и  совсем
непрозрачными; Конан видел лишь отблески лунного света на  их  поверхности
да смутные тени, что подрагивали в такт мерцанию факелов.
     -  Что  ты  собираешься  делать,  хозяин?  -  спросил  Шеймис,  когда
киммериец, остановившись в десятке шагов  от  лестницы,  поднял  взгляд  к
окну.
     - Отправлю колдуну подарок. - Праща засвистела,  набирая  обороты.  -
Хотелось бы взглянуть на его рожу!
     - Ох, мой господин! Лучше бы ты не...
     Звон разбитого стекла оборвал  причитания  сумеречного  духа.  Конан,
заложив в пращу новый снаряд,  опять  принялся  крутить  ее  над  головой,
пристально всматриваясь в окно. Там зияла большая дыра, черная и зловещая,
как зрачок ночи; казалось, чей-то огромный глаз  следит  за  пришельцем  с
хмурым и неприязненным равнодушием. Киммериец стиснул челюсти, по-прежнему
вращая свое орудие. Монотонный свист пращи успокаивал, вселял уверенность;
она словно бы служила  продолжением  его  рук,  кулаком,  которым  он  мог
нанести внезапный и жестокий удар.
     Текли мгновения; все было тихо.  Шеймис  замер  на  хозяйском  плече,
вцепившись когтистой лапкой в темные волосы юноши. Вверху ладья полумесяца
плыла  по  усыпанному  звездами  черному  пологу  ночи;  мерцали   факелы,
скользили тени, подкрадываясь к босым ногам Конана.
     Один, два, три...
     Он начал отсчет, не спуская глаз с окна. Он  стоял  неподвижно,  чуть
откинувшись назад, широко расставив ноги и упираясь  левой  рукой  в  бок;
правая безостановочно кружила и кружила  ремень  с  заложенным  посередине
камнем.
     Четыре, пять...
     Что, если колдун не рискнет высунуться наружу? Но хотя бы к  окну  он
должен подойти! Может, он  притаился  сейчас  около  него  и  решает,  как
расправиться с наглым гостем?
     Шесть, семь...
     Нет, почтенный Неджес не станет прятаться!  Слишком  уверен  в  себе,
слишком презирает врагов! Что они для него? Ничтожества, мелочь, пыль...
     На счете восемь Конан почувствовал, как  пальцы  его  внезапно  свело
судорогой. Он не мог разжать их!  И  сразу  же  окно  распахнулось,  резко
скрипнув в ночной тишине.
     Лицо колдуна было мертвенно-бледным; глаза  -  черные  озера,  полные
презрения и злобы. Казалось, он собирается раздавить надоедливого комара.
     - Ты! - Неджес неторопливо вытянул длань, и теперь его палец  смотрел
прямо  в  лоб  киммерийцу,  словно  нацеленная  арбалетная  стрела.  -  Ты
осмелился явиться сюда опять! Со своей тварью!
     Рука Конана полностью окаменела, хотя кисть продолжала безостановочно
вращаться, словно подчиняясь некой магической силе. Он  знал,  что  прицел
верен, и надо лишь выпустить кончик ремня; однако ему не  удавалось  этого
сделать. Он вращал и вращал свой  снаряд,  раскручивал  его,  ощущая,  как
неимоверной тяжестью наливаются плечи, как ледяной холод сползает вниз  по
груди, сдавливает сердце. "Шеймис..." - шепнул он непослушными губами,  но
не получил ответа.
     - Ты будешь стоять тут со своим дурацким ремнем, -  произнес  маг,  -
как украшение моего сада. Как статуя из камня!
     Конан прилагал неимоверные усилия, но  освободиться  не  удавалось  -
проклятый колдун держал крепко. Пальцы! Если бы он мог разжать пальцы!  Но
они было словно стиснуты клещами.
     - Шеймис... -  снова  прошептал  киммериец,  едва  различив  жалобный
ответный писк. Он  не  расслышал  слов;  возможно,  их  и  не  было,  лишь
неразборчивый  возглас,  предсмертный  стон,  вскрик   растворяющегося   в
бесконечности крохотного существа. Он понял, что дух сумерек  бессилен,  а
это значило, что они погибнут оба.
     Не успели! Жаль... Видно, прав был его слуга,  его  серокожий  демон:
половина вздоха - малое время для людей, но не для магов...
     Рот колдуна растянулся в зловещей усмешке.
     - Зовешь свою тварь? Ну, зови! Вы оба, ты и он...
     Внезапно Неджес смолк и сам застыл подобно каменному изваянию. Что-то
изменилось  на  лужайке  перед   широкой   лестницей;   что-то   дрогнуло,
зарокотало, напряглось во мраке, и свежий ночной воздух  вдруг  неожиданно
загустел, превратился в упругую  грозовую  субстанцию,  которую  неведомые
силы гнули и мяли, словно раскаленную сталь на наковальне. Почти сразу  же
он опять стал прежним, прохладным и пронизанным запахами недалекого  моря,
но Конан чувствовал, что напряжение не исчезло, а лишь сместилось  куда-то
назад и в сторону, не то к воротам, не то к усадебной ограде. Краем  глаза
киммериец успел заметить, как слева, под  дубом,  возникла  неясная  тень;
затем сверкнула беззвучная синеватая молния, и сразу же  тиски,  сжимавшие
его руку, ослабли.
     Он выпустил конец ремня, и камень полетел в цель.



                           7. ЗАКЛЯТЬЕ РАЗЛУКИ

     Они стояли на развилке южного  тракта,  неподалеку  от  города:  юный
темноволосый гигант с глазами  синими,  как  небо  на  закате,  и  высокий
человек в сером плаще. Широкая утоптанная дорога тянулась  вдоль  морского
берега,  уходила  к  великим  туранским  городам,  к  Султанапуру,  Акиту,
Аграпуру и горам Ильбарс; от нее ответвлялся  Окружной  путь,  ведущий  на
запад, к Бритунии и Киммерии.
     - Значит, ты решил, - произнес человек в сером.
     - Решил, - откликнулся юноша.
     - Жаль! Я мог бы послать тебя к Учителю...
     - Как-нибудь позже, Фарал. В другой раз.
     - Другого раза может не представиться, Конан.
     Молодой киммериец переступил с ноги на ногу.
     - И все-таки я возвращаюсь домой. Вот сведу счеты с гиперборейцами...
     - А потом - с ванами, асами, аквилонцами, пиктами... Ведь так? В мире
полно людей, с которыми ты хотел бы свести счеты, верно?
     Конан, нахмурившись, молчал, поглаживая рукоять  меча;  кроме  своего
оружия да сапог, он ничем не поживился в доме колдуна - Фарал не позволил.
Сказал, что то богатство - проклятое.
     - Ну, ладно, - со вздохом произнес человек в сером, - я не стану тебя
уговаривать. К наставнику приходят по доброй  воле,  иначе  он  ничему  не
может научить. Так, во всяком случае, он мне говорил.
     - Хмм... - Конан в раздумье запустил пятерню в свою густую гриву. - А
что, всякий, кому довелось у него побывать, умеет бросаться молниями?  Как
ты?
     - Нет, - усмехнувшись, Фарал покачал  головой.  -  Люди,  видишь  ли,
разные, и каждый учится чему-то своему, такому,  что  вложил  в  него  при
рождении великий Митра.  Мой  наставник  лишь  помогает  раскрыться  этому
таланту.
     - Что же вложено в меня?
     Странник в сером плаще развел руками.
     - Я не знаю. Будущее скрыто от меня; я лишь  боец,  которому  светлый
бог даровал частицу своей Силы. У тебя собственный путь, киммериец... но я
бы хотел, чтобы когда-нибудь он привел тебя к Учителю.
     Они помолчали; потом Конан, опустив кисть в висевшую на поясе  сумку,
с непривычной робостью произнес:
     - Как-то раз ты спросил, нет ли у меня трудностей...
     Под его ладонью затрепетали крылышки Шеймиса; потом он  почувствовал,
как когтистые лапки крохотного демона охватили его палец.
     Фарал снова улыбнулся.
     - Трудности? Вроде бы их у тебя не было? Или вдруг появились?
     - Появились. Но не у меня.
     Взгляд странника в сером  метнулся  к  сумке,  и  он,  не  переставая
усмехаться, понимающе кивнул.
     - Надо помочь?
     - Да. Если ты захочешь, конечно...
     - Захочу!.. - Глаза Фарала смеялись. - Да это же  мой  долг,  клянусь
божественной Силой Митры! Как же иначе! Ведь мы вместе сражались  со  злым
колдуном... ты, я и он... тот, кто затаился в  твоей  сумке...  И  мы  его
победили! Разве могу я отказать в помощи верному соратнику? Скажи  только,
чего он хочет.
     Маленькие коготки царапнули палец Конана.
     - Освобождения! Там, - киммериец махнул рукой на север, -  на  берегу
моря его страна. Серые скалы, серые тучи и серый дождь... Унылое  местечко
на мой вкус, но ему нравится. И потом, он очень стар и хочет покоя...  ну,
ты понимаешь... чтоб была тишина, плеск волн и никаких забот...
     - Понимаю. А разве ты не можешь его отпустить?
     Киммериец пожал могучими плечами, и его юное  безбородое  лицо  стало
хмурым. Он ощущал, как коготки Шеймиса все сильнее и сильнее  впиваются  в
кожу.
     - Я-то не против. Только тут какое-то колдовство... он клянется,  что
обязан служить мне до смерти, иначе  великий  Митра  прихлопнет  его,  как
комара.
     Фарал задумчиво уставился на сумку.
     - Думаю, твой приятель ошибается. Великий Митра милостив к  тем,  кто
верен своему долгу. Он - благой бог и карает только отступников.
     - Тебе виднее. Ты - близкий к нему человек, - буркнул Конан. - Вот  и
помоги.
     - Помогу. -  Отбросив  плащ,  странник  неуловимо  быстрым  движением
выхватил оба своих меча и широко развел локти;  сталь  звонко  звякнула  о
сталь. - Видишь, крест, - произнес он, показывая  взглядом  на  клинки.  -
Крест - древний знак  Митры,  солнечного  бога,  и  сейчас  мы  попытаемся
испросить у него милости для твоего приятеля. Ты должен коснуться  ладонью
этого символа, а потом... потом... да, потом ты повторишь  за  мной  некое
заклинание... что-то вроде Заклятья Разлуки. Как скажешь  его,  твой  друг
сразу попадет туда, где серые скалы и серое море... Не  думай,  что  серое
всегда уныло, - неожиданно добавил Фарал. - Я вот люблю этот цвет...
     Конан недоверчиво хмыкнул и коснулся пальцами левой руки перекрестья;
правая по-прежнему  была  в  сумке.  Голубоватая  сталь  клинков  казалась
холодной и отливала  серебристым  лунным  светом;  Шеймис  замер  под  его
ладонью,  словно  испуганная  мышь.  Повинуясь  кивку  Фарала,   киммериец
сосредоточился; потом начал произносить фразу за  фразой,  не  понимая  их
смысла, но старательно повторяя все, что говорил его спутник. Язык был ему
незнаком; мелодичные хрустальные звуки струились водопадом,  и  заклинание
показалось Конану похожим на песню. Впрочем, не слишком длинную -  десяток
фраз, не больше.
     - Все! - произнес Фарал и, резко выдохнув, забросил мечи в ножны.  На
миг лицо его стало  сосредоточенным,  затем  руки  со  странно  сложенными
пальцами нацелились на сумку, и  вдруг  Конан  ощутил  под  своей  ладонью
пустоту.
     Шеймис исчез!
     Сняв с пояса суму, киммериец заглянул в нее. Пустота!
     - Где он?
     - Там, куда стремился уйти, - ответил Фарал. -  На  серых  скалах,  у
серого моря, под серым дождем... Тишина, покой...  Словом,  все,  как  ему
хотелось.
     Лоб Конана разгладился; он уважительно покивал головой.
     - Ну, а ты еще не хотел признаваться,  что  умеешь  колдовать!  А  на
самом-то деле! Это твое заклинание... Заклятье  Разлуки...  такая  сильная
магия!
     - Я бы не сказал, - произнес странник, провожая  задумчивым  взглядом
сумку, которую Конан вновь прицепил к поясу. - Видишь ли, я  немного  знаю
кхитайский... научился, когда пришлось побывать в тех местах... Ну, и... -
он смолк, затем потрепал Конана по плечу. -  Словом,  сейчас  мы  с  тобой
повторили одну кхитайскую поэму - что-то о луне, плывущей в темных небесах
над нефритовыми горами, у подножий которых цветет жасмин... Кхитайцы,  они
понимают толк в подобных вещах.
     - Но слова-то были колдовские?
     - Нет, парень, самые обычные. Я же сказал - о луне, горах и  цветущем
жасмине... Думаю, твой приятель не понимает по-кхитайски, и для  него  вся
эта тарабарщина прозвучала очень торжественно.
     Киммериец, разинув рот, с изумлением воззрился на Фарала.
     - Значит, никакого чародейства? Как же так? Без всякой магии, раз - и
на самый север Вилайета! Да туда же надо добираться целый месяц! И  потом,
он... он... в общем, он мне говорил, что  лишь  очень  сильный  маг  может
разорвать нашу связь.
     - А я и не утверждаю, что дело совсем обошлось без магии,  -  заметил
странник. - Ты собирался его отпустить, он хотел уйти... Вот тебе и магия!
Ну, а я подтолкнул его напоследок - вроде как дал  хорошего  пинка,  чтобы
забросить туда, куда он так рвался. К этим серым скалам...
     Конан потер лоб, постепенно начиная осознавать, что  раз  и  навсегда
избавился от сумеречного духа. Были в  этом  свои  приятные  и  неприятные
стороны, свои преимущества и потери. Теперь унылая физиономия  Шеймиса  не
будет маячить перед глазами  и  не  придется  слушать  его  вечное  нытье,
хлебать прокисшее пиво, давиться черствым хлебом, да и таскать в сумке это
крысиное отродье... Но кто назовет его, Конана,  господином?  Хозяином?  С
кем переброситься ему словом на долгом пути? Да и  кислое  пиво,  и  сухой
хлеб - не говоря уж о бараньих костях с намеком на мясо! - совсем неплохие
вещи, когда от голода урчит в животе...
     Что ж, решил юный киммериец, во  всем  есть  нечто  хорошее  и  нечто
дурное. Во всяком случае, Шеймису лучше  там,  где  он  сейчас  пребывает;
бесконечные  странствия,  стычки  и  поединки  с  черными  магами  слишком
обременительны для престарелого духа сумерек. Конан  представил,  как  его
бывший слуга сидит сейчас на скалах у серого моря, в прохладе и сумеречном
свете наступающего утра, прислушивается  к  шелесту  волн  и  наслаждается
покоем... Довольно кивнув, он протянул руку и стиснул локоть Фарала.
     - С помощью магии или по доброй воле, но мы расстались. И  хорошо!  Я
тебе благодарен. А теперь...
     - Теперь - прощай, Конан-киммериец. - Странник в сером положил ладонь
на руку юноши, стиснул его пальцы. - Прощай.
     - Может, когда-нибудь свидимся, - нерешительно произнес Конан.
     - Нет, вряд ли. Мир велик, киммериец, очень велик.
     Кивнув на прощанье, человек в сером плаще, топорщившемся над плечами,
зашагал по Туранской дороге, что тянулась вдоль морского берега,  уходя  к
великим городам юга, к Султанапуру, Акиту, Аграпуру и горам Ильбарс. Конан
молча  смотрел  ему  вслед.  Потом  он  повернулся  на  запад,  спиной   к
восходящему солнцу, и сделал несколько шагов,  поглядывая  то  на  пыльную
ленту Окружного тракта, то на розовеющее небо. В сумке, что висела у  него
на поясе, что-то звякнуло. Остановившись, киммериец пошарил в ней, вытащил
руку и раскрыл ладонь: на  ней  лежали  пять  золотых  динариев  с  гордым
профилем владыки Ашарата.




                       ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МАЛЕНЬКИЙ БРАТ


                                8. ВСТРЕЧА

     Южная степь, залитая  солнцем,  казалась  необозримой  и  бескрайней;
только где-то вдалеке,  у  самого  горизонта,  таинственно  синели  горные
вершины, за которыми лежал обильный и  просторный  Хоршемиш,  великолепная
столица Кофа. По равнине, будто  выплывая  из  жаркого  туманного  марева,
навстречу пологим горным склонам тянулась дорога  -  прямая,  как  стрела,
пыльно-коричневая лента среди моря  изредка  волнуемой  ветром  зеленой  и
золотистой травы. Рядом с обочиной, заросшей побуревшими от пыли лопухами,
высилось  дерево,  настоящий  исполин  растительного  царства  -   высокий
стройный остролист; здесь, на  юге,  он  достигал  поистине  циклопических
размеров,  и  казалось,  что  его  неохватный  ствол  упирается  прямо   в
ярко-синее небо, словно  мачта  затонувшего  в  этом  бесконечном  степном
океане гигантского парусника.
     Тут, в жаркой степи, повсюду колыхались  волны  увенчанных  пушистыми
метелками  высоких  трав,  иногда  склонявшихся  под  легкими  дуновениями
ветерка; только у  самых  корней  дерева  беспокойно  шелестящее  травяное
воинство отступало - здесь  всегда  была  тень,  и  землю  покрывали  лишь
подушечки буро-зеленого мха. Под  низко  нависшей  кроной  царил  приятный
полумрак, ибо безжалостные  обжигающие  лучи  солнца  не  могли  пробиться
сквозь сплетение толстых узловатых ветвей,  усеянных  огромными  перистыми
листьями.
     Под гигантским остролистом расположился одинокий путник. Сбросив свой
пыльный плащ, он сидел на толстом, выступающем из земли корне,  прислонясь
спиною к стволу; рядом с плащом валялся туго набитый мешок, а поверх его -
длинный меч в потертых кожаных ножнах. Путник этот явно был воином, о  чем
свидетельствовали и его на редкость могучее сложение, и оружие; он  словно
бы дремал,  полуприкрыв  глаза,  но  временами  сильные  пальцы  рассеянно
поглаживали рукоять меча. С виду казался он молодым  -  лет  двадцати  или
чуть больше; спадающие до плеч волосы отливали цветом  воронова  крыла,  а
покрытая коричневым загаром кожа выглядела свежей и по-юношески упругой.
     ...Губы черноволосого великана плотно сжаты, на высоком лбу выступили
еле заметные капельки пота. Да, и в  тени  дерева  очень  жарко!  Он  трет
переносицу и еще шире распахивает на бугрящейся мускулами груди куртку  из
тонкой, словно шелк, прекрасно выделанной оленьей кожи; под ней  виднеется
нарядная,  украшенная  богатой  вышивкой  рубаха.  Затем  его  глаза  чуть
приоткрываются  -  он  задумчиво  изучает  свои  поношенные,  но  все  еще
превосходные высокие сапоги, прикидывая,  оставить  ли  их  на  ногах  или
стянуть; однако ленивая истома берет верх - молодой воин  снова  закрывает
глаза и поудобнее откидывается на жесткий ствол дерева.
     Неспешно течет время. Похоже, путника сморил  сон:  его  веки  плотно
сомкнулись, а руки расслабленно упали на колени. Ничто не движется вокруг,
только шаловливый ветер  порой  то  взъерошит  небрежно  рассыпавшиеся  по
плечам волосы юноши, то шевельнет завязки его узорчатого  пояса.  Медленно
колышется сухая, опаленная солнцем трава, о чем-то лениво шепчут листья  в
высокой  кроне  дерева,  над  уходящим  вдаль  степным  простором   словно
невидимое покрывало висит монотонный стрекот кузнечиков.
     Однако сон воина недолог. Внезапно он распахивает глаза - синие,  как
небо на закате, и холодные, словно поверхность сбегающего  с  горных  круч
ледяного потока. Правда, увидеть нечто подобное тут,  на  жаркой  офирской
равнине, не удастся - лишь  на  севере,  среди  холодных  снеговых  полей,
огибая редкие острова покрытых вечным инеем каменных глыб,  текут  ледяные
реки.
     Проходит миг, и зрачки молодого путника  меняют  выражение  -  в  них
появляется жесткий  стальной  отблеск;  он  вытягивает  шею  и  пристально
смотрит на дальний конец дороги, теряющийся среди желто-зеленого травяного
ковра. И, словно по волшебству, над этой  крохотной  коричневой  ниточкой,
почти неразличимой в струящемся и дрожащем у горизонта мареве,  появляется
светлое пятнышко. Темноволосый воин покачивает головой, словно не  доверяя
собственным глазам, и рука его вновь касается потертых кожаных ножен.
     Постепенно светлое пятнышко увеличивается в размерах, и вскоре он уже
может разглядеть неспешно вышагивающую по дороге странную  фигуру.  Весьма
нелепую,  если  не  сказать  больше!  И  в   самом   деле,   этот   второй
путешественник являет собой  весьма  занимательное  зрелище:  его  одежда,
обувь, небрежно заброшенное за спину оружие - одним словом, все с ног и до
головы  -  вызывает  недоумение  у  наблюдающего  за   ним   черноволосого
синеглазого великана.
     На невысокой  жилистой  фигурке  пришельца  поверх  туники  болтается
бесформенное белое одеяние -  нечто  вроде  плаща,  нижние  края  которого
украшены  кокетливыми  кисточками  из  шерстяных  нитей.  Его  сандалии  с
матерчатым верхом настолько посерели от пыли, что определить, каков был их
первоначальный цвет, уже совершенно невозможно; то же самое можно  сказать
и о повязке, небрежно охватывающей лоб, из-под которой торчат  непослушные
каштановые пряди.
     Но взгляд сидящего под деревом воина, почти не останавливаясь на этих
деталях, скользит дальше. Над правым плечом пришельца покачивается рукоять
длинного меча, обтянутая  вытертой  до  блеска  кожей.  Ножны,  в  которых
хранится  сие  грозное  оружие,  тоже  неимоверно  длинны   -   конец   их
обнаруживается где-то ниже  левого  колена  путника,  так  что  совершенно
непонятно, каким образом он умудряется вынимать  из  них  клинок.  Но  это
далеко не все: за  другим  плечом  владельца  огромного  меча  висит  туго
набитый походный мешок, почти такой же, как у черноволосого, а рядом с ним
торчат колчан со стрелами и  лук,  тоже  совершенно  гигантских  размеров.
Игривый степной ветер, развевая складки  плаща,  выставляет  на  обозрение
рыцарский пояс на тонкой талии пришельца  -  великолепный  пояс,  покрытый
серебристыми стальными чешуйками и имеющий  с  левой  стороны  специальную
накладку под  меч.  Однако  сейчас  к  пропущенным  сквозь  нее  массивным
бронзовым кольцам  пристегнут  лишь  длинный  кинжал  с  рукоятью  в  виде
оскалившегося демона.
     ...Этот неторопливо шагавший по пыльному тракту человек тоже выглядел
молодым - возможно, всего двумя-тремя годами старше обладателя черной, как
вороново крыло, гривы. По его загорелому, покрытому светлой  щетиной  лицу
блуждала безмятежная улыбка, а жилистые  тонкокостные  руки  покоились  на
кожаной перевязи, что поддерживала ножны.
     - Привет! - произнес  он,  дружески  кивнув  темноволосому  великану,
затем сошел с дороги и вступил  под  сень  раскидистой  кроны  гигантского
остролиста. На полных его губах по-прежнему играла улыбка,  в  прищуренных
глазах с яркими карими зрачками танцевали веселые искорки. - Привет, и  да
будет с тобой милость Митры! - повторил он. - Интересно, приятель, а что у
тебя в мешке?
     Темноволосый,  лениво  смахнув  упавшую  на  лоб  прядь,  внимательно
оглядел пришельца; на его скулах заиграли желваки, в глазах таился ледяной
холод.
     - Клянусь Кромом, - медленно произнес он, - что я достану меч и снесу
твою глупую башку куда раньше, чем ты вытянешь из  ножен  свою  оглоблю  и
зарежешься с ее помощью. Готов поспорить на половину груза из моего мешка,
коль он тебя интересует. Согласен?
     Карие глаза быстро  пропутешествовали  к  мечу  синеглазого,  рукоять
которого торчала у самого хозяйского колена, и опять остановились  на  его
лице. Полные губы растянулись в ухмылке еще шире.
     - Хорошо, спорим! - Правый пропыленный сандалий оторвался от земли  и
начал старательно чесать левую ногу. - Ну, начали! Раз, два, три  -  и  ты
проиграл! - Со змеиным  шелестом  сияющее  лезвие  выскочило  из  ножен  и
устроилось на плече черноволосого, в опасной близости от горла.
     Тот, даже не пытаясь парировать выпад (ибо собственный  его  меч  был
обнажен  едва  ли  наполовину),  скосил  глаза  и  замер,  с   восхищением
разглядывая блестящий  прямой  клинок,  необыкновенно  длинный  и  слишком
тонкий для тяжелого рыцарского меча. Сияя полированными  гранями  и  радуя
глаз превосходной заточкой, этот меч производил совсем  иное  впечатление,
чем клинки аквилонских и  немедийских  рыцарей  -  изящество  и  воздушная
легкость вместо внушительной тяжеловесности. Однако он  не  был  похож  на
шпагу, совсем нет; и синеглазый великан понимал, что таким  оружием  можно
не только рассечь противнику горло, но и пробить кольчугу.
     Эта обоюдоострая и сверкающая полоса была для него словно  бы  живой,
и, очарованный волшебным блеском стали, темноволосый воин потянулся к  ней
навстречу, как будто  собираясь  погладить  холодный  металл.  Пальцы  его
нависли над клинком - там,  где  отточенная  кромка  лезвия  переходила  в
острие.
     - Эй, осторожнее!
     Путник в белом плаще поспешно отдернул  меч,  увел  странным  образом
одушевленное оружие подальше от раскрытой ладони темноволосого.
     - Осторожнее, - повторил он, - а не то эта штука может и укусить.
     Звук чужого голоса заставил великана очнуться; он выпрямился, тряхнул
головой и скрестил на груди могучие руки. Его  синие  глаза  уставились  в
лицо стоявшего перед ним человека, но теперь холод в них  стал  постепенно
таять.
     - Кром! Как же ты ухитряешься с такой быстротой вытаскивать  меч?  Он
же длинней тебя самого, приятель!
     - Ааа... Тебе тоже интересно... -  Путник  в  белом  плаще  рассеянно
махнул рукой. - Знаешь, у меня там  сверху  в  ножнах  есть  щелка...  вот
поэтому... Клянусь рогами Нергала! Вложить его  обратно  куда  труднее!  -
Натужно пыхтя, он провел правой рукой у себя за спиной,  и  меч  с  лязгом
встал на место. - Кстати, как тебя зовут? - На его  губах  вновь  заиграла
улыбка. Лук и колчан вместе с  тяжелым  мешком  полетели  в  траву,  а  их
хозяин, удовлетворенно вздохнув, опустился на мягкую моховую подушку рядом
с черноволосым путником.
     - Конан, - ударив себя кулаком в грудь,  гордо  произнес  великан.  -
Конан из Киммерии! И хотя ты здорово обращаешься со своей острой игрушкой,
меня ты нисколько не напугал!
     - С чего бы? Кто станет меня бояться? -  Человек  в  белом  наигранно
передернул плечами и снова ухмыльнулся.  -  Я  всего  лишь  богобоязненный
поклонник великого Митры, светлого  и  милостивого...  одинокий  пилигрим,
бредущий в...
     - Ну, хватит чушь-то болтать! -  назвавшийся  Конаном  высокий  юноша
раздосадованно тряхнул головой, и теплый степной ветер  тут  же  взъерошил
его черную гриву. - По этой дороге,  приятель,  не  бродят  богобоязненные
пилигримы! Или трактирщик в Батрее забыл  предупредить  тебя?  Может,  его
куриные мозги совсем заплыли жиром, и он посоветовал тебе не тот  путь,  а
ты взял да и послушался этого недоумка? - Тут  великан  выдержал  недолгую
паузу, а затем, положив руку на плечо соседа, заявил: - Ну, коли ты уселся
без разрешения под моим деревом, да еще и предложил знакомиться, то почему
бы и тебе не назвать свое имя?
     - Слишком много вопросов сразу,  -  пришелец  невозмутимо  расстегнул
пряжку на кожаной перевязи. - Выбери какой-нибудь один, будь добр.
     - Ну хорошо, приятель! Ответь мне сначала, как тебя  зовут!  -  Конан
нетерпеливо пнул древесный корень,  зарывшийся  в  землю  под  самыми  его
ногами.
     - Как меня зовут,  как  меня  зовут...  -  словно  силясь  вспомнить,
забормотал парень в белом. - Нет, не так... и не то... и это не годится...
Погоди-ка! - Он внезапно щелкнул пальцами. - Пожалуй, ты можешь звать меня
Маленьким Братом... Лайтлбро, как говорят у нас в Бритунии, ага?
     - Ага, - судя по физиономии Конана, ему было абсолютно все равно, как
называть попутчика.
     - Ну и прекрасно! А теперь, я думаю, нам не помешает перекусить! -  с
энтузиазмом заявил Лайтлбро, довольно потер руки и принялся  выгружать  из
своего мешка всевозможную снедь.


     Конан путешествовал из Коринфии в Туран. Собственно говоря, Коринфия,
куда его занесло  после  службы  в  отряде  немедийских  конных  лучников,
являлся самой начальной точкой его маршрута, а Туран - самой дальней;  там
он хотел поступить в гвардию Илдиза Туранского (по  слухам,  грозного,  но
щедрого  владыки)  и  добиваться  военной  карьеры.  Однако  до  Аграпура,
Илдизовой столицы, оставался еще не день и не два пути, так что  ближайшей
целью молодого киммерийца был сейчас Хоршемиш, величайший из городов Кофа.
     За десяток дней Конан пересек внутренние области Офира, добравшись от
богатой и обширной Ианты до Батреи, небольшого поселения на краю степи. От
него к горам, за которыми  лежали  земли  кофитов,  тянулись  две  дороги:
превосходный торговый тракт, который шел  сначала  на  запад,  к  наиболее
удобным перевалам, а затем на юг и восток, уже по территории Кофа; и более
старый путь, более короткий и прямой, уводивший  сразу  к  юго-востоку,  к
ущелью Адр-Каун и  находившейся  за  ним  седловине.  Как  сообщил  Конану
болтливый трактирщик в Батрее, старой дорогой почему-то не пользовались  -
не то бандиты пошаливали в степи, не  то  в  ущелье  происходили  какие-то
неприятности.  Может  быть,  там  случился  обвал,  хотя  и  маловероятно:
Адр-Каун на офирском означало "Ровная Стена", и это  название  было  очень
древним. Трактирщик из Батреи бормотал еще что-то невнятное о  колдовстве,
но Конан ему не поверил.
     - Выходит, этому толстопузому ублюдку не  удалось  тебя  напугать?  -
длинным ножом  киммериец  разрезал  копченую  индюшку,  протянул  половину
Лайтлбро и моментально вцепился зубами в свою порцию. - Я уж было решил, -
добавил он, прожевав огромный кусок ароматного мяса,  -  что  окончательно
рехнулся от жары. Клянусь Кромом! Чтобы кто-то еще шел по  этой  дороге...
Невероятно! Там, в Батрее, они запугали друг друга  разными  байками,  так
что и вполне нормальные люди начинают им верить.
     - Про  себя  я  этого  бы  не  сказал,  -  Маленький  Брат  досадливо
поморщился. - Скользкий  человек  этот  трактирщик!  Сначала  чуть  не  со
слезами уговаривал меня остаться у него на пару дней и выйти  с  очередным
караваном. Когда же я поинтересовался, по какой дороге пойдет караван,  он
посмотрел на меня как на  сумасшедшего  и  ответил,  что,  разумеется,  по
обходной - на запад вдоль горного хребта - она, дескать, еще и  охраняется
офирской стражей.
     - Как же, охраняется! Вранье! - отшвырнув в траву обглоданную  кость,
Конан вытер губы тыльной стороной ладони. -  И  там  разбойники  грабят  и
режут всякого, кто под руку попадется.
     - Тогда я спросил трактирщика, - продолжил Лайтлбро, пропустив  слова
Конана мимо ушей, - а как насчет короткого пути? Разве нельзя  отправиться
им? Я, видишь ли, очень тороплюсь в Хоршемиш... И слышал,  что  по  старой
дороге туда можно добраться за пять дней. Всего пять дней, и ты на месте.
     - А что тебе надо в этом Хоршемише? Ты, как я понял, бритунец... и на
торговца не похож... Верно?
     - Верно, бритунец, - Лайтлбро не без гордости вздернул голову. - А  в
Хоршемише  у  меня  личные  дела...  поручение  от  моего  Учителя,  можно
сказать...
     - Учителя?  -  Конан  приподнял  брови;  некое  смутное  воспоминание
промелькнуло у него в голове и погасло.  -  И  чему  он  учит,  этот  твой
Учитель?
     - Ну, к примеру, вовремя вытаскивать  меч,  -  ухмыльнулся  маленький
бритунец. Он покончил с индейкой и принялся грызть  сочное  яблоко.  -  Но
я-то рассказываю тебе не о нем, а про этого трактирщика из Батреи. Значит,
стал я его расспрашивать насчет короткого пути, а этот толстопузый  мне  и
говорит - нельзя, никак, мол, нельзя! Везде бандиты,  чудовища,  мертвецы,
встающие из могил... Не рискуй, мол,  благородный  рыцарь,  своей  молодой
жизнью, останься у меня, благородный рыцарь...
     В коленки мне повалился, жаба поганая, а с ним  половина  постояльцев
его грязного кабака. Вторая половина и так лежала  -  упились  до  зеленых
демонов. Тьфу! Но я еще не совсем выжил из ума, чтобы переться три  недели
в обход... И, кстати, - яблочный огрызок отправился  вслед  за  индюшачьей
костью, а Маленький Брат, глубоко вздохнув, принялся за следующий плод,  -
ответь мне честно, что у тебя в мешке? В конце-то концов,  я  выиграл  наш
маленький спор!
     - Да что ты заладил, приятель! - Брови Конана сошлись на  переносице.
- Какая тебе разница, что у меня в мешке?
     - Какая разница? - буркнул Маленький Брат. - А вот какая: когда вчера
утром я собрался покинуть этот вшивый притон, то спросил  трактирщика,  не
соизволит ли он дать мне на  дорогу  кувшинчик-другой  хорошего  винца,  -
голос его постепенно становился  все  громче  и  громче,  -  которого  так
приятно хлебнуть, волочась весь день по жаре. Понимаешь?
     Лицо Конана моментально приняло озабоченное выражение.
     - Ну так вот, он мне ответил, что нет у него больше  хорошего  винца.
Кончилось, мол, все  хорошее  винцо,  еще  прошлым  вечером  кончилось.  И
медовая брага тоже! Отличная брага, прозрачная, как слеза младенца...  Был
тут, мол, незадолго до тебя один парень, варвар с  севера,  наглый  такой,
скверно воспитанный щенок, и все выпил, абсолютно все! А что не выпил,  то
унес с собой - и хорошее вино, и брагу! Так что осталась  одна  кислятина,
которую даже ослу стыдно поднести! - Теперь Маленький Брат уже вопил  чуть
ли не во весь голос, колотя мечом в  потертых  ножнах  по  мягким  моховым
подушкам. - Кислятина, понимаешь! Так что этот кусок жирной требухи мне во
флягу воды накапал,  простой  воды,  чтоб  его  Нергал  проглотил!  Ну?  -
Лайтлбро, слегка успокоившись, уставился на Конана. - Теперь ты понимаешь,
зачем я торопился тебя догнать? Так покажи мне,  наконец,  что  у  тебя  в
мешке!
     После того, как содержимое объемистого меха с отличным офирским вином
нашло последнее пристанище в желудках путников, солнце показалось  им  уже
не таким палящим, а дорога - не столь пыльной и однообразной.  Отдохнув  в
тени дерева еще немного, они нехотя рассовали по мешкам остатки пиршества,
вновь понавесили на крепкие спины оружие  и  остальной  груз  и  двинулись
дальше - к туманным, синеющим на юге горным вершинам.
     - Надо же, - ошеломленно бормотал Маленький Брат, вышагивая  рядом  с
мощным киммерийцем, - одни бурдюки с вином в  мешке...  Сплошные  бурдюки,
клянусь милостью Митры!
     - А у тебя зато полный мешок жратвы, - не моргнув  глазом,  парировал
Конан. Он покосился  на  маленького  бритунца  -  тот,  несмотря  на  свою
основательную  поклажу,  не  отставал.  Парень  ему  нравился  -  веселый,
нахальный, и в драке, видать, не промах! Хороший попутчик, если только его
не подослал кто-то из местных головорезов - тот же  содержатель  кабака  в
Батрее, к примеру!
     Лайтлбро ухмыльнулся.
     - Это ты прав насчет жратвы, -  заметил  он.  -  Во-первых,  я  люблю
поесть, особенно в хорошей компании, а во-вторых, надо же мне чем-то  и  с
тобой поделиться! Мне трактирщик  так  и  сказал:  мол,  северянин  уволок
столько выпивки, что для провизии в его мешке места уже не  осталось.  Что
он там, в голой степи, собирается жрать, один Митра знает... хотя, до  еды
ли ему? Все равно пропадет парень...
     Тут Маленький Брат обеими руками ухватил полу своего белого  плаща  и
принялся энергично обмахиваться.
     - Уфф! Ну и жара! И как ты еще не сварился в своей кожаной куртке?
     Конан в ответ только невразумительно хмыкнул. Его мешок  был  еще  не
настолько опустошен, чтобы удалось засунуть туда еще и всю одежду, поэтому
сейчас там лежал лишь  походный  шерстяной  плащ;  куртку  же  приходилось
тащить на плечах, отчего кожа под  ней  постоянно  зудела  и  чесалась.  В
который раз  киммериец  завистливо  покосился  на  своего  жизнерадостного
спутника; тот,  прикрытый  от  палящих  солнечных  лучей  белой  хламидой,
дурачился, поднимая сандалиями целые фонтаны бурой дорожной пыли.
     - Может, поискать и для  тебя  клочок  белой  ткани?  -  с  искренней
заботой спросил Маленький Брат, заметив взгляды Конана. - Пожалуй, у  меня
в мешке найдется что-нибудь подходящее. Соорудишь повязку на  голову,  как
носят в Туране.
     - Не трудись, - буркнул киммериец и ускорил шаг.
     - Я вот о чем все время думаю, - Лайтлбро повернулся теперь спиной  к
далеким горам и, приплясывая, бежал впереди Конана. - Что мы будем делать,
если этот трактирщик не соврал? Я, конечно, не говорю про всяких там чудищ
и оживших мертвецов... Просто  мне  не  понравилась  морда  этой  жабы  из
Батреи... Знаешь, такие мерзавцы и состоят у лихих людей на доверии.
     Конан в ответ только выразительно пожал плечами.
     - Если я прав,  -  продолжал  Маленький  Брат,  не  обратив  никакого
внимания на жест своего попутчика, - то сейчас целая банда уже висит у нас
на хвосте. В самом деле, отличная пожива - два олуха с толстыми кошельками
в степной глуши, где никто не станет их искать...
     - Что-то ты много болтаешь, Лайтлбро,  -  заметил  Конан,  поглаживая
рукоять своего тяжелого меча. - У меня нет толстого кошелька, и я  сам  не
прочь поохотиться за такой дичью. А потом... потом... ради благого  Митры,
перестань шнырять у меня перед носом!
     - Мда? - Маленький  Брат  невозмутимо  продолжал  трусить  по  дороге
спиной вперед; получалось это у него на удивление ловко. - Значит, ты  мне
не веришь? Тогда обернись,  мой  недоверчивый  попутчик!  Сможешь  увидеть
кое-что интересное.
     Бросив взгляд на человечка в белом,  Конан  все-таки  последовал  его
совету, с подозрением ожидая,  что  Маленький  Брат  тут  же  выкинет  еще
какую-нибудь  штуку.  Однако,  пристально  изучив  далекий  горизонт,   он
вынужден был признать, что малыш оказался прав:  далеко-далеко  над  морем
зеленой и золотистой травы, то появляясь,  то  снова  ускользая  из  виду,
клубилось маленькое облачко пыли.
     -  Ну  и  что?  Большое  дело!  -  Конан  погрозил  огромным  кулаком
расстилавшемуся во все стороны безмолвному степному  простору.  -  В  этой
проклятой степи клубы пыли могут означать что угодно. Может, стая  шакалов
обнюхивает наши следы! А разбойники... что  разбойники?  Если  их  мало  -
порубим, если много - удерем. Мне к такому не привыкать.
     - Да? Куда удерем? У них наверняка есть лошади, не на шакалах же  они
скачут? - Маленький Брат  скептически  оглядел  расстилавшуюся  перед  ним
равнину. Если раньше она выглядела плоской, как  стол,  то  теперь,  когда
горы стали чуть ближе, на ней  появились  небольшие  курганчики,  заросшие
лопухами  овраги  и  даже  невысокие  приземистые  холмы.  Тем  не  менее,
спрятаться среди них по-прежнему было нелегкой задачей. - Наверняка у  них
есть лошади... - пробормотал Лайтлбро, - им же, в отличие от нас с  тобой,
не надо тащить своих кляч через горный перевал... Может, в траве  засесть?
Трава высокая... - Он наклонился и провел рукой  по  макушкам  колосящихся
степных трав. Колючие стебли с бумажным шелестом разбегались в стороны  от
его протянутой ладони. - Да, высокая, но сухая, - глубокомысленно  отметил
он, - сухая, как моя  глотка...  Ладно,  когда  припечет,  тогда  и  будем
соображать! А пока - гляди! - вон следующее дерево.  Если  не  возражаешь,
там и заночуем.
     Действительно, в нескольких  тысячах  шагов  впереди  над  золотистым
волнующимся морем показалась темно-зеленая  крона  очередного  остролиста.
Вероятно, эти могучие деревья были когда-то высажены цепочкой  вдоль  всей
дороги на расстоянии полудневного  перехода  друг  от  друга,  чтобы  дать
усталым путникам место для отдыха в полдень и ночлега по  вечерам.  Теперь
же по старой дороге  никто  не  ходил,  и  зеленым  исполинам  приходилось
коротать ночи и дни в одиночестве.
     Когда блестящий диск порыжевшего вечернего солнца коснулся горизонта,
и в остывающем  воздухе  уже  начали  ощущаться  прохладные  токи  ночного
ветерка, Конан и  Маленький  Брат,  с  облегчением  скинув  свою  поклажу,
расположились между  корнями  огромного  дерева.  Вскоре  рядом  заполыхал
костер, и двое усталых  путников,  усевшись  на  расстеленные  поверх  мха
плащи, занялись  ужином.  У  Лайтлбро  в  мешке  оказалась  еще  половинка
жареного гуся, но есть птицу холодной ему не захотелось, и,  насадив  мясо
на кинжал, он осторожно  поворачивал  его  над  огнем,  время  от  времени
принюхиваясь к аппетитному  запаху.  Конан  же  облюбовал  большой  свиной
окорок и не меньших размеров каравай хлеба; вооружившись длинным ножом, он
принялся нарезать и то, и другое здоровенными толстыми ломтями.
     Хорошенько  закусив  и  расправившись  с  бурдючком  отменного  вина,
путники завернулись в плащи и, пристроив мешки под  головами,  улеглись  у
гаснущего костра. Еще какое-то время между ними текла неторопливая беседа,
затем глаза у обоих начали слипаться, и вскоре  они  уже  спали  спокойным
сном - будто кровожадные разбойники, отвратительные чудища  и  выползающие
по ночам из могил мертвецы были всего лишь  досужими  байками  батрейского
трактирщика.


     Когда  темное  ночное   небо   уже   начало   сереть   в   преддверии
разгоравшегося утра, некое смутное предчувствие будто бы вытолкнуло Конана
из сна. Глаза  его  широко  раскрылись,  и  первое,  что  он  увидел,  был
скомканный плащ Маленького Брата, валявшийся у остывшего костра. Киммериец
обеспокоенно покрутил головой и  тут  же  заметил  ладную  фигурку  своего
попутчика. Вытянувшись, словно почуявшая след гончая, Лайтлбро  пристально
оглядывал заросший сухой травой склон придорожного холма.  Свежий  ветерок
слегка  шевелил  ее  высокие  стебли,  и  казалось,   что   старый   холм,
проснувшись, разминает застывшие ночью  мышцы,  потягивается,  готовясь  к
новому жаркому дню. Маленького Брата, однако,  не  волновала  таинственная
красота степи, встречающей рассвет; замерев, он сверлил взглядом холм, как
будто пытался угадать, что скрывается за его низкой вершиной.
     - За нами  следят,  клянусь  светом  Митры,  -  наконец  чуть  слышно
процедил он. - Следят, печенкой чувствую и всеми потрохами...
     Но Конан уже и без того определил, что  в  высокой  траве  на  склоне
холма таится  какая-то  опасность.  Неясное,  едва  ощутимое  предчувствие
угрозы  туго  натянутой  струной  повисло  в  воздухе,  заставляя   сердце
киммерийца стучать быстрее, а руки - инстинктивно тянуться к оружию.
     Но полумрак и неподвижность пока еще оставались надежными  союзниками
путешественников. Спрятавшийся за огромным древесным корнем Маленький Брат
и застывший, словно стигийская мумия, темноволосый варвар  не  шевелились,
внимательно наблюдая за тем, как над вершиной холма медленно  рассеиваются
последние ночные тени.
     Тягучее время будто бы превратилось в огромную  полосатую  змею;  оно
ползло ужасно медленно, одно мгновенье неспешно сменяло другое, но  вокруг
не происходило ровным счетом ничего. У Конана, камнем припавшего к  земле,
сначала задеревенели ноги, потом руки и плечи, и, наконец, начало чесаться
между лопатками. Он ждал с терпением  хищного  зверя,  иногда  с  завистью
поглядывая на Лайтлбро: залегший за  корнем  Маленький  Брат  мог  изредка
пошевелиться и потому не испытывал подобных неудобств.
     Небо  на  востоке  начало  розоветь,  и  киммериец  решил,  что  если
проваляется здесь еще чуть-чуть, то в драке от него будет  толку  немного.
Он собирался уже встать во весь рост и, прихватив меч, добраться до холма,
устроив кровавую потеху тем, кто следил за их лагерем, но вдруг на светлом
фоне травы появилось несколько смутных  силуэтов,  бесшумно  крадущихся  к
подножию гигантского дерева.
     - Как думаешь, сколько их? - тихим, как вздох ветра, голосом  спросил
киммериец.
     - Сейчас узнаем, - Маленький  Брат,  присев  за  корнем,  невозмутимо
вытаскивал из чехла свой  огромный  лук.  Он  наложил  на  тетиву  длинную
стрелу, затем резко выпрямился  и,  без  заметных  усилий  согнув  толстое
древко, метнул снаряд. Конан  одобрительно  хмыкнул;  без  сомнения,  этот
малыш не из последних лучников! Он оттягивал тетиву почти до самого уха  и
отпускал стрелу, не глядя! Со звуком,  напоминавшим  гудение  рассерженной
пчелы, оперенная смерть исчезла в полутьме.
     И тут же со стороны холма раздался  отчаянный  вопль,  потом  грузный
шлепок тела о землю и глухой топот уносящейся прочь лошади. Тени  в  траве
на мгновение смешались; затем, восстановив прежний порядок,  припустили  к
дереву со всей возможной скоростью.
     - Ну, вот видишь, - казалось, Лайтлбро ужасно забавляет  торопливость
нападающих, - обыкновенные разбойники! Всего  восемь-десять  всадников,  и
одного я уже прикончил, - он неспешно вытянул из колчана вторую  стрелу  и
вновь, почти не целясь, пустил ее в темноту. Два вздоха  спустя  еще  одна
лошадь, отвернув, умчалась куда-то в степь, волоча запутавшееся в стремени
тело.
     Вполглаза наблюдая за действиями Маленького Брата, Конан  неторопливо
встал, потянулся, словно завидевший добычу  тигр,  вытащил  меч  и  сделал
несколько рубящих ударов.  Онемение  вроде  бы  начало  проходить.  Сердце
варвара, громко стуча в предвкушении схватки, быстро  разгоняло  кровь  по
затекшим мышцам, возвращая им прежнюю силу и эластичность.
     Он повернулся, разворошил потухший за ночь костер  и  бросил  на  еще
тлеющие угли охапку травы, служившую ему постелью. Яростно  пожирая  сухие
стебли, огонь заворчал, прыгнул словно  до  самых  небес;  затем,  подобно
демонам  преисподней,  привлеченным  жарким  пламенем,  на  киммерийца   и
маленького стрелка обрушились оглушительно визжащие всадники.
     Краем глаза Конан заметил, как его спутник отскочил в сторону - будто
бы  и  не  собирался  отбивать  атаку  наскочившего  на  него  бандита.  В
результате крупный вороной жеребец нападавшего на всем  скаку  врезался  в
древесный  корень,  метнув  седока,  словно  камень  из  пращи,  прямо   в
неохватный ствол  остролиста.  Тут  же,  размахивая  саблями,  из  темноты
возникли еще двое,  но  их  клинки  проткнули  лишь  пустоту.  Легко,  как
перышко, Маленький Брат взлетел над головами разбойников,  и  его  меч  со
змеиным шипеньем описал в воздухе  полный  круг.  Вылетев  из  седел,  оба
бандита с перерезанными глотками покатились по земле.
     Конан встретил двоих бросившихся  на  него  противников  не  с  таким
изяществом, зато не менее эффективно. Первый выпад тяжелого  прямого  меча
киммерийца пробил кожаные доспехи замахнувшегося на  него  бандита,  почти
напрочь отрубив правую руку. Второй разбойник, чтобы не угодить под копыта
бешено лягавшейся лошади своего соратника, резко осадил коня,  подняв  его
на дыбы. Подобно атакующему леопарду, Конан проскочил под брюхом  скакуна,
взвился в воздух и могучим ударом кулака выбил  всадника  из  седла,  пока
тот, нагнувшись, шуровал саблей с другого боку.
     Остальные  трое,  увидев,  какое   страшное   опустошение   произвели
"богобоязненные пилигримы" в их  рядах,  с  воплями  помчались  обратно  в
темноту. Маленький Брат даже не стал стрелять им вслед;  вместо  этого  он
отчаянно зажестикулировал Конану и завопил:
     - Лови ее! Скорей! Ну, лови же!
     Окинув взглядом поле сражения, молодой варвар сразу же понял,  о  чем
тревожится его маленький компаньон.  Все  лошади  убитых  разбойников  уже
успели разбежаться, и только последняя кобылка, седока которой он сшиб  на
землю, запутавшись в поводьях, все  еще  бестолково  крутилась  на  месте.
Поймав животное за узду, киммериец быстро привел его в чувство, хорошенько
огрев по холке кулаком.
     - Превосходная работа, - заметил он, оглядывая пять  тел,  валявшихся
под деревом. - Кстати, где ты научился так драться, Лайтлбро?
     - О! - Маленький Брат поднял глаза  вверх,  и  на  лукавом  его  лице
проступило  выражение  крайней  почтительности.  -  Моим  наставником  был
удивительный человек! Живет он за морями, за пустынями  и  горами,  и  нет
равного ему в мире бойца!
     - Могучий человек, должно быть?
     - Нет, старик. Но, похоже, моего Учителя даже смерть не берет.
     - Учителя? - переспросил Конан; какие-то неясные  воспоминания  вновь
начали всплывать у него в памяти. - Это тот, что послал тебя в Хоршемиш?
     - Ну, не совсем послал... - Лайтлбро, извернувшись змеей, сунул  свой
огромный меч в ножны. - Я, видишь ли, поклялся ему, что  не  стану  делать
одни вещи, но  буду  делать  другие...  Как  раз  дельце  из  последних  и
намечается у меня в Хоршемише. Долг, короче говоря! Понимаешь?
     Киммериец покачал головой. Он ничего не  понял  из  загадочных  речей
маленького бритунца, и мысль о наставнике, который учит великому искусству
боя,  а  вместо  платы  берет  со  своих  учеников  клятву,   окончательно
испарилась из его головы.
     - Надо удирать, - произнес Маленький Брат, приближаясь к  налетевшему
на корень жеребцу. Тот лежал  на  боку,  почти  что  уткнувшись  мордой  в
погасший костер, и надсадно, со всхлипыванием втягивал в  себя  воздух.  -
Похоже, у него сломаны передние ноги, - заявил  Лайтлбро  после  недолгого
осмотра. - Жаль! - Тяжело вздохнув, он потянул из ножен кинжал.
     - Мы уберемся отсюда не раньше, чем побеседуем  с  этим  ублюдком,  -
держа в руках повод, Конан пнул ногой вывалившегося из седла бандита. Тот,
кажется, очнулся и уже пытался уползти в темноту.
     -  А?  Что?..  Да,  ты  прав,  конечно,  -   Маленький   Брат   вытер
окровавленное лезвие о шкуру убитой лошади  и  присел  на  корточки  перед
разбойником. Бандит выглядел типичным офирцем, сухощавым  и  смуглым;  его
физиономия, заросшая жиденькой бороденкой и присыпанная вездесущей  пылью,
являла крайнюю степень отчаяния.
     - Привет, парень, - приторным, как медовый пряник, голосом проговорил
Лайтлбро, не обращая внимания, что пленник, по-видимому, был  раза  в  два
старше  его.  -  Не  бойся  нас.  Мы  -  мирные  пилигримы,  богобоязненно
бредущие...
     - Ты опять за свое! - рявкнул Конан, и его нога с такой силой вдавила
бандита в землю, что тот резко выпустил  воздух,  словно  лопнувший  рыбий
пузырь. - Пусть лучше эта падаль расскажет, кто послал их за нами!
     Но разбойник, задыхаясь, не слышал слов киммерийца. Огромный  варвар,
поморщившись, убрал ногу с груди пленника.
     - Не убивайте меня, благородные странники! -  затараторил  тот,  едва
лишь ему снова удалось вдохнуть. - Светлым Митрой заклинаю вас!  Взываю  к
вашей рыцарской чести!
     Услышав эти вопли, Конан  раздосадованно  крякнул  и  уже  сжал  свои
кулаки, когда Маленький Брат, положив  узкую  ладонь  на  огромный  бицепс
киммерийца,  отодвинул  его  в  сторону.  Затем  он   поднял   трясущегося
разбойника с земли, отряхнул, посадил у костра и принялся отпаивать вином.
     Конан, поглядев на такое безобразие, лишь  пожал  плечами  и  занялся
сворачиванием  лагеря,  надеясь,  что  его  винные   запасы   не   слишком
приуменьшатся  в  результате  столь  милосердного  отношения  к  пленнику.
Однако, навьючивая походные мешки на доставшегося  им  в  качестве  трофея
конька, он продолжал внимательно прислушиваться к тому, о чем расспрашивал
разбойника  Лайтлбро.  Удивительное  дело:  то  ли  подействовало  вино  и
ласковое обращение, то ли (в чем Конан был более  уверен)  Маленький  Брат
так ловко заморочил пленнику голову, что, немного  посопротивлявшись,  тот
быстро отошел, освоился и выболтал целую кучу любопытных сведений.
     Да, трактирщик из Батреи действительно передал их человеку в городке,
что по старой дороге  к  горам  отправились  два  дурака.  Первый,  варвар
откуда-то с севера, может оказаться опасным, поскольку силен, как  бык,  и
упрям, как целое стадо ослов; второй же, хоть и увешан оружием с головы до
ног, по виду настоящий теленок  и,  похоже,  не  знает,  с  какой  стороны
браться за свой длиннющий меч (тут Маленький Брат иронически поднял  левую
бровь). В трактире, мол, оба тратили серебро без счету, да еще и с девками
развлеклись от души. Вроде не самая богатая добыча, да упустить жалко: все
равно в горах дураки пропадут.
     Ознакомившись с этим сообщением, вожак банды послал десять человек  -
на случай, если варвар и в самом деле  окажется  силен  и  опасен;  погоня
отправилась на лошадях, чтобы быстро догнать и прирезать путников. Да  вот
беда, со вздохом сообщил бандит, вместо пары олухов отряд их напоролся  на
двух молодых львов.
     - И что же  теперь  делать  двум  молодым  львам?  -  поинтересовался
Маленький Брат.
     Бежать куда глаза глядят,  ответствовал  пленник,  потому  как  вести
шайку вызвался приятель вожака,  и,  без  сомнения,  главарь  будет  очень
недоволен, узнав, что с ним случилось.
     - А что же с ним такого могло произойти? - удивился Лайтлбро.
     Как что? Пленник, приложившись к бурдюку,  захлюпал,  всасывая  вино.
Как что? Сдох, поганец! Когда стрела в  три  локтя  прошила  его  навылет,
только это ему и оставалось! И потому,  как  только  весть  о  его  гибели
достигнет ушей главаря, вся банда - все шестьдесят восемь всадников! - тут
же примется искать двух отважных рыцарей. Что,  впрочем,  произошло  бы  и
так.
     - Ну, и куда же податься двум  отважным  рыцарям?  -  пожелал  узнать
Маленький  Брат,  заботливо  придерживая  бурдюк,  к  которому  присосался
пленник.
     Никто не ведает, заметил тот: вернуться в Батрею вроде бы уже  поздно
- во-первых, далеко, во-вторых, конники наверняка отрежут  этот  путь;  по
степи же бегать - голодно и неприятно.  Так  что  семь  десятков  отважных
всадников будут гнать двух молодых львов будто зайцев, пока не  прижмут  к
горам...
     - А разве львам нельзя ускользнуть через ущелье? - возразил маленький
бритунец. - До него лишь день ходу, а там еще немножко - и Хоршемиш!
     Так ведь лезть в то ущелье  -  самое  гиблое  дело!  (Тут  разбойник,
опустив бурдюк на колени, испуганно вытаращил глаза.) В Адр-Каун уже много
лет никто не суется, даже королевские стражи - и те в обход ездят.  Ну,  а
степные молодцы и подавно - куда-куда,  а  в  проклятую  расселину  их  не
заманишь никакими сокровищами!  Если  же  благородные  рыцари  желают  без
промедления покончить счеты с жизнью, они могут смело  отправляться  прямо
туда. И попадут они не на перевал, что ведет в Коф, а  прямиком  на  Серые
Равнины. Или в пасть Нергала, кому что нравится.
     - Понятно, - протянул Маленький Брат. - Мы все-таки отправимся в этот
Адр-Каун, и, я надеюсь, Митра  защитит  нас  от  зла.  -  Он  поглядел  на
бандита. - Не желает ли  смелый  степной  удалец  присоединиться  к  нашей
скромной компании?
     Нет, смелый удалец такого желания не испытывал. Смелый  удалец  хотел
оказаться от этого ущелья на наибольшем расстоянии, какое только возможно,
чтобы получить шанс дожить до старости.  Чего  он  желает  и  двум  добрым
молодым господам.
     Лайтлбро поднялся.
     - В таком случае, - важно  провозгласил  он,  -  благоразумнейший  из
разбойников может убираться к Нергалу в задницу. Мы его не задерживаем.


     - Ну, слышал? - тихо  спросил  Маленький  Брат  у  киммерийца,  когда
длинный шлейф поднявшейся над дорогой пыли скрыл из вида улепетывавшую  во
все лопатки фигурку.
     - И мастак же ты, парень! - Конан добродушно ткнул приятеля локтем  в
бок, отчего тот едва не повалился в траву. - Ловко ты его разговорил!
     - Я человек компанейский, -  пустился  было  в  объяснения  Маленький
Брат. - Ласковое слово, немного выпивки, чуток магии...
     - Магии? - Конан положил ладонь на рукоять меча и  нахмурился.  -  Ты
мне нравишься, малыш, но с колдунами - клянусь Кромом! - мне не по пути!
     - Что ты, что ты, никакого колдовства! - замахал руками  Лайтлбро.  -
Просто один крохотный  талант...  так,  совсем  пустячный...  Учитель  мой
говорил, что хоть Митра и обделил меня Силой, но, мол, и без нее я  любому
человеку сумею влезть в душу... Кстати, - он  поднял  глаза  на  огромного
киммерийца, - я верно сказал? Мы идем в ущелье?
     - Верно-то верно, но зачем извещать о том бандитов? Сбрехнул бы,  что
молодые львы спрячутся в траве, или вообще промолчал... Трава  высокая,  и
они искали бы нас в зарослях до второго пришествия Митры!
     - Да не искали б они нас там, - отмахнулся Маленький Брат  и  потащил
упирающуюся кобылку к дороге.
     - Это еще почему?
     - Потому что я бы на их месте просто поджег  степь,  а  потом  поехал
следом за огнем, шпигуя стрелами каждого, кто ухитрится выбраться живым из
пламени, - Лайтлбро рассерженно пнул пыльный лопух, выросший на обочине. -
А поскольку я думаю, что  они  так  и  сделают,  то  совсем  неважно,  чем
заморочить этому бедняге мозги... Так и так нам нужно побыстрее  смотаться
отсюда. Ветер быстро крепчает, а мне еще хотелось бы собрать свои стрелы.
     Конан кивнул.
     -  Да,  поднимается  ветер  и  дует  прямо  в   нашу   сторону...   -
Прищурившись, он оглядел обманчиво близкие горные вершины. -  Надеюсь,  ты
поспеешь за лошадью: вместе с  поклажей  нам  на  нее  не  влезть,  больно
мелковата, а садиться кому-то одному обидно.
     - Поспею, - насмешливо ответил Маленький Брат, похлопав лошаденку  по
холке. - И за ней поспею, и за тобой, и еще быстрее вас обоих.


     К полудню дувший в спину путникам ветер принес отчетливый запах гари.
Конан с Маленьким Братом обернулись  почти  одновременно,  но  рассмотреть
позади так ничего и не сумели  -  весь  далекий  горизонт  оказался  скрыт
волнами белесого, стелющегося по земле дыма.
     Какое-то  время  Маленький  Брат  глубокомысленно  таращился  на  эту
картину, потом с задумчивостью объявил, что при таком ветре,  даже  удирая
во все лопатки, пожар им не обогнать. Выход один - воспользоваться лошадью
как средством немедленного спасения, выкинув все лишнее из мешков.
     Конан горестно кивнул головой, живо спихнув поклажу с лошадиной спины
прямо в пыль. Распутав завязки, могучий варвар и его  маленький  компаньон
уселись каждый у своего тюка и  принялись,  печально  охая,  выгружать  их
содержимое.
     Отправив  в  придорожные  лопухи  недоеденную  индейку,   сверток   с
паштетом, неисчислимое количество яблок  и  еще  целую  уйму  всевозможной
провизии, Маленький Брат спрятал обратно в свой изрядно  похудевший  мешок
маленькую лютню, моток веревки со стальным крюком и три небольших  кожаных
кисета, кинул поверх них кошель, огниво, еще какую-то мелочь  и,  невесело
ухмыльнувшись, резво вскочил на ноги.
     Конан,  оглядев  выросшую  на   обочине   гору   превосходной   пищи,
вопросительно уставился на приятеля, но тот лишь махнул в ответ рукой.
     - Не беспокойся, я оставил шмат сушеного мяса с травами, - с глубоким
вздохом маленький бритунец швырнул в траву свой щегольской плащ.  -  Штука
необыкновенно питательная и очень легкая. Так что голодать  мы  не  будем!
Кстати, - в притворном  гневе  он  ткнул  пальцем  в  выстроившуюся  перед
киммерийцем шеренгу бурдюков, - почему ты до  сих  пор  не  разобрался  со
своим барахлом?
     Теперь настала очередь Конана тяжело вздыхать и сокрушенно почесывать
темя. Внезапно, осененный превосходной идеей, он быстро вскочил,  выдернул
из крайнего бурдюка пробку и, запрокинув голову, жадно принялся пить.  Дав
ему  опорожнить  мех  примерно  до   половины,   Маленький   Брат   ехидно
поинтересовался: сколько вина  он  собирается  в  себя  влить?  Киммериец,
занятый делом, не счел нужным отвечать на сей вопрос. Тогда Лайтлбро,  как
ни  в  чем  ни  бывало,  выхватил  меч  и  стремительным  ударом  разрубил
злополучный бурдюк напополам.
     - Ты чего?! - зарычал рассвирепевший Конан,  сжимая  кулаки,  но  его
маленький  спутник,  ловко  отскочив  на   недосягаемое   для   киммерийца
расстояние, предложил ему подумать  над  следующей  проблемой:  что  легче
везти лошади - здоровенный бурдюк с вином и Конана в  придачу  или  одного
Конана, но вылакавшего все вино до капельки?
     Ответ напрашивался сам собой, что остудило  гнев  огромного  варвара.
Кивнув, он любовно огладил выстроившиеся  на  обочине  бурдюки  и  засунул
обратно в свой мешок только один из них.
     - Нет, с этим я не расстанусь,  -  оборвал  он  уже  раскрывшего  рот
Маленького Брата. -  Лучшая  брага,  которую  гонят  тут  из  зерна!  Если
поджечь, горит, словно масло в светильнике! Чем  оставлять  этим  шакалам,
лучше выхлебаем сами. Но не сейчас. Потом, когда минуем ущелье.
     Еще раз оглядев свои запасы,  Конан  потуже  затянул  тесемки  сильно
сдавшего в объеме мешка  и  выпрямился,  небрежным  жестом  отправив  свой
теплый плащ вслед за одеянием Маленького Брата.
     - Ну, вот и все... Теперь я готов двигаться дальше.
     - Еще не совсем, - заметил  маленький  бритунец  и,  словно  базарный
фокусник, извлек прямо из воздуха пузатую кожаную  флягу.  -  В  ней  одна
вода, как я  тебе  говорил.  Думаю,  ты  можешь  наполнить  ее  чем-нибудь
получше... По своему усмотрению.
     Они поглядели друг на друга и ухмыльнулись.



                                9. УЩЕЛЬЕ

     Умостившись впереди Конана на низкорослой  разбойничьей  лошаденке  и
подлаживаясь под ее неровную тряскую  рысцу,  Маленький  Брат,  неизвестно
почему, пришел вдруг в самое  благостное  расположение  духа.  Вытащив  из
своего мешка лютню, он принялся пощипывать  струны,  мурлыкая  что-то  под
нос; потом запел громче. Голос у него оказался несильный, но  приятный,  и
киммериец,  сначала  рассеянно  глазевший  по  сторонам,  стал  в  пол-уха
прислушиваться к балладе.
     Говорилось же в ней о вещах непонятных и странных - о некоем  Великом
Равновесии, в котором заключалась тайна бытия, божественного распорядка  и
вещего промысла светлого Митры. Еще о том, что  Зло  в  мире  вечно  и  не
подлежит полному искоренению, ибо  без  него  лишается  смысла  и  понятие
Добра;  но  туда,  где  Зло  грозит  опрокинуть  чашу  вселенских   весов,
протягивается   божественная   длань   солнечного   бога,   восстанавливая
равновесие. И дланью этой - так пел Лайтлбро - были люди, что скитались по
всем землям и странам, от  Западного  океана  до  Восточного,  от  ледяной
тундры Асгарда и Ванахейма до жарких пустынь Иранистана и болот Зембабве.
     Последнюю строчку Маленький Брат пропел именно в  тот  момент,  когда
лошадка угодила передней ногой в засыпанную пылью рытвину, и оба  всадника
едва не слетели наземь.
     - Очень странная сага, - признался Конан, дождавшись, пока кобылка не
перестала хромать и брыкаться и снова пошла ровнее. - Многие слова  в  ней
мне непонятны.
     - О да,  и  мне  тоже,  -  беззаботно  передернул  плечами  маленький
бритунец, но Конан успел заметить, что глаза его при этом хитро  блеснули.
- Старая баллада, понимаешь ли, можно даже сказать, древняя... Как петь  -
знаю, но о чем она, поведать не могу.
     - Тогда спой что-нибудь попроще! - потребовал киммериец и  приложился
к едва початой фляге.
     Маленький Брат не стал спорить и запел уже нечто совсем иное:

                        Моя дорога далека -
                        За море горьких слез,
                        За склоны гор, что в облака
                        Укутает мороз,

                        За озеро, за темный лес,
                        За водопад без дна,
                        За край покинутых небес
                        Меня ведет она,

                        Минуя русла бурных рек,
                        Сквозь жгучие пески,
                        Где даже камни
                        На жаре

                        Потрескались с тоски,
                        Где, истончив в пыли свой след,
                        Закончатся пути...
                        Но там,

                        Где и дороги нет,
                        Придется мне пройти...
                        Придется мне лететь и плыть
                        Сквозь снег, туман и дождь,
                        Ползти

                        И мчаться во всю прыть,
                        Сто истоптать подошв...

     Маленький Брат пел, и  степь  волнующимся  зелено-золотым  покрывалом
проплывала мимо. Солнце медленно клонилось к темнеющим горным вершинам, и,
словно поддаваясь магии человеческого голоса, уже не так яростно  хлестало
своими жгучими лучами двух путников и их усталую  лошадь.  Казалось,  даже
жаркий степной ветер немного  поутих  и  перестал  пахнуть  паленым.  Горы
впереди становились все выше, и теперь их близость чувствовалась во  всем:
в  напоенном  влагой  воздухе,  в  появлении  обширных   проплешин   среди
шелестящего моря травы, усеянных щебнем  и  крупными  валунами,  в  крутой
стати встречных холмов - по сравнению с теми, что остались далеко  позади,
они заметно подросли и вверх, и вширь.
     Местность вокруг постепенно сминалась все более заметными  складками,
и дорога начала подниматься и опускаться - с пригорка в овраг,  из  оврага
снова  на  пригорок.  Мерно  покачиваясь  на  широкой  лошадиной  спине  и
отстраненно глядя в ясное синее небо,  Конан  позволил  этому  монотонному
движению и сливающемуся с ним ритму нехитрой песенки убаюкать себя.
     Обычно, странствуя по незнакомым местам, он никогда не позволял  себе
расслабляться подобным образом, но сейчас  дружеская  близость  Маленького
Брата, тепло его крепкого ладного тела и негромкий голос почему-то вселяли
в  огромного  киммерийца  совершенно   необъяснимое   ощущение   покоя   и
уверенности. И Конану казалось, что пока его маленький  спутник  находится
здесь, рядом с ним, пока звучит его голос, можно отдыхать сколько угодно -
все равно ничего плохого не  случится.  Можно  даже,  наверное,  ненадолго
вздремнуть...
     Хотя... Откуда это у него такие мысли? Конан резко выпрямился в седле
и помотал головой. Не хватало еще только заснуть! Вот как раз под копытами
лошадки заблестели  коварно  затаившиеся  в  пыли  булыжники...  Киммериец
хлопнул себя по затылку, окончательно прогоняя дремоту, и, подтянув повод,
повел конягу осторожнее. Похоже, то ли  благодаря  вокальным  способностям
Маленького Брата, то ли из-за того, что ветер внезапно стих,  они  успешно
обгоняли пожар. Правда, заключил Конан, обернувшись и озирая  степь,  если
им и придется сегодня где соснуть, так только  в  горах;  надеяться  в  их
положении еще и на ночлег и отдых в этих местах, значит искушать судьбу.
     - Как ты думаешь, - киммериец  хлопнул  по  плечу  сидевшего  впереди
Маленького Брата и вытянул руку к горам, - к ночи доберемся?
     - Конечно! - сунув лютню  в  мешок,  Лайтлбро  повернулся  к  нему  и
состроил большие глаза. - Ночью вообще-то не худо бы и поспать, а ложиться
прямо в траву, рискуя превратиться в жаркое для разбойников, мне совсем не
улыбается.
     - Хмм... - протянул огромный киммериец. Ему  явно  не  верилось,  что
между желанием Маленького Брата как следует выспаться и  возможностями  их
кобылки существует какая-то связь. Успеет ли лошадь выбраться к  горам  до
вечера? Это казалось Конану сомнительным, но  тут  его  маленький  спутник
посоветовал киммерийцу меньше крутить головой  по  сторонам  и  посмотреть
хоть раз вперед.
     Конан послушался, посмотрел и ахнул - спал он что ли  под  немудрящие
песенки Маленького Брата? Хребет впереди  занял  уже  полнеба,  а  солнце,
словно рывком соскочив с прежнего  места,  внезапно  очутилось  далеко  на
западе. Холмы, еще недавно подставлявшие под его ослепительные  лучи  свои
лысеющие макушки, отбрасывали  теперь  длинные  косые  тени;  воздух  стал
заметно прохладнее, и их разморенная было лошадка,  закусив  удила,  вдруг
целеустремленно припустила вперед  по  дороге,  так  что  Конану  осталось
только удивляться, откуда у нее взялось столько прыти.
     - Воду небось почуяла, - заметил Лайтлбро и заерзал  в  седле.  -  Ты
как, кстати, отдохнул немного, расслабился?
     Конан уже собрался недовольно буркнуть, что некогда было ему отдыхать
и расслабляться, трясясь в седле в тесноте и неудобстве, но  тут  до  него
внезапно дошло, что усталости-то он не чувствует. Наоборот, он словно  был
заряжен  какой-то  энергией  -  и  настолько,  что  ему  вдруг  захотелось
соскочить на землю и  нестись  впереди  лошади  подобно  пыльному  смерчу.
Странно,  подумал  он;  кажется,  музыка  и  песни  малыша  порядком   его
взбодрили... Магия? Или он попросту задремал в седле?
     Не удержавшись, Конан широко развел руки и довольно потянулся.
     - Ладно, можешь не отвечать, - Маленький Брат притворно нахмурился  и
подобрал выпавшие из рук варвара поводья, - я и сам все вижу. Скоро начнет
смеркаться, так что, раз ты выспался у меня  за  спиной,  будешь  дежурить
первым.
     Киммериец в ответ  только  прижмурил  глаза,  словно  разомлевший  на
солнцепеке огромный  кот;  даже  если  б  Лайтлбро  потребовал,  чтобы  он
оставался на страже всю ночь, Конан не стал бы возражать.
     Однако Маленький Брат не собирался предлагать  ничего  такого.  Когда
лошаденка наконец добралась до источника - тихо журча,  тот  выбивался  из
расселины у подножия горной кручи, и трава  вокруг  него  была  зеленой  и
сочной - бритунец молча спрыгнул на  землю  и  занялся  поклажей.  Слез  с
лошади и Конан. Рассеянно погладив болтавшуюся у него на груди  флягу,  он
потряс ее и с сожалением убедился, что вино выпито до последней капли.
     Избавившись от двойного груза, лошаденка довольно фыркнула и опустила
морду в ручей. Когда она напилась, Маленький Брат снял с нее седло  и  всю
упряжь и угостил на прощанье  хорошим  пинком.  Заржав,  кобылка  отбежала
шагов на двадцать  и,  тут  же  забыв  о  нанесенной  ей  обиде,  спокойно
принялась пастись. Конан наблюдал за этой сценой с молчаливым  одобрением:
в самом деле, тянуть лошадь через горный перевал  себе  дороже,  а  потому
лучше расстаться с ней сейчас.
     Сняв с шеи флягу, он  вытащил  деревянную  пробку  и  утопил  пузатый
кожаный сосуд в ручье.
     - Ну, что ты там возишься? - окликнул  его  Маленький  Брат.  -  Бери
мешок и пойдем. Нам нужно найти укрытие на ночь.
     Конан  выпрямился,  шагнул  к  своему  изрядно  полегчавшему  тюку  и
забросил его на плечо. Тропа, что шла, вероятно,  к  перевалу,  начиналась
прямо у его  ног;  петляя  среди  уродливо  скрюченных  колючих  кустов  и
заросших мхом каменных  глыб,  она  втягивалась  прямо  в  ущелье,  словно
гигантским ножом прорезанное в теле горы. Маленький  Брат,  поднявшись  на
сотню шагов вверх по тропе, остановился у ближайшей груды камней и  махнул
приятелю рукой.
     - Похоже, неплохое место для ночлега, - произнес он, когда  киммериец
подошел ближе. - Взгляни!
     - Да, неплохое, - заключил Конан, осмотревшись. Два здоровых  валуна,
прилепившихся к скальной стене на расстоянии  пятнадцати  локтей  друг  от
друга, образовали нечто похожее на маленькую  каменную  крепость  с  двумя
башнями, а окружавшие их полукольцом камни  помельче  только  подчеркивали
это сходство.
     - Ну что, забираемся? - предложил Лайтлбро и,  не  дожидаясь  ответа,
полез внутрь.
     Оказавшись за стенами "крепости", оба путника, не откладывая  дела  в
долгий ящик, приступили к разбивке лагеря. Валявшиеся поблизости гранитные
обломки  пошли  на  устройство  грубого  очага  (огонь  его,  находясь  на
тропинке, никто не сумел бы заметить); мелкие острые камушки были  сметены
в сторону, и их место заняли охапки травы и еловые лапы. После  того,  как
постели были готовы, Маленький Брат с таинственным видом прогулялся  вверх
и вниз по тропке вместе  с  небольшим  позвякивающим  мешочком.  Когда  он
вернулся обратно, мешочек в его руках был пуст.
     - Ну, что ж,  -  сказал  он  и  довольно  ухмыльнулся,  -  теперь  мы
гарантированы от внезапного нападения.
     Конан в ответ на это лишь недоверчиво хмыкнул, но Лайтлбро  вовсе  не
расстроило столь скептическое отношение приятеля к его  военным  талантам.
Устроившись перед очагом, он извлек из мешка сверток  с  сушеным  мясом  и
предложил киммерийцу угощаться.  Огромный  варвар  не  заставил  повторять
приглашение, быстро расправившись с половиной их запасов; сам же Маленький
Брат съел лишь несколько тоненьких ломтиков, затем глотнул воды из фляги и
бросил в рот кусок ароматической жвачки.  Флегматично  перекатывая  ее  во
рту, он расстелил свой белый плащ на ложе из  еловых  веток,  пристроил  в
голове мешок; потом, все так же молча, улегся  и  некоторое  время  ерзал,
уминая постель. Наконец Лайтлбро выплюнул  жвачку,  завернулся  в  плащ  и
громко объявил, что смена караула  произойдет,  когда  месяц  склонится  к
западу; теперь же ему угодно отдохнуть. И действительно,  не  успел  Конан
глазом моргнуть, как его маленький приятель уже спал, уткнувшись  носом  в
сгиб руки и тихо посапывая.
     Полюбовавшись на эту мирную картину, киммериец высунул  голову  из-за
валуна и осмотрелся. Даже в подступающих вечерних сумерках начало тропинки
и ручеек у самой подошвы горы были видны как на ладони; но на тропинке ему
не удавалось различить ничего. Какую же ловушку  установил  там  Лайтлбро?
Обернувшись назад и поглядев затем вверх, Конан увидел лишь  теряющиеся  в
полумраке голые каменные стены ущелья. Выглядели они на удивление ровными,
словно отшлифованными человеческими руками, и  он  подумал,  что  Адр-Каун
вполне оправдывает свое название. Примерно в двадцати шагах от их убежища,
огибая загородивший прямой проход скальный выступ, тропа резко отклонялась
влево; скорее всего, Маленький Брат и поставил свою игрушку за поворотом.
     Спать  не  хотелось.  Чувствуя  себя   необыкновенно   бодро,   Конан
потоптался немного на месте, похлопал себя  по  бокам  и  решил,  что  ему
все-таки стоит взглянуть на таинственное содержимое позвякивавшего мешочка
Лайтлбро. Бесшумно перебравшись через невысокий каменный бруствер, он  еще
раз настороженно зыркнул в ту и в другую сторону,  и  лишь  затем,  ступая
медленно и осторожно, отправился вниз по тропинке. Каждый раз, прежде  чем
опустить  на  землю  мягкую  кожаную  подошву  своего  сапога,   киммериец
внимательно приглядывался: сначала смотрел  себе  под  ноги,  а  затем  на
обочины тропы. Шаг за шагом он спускался  все  ниже  и  ниже,  не  замечая
ничего необычного; на глаза ему попадались только  булыжники  всевозможных
размеров, да сиротливо жмущиеся к отвесным стенам каньона мелкие деревца и
колючие кусты.
     Окончательно разочаровавшись, Конан собрался уже  повернуть  обратно,
когда его взгляд вдруг привлекло еле заметное серебристое мерцание, словно
повисшее в воздухе на высоте ладони от поверхности тропинки.
     Вот оно! Тонкая, как паутинка, стальная проволока,  чуть  дрожащая  в
потоке поднимавшегося от нагретых за день  камней  теплого  воздуха...  Не
обладай Конан  кошачьим  зрением  и  звериным  чутьем  на  подобного  рода
ловушки, в такой темноте он бы не обнаружил ровным счетом ничего  -  пока,
разумеется, не ткнулся носом прямо в землю. Любопытно, подумал он, куда же
ведет эта нить? Присев на корточки, киммериец осторожно провел пальцем  по
проволочке, установив, что тянется она до  ближайшего  колючего  куста,  в
самой середине которого подвешена целая  гроздь  маленьких  колокольчиков.
Разглядывая их, Конан отметил, что колокольчики размещались в тени толстых
веток - видимо, с таким расчетом,  чтобы  гуляющий  по  ущелью  прохладный
ветерок не смог до них добраться.
     Что  ж,  ничего  удивительного!  Он  встал  и   довольно   потянулся.
Наконец-то ему удалось раскусить одну из  хитростей  Маленького  Брата!  А
теперь можно  и  вернуться,  а  то  так  и  полночи  пробродишь...  Широко
улыбаясь, Конан выпрямился, поднял  ногу...  и  тут  же,  нелепо  взмахнув
руками, пребольно треснулся спиной об острые  камни.  Встревоженные  трели
медных колокольчиков зазвучали, казалось, отовсюду.  Мигом  оказавшись  на
четвереньках, киммериец был вынужден именно таким способом  выбираться  из
спеленавших его тонких стальных сетей; видно, обнаружив  одну  проволочку,
он пропустил по крайней мере еще десяток.
     Уже  приближаясь  к  едва  различимому  в  ночной  темноте  каменному
убежищу, Конан услышал, как отчаянно ругается Маленький Брат.


     Когда наступило его дежурство,  Лайтлбро  недолгое  время  посидел  у
очага, затем, поднявшись, отправился на тропу проверить свои ловчие  сети.
К счастью,  неуклюжий  варвар  не  нанес  им  большого  ущерба:  и  тонкая
проволока, и колокольчики оказались на месте. Осмотрев их, Маленький  Брат
тяжело вздохнул. Как жаль, что Митра отказал ему  в  таланте,  позволявшем
прикоснуться к Его неизмеримой Силе! Тогда  бы  не  понадобились  все  эти
предосторожности... Владея Силой, он даже во сне расслышал бы  приближение
врагов!
     Но чего бог не дал, того не дал... По словам наставника, лишь  каждый
третий из его Учеников мог использовать астральную мощь, накапливая  ее  в
своем теле и исторгая в виде смертоносной  молнии  или  тонкой  неощутимой
нити. То был врожденный дар;  у  одних  -  сильнее,  у  других  -  слабее.
Лайтлбро тоже обладал им, но в самой незначительной степени: ослепительные
молнии и незримые щиты, способные предохранить и  от  оружия,  и  от  злых
заклятий, оставались для него недосягаемой мечтой.  Все,  на  что  он  был
способен - снять усталость, ощутить чуть  заметный  трепет  чужих  мыслей,
уврачевать рану... Зато у него имелись другие таланты,  позволявшие  стать
если не бойцом, грозным истребителем Зла, то превосходным разведчиком.
     Он попал к Учителю совсем юным  шестнадцатилетним  пареньком,  когда,
влекомый природной непоседливостью и неуемным любопытством,  покинул  поля
родной Бритунии, добрел до Султанапура  и,  нанявшись  юнгой  на  торговый
барк,  переправился  на  восточные  берега  Вилайета.  За   морем   лежала
бескрайняя гирканская степь, а за ней - далекие и сказочные страны,  Меру,
Кусан и Кхитай; в Кхитай он, собственно, и собирался, но не дошел.  Где-то
к северу от великих  восточных  империй  простиралась  безводная  песчаная
пустыня, чьи барханы упирались в горный  хребет  на  краю  мира;  там,  на
склоне древнего потухшего вулкана жил Учитель, и туда добрался полумертвый
Лайтлбро, месяцем раньше отбившийся от каравана.
     Несомненно, на то была воля богов!  Он  мог  сотни  раз  погибнуть  в
проклятой пустыне, умереть от  голода,  жажды  или  укуса  змеи...  Но  он
добрался! И принял обет, который  наставник  налагал  на  своих  Учеников.
Собственно, эта клятва являлась единственной платой за науку...
     Вернувшись к убежищу, Маленький Брат взглянул  на  разметавшегося  во
сне киммерийца и усмехнулся. Какой он огромный, этот Конан! Сам он,  кроме
потрясающей живучести, не мог похвастать ничем - ни  ростом,  ни  силой...
Учителю пришлось немало повозиться с  ним!  Зато,  приняв  под  руку  свою
беспомощного цыпленка, он выпустил в мир орла... Ну, если уж и не орла, то
бойцового петуха, подумал Лайтлбро с некоторой долей законной гордости.
     Наставник обучал приходящих к нему как бы дважды. Все, добравшиеся до
него живыми (и тем самым доказавшие  крепость  духа),  овладевали  Великим
Искусством  Убивать,  коему  приходилось  учиться  не  один  месяц.   Зато
результаты говорили сами за себя: каждый из Учеников мог  лишить  человека
жизни тысячью способов, оружием и голыми руками, копьем, мечом,  дротиком,
стрелой или с помощью куда  более  хитроумных  и  смертоносных  устройств.
Наука  эта  давалась  не  даром  -  тот,   кто   умел   убивать,   убивать
по-настоящему, начинал иначе относиться и к собственной, и к чужой жизни.
     Но Великое Искусство включало не  только  понятие  о  телесной  мощи,
неутомимости, ловкости во владении любым  оружием;  тренировка  духа  была
важнее крепости мышц. На этом втором этапе наставник учил  владению  Силой
Митры - той, что изливалась на землю с астральных высот, пронизывая воды и
воздух, деревья, травы, мертвые камни и живую человеческую плоть. Он  учил
прислушиваться к божественной Силе, ловить ее  трепет,  концентрировать  в
себе чудовищную мощь, исторгать ее,  испепеляя  Зло...  Подобное  таинство
давалось не всем, хотя, как утверждал Учитель, всякий человек, в  той  или
иной степени, мог ощутить эманацию божества.
     Как  жаль,  подумал  Лайтлбро,  что  у  него  не  оказалось   больших
способностей! Особенно  к  концентрации,  в  чем,  вероятно,  повинен  его
непоседливый нрав... Снова испустив едва слышный вздох, он уселся рядом  с
очагом, скрестил ноги и замер, вспоминая.
     Учитель не  пытался  утешить  его,  но  всячески  подчеркивал  другие
таланты, утверждая, что они являются не  менее  ценными,  чем  способность
испускать молнии и громы. "Ты, Малыш, -  говорил  он,  -  сумеешь  всякому
влезть в душу..." Малыш! Разумеется, по заведенному наставником обычаю, он
получил новое имя,  и  теперь,  семь  или  восемь  лет  спустя,  едва  мог
припомнить то, которым его звали в детстве.  Он  носил  его  с  гордостью,
слегка переделав - Маленький  Брат  звучало  все-таки  солидней,  -  и  не
собирался менять; по крайней мере, не в ближайшие двадцать лет.  Он  любил
поражать людей, а несоответствие между его именем, видом и той  ловкостью,
с которой он владел оружием, было достойно удивления.
     Разумеется, он был тщеславен! Но светлый Митра милостиво  прощал  сей
грех, а в обетах, принесенных Учителю, вообще не  упоминалось  о  подобных
человеческих слабостях. Клятва, служившая платой за обучение, не запрещала
почти ничего: ни вина, ни вкусной пищи, ни женщин, ни  даже  стремления  к
богатству и успеху. Запретным оставалось лишь одно -  убийство;  владеющий
Искусством не должен убивать, пока на него не нападают. Конечно, имелось и
исключение из этого правила - когда речь шла о том, чтобы покарать Зло,  и
смерть одного человека спасала многих от мучений и гибели. Собственно, это
и было главной задачей Учеников, бродивших по свету уже не первый век.
     Лайтлбро  пошевелился,  протянул  руку,  подбросил  сухую   ветвь   в
угасающее пламя костра. Он был  незлобив,  и  обет,  наложенный  Учителем,
исполнял без труда. Ему, едва-едва владеющему Силой, не приходилось карать
Зло - настоящее Зло, способное нанести ущерб  многим  поколениям  людей  и
сдвинуть Великое Равновесие. Зато  он  был  превосходным  лазутчиком,  ибо
отмеченный наставником талант влезать в душу позволял добираться до  таких
секретов и тайн, которые сильные мира сего предпочитали не вытаскивать  на
свет благого Митры, Подателя Жизни и Владыки  Всего  Сущего.  Вот  и  этот
поход в Хоршемиш... Этим городом в Кофе давно стоило бы  поинтересоваться;
много лет туда не добирался ни один из Учеников. Может, там все в порядке,
а может, и наоборот... Лайтлбро знал, что если не сумеет справиться своими
силами, в Хоршемише вскоре появится кто-нибудь посильнее - Фарал Серый  из
Аквилонии или Рагар Утес, аргосец... Кто-то  придет  обязательно,  услышав
зов великого Митры, его божественное повеление;  придет  и  исполнит  свой
долг, сокрушив Зло, даже если это будет стоить ему жизни...
     Что же остается ему, Малышу,  ловкому  стрелку  и  фехтовальщику,  не
способному, однако, вести на  равных  поединки  с  черными  магами,  злыми
колдунами и потусторонней нечистью, что затаилась в  чешуе  Древнего  Змея
Сета, вечного противника Митры? Усмехнувшись, Лайтлбро потянулся к  своему
мечу. Благой бог правильно устроил  этот  мир,  определив  каждому  своему
аколиту задачу по  силам:  одни  сражаются  с  могущественными  чародеями,
другие... Что ж,  другим  предстоит  на  рассвете  уничтожить  разбойничью
шайку, а это тоже благое дело!
     Он вытянул клинок из ножен, погладил  холодную  сталь,  покосился  на
гиганта-киммерийца, чья мощная грудь вздымалась и опадала, будто кузнечные
меха. Славный парень! Грубоват, конечно, но  чего  требовать  от  варвара?
Зато вдвоем они разберутся с это бандой быстрее, чем шелудивый пес чихнет!
     Лайтлбро перевел взгляд на  тропу,  уходившую  к  перевалу,  и  вдруг
почувствовал легкий озноб. Бандиты бандитами, подумал он, но что  ждет  их
там, в ущелье? Ему вспомнился батрейский трактирщик. Врал или не врал этот
заплывший салом окорок? Насчет разбойников все исполнилось в точности;  он
даже сам навел их на след своих недавних постояльцев... А вот про демонов,
стерегущих Адр-Каун?..  Правда  или  вранье?  Но  незадачливый  головорез,
который был допрошен вчерашним утром, предупреждал о том же... о  какой-то
опасности, затаившейся в ущелье...
     В этот миг Маленький Брат снова пожалел, что не владеет  божественным
даром настолько, чтобы проникнуть  мыслью  к  перевалу,  неощутимой  тенью
скользнуть вдоль на удивление ровных и гладких каменных стен.  Разумеется,
умение влезть в душу - великое искусство, подумалось ему, но есть ли  души
у тварей, стерегущих перевал?
     Покачав головой,  он  встал,  простер  руку  над  Конаном,  прошептав
заклинание спокойного сна, и опять направился к тропинке - поглядеть,  что
творится внизу. По расчетам Лайтлбро, банда, что шла за ними по пятам, уже
могла достичь источника в сотне шагов от их убежища.


     Конана разбудили тихие мерные шорохи. Чуть  разлепив  веки  и  скосив
глаза, он убедился, что этот странный шелест  производит  Маленький  Брат:
усевшись на плоский валун, бритунец сосредоточенно правил свой  чудовищный
меч мягким оселком. Тонко шипя и чуть попискивая, словно  живое  существо,
оселок бойко сновал вверх и вниз по лезвию, изредка останавливаясь,  чтобы
Лайтлбро мог сдуть каменные крошки с его рыжеватой спинки.
     - Оружие всегда должно  быть  хорошо  наточено,  верно,  приятель?  -
Маленький Брат глянул на киммерийца,  давая  понять:  он-де  заметил,  что
попутчик проснулся.
     Конан присел на своем ложе из еловых веток, протер  глаза,  зевнул  и
зашарил руками по сторонам в поисках фляги:  похоже,  пока  он  спал,  она
куда-то укатилась. Тем временем Маленький  Брат,  спрятав  оселок,  открыл
маленькую  коробочку,  напоминавшую   пудреницу   какой-нибудь   городской
щеголихи.  Внутри  ее  действительно  оказался  белый,  похожий  на  пудру
порошок; вооружившись мягкой широкой кистью, Лайтлбро  принялся  аккуратно
переносить его на режущую кромку  своего  меча.  Когда  весь  обоюдоострый
клинок был покрыт тонким слоем пудры, он  отложил  кисть  и  клочком  кожи
быстро растер порошок по всему лезвию. Сталь сразу же засверкала  лучистым
зеркальным блеском, и маленький бритунец, довольно крякнув, поднял меч  за
рукоять и сдул остатки порошка.
     - Да, кстати, - жизнерадостно объявил он, заметив, что Конан  во  все
глаза наблюдает за его священным обрядом, - мы обзавелись компанией!
     - Что?! - Киммериец вскочил, словно подброшенный  пружиной.  -  Какой
еще компанией?
     - Да вон, внизу, - упрятав меч  в  ножны,  Маленький  Брат  осторожно
выглянул из-за валуна и поманил приятеля пальцем. - Видишь?
     Огромный варвар точно таким же осторожным движением приподнял  голову
над камнем и уставился вниз.  Прежде  всего  он  отметил,  что  зеленые  и
золотистые цвета простиравшейся вдалеке степи  сменились  пепельно-серыми.
Кажется,  подумал  он,  этот  проклятый  пожар  добрался-таки   до   самых
предгорий, но за ночь успел кончиться...
     Взгляд Конана опустился ниже, к зеленой поляне и ручью. Там были люди
и лошади; и он ясно различал холодный блеск оружия.
     - Разбойники, - жарко зашептал ему на ухо Маленький Брат. - И заметь,
тот головорез, которого мы поймали, не соврал - они  действительно  боятся
лезть в ущелье. Хотя уже попробовали...
     - Это когда же? - спросил Конан.
     Маленький Брат заговорщически подмигнул ему.
     - На самом рассвете. Они  подвалили  всей  шайкой,  пока  ты  спал...
человек семьдесят, все - на конях... Ну, покрутились у ручья, поорали друг
на друга... Потом двое балбесов все-таки полезли наверх, но  запутались  в
моей паутине и с воплями бросились обратно...
     - Погоди, - громким  шепотом  Конан  прервал  своего  словоохотливого
компаньона. - Выходит, они тут орали, а я ничего не слышал?
     - Ну, можно сказать и  так.  А  что?  -  Вид  у  Лайтлбро  был  самый
невинный.
     - Клянусь Кромом! Не может такого быть! - злобно зашептал Конан. - Ты
что же, считаешь, что я оглох окончательно?
     - Откуда я знаю? Может, тебе хватило ночных впечатлений, и  ты  очень
крепко заснул? - Голос Маленького Брата чуть заметно отдавал ехидцей. -  А
если серьезно, - тут маленький бритунец  гордо  надулся,  -  я  думаю,  ты
просто решил, что ничего плохого не может случиться, раз я  тебя  охраняю!
Спал себе и спал...
     Услышав эту замечание, Конан уже разинул рот,  чтобы  выругаться,  но
тут ему внезапно пришло  на  ум,  что  малыш-то  прав.  В  всяком  случае,
Лайтлбро  не  слишком  погрешил  против  истины:   ему   спалось   сегодня
удивительно спокойно, как будто в эту  ночь  он  вдруг  очутился  дома,  в
полузабытой, пропахшей терпким  дымом  хижине,  под  грудой  теплых  шкур.
Покачав головой, он выпустил из легких воздух, а Маленький Брат,  подметив
его замешательство, ухмыльнулся еще шире - хотя шире, казалось,  было  уже
некуда.
     - Ну так вот, - продолжил он, - эти двое удрали вниз, а  остальные...
ну, они собрались в круг около  этой  парочки  и  давай  опять  ссориться.
Ругались, пока солнце совсем не встало, перессорились  вконец,  и  большая
часть поскакала в степь. Остались только вот эти - видно, самые упорные. И
теперь, - Маленький Брат задумчиво потер переносицу,  -  я  хочу  с  тобой
посоветоваться: что делать-то будем?
     - А сколько их там? - буркнул киммериец,  еще  чуть-чуть  приподнимая
голову над серой поверхностью валуна. - Ты посчитал?
     - Человек десять-пятнадцать,  точно  не  знаю,  -  по  лицу  Лайтлбро
блуждала безмятежная улыбка.
     - Ну, тогда тихо сматывай свои паучьи нити, собирай  колокольчики,  а
потом заберемся поглубже в ущелье, пока эти ублюдки  не  полезли  туда  за
нами, - Конан  обернулся  и  окинул  взглядом  залитую  солнцем  тропинку,
уводящую в глубь Адр-Кауна. - Возможно, при  солнечном  свете  они  скорей
наберутся смелости.
     - Разумное предложение, - голос Маленького  Брата  звучал  совершенно
серьезно, но в глазах плясали озорные искорки. - Только я вот  что  думаю:
разве не стоит избавить мир от этаких мерзавцев? Если  уж  мы  отправились
опасной дорогой, то почему бы не расчистить ее от мусора?
     Тут Лайтлбро одним движением вскочил  на  макушку  валуна  и,  сложив
ладони рупором, заорал во весь голос:
     - Эй, молодцы! Не нас случайно ищете?
     Бродившие вокруг ручья люди, услышав его крик, застыли,  таращась  на
оседлавшую валун маленькую фигурку. Какое-то время они беззвучно  разевали
рты, затем обрели дар речи и разразились такими воплями  гнева  и  ярости,
что у Конана зазвенело в ушах. Пожалуй,  решил  он,  чтобы  увидеть  такую
сцену, стоило выкинуть псу под хвост бурдюки с вином и полдня трястись  на
старой кляче в пыли и духоте.
     В следующий миг почти два десятка  разъяренных  головорезов,  обнажив
клинки, ринулись вверх по тропинке. Конан потащил из ножен меч.
     - Погоди, - Маленький Брат положил руку ему на плечо.  -  Надеюсь,  я
как следует их разозлил! И сейчас...
     Нападающие с криками и ревом устремились вверх по  тропинке,  тут  же
налетев на паутинки с колокольчиками. Первые трое упали  как  подкошенные,
следующие пятеро, от ярости не разбирая дороги,  врезались  в  упавших;  в
результате узкий проход оказался  надежно  перекрыт  грудой  барахтающихся
человеческих тел. Подоспевшие сзади бандиты принялись  растаскивать  своих
соратников, хватая их  за  ноги,  и  над  входом  в  ущелье  повис  тонкий
металлический стон рыдающих колокольчиков.
     - А теперь, - торжественно заявил Маленький Брат, спрыгнув с  валуна,
- помоги-ка мне столкнуть этот камень.
     Не возражая, но и не особенно надеясь на успех, Конан приналег вместе
с приятелем на огромный валун, весивший раз в двадцать побольше их  обоих,
и тот вдруг заскользил вниз как по  маслу.  Сначала  медленно,  затем  все
быстрее и быстрее, глыба покатилась по тропинке, хрустя мелкими камушками,
пока на пути у нее не встал небольшой пригорочек - скорее  всего,  макушка
давно застрявшего в этой расщелине и почти  полностью  занесенного  землей
точно такого же валуна. Стукнувшись  об  этот  трамплин,  огромный  камень
закрутился юлой и поскакал вниз с неудержимостью взбесившегося носорога из
кушитских степей.
     Бандиты, с трудом выбиравшиеся из предательских тенет, слишком поздно
обратили внимание на подозрительный шум и грохот, что  раздавался  над  их
головами. Валун, словно запущенный из  некой  гигантской  пращи,  пронесся
прямо по их  телам,  ломая  ребра,  сокрушая  черепа,  превращая  людей  в
окровавленные ошметки. И когда  пыль  от  его  падения  рассеялась,  Конан
разглядел внизу на дороге лишь трех всадников: нещадно стегая лошадей, они
улепетывали во все лопатки.  Ущелье  Адр-Каун  еще  раз  подтвердило  свою
недобрую славу.
     Конан бросил задумчивый взгляд на скатившуюся по тропе глыбу.
     - Удивительное дело... И как нам удалось его своротить?
     - Что - как? - переспросил Маленький Брат. -  А,  ты  имеешь  в  виду
камень?
     Киммериец лишь молча кивнул.
     - Ну, я его  ночью  слегка  подкопал...  Так,  на  всякий  случай,  -
Маленький Брат потуже затянул свой широкий ремень и принялся навешивать за
спину оружие. - Вот и все, приятель. Теперь нам предстоит  либо  подняться
по ущелью к перевалу, либо спуститься вниз и всласть помародерствовать,  -
он показал взглядом на  изуродованные  останки  разбойников.  -  Как  тебе
больше нравится.


     Знойно.  Полуденное  солнце  висит  в  безоблачном  ярко-синем  небе,
изливая вниз бесконечный поток света и  тепла.  Над  раскаленными  камнями
призрачным туманом вздымается горячее марево. Душно и жарко  даже  в  тени
отвесных стен ущелья. Нагретые солнцем камни жгут сквозь подошвы сапог,  а
пот, ручьем стекающий со лба, заливает глаза, как только отведешь от  лица
руку с мокрой тряпицей...
     Повернувшись на ходу, чтобы выжать разбухший от пота плат,  Конан  не
успел  пройти  и  двух  шагов,  как  наскочил  прямо  на  спину   внезапно
остановившегося Маленького Брата. Приставив  ладонь  козырьком  ко  лбу  и
запрокинув голову, тот внимательно  разглядывал  лежащую  впереди  дорогу.
Здесь, в какой-нибудь сотне шагов  от  крутого  подъема  на  перевал,  она
перестала петлять, сделалась шире и удобнее - даже крупные валуны  куда-то
исчезли, и под ногами теперь шуршал лишь мелкий щебень.  Только  на  самой
седловине торчало несколько массивных глыб - темные  бесформенные  силуэты
на фоне синего неба.
     - Ну что? - Конан похлопал по плечу  своего  маленького  спутника.  -
Устал, приятель?
     Сам киммериец тоже успел уже притомиться, вышагивая по горячим камням
под  палящими  солнечными  лучами,  но  сейчас,  внимательно  поглядев  на
Маленького  Брата,  решил,  что  его  компаньону  пришлось  гораздо  хуже.
Лайтлбро выглядел осунувшимся, усталым и, как бы странно это  ни  звучало,
постаревшим. Он стоял ссутулясь и всем телом опирался на свой длинный меч,
словно на костыль, пытаясь отыскать  наверху  нечто,  известное  лишь  ему
одному; Конану даже показалось, что его общительный  спутник  на  сей  раз
просто не расслышал заданного им вопроса.
     Вымотался парень, с  неожиданным  сочувствием  подумал  он.  Понятное
дело! Эти бритунцы не привыкли ходить по горам; горы - не степь, не лес  и
даже  не  пустыня,  тут  нужна  железная   выносливость...   та,   которая
вырабатывается с детства у жителей Киммерии... Ну, ничего! Еще  чуть-чуть,
и они одолеют этот трижды проклятый перевал, а там дорога пойдет  уже  под
гору, и сыщется какой-нибудь ручеек или тенистая  пещерка...  Отдыхать  же
прямо здесь, на самом солнцепеке - сплошное мученье!  Придется  Маленькому
Брату, как он там ни устал, пройти еще тысячу-другую шагов...
     Конан зажмурился, вытер пот  и  наслаждением  почесал  голову.  Затем
снова повторил свой вопрос - примерно с тем же результатом.
     Что ж, ладно! Если до этого Лайтлбро слова не доходят, то,  возможно,
вид удаляющейся спины приятеля выведет его из ступора? А  коль  и  это  не
подействует, придется тащить маленького  человечка  силком...  Не  слишком
приятное занятие, но не бросать же его здесь в самом деле!
     Киммериец вновь приложил тряпицу ко лбу,  утирая  пот,  затем  обошел
застывшего, будто каменная статуя, Маленького  Брата  и  двинулся  дальше.
Однако далеко уйти ему  не  удалось  -  внезапно  оживший  Лайтлбро  мигом
ухватил его за рукав куртки. Ухватил так крепко, что Конан  поневоле  сдал
назад, словно осаженный на полном скаку жеребец.
     - Что с тобой, парень? - сердито  поинтересовался  он.  -  То  стоишь
столбом, то за одежду хватаешь! Совсем  сдурел  от  жары!  Ну,  отпусти-ка
меня!
     Маленький Брат пристально взглянул на него,  но  пальцев  не  разжал.
Конан повернулся к приятелю.
     Как странно! Оказывается, Лайтлбро сгорбился вовсе не от усталости  и
опирался на меч совсем не потому, что не мог удержаться на ногах. В глазах
его мерцала тревога, если не сказать больше; что-то или кто-то -  там,  на
перевале - внушало маленькому бритунцу серьезные опасения.
     - Почему мы стоим? - теперь Конан глядел своему  компаньону  прямо  в
лицо и не сомневался, что тот не пропустит его слова мимо ушей.  -  Что-то
случилось?
     - Да, - чуть помедлив, ответил Маленький Брат, -  случилось.  Сказать
по правде, мне очень не нравится это место, - он наклонил голову и смахнул
пот со лба.
     - Что ты имеешь в виду? - киммериец бросил  взгляд  в  одну  сторону,
потом - в другую. - Место как место... только жарко тут, как в печке.
     - Не в жаре дело. Мне не нравится... ну, как бы  это  объяснить...  -
Маленький Брат раздосадованно почесал в затылке, - не нравится  его  аура!
Понимаешь?
     - Нет.
     Конан смутно припоминал это слово, и ему казалось, что пользуются  им
только седобородые маги и мудрецы. Но что мог разуметь  в  подобных  вещах
Маленький Брат? Правда, он умел ладить с людьми, знал  старинные  песни  и
всякие хитрые приемы, вроде нитей с колокольчиками... Однако аура?
     Увидев озадаченное  лицо  приятеля,  маленький  бритунец  пустился  в
объяснения:
     - Это получается совершенно так  же,  словно  ты  вдруг  почувствовал
чей-то пристальный взгляд. Такое ведь с тобою случалось, верно?
     Киммериец кивнул головой. Вовремя  почувствовать  пристальный  взгляд
чужака - кожей ли, затылком - полезная штука; ни  один  хороший  боец  без
такого таланта не обойдется, и сам Конан обладал им в полной  мере.  Более
того - сей дар не раз спасал ему жизнь.
     - Значит, ты с этим знаком? Отлично, тогда я  продолжу,  -  Маленький
Брат заговорил увереннее. - Мы с тобой можем считать, что  такое  ощущения
взгляда... то есть не взгляда как такового, а сопровождающих его чувств  и
намерений... - он вдруг запнулся, и после  недолгих  раздумий  сообщил:  -
Тут, видишь ли, существует весьма тонкая разница, и ее следует понимать...
     Конан лишь опечаленно вздохнул, но Маленький Брат, похоже,  отступать
не собирался:
     - Объясню тебе по-другому, - заявил он. -  Когда  ты  ощущаешь  чужой
взгляд, то чувство это приходит вовсе не потому, что кто-то уставился тебе
в спину. То, что на тебя кто-то смотрит, не так важно; главное тут  совсем
в другом.
     Представь, к примеру, что некий человек желает твоей смерти. Пусть он
даже сидит где-то там, в кустах - так,  что  ты  не  можешь  его  увидеть.
Сидит, натягивая  лук,  чтобы  подстрелить  тебя  словно  кролика,  и  его
ненавидящий взгляд буравит твою спину. Что тут самое важное? Намерение.  И
- ненависть! - Лайтлбро приостановился,  чтобы  перевести  дух.  -  Именно
ненависть тонкой ниточкой связывает  тебя  и  его,  заставляет  звенеть  в
голове тревожный колокольчик: "Эй, парень, берегись! Еще мгновенье, и тебе
придется плохо!" И пока твой недруг глядит на тебя, колокольчик  бьется  и
бьется, и ты - настороже!  Смотришь  по  сторонам,  пытаешься  сообразить,
отчего тебе стало так тревожно... А в самый  последний  миг  ты  берешь  и
отскакиваешь в сторону - сам не понимая, почему и зачем! Ты знаешь только,
что должен так поступить, что если ты этого не  сделаешь,  то  отправишься
прямиком на Серые Равнины... И  именно  в  этот  миг  стрела  минует  твое
сердце! Ну что, теперь понятно?
     Конан покрутил головой. От неистово палящего солнца и от мудрых речей
Лайтлбро в висках у него и в  самом  деле  загрохотали  колокола.  Тем  не
менее, ему показалось, что в словах малыша  присутствует  какой-то  тайный
смысл, некая глубинная мудрость, не всякому доступное знание,  позволяющее
одержать победу над любым врагом.
     - А ну-ка... продолжай... продолжай! - подбодрил он приятеля.
     - Хорошо. На чем же мы остановились... -  некоторое  время  Маленький
Брат внимательно изучал голые стены ущелья. - Да,  насчет  взгляда...  Он,
видишь ли, обладает как бы неким весом или там запахом, и ты или  я  можем
почувствовать его. У тебя, видать, дар от бога на такие вещи, да и у  меня
тоже - и меня еще обучали, хорошо обучали, так что я знаю, о чем говорю...
- Лайтлбро вновь ненадолго замолчал, оглядываясь и размышляя. -  Так  вот,
про дурную ауру... Это место просто насквозь пропитано  таким  смертельным
взглядом! Этот взгляд убийцы оставил здесь  четкий  след  -  он  будто  бы
растворен в воздухе, он отпечатался в дорожной пыли... он  даже  въелся  в
камни - я отчетливо чувствую  это!  -  Бритунец  вытянул  руку  вперед,  к
перевалу, и тихо произнес: - Я знаю, что там затаилось что-то  страшное...
большая опасность... и я не уверен, сумею ли с ней справиться...
     Конан пожал плечами. С одной стороны, он видел дорогу,  поднимавшуюся
к перевалу, и она была свободна - даже от камней,  если  на  то  пошло.  С
другой,  Маленький  Брат  совсем  не   походил   на   труса,   и   к   его
предостережениям стоило, пожалуй, прислушаться.
     Или все  это  -  шутка?  Может,  малыш  морочит  ему  голову  этакими
россказнями про ауру и смертоносные взгляды, а сам потешается про себя?
     - Если глаза меня не обманывают, -  медленно  произнес  киммериец,  -
проход чист. Почему бы нам не дойти хотя бы до вершины? А там поглядим...
     - Нет, - Лайтлбро отрицательно покачал головой. - Я ощущаю угрозу уже
здесь и, если б мне не приходилось сдерживать тебя, я бы повернулся и ушел
отсюда. Мудрость мне подсказывает, что лучше вернуться назад  по  тропе  и
поискать обходной путь по скалам. И ни в коем случае не тревожить то,  что
спит там, впереди.
     - Не ты ли, приятель,  недавно  сказал:  если  уж  мы  пошли  опасной
дорогой, то почему бы не расчистить ее от мусора?  -  Конан  усмехнулся  и
выдернул рукав своей куртки из пальцев бритунца.
     - Да, было такое, - на  лице  Маленького  Брата  появилось  странное,
немного смущенное выражение. - Но видишь  ли  в  чем  дело...  если  б  за
перевалом мы наткнулись на чудище, с которым можно справиться клинком  или
стрелой -  ха!  -  да  тут  не  о  чем  и  говорить!  Но  встретить  здесь
т_а_к_о_е_... нет, я просто этого не ожидал!
     Киммериец  нахмурился,  чувствуя,  как   поднимается   гнев.   Такое,
этакое... Великий Кром, малыш в самом деле пытается его разыграть!
     -  И  что  же  _т_а_к_о_е_  мы  здесь  встретим?  -  с   раздражением
поинтересовался он. - Я, к примеру, вообще ничего опасного не вижу. Может,
зрение у тебя получше, а? - Маленький Брат безмолвно  покачал  головой.  -
Нет? Ну, тогда объясни мне, о чем речь, и говори попроще! Без болтовни про
ауру и эти... как их... злые намерения!
     - Я не  могу  дать  тебе  ответ,  -  произнес  Лайтлбро  безжизненным
голосом, - я и сам этого не знаю. Но я привык доверять своим  чувствам,  и
сейчас ощущаю настолько сильную эманацию зла,  что  она  похожа  на  запах
дохлого пса, провалявшегося три дня на солнцепеке. И мне очень не  хочется
знакомиться с тем, кто так здорово воняет! - Он опустил голову и  негромко
добавил: - Теперь я понимаю,  отчего  это  место  считается  проклятым,  и
разбойники боятся сюда лезть...
     - Похоже, разбойничьи сказки да сплетни трактирщика из Батреи  совсем
лишили  тебя  смелости,  -  заметил  Конан.  Брови  его  сдвинулись,  губы
отвердели, в глазах зажглись холодные огоньки. Он принял решение, и он  не
собирался возвращаться назад. Пусть этот недомерок идет в степь один, если
хочет; попадется в лапы бандитам, они  его  выпотрошат  и  набьют  славное
чучело!  Сам  же  киммериец  всегда  предпочитал   неизвестные   опасности
известным.
     - Не путай отвагу с безрассудством и осторожность с  трусостью,  -  с
неожиданным спокойствием сказал Маленький Брат. Казалось, он  тоже  что-то
решил про себя, и голос его теперь звучал уверенней. - Нам с  тобой  нужно
попасть в Хоршемиш, у каждого  там  свои  дела...  Ну,  так  давай  поищем
обходную дорогу! Горы велики, здесь  должны  быть  другие  ущелья,  другие
тропы... Потеряем день или два, зато сохраним кое-что ценное.
     -  Ценное?  -  с  презрительной  усмешкой  переспросил  Конан;   этот
затянувшийся  спор  на  самом  солнцепеке  уже  стал   приводить   его   в
раздражение. - У меня нет ничего ценного, кроме бурдюка с брагой! - словно
насмехаясь, он швырнул в пыль свой мешок и потянулся к мечу.
     - Я имею в виду жизнь, - Лайтлбро пожал плечами.
     - Свою жизнь я сумею защитить сам! -  рявкнул  киммериец,  выхватывая
клинок. - Клянусь Кромом, я иду наверх, и мне плевать, отправишься  ли  ты
следом за мной или сгниешь здесь, коротышка!
     Повернувшись, он решительно зашагал по тропе, гневно сверкая глазами.
Он чувствовал, что его расположение к маленькому бритунцу если не  иссякло
совсем, то изрядно приуменьшилось. Впрочем, парень не  столь  уж  виноват,
решил Конан, постепенно успокаиваясь; есть много  смелых  бойцов,  готовых
выстоять под  ливнем  стрел  и  отразить  удары  секир,  когда  их  держат
человеческие руки, но существа иного мира могут напугать  их  до  судорог.
Возможно, там, на перевале, неосторожных  странников  караулит  демон  или
мертвец, одушевленный чарами какого-нибудь колдуна? Что ж, ему  доводилось
встречаться и с демонами, и с мертвецами - к их несчастью. Таких тварей, в
отличие от бритунского недомерка, Конан не боялся.
     - Эй! Да остановись же ты, дурень! - крикнул ему  вслед  Лайтлбро.  -
Поверь, я вовсе не собирался с тобой шутить!
     Продолжая карабкаться вверх по тропе, киммериец только раздосадованно
тряхнул своей черной гривой. Теперь, если кто-то и прятался  там  наверху,
он был уже предупрежден и готов к нападению или обороне. И хотя  с  каждым
вздохом боевой азарт все сильнее и сильнее овладевал сердцем Конана, он не
собирался пренебрегать осторожностью. Лицо его окаменело, шаг был легок  и
быстр, могучие руки сжимали меч, холодный твердый  взгляд  словно  пронзал
нависшие над дорогой скалы.
     Сейчас мы  выясним,  чего  же  испугался  этот  несчастный  маленький
бездельник, сказал он себе.


     Конан без помех преодолел уже почти  две  трети  подъема,  когда  ему
вдруг показалось, что один из огромных камней, торчавший  слева,  у  самой
каменной стены, начинает шевелиться. Киммериец остановился и протер глаза;
однако  и  после  этого  валун  продолжал  дрожать  и  дергаться,   словно
насиженное яйцо какой-то гигантской птицы. Он потряс головой, смахнул  пот
с висков, проклиная адскую жару, и снова уставился вверх.
     Великий Кром! Этот  камень  действительно  оживал  прямо  у  него  на
глазах!  Оторвавшись  от  земли,  он  медленно  раскачивался  в   воздухе,
поддерживаемый двумя длинными и тонкими  лапами,  похожими  на  лягушачьи.
Кожа на них была сухой и  чуть  блестящей,  словно  змеиная  чешуя.  Затем
появились еще одна пара лап и голова - столь же медленно и неторопливо они
выросли  над  валуном,  отвратительными  склизкими  буграми  живой   плоти
проступая наружу сквозь замшелую поверхность камня.
     Верхние конечности этого монстра, постепенно проклевывающегося сквозь
гранитную скорлупу, тоже напоминали лягушачьи лапы -  длинные,  тонкие,  с
непомерно вытянутыми перепончатыми  пальцами.  Голова  же  на  толстенной,
словно древесный ствол, шее, плавно переходящей в покатые плечи, выглядела
как еще один гладко окатанный  валун,  поставленный  на  вершину  первого.
Внезапно тварь  дернулась,  раскрыв  воронкообразную  пасть,  под  которой
сгустком сморщенной плоти повис горловой мешок, и  начала  приподниматься.
Теперь почти на самой макушке ее  уродливой  головы  прорезались  глаза  -
большие и выпуклые, как винные чаши; они  взирали  на  мир  с  холодным  и
жестоким спокойствием.
     Равнодушный  взгляд  стальным  острием  уперся  в  лицо   Конана,   и
киммериец, вздрогнув, выронил меч. В ледяных  глазах  промелькнуло  что-то
похожее  на  удовлетворение:  пища  стала  совершенно  безопасной.   Затем
чудовище плавно повернулось на своих  лягушачьих  лапах,  и  его  горловой
мешок, наполняясь воздухом, стал стремительно набухать.
     Проваливаясь в темную бездну небытия, Конан расслышал отчаянный  крик
Маленького Брата:
     - Ложись! Ложись, во имя светлого Митры!
     Но было уже поздно. Стена  внезапно  уплотнившегося  воздуха,  словно
гигантский кулак, ударила киммерийца наотмашь; и, не успев  даже  прикрыть
голову руками, он потерял сознание.



                           10. СТРАЖ АДР-КАУНА

     В тот миг, когда тварь закричала, Лайтлбро, зажимая уши, ничком  упал
на землю.  Он  ощутил,  как  волна  жаркого  воздуха  прошла  над  ним,  с
громоподобным гулом врезавшись в скалы.  Когда  земля  перестала  дрожать,
Маленький Брат осторожно поднял голову и уставился вверх.
     В  окружавшем  его  унылом  горном  пейзаже  мало   что   изменилось.
Приопустив бочкообразное тело на согнутые лапы - которые, видно, не  могли
долго выдерживать его  огромный  вес  -  тварь  неподвижно  застыла,  лишь
воздушный мешок у нее на горле непрерывно  пульсировал.  Бездыханное  тело
Конана,  отброшенное  чудовищной  силы  звуковым  ударом,   скатилось   по
каменистой тропе на  несколько  шагов,  где  и  застряло,  зацепившись  за
какой-то куст. Насколько мог разглядеть Лайтлбро, упрямому варвару здорово
досталось - все его лицо было залито кровью, а руки,  бугрящиеся  мышцами,
сейчас напоминали небрежно согнутые бурей травяные стебли.
     Печально  вздохнув,  бритунец  поднялся  с  земли.  Он  все  еще   не
представлял, с кем придется иметь дело; ни прежний опыт, ни мудрые  советы
Учителя не давали ответа на сей вопрос. Он чувствовал лишь, что эта тварь,
сторожившая ущелье Адр-Каун, была древней, очень древней  -  возможно,  из
тех жутких гадов и чудищ, что были созданы Сетом в  первые  дни  творения.
Митра, светоносный бог, подарил тогда жизнь  величественным  и  прекрасным
гигантам; конечно,  и  Великий  Змей  не  остался  в  стороне,  но  твари,
сработанные им, не отличались ни величественностью,  ни  красотой.  Скорее
всего, они были  именно  такими,  как  эта  чудовищная  жаба  -  мерзкими,
отвратительными и смертельно опасными.
     Лайтлбро помассировал гудевшие виски.  Беги,  говорил  ему  инстинкт;
беги, пока не поздно, спасайся! Тут не было магии и не  пахло  Злом  -  во
всяком случае, тем Злом, с которым он поклялся  бороться;  перед  ним,  на
фоне ярко-синего неба, громоздилась лишь туша древнего чудища,  выползшего
из какой-то бездны, из трещины в каменных доспехах  земли.  Злобная  тварь
оседлала одну из дорог, проложенных людьми по лику мира - ну  так  что  ж?
Дорог этих было много, и в запасе всегда  оставалось  изрядное  количество
обходных путей.
     Но он знал, что не уйдет. Теперь не уйдет! Лайтлбро скосил  глаза  на
неподвижное тело Конана, застрявшее в колючих кустах. "Уж  если  мы  пошли
опасной дорогой, то почему бы  не  расчистить  ее  от  мусора",  -  сказал
киммериец, напомнив его собственные слова. Теперь они казались  Маленькому
Брату  похвальбой;  тварь,  сторожившая  Адр-Каун,   была   куда   опасней
разбойничьей шайки, на которую они сегодняшним утром скатили валун.
     Жив  ли  еще  его  опрометчивый  попутчик?  С  такого  расстояния  не
разобрать... Скверно!  Если  он  погиб,  Лайтлбро,  пожалуй,  серьезно  бы
подумал о том, чтобы убраться отсюда. Хотя,  с  другой  стороны,  скормить
этакой мерзости тело приятеля, пусть даже столь глупого, тоже  нехорошо...
Ладно, придется изобрести какой-нибудь способ, чтобы  вытащить  киммерийца
из пасти этой тварюги...  Но  вряд  ли  она  останется  равнодушной,  если
увидит, что у нее похищают законную добычу!
     Маленький Брат приложил ладонь козырьком ко лбу  и  злобно  уставился
из-под нее на монстра. Похоже, главный его  талант  был  в  данном  случае
бесполезен: такому не влезешь  в  душу!  Да  и  о  какой  душе  тут  можно
говорить? Словно почувствовав его заинтересованный взгляд, тварь  внезапно
ожила: поднявшись на тонких лапах, она  неуклюже,  как-то  боком,  сделала
пару  осторожных  шажков  вниз,  по  направлению  к  застрявшему  в  кусте
окровавленному телу. Вероятно, после такого усилия  ей  требовался  отдых;
она вновь уселась неподвижно, спрятав под себя задние конечности.
     Вот это неплохо, совсем неплохо, сказал себе Лайтлбро, опуская  руку.
Быстро бегать эта жаба,  по-видимому,  не  умеет,  что  снимает  кое-какие
неприятные проблемы. Теперь самое главное - не бросаться немедленно к  ней
в пасть... подумать, поразмышлять... Прикинь семь раз, прежде чем  нанести
удар - так говорил Учитель... И неизменно добавлял:  но  прикидывать  надо
быстро, иначе останешься без головы.
     Скрестив ноги, Маленький Брат уселся прямо на землю и обхватил голову
руками, словно боялся потерять ее сей же час.
     Итак,  прояснились  две  вещи,  с  самого   начала   казавшиеся   ему
подозрительными: странная форма ущелья и почти  полное  отсутствие  в  нем
крупных камней. Как только верхняя часть каньона  открылась  его  взгляду,
Лайтлбро мгновенно ощутил что-то неладное - уж больно она  была  прямой  и
ровной. От перевала скальные стены расходились вниз словно раструбом, да и
выглядели  они  весьма  примечательно  -  высокие,  гладкие,   как   будто
отшлифованные. Адр-Каун, одним словом!
     Конечно, никто не трудился здесь с молотом,  зубилом  и  шлифовальным
порошком;  ущелье  само  по  себе  приняло  форму   расширяющегося   рога,
способного усилить жуткие вопли твари. А глотка у нее была, как у Нергала!
Неудивительно, что мало-мальски крупные глыбы рассыпались в порошок - даже
камень не выдерживает такого сотрясения! Видно,  все,  что  тут  валяется,
нападало в последние годы,  когда  дорогой  никто  не  пользовался...  Тут
Лайтлбро скептически хмыкнул. Интересно, подумал он, чем питалась  жаба  в
те скудные времена? Или, чтобы не умереть с голоду, она впала в спячку? Ну
что ж, теперь тварь определенно пробудилась, а значит, ни камням,  ни  ему
пощады не будет.
     Кроме этих полезных наблюдений и любопытных  выводов  Маленький  Брат
прикинул, что жаба успешно разделалась с Конаном в тридцати  шагах,  тогда
как ему самому не смогла причинить особого вреда. Сейчас его  отделяло  от
чудища  два  добрых  броска  копья,  и  он  не  стремился  сократить   это
расстояние.
     Тварь наверху приподнялась на своих  лягушачьих  лапах,  сделала  еще
один шажок вниз и опять присела. Лайтлбро, стараясь не  обращать  внимания
на эти маневры, пристально всматривался в колючие кусты и застрявшее в них
тело Конана. Ему показалось, что  грудь  огромного  варвара  едва  заметно
вздымается; подметив это, Маленький Брат  удовлетворенно  кивнул  головой.
Его киммерийский приятель оказался живучим как кошка!
     Жаба, стерегущая перевал, снова вышла из транса и спустилась вниз еще
на один шажок. Пузырь под ее горлом угрожающе раздувался.
     Ну что ж, теперь можно и поторопиться! Лайтлбро встал, потуже затянул
пояс, повесил на плечо колчан со  стрелами  и  свой  огромный  лук;  затем
пошарил в мешке и, недовольно морщась, принялся  залеплять  уши  кусочками
ароматической жвачки.


     Он был отличным стрелком, но после первого же выстрела его с  позором
повергли наземь.
     Сначала все вроде бы  шло  хорошо:  заткнув  уши  и  нацепив  кожаную
рукавичку на левую  руку,  он  осторожно  приблизился  к  твари  шагов  на
шестьдесят, полагая, что с такой дистанции проткнет ее насквозь.  Лайтлбро
мог выпустить стрелу за время  двух  вздохов,  а  стрелы  его,  снабженные
наконечниками длиной в четыре пальца,  пробивали  и  рыцарскую  кирасу,  и
добрую немедийскую кольчугу, и туранский щит из дубовых  досок,  обтянутых
кожей. Итак, он приблизился и  согнул  свой  огромный  лук;  тварь,  храня
гробовое молчание, встретила его  лишь  рассерженным  сверканьем  огромных
выпученных глаз,  похожих  на  чаши  для  вина.  Прицелившись,  словно  на
ристалище, где состязаются лучники, Маленький Брат спустил тетиву.
     Тут-то все и случилось!
     Заметив летящий  в  нее  снаряд,  тварь  издала  какой-то  совершенно
невероятный, раздирающий уши скрип, и Лайтлбро не устоял.  Выронив  лук  и
схватившись за голову, он мешком повалился на землю,  ударившись  копчиком
прямо об острый  камешек;  нестерпимая  боль  пронзила  его,  прокатившись
жаркой волной по позвоночнику. Когда же он, отчаянно ругаясь  и  отряхивая
пыль, вновь поднялся на ноги, то, вопреки всем ожиданиям, тварь сидела  на
прежнем месте, совершенно целая и невредимая, продолжая  яростно  сверкать
своими  огромными  глазищами.  Как  будто  стрела,  не  долетев  до   нее,
растворилась в воздухе!
     Желая понять, что произошло, маленький  бритунец  вновь  потянулся  к
луку. Ему пришлось выстрелить во второй раз, и затем, не  теряя  тварь  из
виду, напрячь мышцы и крепко упереться ногами в землю, чтобы выстоять  под
обрушившимся на него ударом.  Вот  что  ощущает  человек,  проходя  сквозь
стену, подумал он, когда звуковая волна, миновав его, прокатилась  дальше.
Кстати, ушные пробки из жвачки зарекомендовали себя просто  превосходно  -
без них Лайтлбро мог бы считать себя если не  покойником,  то  уже  дважды
глухим. Но если это открытие прибавило ему бодрости, то судьба  выпущенной
стрелы повергла Маленького Брата в полнейшее уныние.
     Она действительно исчезла. От  чудовищного  вопля  твари  ее  древко,
сделанное из крепчайшего кедрового дерева, еще в полете треснуло, а  затем
просто рассыпалось в труху; стальной наконечник, похожий на  лезвие  ножа,
беспомощно закувыркался в воздухе и, коротко звякнув о  камни,  безобидным
кусочком  металла  упал  в  десяти  шагах  от  неподвижно  застывшей  туши
чудовища.
     Лайтлбро, не испытывая уже особого энтузиазма, провел  еще  несколько
опытов - и, соответственно, потерял еще несколько стрел. Зато он убедился,
что странный противник с не меньшим успехом уничтожает снаряды, выпущенные
и по навесной траектории. Кое-как смирившись с этим прискорбным фактом, он
прекратил  обстрел  и  вернулся  на  исходную  позицию.  Ему   определенно
требовалось  поразмышлять  над  всем  увиденным;  и,  кроме  того,  звуки,
издаваемые гигантской жабой, окончательно его доконали.
     Тварь же, увидев, что враг пребывает  в  нерешительности,  быстренько
спустилась вниз  еще  на  один  шаг.  Теперь,  даже  с  учетом  темпов  ее
передвижения, становилось ясно, что вскоре она доберется до киммерийца. Не
позже, чем к вечеру, решил Лайтлбро, взглянув на солнце. Впрочем,  за  это
время палящее светило с не меньшим успехом могло прикончить его приятеля.
     Неприятная ситуация! После своих  неудачных  стрельб  Маленький  Брат
ощутил, что начинает падать духом. Почесывая зудящий от пота  затылок,  он
принялся расхаживать взад-вперед по тропинке,  лихорадочно  пытаясь  найти
какой-то выход.
     "Значит, из лука ее не взять..." - задумчиво пробубнил  он  себе  под
нос. Это было уже ясно -  тварь  уничтожала  стрелы  быстрее,  чем  он  их
выпускал. Попробовать подобраться к ней с мечом тоже бесполезно; не стоило
идти на риск ради проверки этой идеи. А если быстро проскользнуть мимо нее
и  забраться  наверх  ущелья?  Интересная  мысль!  Лайтлбро   остановился,
поглядывая на свой мешок. У него была веревка с крюком, и, с  ее  помощью,
он, вероятно, одолел бы гладкую скалистую  стену.  Впрочем,  не  такую  уж
гладкую, как ему казалось раньше; кое-где имелись карнизы, и один  из  них
нависал в пяти длинах копья над оседлавшим тропу чудищем.
     Забраться бы туда и  столкнуть  на  нее  сверху  какой-нибудь  камень
потяжелее...  Маленький  Брат  уставился  на  карниз  и  некоторое   время
размышлял, почесывая подбородок. Но какой в том смысл? Даже если  найдется
подходящая глыба, ничто не помешает чудовищу расправиться с ней точно  так
же, как и с любой из выпущенных стрел... Великий Митра, просвети и  помоги
мне! - в приступе отчаяния взмолился бритунец.
     Внезапно его отрешенный взгляд упал на  второй  мешок,  валявшийся  у
засыпанной щебнем обочины дороги. Так!  Упрямый  варвар,  перед  тем,  как
ринуться в битву, принял весьма разумное решение и  избавился  от  лишнего
груза...
     Рассматривая мешок, Маленький Брат застыл совершенно неподвижно -  он
даже  не  спешил  опускать  приподнятую  ногу.  Казалось,  этот   небрежно
брошенный тюк заворожил  его;  Лайтлбро  буквально  пожирал  его  глазами,
чувствуя, как в голове рождается новая идея. Она сверлила  мозг  и  билась
под черепом, точно муха  в  кулаке,  и  через  некоторое  время  этот  зуд
сделался нестерпимым. Бритунец, однако, не сдавался - теперь он ухватил за
хвост ускользающую от него мысль и осторожно принялся  вытаскивать  ее  из
бездонной трясины на свет благого Митры. Вскоре то, что свербило у него  в
голове, прорвалось наружу и стало обретать форму - словно совпавшие друг с
другом кусочки мозаики, это знание превращалось  в  некий  план,  пока  не
улеглось покорно перед его внутренним взором - ясное, четкое и  готовое  к
использованию.
     Просветлев лицом, Лайтлбро медленно опустил на землю  затекшую  ногу.
Что ж, теперь у него появилась надежда! Конечно, при трезвом рассмотрении,
шанс был невелик, но если ему немного повезет...
     Пробормотав  краткую  молитву  солнечному   богу,   Подателю   Жизни,
Маленький Брат присел у своего мешка и, ухватив его  за  донце,  вытряхнул
наземь все его содержимое. Лютня, позвякивающие кисеты, ножи, огниво... А,
вот и веревка с крюком! Он сунул  ее  за  пояс  вместе  с  огнивом,  потом
принялся обшаривать мешок приятеля. Долго трудиться ему не пришлось -  то,
что он искал, лежало с самого верха.
     Вскоре Лайтлбро уже опять находился на своей  стрелковой  позиции.  В
руках его был длинный лук, у бедра  болталась  веревка,  за  левым  плечом
висел мешок, почти пустой. Наложив стрелу на тетиву,  он  закрыл  глаза  и
опустил  вниз  руки  с  зажатым  в  них  оружием.  Постепенно  мышцы   его
расслабились,  лицо  приняло  отрешенное  выражение,  стало  спокойным   и
каким-то застывшим,  словно  бритунец  слегка  задремал;  лишь  губы  чуть
заметно шевелились, шепча молитву. Внезапно он, не размыкая плотно  сжатых
век, плавным  движением  направил  оружие  к  небесам  и  почти  мгновенно
выстрелил. Стрела взмыла вверх, превратившись в  едва  заметную  черточку,
чтобы затем, перевернувшись, устремиться  назад  к  земле.  Любой  опытный
лучник знал, что попасть в цель таким способом можно только по  счастливой
случайности, однако Маленький Брат был уверен, что  не  промахнется:  рука
бога вела сейчас его стрелу  к  назначенной  ей  мишени.  Видно,  и  тварь
догадывалась об этом, а потому, задрав  к  небу  воронкообразную  пасть  и
раздувая мешок на горле, приготовилась достойно встретить падающий на  нее
снаряд. Стрела, сверкая стальным наконечником, уже неслась вниз,  прямо  в
голову чудища.
     В  принципе,  сейчас  должен  был  бы  повториться  один  из  прежних
неудачных  опытов  маленького  бритунца.  Но  он,  вместо   того,   чтобы,
напрягшись, ожидать удара звуковой волны, вдруг стремительно  выдернул  из
колчана еще одну стрелу и пустил ее почти в упор, целясь в  огромный  глаз
твари. Та среагировала с быстротой,  почти  невероятной  для  ее  грузного
тела: пасть-воронка молниеносно развернулась, и очередная  порция  адского
скрежета растерла второй снаряд в порошок. Однако, несмотря  на  все  свое
проворство, с первой стрелой чудище расправиться не успело.
     Оно ухитрилось в самый последний миг снова задрать пасть, и именно  в
этот момент упавшая с небес стрела угодила ей прямо в  разверстую  глотку.
Маленький Брат, уже который раз сбитый наземь,  странным  образом  почуяв,
что первая часть плана  увенчалась  успехом,  открыл  глаза  и  облегченно
улыбнулся.
     Похоже, твари наверху не слишком понравилось на вкус острое  стальное
лезвие! Впервые Лайтлбро увидел  ее  столь  разгневанной.  Выпрямившись  в
полный рост на своих тонких, но на удивление длинных задних лапах,  монстр
судорожно размахивал  передними,  пытаясь  дотянуться  до  воронкообразной
пасти; его горловой  мешок  раздулся  до  невероятных  размеров.  Направив
раструб на обидчика, тварь попыталась закричать, но из пасти ее  вырвалось
лишь сиплое шипенье. Заглянув прямо в жерло уставленной на  него  воронки,
бритунец заметил в  ее  глубине  треугольный,  мелко  подрагивающий  язык.
Стрела накрепко  приколола  его  к  краю  мускульной  стенки  и,  по  всей
вероятности, пока твари не удастся освободить язык, с воплями у нее  будет
заминка.
     Однако монстр догадался об этом не менее быстро, чем сам Лайтлбро,  и
начал  яростно  дергаться  и  раскачиваться,  шатая  окровавленным  языком
застрявшую в пасти стрелу. Времени любоваться этим зрелищем не оставалось,
и Маленький Брат торопливо опустил на землю свой огромный лук и колчан  со
стрелами. Затем, еще раз проверив, надежно ли держатся за спиной  мешок  и
меч, он припустил вперед, к скальной стене, на бегу выдергивая из-за пояса
веревку.
     Измочаленная стрела с треском сломалась  в  чудовищной  пасти.  Тварь
немедленно  выплюнула  ее  половинки  и  закрутила  по  сторонам  огромной
головой, пытаясь определить, куда же исчез пронырливый враг.  Но  тот  уже
закончил подъем и, согнувшись в три  погибели  на  нависающем  над  тропой
карнизе, что прилепился к гладкому телу скалы, невозмутимо высекал  огонь.
Дорожный мешок был надежно втиснут в щель рядом с ним.


     Конана привели в чувство чьи-то  громкие  вопли.  С  трудом  разлепив
заплывшие веки, он увидел,  что  лежит  на  каменистой  осыпи,  застряв  в
колючем кустарнике; с обеих сторон  над  ним  вздымались  отвесные  скалы.
Кажется, крик доносился откуда-то сверху, с одного из этих утесов.
     Он попробовал повернуть голову,  но  тело  ответило  на  эту  попытку
волнами острой пульсирующей боли; ему  чудилось,  что  на  груди  топчется
целое стадо  гигантских  зверей  с  ногами-колоннами  и  длинными  носами,
которые, по слухам, водились в Вендии. Медленно, с трудом, голова  все  же
поворачивалась, пока в поле зрения  не  появился  уходящий  вверх  отрезок
тропы и оседлавшее перевал мерзкое чудище. При  виде  этой  твари  мускулы
киммерийца вновь непроизвольно напряглись, но он тут же убедился,  что  не
может пошевелить и пальцем. Ему  оставалось  только  валяться  здесь,  под
кустом колючки, глядя, как отвратительный монстр подползает  все  ближе  и
ближе, чтобы пожрать его.
     Однако приглядевшись, он сообразил, что твари было сейчас  совсем  не
до него; похоже, ее гораздо больше беспокоил источник непонятных криков  и
воплей, находившийся где-то среди нависающих над тропой скал.  Упираясь  в
землю передними лапами и  поджав  задние,  монстр  неуклюже  раскачивался,
задирая вверх уродливую морду с разинутой пастью, и глухо ревел.  Внезапно
над ним, на прилепившемся к утесу  крохотном  выступе,  выросла  маленькая
темная фигурка. В руках человек держал что-то округлое  -  как  показалось
Конану, валун размером с конскую голову.
     - Эй, ты, вонючий помет Сета!
     Тварь моментально повернула вверх тяжелую башку, и ее горловой  мешок
принялся раздуваться с угрожающей скоростью.
     - Лови подарок!
     Странный камень, оставляя за собой отчетливый  дымный  след,  понесся
вниз, а маленькая фигурка на  карнизе  исчезла  столь  же  быстро,  как  и
появилась.
     Похоже, привычная тактика сыграла с монстром дурную  шутку.  Даже  не
пытаясь уклониться, он испустил жуткий вопль,  послав  навстречу  летящему
снаряду поток жаркого воздуха, но камень, вместо того, чтобы рассыпаться в
прах, внезапно исторг  ливень  жидкого  огня.  Тварь  неуклюже  попыталась
загородиться перепончатыми лапами от  падавшего  с  небес  пламени,  но  в
следующий миг превратилась  в  огромный  пылающий  факел.  Длинные  жадные
языки, призрачные, голубовато-синие, извивающиеся,  окутали  чудовище,  и,
хотя его роговые доспехи с трудом поддавались огню,  наполненный  воздухом
горловой мешок занялся сразу. Затем, не выдержав чудовищного жара, лопнули
и растеклись отвратительной слизью по уродливой морде  огромные  лягушачьи
глаза.
     Ослепший, лишенный своего  единственного  оружия,  монстр  беспомощно
раскинул горящие перепончатые лапы и задрал в небо пасть-воронку, испуская
ужасные крики отчаянья и боли. Теперь, однако, это был всего лишь  громкий
вопль; убить он никого уже не мог. И тут рядом с  тварью  вновь  появилась
маленькая темная фигурка, слетевшая с  небес  вслед  за  огненным  градом.
Ловко уворачиваясь от обугленных лап, человек затанцевал вокруг чудовища -
совсем так же, как мечется мотылек у пламени масляной лампы; огромный  меч
блестел в его руках, и Конану почудилось, что  он  слышит  победную  песнь
этого сверкающего на солнце клинка.
     - Маленький Брат... - прошептал он и опять провалился в темноту.
     ...Второй раз Конан пришел в себя, ощутив блаженную прохладу; кто-то,
заслоняя палящее солнце, лил прямо  ему  на  лицо  холодную  воду.  Открыв
глаза, он увидел склонившегося над ним Лайтлбро с  флягой  в  руках.  Чуть
приподняв голову, киммериец приник к ее горлышку потрескавшимися губами  и
принялся жадно пить. Вода была ледяной, кристально чистой, прозрачной.
     - Там есть родник? Там, наверху? - прохрипел Конан,  слизывая  с  губ
последние капельки влаги.
     - А как  же,  -  беззаботно  кивнул  головой  Лайтлбро.  -  Родник  и
небольшая полянка среди скал... Очень  уютное  местечко,  только  завалено
костями по колено... -  Маленький  бритунец  даже  приподнялся  и  показал
ладонью, какие горы костей громоздятся на поляне. -  Кстати,  я  разглядел
там немало украшений - ну, ты понимаешь, цепи из золота и серебра и всякое
такое... не считая дорогого оружия...
     Конан попробовал есть; это удалось ему только с четвертой попытки.
     - Нергал с ними, с цепями да оружием... главное - уцелели... - хрипло
пробормотал он и покосился на пустую фляжку.  -  Я  бы  выпил  чего-нибудь
покрепче воды. Погляди-ка в моем мешке...
     Маленький Брат хмыкнул и вдруг расплылся в улыбке.
     - Ты уж прости, но мне пришлось израсходовать твою  брагу.  Не  знаю,
как на она вкус, но горит и впрямь отменно... Однако на пропитку фитиля  я
сам потратился! Кхитайское розовое масло, пять золотых за флакон, эх...
     Он махнул рукой, поднялся и подошел к груде добра,  сваленного  прямо
посреди дороги. Поверх свертка с сушеным  мясом,  кожаных  кисетов  и  еще
каких-то мелочей лежала маленькая лютня. Наклонившись, Лайтлбро  потянулся
к ней, провел пальцами по струнам; они отозвались хрустальной трелью.
     - Буду тебя врачевать, - бритунец выпрямился, прижимая к  груди  свой
инструмент. - Потом поднимемся наверх, наберем воды и подыщем местечко для
ночлега.
     - Врачевать? - киммериец с недоумением уставился на лютню. - Этим?
     - Разумеется. Как говорил мой Учитель,  музыка  просветляет  разум  и
дарит телесную мощь... Конечно, если знаешь, что и как играть.
     - Погоди... - Конан помотал  головой,  сплюнул  в  дорожную  пыль  и,
подняв на Лайтлбро глаза, синие, словно небо на закате, произнес: - Ты  уж
не обижайся на меня, приятель... зря я с тобой спорил.
     - Не зря, - бритунец усмехнулся. - Если уж мы пошли опасной  дорогой,
то нужно расчистить ее от мусора, так? Ну, а что касается обид...  Великий
Митра прощает многое, подавая нам, людям, благой пример.
     И, присев рядом с Конаном на нагретый солнцем камень, Маленький  Брат
запел:

                     Простите меня, если я не успею,
                     Похоже, я вновь заплутал в темноте...
                     Злой ветер свистит,
                     Мои руки немеют,

                     Но жизнь не готовит нам легких путей.
                     И я увязаю в снегу
                     По колено,
                     Мой факел погас - но постой,

                     Погоди!
                     Откуда все это -
                     Ведь я, несомненно,
                     Был вовсе не здесь

                     И совсем не один...
                     Мне помнится - люди вокруг...
                     Только, грешен,
                     Уже не отвечу - друзья иль враги...

                     Касание рук, дождь,
                     И с ним перемешан
                     Чужого плаща ветряной перегиб...
                     Прекрасная женщина в розовом платье,

                     Но кто она мне?
                     Подскажите ответ...
                     Распахнутых глаз голубые объятья...
                     Но, впрочем,

                     Я больше не помню их цвет.
                     Не помню ни лиц, ни имен, ни событий,
                     Ни будней круженья,
                     Ни праздничных дат...

                     Теряются все
                     Путеводные нити
                     В бескрайних полях бесконечного льда.
                     Я помню одно -

                     Наказаньем бессрочным
                     Я здесь обречен...
                     Но я знаю еще,
                     Что надо идти,

                     И когда-нибудь
                     Точно
                     Я выйду отсюда.
                     И буду прощен...




                       ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. УСМИРЕНИЕ ОГНЯ


                           11. РАГАР ИЗ АРГОСА

     Конан, полуобнаженный, бронзовокожий, с  железным  обручем  в  темной
гриве волос, сидел под навесом из алого  шелка,  развалившись  в  плетеном
кресле. Когда он вытягивал ноги в коротких штанах и сандалиях или  поводил
плечами,  кресло  жалобно  поскрипывало,  едва  выдерживая   тяжесть   его
огромного сильного тела; оно явно не было рассчитано  на  мужчин  подобной
комплекции. С моря тянуло легким бризом, и обрамлявшие  полог  треугольные
фестоны трепетали на ветру, мягко хлопая  о  натянутую  ткань;  полуденное
солнце, просвечивающее сквозь нее, казалась расплывчатым багровым диском в
ореоле красно-золотого сияния.  Под  креслом,  прямо  на  песке,  валялась
куртка киммерийца, на которой лежал пояс с  мечом  и  кинжалом  в  богатых
ножнах; у ноги стоял кувшин с прохладным вином и большая чаша с  яблоками.
Иногда Конан не глядя протягивал руку, хватая то, что попадется  первым  -
горлышко кувшина либо сочный плод - и делал  основательный  глоток  или  с
хрустом надкусывал яблоко.
     Берег  крошечной  бухты,  служившей  ему   местом   столь   приятного
времяпрепровождения, казался поистине райским уголком. За  узкой  полоской
мелкого золотистого песка  высились  стройные  пальмы  и  широколиственные
магнолии, за ними начинался густой и тенистый лес, тянувшийся на  половину
дня пути к северу и почти непроходимый для всадника. В этой буйной зеленой
чаще хватало дичи, пернатой и четвероногой, и ручейков с чистой прохладной
водой; сама же бухточка на побережье меж Аргосом и Шемом  являлась  местом
скрытным,  отлично  приспособленным  для  подготовки  корабля  к   долгому
плаванию на запад.
     "Громовая Стрела",  довольно  большая  одномачтовая  галера  с  двумя
гребными палубами и высокими надстройками на носу  и  корме,  покачивалась
сейчас посреди бухты на расстоянии  броска  копья  от  берега  -  законная
добыча, которой Конан завладел три-четыре дня назад,  прикончив  капитана,
его помощников и добрую половину команды. Правда, все эти  славные  деяния
были совершены им не в одиночку, а в компании десятка головорезов с той же
самой посудины.  Эти  молодцы  хорошо  помнили  Амру,  Темногривого  Льва,
наводившего ужас на купцов от лесистого побережья Зингары до болот Куша, и
не сомневались, что плавать с ним куда прибыльней  и  веселей,  чем  с  их
нынешним вожаком. Но хотя кровавая потеха закончилась в пользу киммерийца,
экипаж разбойничьей галеры в  результате  изрядно  приуменьшился,  а  реи,
паруса и снасти сильно пострадали, сокрушенные во  многих  местах  ударами
топоров и абордажных сабель. У Конана осталось человек сорок, втрое меньше
народу, чем могло разместиться на корабле - две палубные вахты, одна смена
гребцов да кормчий, косоглазый Сандара.
     Тем не менее, он не спешил пополнить свой  экипаж,  хотя  на  берегах
Аргоса, Шема и Куша, а также на Барахских островах нашлось бы немало лихих
молодцов, с охотой присоединившихся к Амре  -  так  звали  Конана  в  этих
разбойничьих водах, где ему не в первый раз  доводилось  поднимать  черный
пиратский флаг. Нет, он не торопился  набирать  людей,  ибо  знал,  что  в
предстоящем странствии на закат солнца,  к  далекому  острову  в  Западном
океане, паруса "Стрелы" будет раздувать магический ветер. Волшебный  бриз,
что понесет судно в  сияющие  океанские  дали  незримой  дорогой,  прямой,
словно полет стрелы!
     Прошла уже  пара  месяцев  с  того  дня,  как  Конан  выполнил  некое
поручение в далеких  землях,  в  ледяном  Ванахейме,  у  северных  рубежей
обитаемого мира. Он лишил жизни бестелесное существо, сверхъестественное и
в высшей степени странное, и теперь ему  полагалось  представить  отчет  о
совершенном  подвиге,  с  нетерпением  ожидаемый  на  упоминавшемся   выше
островке. Прекрасная Дайома, госпожа  сего  затерянного  в  океане  клочка
земли, владела многими умениями и  тайными  искусствами,  а  посему  Конан
полагал, что в нужный момент она позаботится и о  попутном  ветре.  Но  до
острова красавицы-ведьмы было неблизко, и даже она  не  смогла  б  наслать
чары, которые срастили бы канаты, сшили паруса и чудесным образом обновили
такелаж. Этим Конану предстояло заняться самому, по каковой причине  он  и
направил захваченную галеру в укромный заливчик на побережье между Аргосом
и Шемом. Он бывал тут и раньше - еще  во  времена  юности,  когда  впервые
очутился в море на корабле смуглокожей красавицы Белит.
     Протянув  руку,  киммериец  нащупал  горлышко  кувшина,  поднял  его,
наклонил - вино тонкой струйкой хлынуло в рот. Напившись и вернув сосуд на
место, он взглянул на галеру. Там,  заканчивая  починку,  возился  судовой
плотник с дюжиной помощников - по счастью, мастер остался  в  живых  после
резни и вовремя сообразил, на чью  сторону  выгоднее  встать.  В  двадцати
шагах от киммерийца на песке темнели лодки, а около  них  растянулись  еще
трое - гибкие смуглые аргосцы Фрибат и Крол с кушитом Хафрой, чье огромное
эбеновое тело казалось подобным древесному стволу, выброшенному на  берег.
Обозрев свое имущество и вспомнив еще о двух десятках молодцов,  бродивших
сейчас в лесу в поисках дичи,  Конан  довольно  усмехнулся.  Еще  три  или
четыре дня назад он не  имел  ничего,  кроме  меча,  кинжала  и  железного
обруча, что стягивал гриву темных волос; теперь же в его распоряжении  был
корабль, лодки, люди, золото и это кресло с пологом, принадлежавшее совсем
недавно другому  хозяину.  И  женщина!  Калла,  гибкая  смуглая  стигийка,
любовница зарезанного им капитана!
     Воистину, удача покровительствует смелым! Киммериец вновь  оскалил  в
улыбке белые крупные зубы и с хрустом надкусил яблоко.
     Ему было нужно это судно, и завладеть им оказалось много  проще,  чем
разобраться с той тварью в Ванахейме... За долгие годы скитаний,  схваток,
погонь и всевозможных авантюр он твердо усвоил, что люди, даже  закованные
в броню, куда уязвимей магов и существ потустороннего мира; их можно  было
пронзить стрелой или копьем, прикончить ударом  секиры,  раздробить  кости
боевым молотом, сжечь или задушить -  при  некотором  навыке  все  это  не
составляло труда. Но с колдунами и духами дело обстояло сложней,  и  Конан
нередко чувствовал, что тут бесполезны и мощные мышцы, и отточенная сталь.
Вот если бы он мог обрести такую силу, чтобы сразиться с этой нечистью  на
равных! В Ванахейме это удалось, да и в некоторых других местах тоже...  К
примеру, к горах Кицанкиана,  где  путаные  дорожки  судьбы  свели  его  с
Аманаром, злобным магом, чья душа была заключена в черном камне... Подумав
о нем, Конан вспомнил неистовую зеленоглазую Карелу, с которой скитался  в
тех краях, и некоторое время сравнивал ее с Каллой, Белит и другими своими
женщинами. Потом мысли его вернулись к Дайоме.
     Да, волшебница будет довольна,  он  выполнил  ее  поручение!  На  миг
прикрыв глаза, киммериец представил зеленый остров в океане, розовые скалы
над золотистым песком  и  золотой  солнечный  диск,  плывущий  в  небесах.
Тишина, покой... Может, и в самом деле остаться?..
     Он решительно тряхнул головой, отгоняя заманчивое видение. Прекрасное
место, но не для него! Через год он бросился бы на меч от скуки...  Ладно,
что думать об одном и том же; решение принято! К вечеру "Громовую  Стрелу"
приведут в порядок и, если далекая волшебница позаботится насчет попутного
ветра, они поплывут прямо  на  запад,  вдоль  аргосского  побережья,  мимо
Барахских островов, и дальше, в океан... Он не сомневался, что ветер будет
попутным, подозревая, что магический обруч в его волосах передавал  Дайоме
кое-какие сведения, либо прекрасная колдунья  владела  другими  способами,
позволявшими следить за ее посланцем. Во всяком случае, ветры и  бури  она
всегда насылала вовремя.
     Прикрыв глаза, Конан расслабился, погружаясь в сон. Его тело - мощная
крепкая плоть зрелого мужчины, еще не достигшего тридцати - не нуждалось в
отдыхе, но так приятно погрузиться в сладостную дремоту на берегу  океана,
где волны тихо плещут, набегая на песок, и солнце ласково оглаживает нагую
грудь теплыми пальцами лучей... Причудливые миражи  плыли  под  сомкнутыми
веками киммерийца, то раскатываясь туранской  степью  или  покрытой  льдом
сверкающей равниной Ванахейма, то  уходя  в  бескрайнее  небо  обрывистыми
склонами гор Ильбарс, то застилая  взор  стеной  гигантских  деревьев,  за
которыми лежали необозримые тропические болота Куша и  Черных  Королевств.
Он видел дворцы  Аграпура,  стены  Бельверуса,  узкие  улочки  Шадизара  и
Аренджуна, башни и замки Аквилонии, кипящий жизнью порт Кордавы,  пирамиды
Кеми... Корабли, колесницы, таверны с огромными винными бочками,  походные
костры, лавки, базары,  блеск  золота,  шелест  торопливо  разворачиваемых
шелков, сверкающие потоки самоцветов...
     Он очнулся, почувствовав, как кто-то осторожно трясет его за плечо.
     - Амра! Господин!
     Конан поднял веки -  над  ним  нависло  широкое  темное  лицо  Хафры.
Увидев, что вождь пробудился, чернокожий отступил на шаг.
     - Господин, вернулся Сандара с людьми.
     Кормчий  "Громовой   Стрелы"   возглавлял   охотничью   партию,   что
отправилась в лес еще утром. Кивнув, Конан потянулся к кувшину, поднял его
и сделал основательный глоток.
     - У Сандары все в порядке?
     - Да, господин.
     - Все живы?
     - Да, Амра.
     - И добыча хороша?
     Кушит осклабился.
     - Пяток кабанов, мой повелитель, и птицы без счета!
     - И никто из парней не получил ни царапины?
     - Ни малейшей, господин.
     - На корабле тоже все хорошо?
     - Да. Уже заканчивают работу.
     Нашарив яблоко, Конан запустил его прямо в лоб Хафры и рявкнул:
     - Почему же  ты  тогда  разбудил  меня,  пес?  -  Протянув  руку,  он
намеревался было ухватить еще один плод, но ощутил под пальцами эфес  меча
и потянул его к себе. - Придется встать, - пробормотал киммериец под  нос,
- и ободрать шкуру с этого мерзавца... Приколочу ее на двери каюты,  чтобы
остальные ублюдки больше уважали своего капитана...
     Лицо Хафры посерело; кушит  отступил  еще  на  пару  шагов,  прижимая
ладони к груди и кланяясь. Он казался сильным парнем  и  повидал  всякого,
уже не первый год плавая на "Стреле" и занимаясь пиратским  промыслом,  но
больше всего боялся разгневать нового вождя. Впрочем, как и любой  человек
в команде, если не считать Каллы.
     - Прости, господин... Кроме свинины  и  птицы,  у  Сандары  есть  еще
добыча... Потому я осмелился потревожить...
     - А! - сказал Конан, убирая руку с  меча.  -  Поймали  кого-нибудь  в
лесу?
     - Да, Амра, - кушит, подметив,  что  гроза  миновала,  с  облегчением
перевел дух.
     - Надеюсь,  хорошенькую  девчонку,  -  пробормотал  киммериец,  вновь
поднимая кувшин. - И не такую строптивую, как эта Калла...
     - Вот как? - Его возлюбленная выступила вперед  из-за  широкой  спины
Хафры, как всегда яростно сверкая черными очами. - Похоже, я  тебе  успела
надоесть?
     Конан нахмурился. Нрав у Каллы был суровым и никак не гармонировал  с
прелестным личиком и гибкой соблазнительной  фигуркой.  Несмотря  на  свой
юный возраст  -  ей  еще  не  исполнилось  и  двадцати  -  девушка  успела
проплавать на пиратской галере лет пять, что, разумеется, отразилось на ее
манерах. Она  владела  абордажной  саблей  не  хуже  бывалого  головореза,
справлялась и с парусом, и с веслом, а арбалет в ее тонких  сильных  руках
бил без промаха на сотню шагов. Ее любимым занятием была охота  -  что  на
четвероногих, что на двуногих, без разницы.
     - Молчишь? - Калла вызывающе подбоченилась и подошла ближе с  дерзкой
усмешкой на сочных алых губах. - Отвечай, я тебе надоела?
     Ей давали слишком  много  воли,  подумал  Конан,  испытав  мгновенный
всплеск сожаления, что вместе со "Стрелой" унаследовал и эту  красотку.  В
своем роде она  была  не  менее  строптивой,  чем  Карела,  Рыжий  Ястреб,
предводительница шайки заморанских разбойников. Впрочем, он надеялся,  что
сумеет обуздать ее; эта дрессировка послужила бы приятным развлечением  на
пути к далекому острову в Западном океане.
     - Исчезни, женщина, - киммериец повел рукой. - Уйди,  иначе,  клянусь
Кромом, я прикажу закопать тебя связанной в  песок  и  оставлю  крабам  на
поживу!
     - Не оставишь! - она торжествующе усмехнулась. -  Откуда  тебе  взять
тут другую подружку, жеребец?
     Конан оглядел ее с ног  до  головы,  задумчиво  подбрасывая  в  руках
яблоко. Девчонка права, решил он. Где найдешь другую такую же?
     Он разочарованно вздохнул.
     - Значит, в лесу поймали не женщину?  Тогда  кого  же?  Лазутчика  из
Аргоса или Шема? Крестьянина, который отправился за хворостом? - Игнорируя
Каллу, Конан поднял взгляд на темное лицо кушита.
     -  Взяли  странного  человека,  -  Хафра  снова  поклонился.   -   На
крестьянина или лазутчика не похож, по виду - из благородных. Говорит, что
аргосец.
     - Аргосец... - протянул Конан и хотел уже задать следующий вопрос, но
девушка снова вмешалась в разговор.
     - Я его поймала! - В ее голосе чувствовалось настоящее воодушевление.
- Я его поймала, этого аргосца, хоть он и был вооружен до зубов!
     - И что же, он сопротивлялся? -  Киммериец  бросил  на  свою  подругу
косой взгляд. Внезапно она смутилась и покраснела.
     - Да... Нет... пожалуй, нет...
     - Так все же - да или нет?
     - Нет, - Калла отрицательно качнула черноволосой головкой.
     - Хмм... Ну, раз дело обошлось без крови,  ты  заслуживаешь  награду.
Держи! - Конан бросил ей яблоко, но девушка, ловко  поймав  его,  скорчила
презрительную гримаску.
     - И только? Не очень-то ты щедр!  Запомни:  великая  Иштар  не  любит
скупых мужчин!
     -  Все  остальное  получишь  нынче  ночью,  и  твоя  Иштар  останется
довольна, - Конан ухмыльнулся. - А сейчас иди! А то я в самом деле прикажу
закопать тебя в песок! - Он  повелительно  махнул  рукой,  показывая,  что
разговор закончен, и повернулся к  Хафре.  -  Пусть  сюда  приведут  этого
аргосца... Погоди, -  скомандовал  он,  когда  кушит  уже  занес  ногу.  -
Говоришь, он походит на нобиля? Благородный с виду? - Хафра молча  кивнул.
- Тогда притащи еще одно кресло, чаши и вина. Все!
     Он снова прикрыл глаза, стараясь  не  прислушиваться  к  возмущенному
фырканью Каллы. Значит, аргосец и благородный человек... Что ж,  беседа  с
ним поможет скоротать время до вечера... А если разговора не получится или
пришелец начнет дерзить, он его просто прирежет... или закопает в песок...
или... Дремота снова накатывала на него, но тут раздался  шорох  шагов,  и
Конан с усилием поднял веки. Затем глаза его начали открываться все шире и
шире, брови же полезли вверх, пока не превратились в пару изогнутых черных
гусениц.
     Мужчина, стоявший перед ним, был довольно высок, с мощными плечами  и
могучей грудью; фигура его, однако, казалась по-юношески стройной, хотя на
вид Конан дал бы ему не меньше сорока. Узкое лицо,  смугловато-бледное,  с
точеными чертами; прекрасной формы нос,  твердо  очерченные  губы,  слегка
впалые щеки, подбородок с едва заметной ямочкой. Темноволосый, но глаза не
черные и не  карие  -  скорее,  зеленые,  как  прозрачная  морская  волна.
Аргосец,  несомненно,  и  не  простой   человек:   хотя   черты   его   не
свидетельствовали о властности или чрезмерной горделивости,  они  казались
исполненными сдержанной силы. Да, этот человек знал себе цену!
     Он был облачен в темно-синий шелковый камзол и такого же цвета штаны,
заправленные в  высокие  сапоги;  удобная  одежда  и  не  без  щегольства.
Выглядел аргосец так, словно не по лесу бродил, а только что спустился  на
песчаный пляж со ступеней своей богатой виллы  где-нибудь  под  Мессантией
или сошел с портшеза, доставленного сюда заботливыми  слугами.  Правда,  в
руках он держал довольно объемистый тючок, а над плечами  торчали  рукояти
двух длинных мечей, подвешенных к широкой портупее из светлой кожи. Клинки
эти, бесспорно,  носились  не  на  показ,  и  Конан  невольно  усмехнулся,
вспомнив похвальбу своей подружки. Пожалуй, у нее был только  один  способ
совладать с этим опытным и умелым бойцом - раздеться догола. Один шанс, да
и тот сомнительный; аргосец явно многое повидал в жизни, в том числе  -  и
женщин.
     Сопровождаемый по пятам Хафрой и двумя людьми из  охотничьей  партии,
он твердым шагом подошел к киммерийцу, бросил на  землю  свой  тюк,  потом
махнул рукой в сторону корабля и осведомился:
     - Ты капитан?
     Не поднимаясь, Конан осмотрел пришельца с головы до  ног.  Прежде  он
никогда не видел этого человека, и все же что-то  в  его  облике  казалось
знакомым - что-то неуловимое, едва заметное, однако напоминающее о себе  с
упорством полузабытого сна. Сдержанная сила и гибкость движений... Мечи...
Пара отличных клинков, и оба - за плечами! Кажется, подумал киммериец, ему
встречались такие бойцы... Один - давно,  очень  давно,  на  берегу  моря,
другой - на пустынной дороге через офирскую степь... Нет, припомнил  он  с
улыбкой, у второго был меч и лук, но преогромные!
     Он снова поднял взгляд на лицо незнакомца и кивнул.
     - Я капитан. Кто ты и чего хочешь?
     Резким быстрым движением склонив голову, мужчина представился:
     - Рагар из Аргоса, по прозвищу Утес. Я хотел бы  отплыть  в  море  на
твоем судне, капитан...
     - Конан, - произнес киммериец в ответ на невысказанный  вопрос.  -  В
этих краях меня еще называют Амрой.
     - Вот как? - Взгляд Рагара словно ощупал тело  огромного  варвара.  -
Амра, лев по-кушитски... - на миг он задумался, припоминая. -  Что  ж,  да
будет с тобой милость Митры! Я слышал о тебе, капитан.
     - И что же?
     Аргосец дипломатично улыбнулся.
     - Всякое. И хорошее, и дурное.
     Конан перевел взгляд на спокойную поверхность заливчика,  по  которой
скользила, возвращаясь с галеры, шлюпка. Она ткнулась  носом  в  песок,  и
киммериец повернулся к Хафре.
     -  Кресло  и  вино.  Живо!  Остальные,  -   он   взглянул   на   пару
сопровождавших Рагара стражей, - могут убираться к Нергалу в задницу.
     Кушит повернулся  и  побежал  к  лодке.  Его  огромная  черная  спина
лоснилась  от  пота,  мелко  подрагивала  шапка  черных  вьющихся   волос,
полуобнаженные ягодицы казались двумя чугунными ядрами.  Свои  обязанности
адъютанта, оруженосца и личного  слуги  вождя  Хафра  выполнял  с  большим
тщанием.
     Когда кресло было доставлено и Рагар, сняв мечи, уселся и пригубил из
чаши, киммериец сказал:
     - Значит, ты слышал обо мне. Слышал хорошее и дурное! Чего же больше?
     - Пожалуй, дурного, - спокойно ответствовал гость.
     Приоткрыв рот, Конан недолгое время смотрел на него, потом захохотал.
     - Прямой ответ, клянусь Кромом! -  Он  вытер  выступившие  на  глазах
слезы. - Ну, тогда ты должен понимать,  что  моя  посудина  -  не  простой
корабль, перевозящий груз из Мессантии в Асгалун!
     - Я знаю о том, - с прежним спокойствием произнес Рагар. - Прекрасное
вино, - заметил  он,  снова  отхлебнув  из  чаши.  -  Аргосское,  если  не
ошибаюсь?
     - Не ошибаешься. -  Конан  в  три  глотка  прикончил  свою  порцию  и
пристально взглянул на гостя. - А теперь,  быть  может,  ты  скажешь  мне,
почему аргосский нобиль  желает  завербоваться  на  пиратскую  галеру?  Ты
проигрался  в  кости?  Зарубил  в  поединке  принца?   Злоумышлял   против
правителя? Спал с его достойной супругой? Ну, рассказывай! До  вечера  еще
далеко, и мне хочется поразвлечься!
     Рагар пропустил большинство вопросов хозяина мимо ушей.
     - Почему ты решил, что я - аргосский нобиль? - поинтересовался он.
     - Ну, ты же сам  назвался  аргосцем...  и  вид  у  тебя  благородного
человека. Такому не место среди корсаров.
     - Но я и не собираюсь предлагать тебе свой меч  и  свою  верность,  -
Рагар чуть заметно усмехнулся, и его строгое суровое лицо сразу помолодело
лет на десять.
     - Тогда непонятно, зачем ты явился ко мне. Ты вроде бы  говорил,  что
хочешь отплыть в море на моем корабле, так?
     - Так. Но совсем не для того, чтобы грабить мирных мореходов. Я  хочу
нанять твое судно.
     - Нанять? Клянусь Кромом! - Брови Конана вновь  полезли  вверх.  -  А
если цена окажется слишком высокой, приятель?
     Аргосец небрежно пнул сапогом свой  тюк,  и  в  нем  что-то  протяжно
зазвенело. Конан мог поклясться, что золото; его сладостный  звон  он  мог
отличить от более глухого пения серебра за двадцать шагов.
     - Скажи, сколько ты хочешь, - произнес Рагар.
     Огромный варвар неторопливо протянул руку к кувшину  и  разлил  вино.
Этот пришелец, захваченный в лесу Каллой, ему определенно нравился. В чем,
в чем, а в смелости ему не откажешь! Явился в разбойничий  стан  с  мешком
золота!
     - Прежде чем вести речь о цене, - сказал Конан, протянув полную  чашу
гостю, - я хотел бы узнать,  зачем  тебе  понадобился  корабль.  И  почему
именно мой? Разве в Мессантии мало добрых и прочных посудин?
     Аргосец со сдержанным поклоном принял чашу.
     - Видишь ли, мой капитан, мне нужно попасть... ммм... - он замялся, -
словом, мне нужно попасть в некое место. На остров...
     - Какое совпадение! - перебил его Конан. - Я тоже  плыву  на  остров.
Может быть, нам по пути?
     - Сомневаюсь, - Рагар покачал головой. -  Видишь  ли,  Аргос  богатая
страна, и Митра не  оставил  ее  своими  милостями...  Но  хотя  в  гавани
Мессантии в самом деле много добрых судов, ни один кормчий  не  соглашался
отвезти меня туда, куда надо. Разумеется, я мог бы  купить  галеру,  но  с
экипажем тоже возникли бы затруднения... Никто бы не поплыл со мной,  а  в
одиночку не управишься с двадцатью веслами и парусом.
     - Хмм... - киммериец, опустив взгляд, следил за переливами  багряного
вина, с наслаждением вдыхая его терпкий  и  свежий  запах.  -  Похоже,  ты
собрался в неприятное местечко, приятель. Далеко ли? На юг, на  север  или
на запад?
     - На север. Мне нужно добраться до Кардала.
     - Кром! - Восклицание невольно сорвалось с губ Конана. Он слышал  про
этот остров, довольно обширный и плодородный, лежавший в Западном  океане,
в семи или восьми днях плавания от пиктских берегов. Еще  он  слышал,  что
Пламенные горы, занимавшие половину Кардала, раз в  десять,  двадцать  или
пятьдесят лет плюют огнем, уничтожая деревни и посевы  островитян.  Видно,
они были упрямыми людьми, если не желали  покидать  такую  опасную  землю!
Хотя, с другой стороны, куда им было деваться? Человек, лишенный родины  и
отчего дома - жалкая былинка  в  пустыне,  ожидающая,  когда  коса  смерти
срежет ее под корень...
     И все же зачем аргосцу из  благородных  понадобилось  плыть  на  этот
забытый богами Кардал? Наверняка там  живут  лишь  рыбаки,  землепашцы  да
скотоводы, бедняки, не  видевшие  ни  разу  блеска  золота  или  сверкания
самоцветов... А Рагар, наоборот, готов заплатить, чтобы попасть  туда!  И,
видать, немалую цену!
     Но сколь бы она не была велика, Конан не  собирался  отправляться  на
остров, где горы выбрасывают потоки раскаленной лавы. Его  путь  лежал  на
запад, к гораздо более благодатной земле; и,  к  тому  же,  он  дал  слово
Дайоме! Он обязан передать волшебнице то, что  она  ждет,  получив  взамен
свободу! Конан задумчиво потрогал железный обруч  в  волосах  и  отхлебнул
вина.
     - Теперь я понимаю, отчего тебе было не найти ни судна, ни команды, -
произнес он. - Никто не хочет отправляться туда, где подземные боги трясут
землю! Если остров вдруг расколется напополам  и  потонет  в  океане,  что
будет с кораблем, который приблизился к  нему?  Да  любой  кормчий,  любой
матрос или гребец умрет от страха  -  еще  до  того,  как  каменные  глыбы
изрешетят судно или его затянет в огромный водоворот!
     - Ты прав, - по-прежнему спокойно произнес Рагар. -  Вот  почему  мне
годится не всякий корабль, не всякий капитан  и  не  всякая  команда.  Мне
нужны смелые люди, а где найдешь таких? Разве что  среди  пиратов...  И  я
готов хорошо заплатить!
     - Твои деньги меня не интересуют! - Конан небрежно повел рукой.  -  Я
спросил, куда ты хочешь плыть и, если б нам действительно было по пути, мы
смогли бы договориться. Но  твой  Кардал  лежит  на  севере,  а  я  поведу
"Громовую Стрелу" на запад.
     - "Громовая Стрела" - так называется твой корабль? - спросил Рагар и,
дождавшись кивка киммерийца,  заметил:  -  Хорошее  имя!  Может,  все-таки
столкуемся? Я не постою за ценой. Видишь ли, я очень тороплюсь...
     - Я тоже! - отрезал Конан.
     Некоторое время  они  молчали,  прихлебывая  вино.  Аргосец,  щурясь,
глядел на солнце,  золотым  диском  повисшее  над  бухтой;  его  край  уже
коснулся высокой мачты галеры. На палубе,  заканчивая  починку,  суетилось
десятка полтора моряков; остальные, под руководством косоглазого  Сандары,
развели костры у воды и жарили мясо. Оттуда тянуло аппетитными запахами, и
Конан почувствовал, что не прочь перекусить. Заметив тонкую фигурку Каллы,
склонившейся над огнем, он ощутил и другие желания, другой голод, не менее
сильный, чем тяга к пище.  Пожалуй,  если  бы  не  гость,  он  кликнул  бы
девчонку и, не дожидаясь ночи, повел в  лес...  Однако  и  Рагар  был  ему
интересен; хотя он не собирался брать деньги аргосца, что мешает послушать
забавную историю?
     - Еще вина? - он поднял кувшин.
     - Нет, благодарю... - ладонь аргосца прикрыла  чашу.  -  У  меня  еще
достаточно.
     - Ну, как знаешь, - Конан налил себе, потом кивнул в сторону костров:
- Кажется, тебя взяла в плен моя подружка? Она говорила,  что  ты  отважно
сражался, но пал жертвой ее клинка.
     - Скорее, ее глаз, - улыбнулся Рагар. - Ты же видишь, на мне  нет  ни
царапины, и одежда цела... А все потому, что я тут же сдался в  плен,  как
только ее увидел.
     - Ты нас искал?
     - Да. По побережью ходят слухи, что некий человек с  севера  захватил
одну из разбойничьих галер, перебив  едва  ли  не  половину  команды.  Мне
показалось, что такой смелый парень не откажется плыть на Кардал...
     Конан не обратил внимания на этот намек; его интересовало другое.
     - Слухи слухами, но до Мессантии путь неблизкий, и берег здесь  зарос
лесами... Пожалуй, нас  было  нелегко  найти,  а?  Может,  кто  подсказал?
Какой-нибудь доброжелатель? - Его глаза впились в лицо  Рагара  точно  два
стальных буравчика.
     - Нет, капитан, - аргосец покачал головой, - нет. Я знал, кого ищу  и
куда надо идти.
     - Странно! Клянусь Кромом, немногим известно про эту бухту!  А  уж  о
том, что я здесь нахожусь, со своими людьми и "Стрелой"...
     Внезапно Рагар плавным жестом поднял вверх обе руки,  потом  медленно
провел ладонями по  лицу,  словно  стирая  пот;  кожа  его,  однако,  была
совершенно сухой. Сильные пальцы аргосца скользнули по  гладкому  лбу,  по
прижмуренным векам, по  впалым  щекам  и  подбородку;  наконец,  руки  его
замерли, сложенные чашей. Конану показалось, что гость как бы удерживает в
них невидимый шар - осторожно, бережно, словно эта  неощутимая  прозрачная
сфера была выточена из хрупкого хрусталя.
     Киммериец не ошибся. Миг - и шар вспыхнул, засиял яркими  всполохами,
тут же превратившимися в водоворот голубого огня, в мерное и стремительное
вращенье холодных молний. Конан, изумленный,  прикрыл  лицо  ладонью,  ибо
безжалостный свет ослеплял; Рагар же всматривался в него,  не  щуря  глаз.
Затем он сделал резкий выдох, и шар мгновенно вытянулся фиолетовым жгутом,
ударившим в песок в пяти шагах от  аргосца.  И  сразу  же  сияющая  молния
погасла.
     Конан поднял  кувшин,  нагнул  над  пересохшим  ртом,  сделал  добрый
глоток. Этот фокус не испугал его, хотя было ясно видно, что в том  месте,
куда ударила молния, песчинки спеклись плотной стекловидной массой. Магия!
Могущественная  магия!  Но  за  полтора  десятилетия  скитаний  по   свету
киммериец повидал многое и научился не бояться колдунов.  На  поверку  они
весьма часто  оказывались  столь  же  уязвимыми,  как  и  обычные  люди  -
разумеется, если знать, как взяться за дело.
     - Забавная штука, - оторвавшись от кувшина, он ухмыльнулся. - Похоже,
у Каллы не было бы шансов, если б она ввязалась в драку с тобой. Ну, и что
же дальше? Ты хочешь намекнуть, что способен разделаться и со  мной,  и  с
моими людьми, и с кораблем? Сожжешь нас всех дотла?
     - Ни в коем случае, - по губам Рагара скользнула улыбка. -  Зачем  же
мне вас жечь? Кто тогда доставит меня на Кардал? Просто ты задал вопрос, и
я ответил - ибо лучше один раз увидеть, чем семижды  -  услышать...  И  ты
увидел! Увидел Силу Митры... вернее, крохотную ее часть, которой он одарил
своего слугу... - тут голова аргосца склонилась в почтительном поклоне.  -
Мощь бога может стать карающей молнией, а может вести к нужной цели...
     Он сделал плавный жест, протянув руки к Конану,  потом  развел  их  в
стороны, словно обозначая свою цель - этот берег, эту бухту и корабль, что
покачивался на мелкой волне. Лицо его было спокойным и доброжелательным.
     - Ты хочешь сказать, что какая-то магия помогла  тебе  нас  найти?  -
спросил Конан, пристально рассматривая оплавившийся песок.
     - Не магия, мой капитан, нет... Меня вел Митра.
     - Так ты - его жрец?
     - Нет. Его слуга.
     Воцарилось молчание. Взгляд Рагара был устремлен  в  сияющую  морскую
даль, киммериец же  продолжал  изучать  то  место,  куда  ударила  молния.
Наконец он протянул:
     - Хмм... И каждый, кого Митра берет на службу, может научиться  таким
штукам? - Его глаза не отрывались от спекшегося песка.
     - Не каждый, но многие. Светлый бог дарует некоторым из  нас  частицу
своей Силы, однако нужно научиться владению сим даром, - пояснил  аргосец.
- В молодые годы я отправился к наставнику...
     Огромный варвар резко наклонился вперед, прервав Рагара. Воспоминания
вихрем закружились у него в голове; он вновь  видел  шандаратские  берега,
галечный пляж в обрамлении гранитных скал, высокую фигуру в сером с мечами
за  спиной.  Потом   эту   картину   сменила   холмистая   жаркая   степь,
золотисто-зеленая, бескрайняя, пересеченная  пыльной  лентой  заброшенного
тракта; по нему неторопливо шагал человек в забавной белой хламиде, а  над
плечами его торчали навершие лука и рукоять огромного клинка.
     - Этот наставник... Учитель... -  пробормотал  киммериец,  -  старик,
который живет за горами и пустынями, на склоне потухшего вулкана?
     Лоб Рагара пошел складками, глаза удивленно раскрылись.
     - Ты слышал о нем? От кого?
     - Дважды я встречался с его Учениками, - задумчиво произнес Конан.  -
Давно... я уже не помню их имен... - Он невидящим взором уставился на свой
корабль, на людей, суетившихся у костров, на темневшие рядом лодки. -  Да,
дважды я встречался с ними, и дважды они спасали мне жизнь... Так что ради
этого я готов помочь тебе, Рагар! Может, сделаем так:  сначала  отправимся
на мой остров, а потом - на твой?
     - Не получится, капитан,  -  на  лице  аргосца  отразилось  искреннее
сожаление. - Я говорил, что тороплюсь, и это были не пустые слова...
     Он смолк, но теперь  Конан  не  пытался  перебить  своего  гостя;  он
терпеливо ждал, чувствуя, что тому есть что еще сказать.
     - Я думаю, что и у  тебя  имеется  причина  поторопиться,  -  наконец
произнес Рагар. - Не сочти за пустое  любопытство,  если  я  поинтересуюсь
твоими делами... и расскажу о своих, разумеется, расскажу все без  утайки.
Взвесим твое дело и мое, обсудим, оценим, что важнее... Согласен?
     - Нет. Пожалуй, я расскажу тебе свою историю - в обмен  на  твою,  но
ничего обсуждать мы не будем. Это, - Конан махнул рукой в сторону бухты, -
мой корабль и мои люди, и только я буду решать, куда плыть. И учти, хотя я
помню о тех двоих, что когда-то спасли мне жизнь, чужие дела -  это  чужие
дела. Я хочу сказать, что свои всегда кажутся более важными, - добавил  он
с ухмылкой. - Согласен?
     Рагар, демонстрируя покорность, развел руками и склонил голову.
     - Ладно, ты хозяин положения. Я готов поведать тебе подробно о  своих
целях, если хочешь слушать, а  сейчас  скажу  только  одно:  Кардал  вновь
навлек гнев подземных богов, и я послан, чтобы обуздать  их,  восстановить
равновесие.
     - Вот как? Ты дерзаешь выступить против богов?
     - Я - Его посланец, - сильная рука Рагара  протянулась  к  солнечному
диску. - Он даст мне Силу, чтобы справиться с огнем.
     - Зачем?
     - Как зачем? - казалось, аргосец поражен. -  Ведь  на  Кардале  живет
немало людей!
     - Что мне до них! - Конан пожал плечами. -  Нищие  рыбаки,  пахари...
Клянусь Кромом, их жизни не стоят и медной монеты!
     - Ты так полагаешь? - Рагар устремил на киммерийца  изучающий  взгляд
и, когда тот презрительно сморщился, произнес: - Хорошо, не стану спорить.
Расскажи мне теперь о своем острове и своем деле.
     - Ну, это не простая  история...  -  огромный  варвар  выбрал  яблоко
побольше и поднес его на ладони к лицу Рагара.  -  Представь  себе  землю,
богатую и цветущую, похожую запахом на этот плод... там, далеко в  океане!
- зажав яблоко в огромном кулаке, он махнул в  сторону  горизонта.  -  Да,
прекрасная земля, но попал я туда в недобрый день... Попал в  бурю,  когда
мое судно разбилось на скалах и все мои люди, сотня бравых парней, не чета
этим кардальцам, пошли ко дну...
     Рагар склонил голову в знак сочувствия.
     - И что же дальше? - с интересом произнес он.
     - Словом, я шатался по этому островку, пока не встретил его  хозяйку.
Красивая женщина, надо сказать, и непростая... как и ты, умеет многое... -
Конан сделал паузу, потом добавил: - Хотела, чтоб я с ней остался...
     - Ну, а ты?..
     - Что мне за радость в этом ее острове? Пить, есть да спать? Нет, это
не для меня! - Киммериец решительно тряхнул своей темной гривой.  -  Но  и
убраться я оттуда не мог! Она никак не соглашалась приворожить  подходящий
корабль, а пешком по морю не уйдешь... Пришлось заключить с ней сделку.  У
нее, приятель, были кое-какие трудности...
     - Трудности?
     - Да, в северных землях, в Ванахейме.  Ну,  она  отпустила  меня  под
присмотром своего слуги, и договор был  таков:  я  выполняю  порученное  и
становлюсь вольным, иначе буду жить с ней на том островке до седых  волос.
Только, клянусь Кромом, я бы сдох через год от скуки! Так что пришлось мне
постараться... А теперь надо привезти ей вот это, - отбросив яблоко, Конан
наклонился,  сунул  руку  под  кресло  и  вытащил  кинжал  в  изукрашенных
драгоценными камнями ножнах. - Доказательство,  что  дело  я  сделал,  как
полагается... Теперь понимаешь, почему мне пришлось срочно  раздобывать  и
корабль, и людей?
     - Понимаю, - Рагар склонил голову к плечу, любуясь игрой  самоцветов.
- А  что,  тебе  обязательно  возвращаться  на  тот  остров?  Дело-то  ты,
говоришь, сделал?
     - Да. И, хотя я дал слово вернуться и привезти  кинжал,  -  киммериец
покосился на оружие, уютно лежавшее на его ладони, -  о  том  слове  можно
было бы и забыть. Но, видишь ли, она меня обманула... попыталась обмануть,
вернее говоря...
     - Обмануть? В чем?
     - Похоже, она рассчитывала, что я и порученное  исполню,  и  воли  не
получу... Женщина, одним словом; все они обманщицы, - заключил  киммериец.
- Так что мне непременно надо добраться до того острова и  швырнуть  ей  в
лицо эту штуку! - Конан потряс кинжалом. - Пусть знает, что я  проведал  о
ее хитростях!
     Рагар кивнул и медленно произнес:
     - И в том единственная  причина,  по  которой  ты  торопишься  на  ее
остров, капитан?
     - Единственная. Женщина эта мне больше не нужна, можно найти  кое-что
и получше... ту же Каллу, к примеру... Строптивая девчонка,  так  хоть  не
ведьма!
     - Разумеется, - взгляд аргосца скользнул к кострам, где среди  рослых
полуобнаженных мужчин мелькала тонкая фигурка девушки. - Значит, ты твердо
намерен плыть на восток? Чтобы швырнуть кинжал в лицо обманщицы?
     Киммериец ухмыльнулся.
     - Возможно, у меня и выбора другого не будет, если я рискну  выйти  в
море.
     - Что ты имеешь в виду?
     - Я же говорил, госпожа того острова женщина не простая! Проведает  о
моем корабле, пошлет нужный ветер... И погонит он "Громовую Стрелу"  туда,
куда ей угодно...
     - Вот как? Ей подвластны ветры и бури?
     - Вполне, - заверил аргосца Конан. - Такие бури, что ты  в  жизни  не
видел! Это тебе не песок прожигать!  -  Он  покосился  на  след  от  удара
молнии.
     - И все же никто не сравнится с могуществом  Митры,  мой  капитан,  -
произнес Рагар и вдруг легко поднялся из кресла. Некоторое время он  шагал
взад-вперед по  песку,  о  чем-то  напряженно  размышляя,  в  задумчивости
касаясь пальцами то виска, то подбородка, потом  повернулся  к  Конану.  -
Итак, ты ждешь ветра с суши, который понесет твой корабль вдоль  побережья
Аргоса и Зингары, примерно к Барахским островам?
     Киммериец молча кивнул.
     - Давай договоримся так: я поплыву на твоем судне до  Бараха,  а  там
посмотрим, не изменится ли ветер. Если он по-прежнему  станет  гнать  твою
"Стрелу" на запад, что ж, так тому  и  быть!  Но  вдруг  подует  с  другой
стороны, а?
     - Вряд ли... Госпожа того острова умелая чародейка...
     - Чародейка! Всего лишь чародейка! А Митра - бог!
     -  Тогда  пусть  и  вершится  по  воле  Его,  -  Конан  тоже   встал,
принюхиваясь; свинина, похоже, совсем поспела. -  Но  я  думаю,  приятель,
боги слишком далеки от нас... вот чародеи - те гораздо ближе!
     Кивком головы пригласив гостя следовать за собой, Конан направился  к
кострам.



                            12. ПОПУТНЫЕ ВЕТРЫ

     Калла извивалась под ним,  испуская  глухие  хриплые  стоны,  царапая
спину острыми ноготками; на какой-то  миг  тело  ее  замерло,  потом  ноги
крепче охватили поясницу Конана, стиснули, сжали, словно клещами. Стоны  и
вздохи возобновились с новой силой, и киммериец подумал, что в  такие  вот
моменты Калла ему нравится. Очень нравится! Сейчас, когда она не  говорила
ничего,  не  пыталась  язвить  и  насмешничать,  но  предавалась  любви  с
самозабвением юной львицы, впервые познающей самца.
     Страстность этой девушки удивляла его. Стигийцы были древним народом,
мрачноватым, холодным и скупым на проявление чувств. К тому же  многие  из
них поклонялись не Светоносному Митре, Подателю Жизни, не могучему Ариману
и любвеобильной Иштар, а чудовищному змею Сету;  таинственные  и  страшные
религиозные обряды тоже накладывали на стигийцев свой отпечаток. Калла  же
и выглядела, и вела себя  совсем  иначе  -  живая  непоседливая  красотка,
дерзкая на язык и весьма непочтительная, что к людям, что к богам.
     Заметив, что стоны ее сделались пронзительней и  чаще,  Конан  удвоил
усилия; ложе под  ними  потрескивало  и  раскачивалось  в  такт  движениям
корабля. Казалось, сам океан, то подбрасывая, то  опуская  галеру,  задает
темп любовной схватки, мерно и мощно колебля на своей  груди  и  судно,  и
постель, и возлежавших на ней  дуэлянтов.  Прохладный  воздух  струился  в
распахнутое окно, и Конан, выгибаясь дугой над телом девушки, заметил, как
на востоке начало разгораться предрассветное зарево.
     Возможно, продолжал он свои раздумья, Калла и не являлась  стигийкой;
возможно, утверждая это, она лишь хотела придать себе вес в глазах команды
и  своих  возлюбленных  -  стигийцы  пользовались   репутацией   колдунов,
чернокнижников и вообще  людей  опасных.  Не  исключалось,  что  она  была
стигийкой  наполовину  или  на  четверть,  дочерью  какой-нибудь   рабыни,
купленной  в  Офире,  Шеме  или  Аргосе,  либо   отпрыском   потомственной
невольницы, которых хватало во всех крупных стигийских городах - и в Кеми,
и в Луксуре, и в Птейоне.
     Калла вновь замерла,  потом  с  пронзительным  вскриком  еще  сильнее
обхватила  плечи  киммерийца.  Приближалась  кульминация,  и  ее  багровые
яростные  волны   раскачивали   Конана   вверх-вниз,   лишая   способности
рассуждать. Голова вдруг стала пустой и гулкой, словно  пещера  с  высоким
куполообразным сводом; тело - легким, словно перышко,  летящее  по  ветру.
Сейчас ему казалось совсем неважным, кто такая Калла, откуда она,  говорит
ли правду или лжет, набивая себе цену. В  этот  миг  наплывавшего  экстаза
значение имело совсем другое: пышущее жаром тело девушки, пьянящий  аромат
ее волос и кожи, ощущение влажных  губ  на  щеке...  Содрогнувшись,  Конан
резко выдохнул воздух и замер в блаженном забытьи.
     Спустя некоторое время они лежали  рядом,  тесно  прижавшись  друг  к
другу. Хотя койка в капитанской каюте  "Громовой  Стрелы"  была  длинна  и
широка, все же  ее  скроили  не  по  размерам  Конана:  его  босые  ступни
выдавались за край, макушка же упиралась в  переборку.  Зато  он  мог,  не
вставая, дотянуться  до  открытого  ларя,  в  котором  хранилось  отличное
аргосское в больших глиняных кувшинах - видно,  прежний  хозяин  пиратской
галеры знал толк в вине. И наверняка - как и  сам  Конан  -  он  испытывал
особенную жажду после любовных игр.
     Киммериец приподнялся на локте, вытянул из ларя  ближайший  кувшин  и
надолго приник к его горлышку. Напившись, он скосил глаз на Каллу:
     - Хочешь?
     - Нет!
     Тон ее показался Конану резковатым. Великий Кром, эта  женщина  снова
недовольна!  С  чего  бы?  Только  что  все  было  так  хорошо...   просто
великолепно!
     Правда, с недавних пор он стал  замечать,  что  его  подружка  как-то
странно поглядывает на Рагара. Благородный аргосский нобиль  -  или  слуга
Митры, как он сам себя называл - расположился в соседней  кормовой  каюте,
принадлежавшей раньше первому  помощнику.  Этот  достойный  корсар  сложил
голову в бою вместе со своим  капитаном,  и  Конан  пока  не  решил,  кого
назначить на его место. Из прежних вожаков в живых остался лишь косоглазый
Сандара, отличный кормчий с Барахского архипелага, которому, за  неимением
подмены, день и ночь приходилось торчать на  палубе;  он  даже  спал  там,
бросив свой тюфяк рядом с рулевыми.
     Что касается Рагара, тот вел себя тихо и достойно, не упуская  случая
выказать  благодарность  хозяину,  коего   беседы   с   аргосцем   изрядно
развлекали. Пираты - грубые люди; и хотя  Конана  не  волновало,  как  они
пьют, рыгают и опорожняются у шпигатов, говорить с ними было абсолютно  не
о чем.
     Дважды  в  день,  утром  и  вечером,  Рагар  поднимался   на   палубу
полуобнаженным, в одних штанах до середины икр,  и,  расположившись  перед
мачтой,  надолго  замирал  в  странных  позах.  Зачастую   они   выглядели
совершенно невероятно - например, когда он ложился на живот и сгибал ноги,
упираясь ступнями в палубу рядом с плечами. Мореходы,  увлеченные  даровым
зрелищем, какое не на всякой ярмарке увидишь, толпились поодаль, бились об
заклад, сколько  времени  аргосец  выдержит,  скрючившись  кольцом;  Калла
всегда была среди них, хотя в споры не  вступала.  Похоже,  у  нее  имелся
совсем другой интерес к Рагару.
     Конан встал, набросил легкую тунику, одел  на  голову  свой  железный
обруч и застегнул пояс с  кинжалом;  затем  опять  приложился  к  кувшину.
Девушка  наблюдала  за  ним,  вытянувшись  на  постели;  ее   нагое   тело
поблескивало от пота.
     - Слишком много пьешь, - неодобрительно заметила она.
     - Для меня  это  не  много,  -  киммериец  потянулся,  могучие  мышцы
заиграли под смуглой кожей словно змеи.
     - Рагар сказал, что пьющий подобен  безумцу...  и  Митра  лишает  его
своих милостей...
     - Да? До сих пор мне казалось, что  милости  Митры  тебя  не  слишком
интересуют. Ведь все стигийцы поклоняются Сету.
     Калла возмущенно фыркнула.
     - Что ты знаешь о стигийцах? Ты, варвар, тупое бревно?
     - Достаточно, чтобы не испытывать к ним большой любви.
     Девушка  резко  приподнялась  и  села  на  ложе,  скрестив  ноги.  Ее
маленькие твердые  груди  казались  в  рассветном  полумраке  опрокинутыми
бронзовыми чашами с острыми напряженными ягодками сосков.
     - Но ты спишь со стигийкой! - ее кулачки сжались.
     - Сплю, - подтвердил Конан. - Потому что тут  нет  другой  девки,  из
Аргоса, Шема или Зингары. Поласковей, чем ты.
     В ответ раздалось шипенье разъяренной кошки. Не обращая  внимания  на
девушку, Конан натянул сапоги и вышел из каюты.
     Рагар сказал! Интересно, подумал он. До сих  пор  ему  казалось,  что
Калла только приглядывается к аргосцу, а теперь выходит,  что  они  еще  и
беседуют! О чем же? О том, что пьющий подобен безумцу и Митра  лишает  его
своих милостей? Странная тема для разговоров с девушкой,  особенно  такой,
как эта стигийка...
     Ревности Конан не испытывал, одно лишь любопытство, ибо Калла  ничего
не значила для него; не больше, чем Синэлла, офирская принцесса, Ариана из
Немедии и все прочие, включая и Карелу, Рыжего Ястреба. По  крайней  мере,
стигийка  не  пыталась  его  убить,  как  эта  неистовая  предводительница
разбойников с Кезанкийских гор... Но теплых чувств Конан к ней не  ощущал;
Калла являлась для него просто еще одной женщиной, попавшейся по  пути,  с
которой можно разделить постель. Пожалуй, даже Дайома, владычица  далекого
острова, была ему ближе: та хотя бы любила его и желала, чтоб он остался с
ней навсегда... Нет, решил киммериец,  из-за  Каллы  не  стоит  устраивать
никаких ссор с аргосцем. Пусть болтает с ним сколько угодно; важно лишь, в
чьей постели она спит. А может, подарить ее Рагару? Когда совсем надоест?
     Усмехнувшись, он вышел на палубу и поднялся на кормовую надстройку. У
руля стоял Крол; рядом храпел на своем тюфяке Сандара, еще  человек  шесть
следили за парусом, развалившись у шпигатов.  Остальные  спали  внизу,  на
гребной палубе, ставшей  слишком  просторной  для  малочисленного  экипажа
галеры. Конан, кивнув одному из пиратов, распорядился:
     - Подними-ка Хафру, пусть ленивый пес принесет чего-нибудь поесть.  И
поживее!
     Горизонт был пустынен. Правда,  за  три  последних  дня  им  попалось
несколько неуклюжих купеческих барков, ходивших вдоль побережья  Аргоса  и
Шема до огромной реки Стикс, за которой лежала Стигия; скорее  всего,  они
перевозили амфоры с маслом и вином или еще какой-нибудь громоздкий  товар,
не слишком ценный и не стоящий серьезного внимания. Но Конан не  собирался
их преследовать даже в том случае, если б палубы барков выстилали  золотые
монеты и кхитайские шелка: ветер нес "Стрелу" прямо на запад и был  он  на
диво устойчив - верный знак, что Дайома советовала поторопиться.
     Край  солнечного  диска  вынырнул  из-за  темных  вод,  и  сразу   же
предрассветный сумрак сменился мягким золотым сиянием раннего утра. Воздух
стал прозрачным, небо  налилось  голубизной,  и  по  морской  поверхности,
зеленовато-синей, в белых кружевах пены,  протянулась  светлая  дорожка  -
прямо к корме  корабля.  Митра,  Податель  Жизни,  вновь  явил  миру  свой
божественный лик, посылая людям свет, тепло  и  надежду,  что  новый  день
принесет новые радости - или, по крайней  мере,  окажется  ненамного  хуже
вчерашнего.
     Конан, прижмурив веки, с усмешкой глядел на солнце. У него были  свои
отношения с богами - и с тем светозарным, что в  победном  сиянии  вставал
сейчас над миром, и с прочими, обитавшими на севере или юге, в небесах или
под землей. Лучшим  из  всех  был,  разумеется,  Кром,  Владыка  Могильных
Курганов, чьим именем клялись воины-киммерийцы; он не требовал поклонения,
не отличался ревностью и вообще не влезал в  людские  дела.  Лишь  однажды
глаза бога обращались к человеку - в миг, когда тот впервые  появлялся  на
свет, впервые вдыхал воздух, готовясь испустить первый младенческий вопль.
Дитя, которое выдерживало этот взгляд, оставалось  в  живых,  что  тут  же
доказывали его громкие крики; слабые же и увечные от рождения умирали,  не
успев пискнуть.
     Кром не мстил, если рожденные в его землях уходили в другие страны  и
начинали поклоняться там иным  божествам;  это  ему  было  безразлично.  А
посему Конан мог без страха призывать на помощь всех  богов,  коих  считал
полезными, проклиная тех, к которым не  испытывал  приязни.  Очень  нужным
богом являлся Бел, покровитель воров, и  киммериец  нередко  поминал  его,
занимаясь в юные годы воровским ремеслом в Заморе;  столь  же  необходимой
была и Иштар, будившая страсть в сердцах мужчин и женщин, осенявшая  своей
благодатью любовное ложе. Конан не имел ничего против Аримана или  Великих
богов Асгарда; однако ледяного  великана  Имира,  которому  поклонялись  в
Ванахейме, и старого Игга с сонмом беспутных сыновей, владыку  Гипербореи,
он недолюбливал. Как, впрочем, и мерзостного Нергала, и стигийского Сета!
     В  этом  пестром  пантеоне  Митра,  однако,  занимал  особое   место.
Когда-то, совсем еще мальчишкой,  киммериец  повстречался  со  странным  и
невероятно  древним  существом,  демоном,  давно   лишившимся   силы,   но
сохранившем, по воле случая, жизнь;  эта  крысоподобная  тварь  ничего  не
ведала о Нергале, Иштар, Аримане, Имире и прочих божествах, но  помнила  и
почитала Митру. Сей дряхлый демон утверждал, что  все  хайборийские  боги,
полезные и не очень, являются лишь ипостасями великого Владыки Света,  Его
отражениями, коими Он пожелал населить небеса и  подземное  царство,  дабы
поддержать мир в равновесии  между  Добром  и  Злом.  Или  об  этом  самом
равновесии толковал кто-то другой? Конан уже не помнил таких подробностей;
в памяти сохранился лишь отзвук слов, но не лицо произносившего их.
     - Господин...
     Обернувшись, он увидел  темное  лицо  Хафры,  вывороченные  сероватые
губы, блеск белых зубов. На палубе был уже раскатан ковер, поверх которого
лежали жесткие волосяные подушки; на бронзовом подносе -  сухари,  фрукты,
нарезанная толстыми ломтями солонина,  чаши,  и  рядом  с  ними  -  винный
бурдючок.
     - Жаркого не осталось? - спросил Конан, с неудовольствием покосившись
на солонину. Хафра только развел руками:  мол,  четвертый  день  плавания,
хозяин, что не съели, то  давно  протухло...  Киммериец  скривился,  потом
велел: - Принеси еще мяса и сухарей! Сандара будет есть со мной,  и  Рагар
тоже.
     Шагнув к кормчему, он ткнул его носком в ребра.
     - Эй, косоглазый, вставай! Пора приниматься за дело!
     Веки Сандары поднялись - как все настоящие мореходы,  он  спал  очень
чутко,  даже  во  сне  прислушиваясь  к  песням  ветров,   шуму   волн   и
поскрипыванию своего корабля. Подобрав  под  себя  длинные  ноги,  кормчий
встал, помочился в шпигат, взглянул на море.
     - Вода начала мутнеть,  -  заметил  он,  поворачиваясь  к  Конану,  -
значит, проходим мимо устья Хорота... Самое время подцепить  какого-нибудь
купца из Мессантии. Ты как полагаешь, Амра?
     - Нет. - Конан уселся на подушку. - Я же говорил  тебе:  сначала  мне
надо попасть на западный остров. Потом зайдем на Барах  и  наберем  людей.
Вот тогда  и  придет  время  заняться  купцами  из  Мессантии,  Кордавы  и
Асгалуна.
     Он взял ломоть мяса и принялся неторопливо жевать. Сандара  опустился
рядом на колени и первым делом глотнул из бурдюка.
     - Остров...  на  западе...  -  недовольно  пробормотал  он,  протирая
кулаками глаза; затем один темный зрачок уставился на капитана,  другой  -
куда-то в небеса. - Остров, - продолжал бурчать  Сандара.  -  Как  мы  его
найдем? Нельзя уходить далеко  от  суши...  от  знакомых  мест...  слишком
опасно...
     Конан смерил его насмешливым взглядом.
     - Ты все еще не веришь, косоглазый? А ветер, который  поднялся,  едва
мы починили такелаж? Он дует уже три дня и принесет нас туда, куда нужно.
     - Да, ветер... - кормчий покивал головой. - Ветер  не  меняется,  это
верно... на диво постоянный... несет нас на запад и несет...  и  унесет  к
Нергалу в брюхо...  насовсем!  -  внезапно  подытожил  он.  -  Потому  как
вернуться можно лишь при обратном ветре! А откуда он  возьмется,  господин
мой Амра?
     - Оттуда же, откуда взялся этот, -  Конан  небрежным  движением  руки
обозначил направление бриза. - Слушай внимательно, Сандара,  и  больше  не
приставай ко мне со своим нытьем: ветер будет держаться до самого острова,
потом стихнет. Когда же я закончу свои дела, он понесет нас куда захотим -
к Зингаре, Кушу или в Ванахейм...
     - Нет, не надо в Ванахейм, - рассудительно заметил кормчий,  прожевав
сухарь. - Слишком  там  холодно...  мерзко...  в  океане  плавают  ледяные
горы... и никакой добычи! Тут, -  он  махнул  вправо,  где  за  горизонтом
лежало аргосское побережье, - лучше всего! Самые богатые, самые прибыльные
места... Зингара, Аргос, Шем, Стигия...  четыре  земли  и  четыре  реки...
Черная, Громовая, Хорот и Стикс...
     - И еще четыре города, - напомнил Конан.
     - И четыре города... ах, какие города!  -  Сандара  закатил  глаза  и
облизнулся. -  Кордава,  Мессантия,  Асгалун,  Кеми...  богатые  гавани...
барки, шхуны, галеры... таверны, кабаки, лавки, базары... дома с  веселыми
девками... полно купцов, полно товаров,  полно  вина...  Где  найдешь  еще
такие берега?
     - На востоке есть и не хуже. Слышал о море Вилайет?
     - Ну?
     - Оно, пожалуй, не так велико, как Западный океан, но там есть гавани
и побогаче Кордавы с Мессантией.
     - Это чьи же? - зрачки  у  Сандары,  старого  морского  разбойника  и
бродяги, хищно блеснули.
     - Туранские.
     - А... Этот аргосец, которого мы подобрали в лесу, болтал нам  всякие
небылицы про Туран...
     Внизу скрипнула дверца, и Рагар,  словно  дожидавшийся  упоминания  о
своей персоне, появился на палубе. Был он обнаженным  по  пояс,  босым,  с
волосами, связанными сзади  плотным  пучком.  Отвесив  поклон  капитану  и
кормчему, аргосец подошел  к  привычному  месту  у  мачты,  сделал  ловкий
кувырок и встал  на  голову,  чуть  балансируя  вытянутыми  руками.  Рагар
никогда не садился за  еду,  не  проделав  пять-шесть  своих  головоломных
трюков; да и ел он на удивление мало, а пил и того меньше.
     Конан уставился  на  него,  взвешивая  сказанное  Сандарой.  Выходит,
аргосец развлекает не только капитана "Громовой  Стрелы",  но  и  весь  ее
экипаж - с Каллой ведет беседы о милостях Митры, а остальным  рассказывает
про туранские чудеса... Впрочем, почему бы и нет? Он многое повидал, много
где побывал - разумеется, и в Туране тоже...
     Через  Туран  и  море  Вилайет,  по  словам  Рагара,  лежал  путь   к
таинственному Учителю. Теперь, после разговоров с аргосцем,  Конан  хорошо
представлял эту дорогу, тем более, что самая  долгая  ее  часть  оказалась
неплохо  ему  знакомой.  Можно  было  подняться  по  Стиксу  до   Птейона,
перевалить через горы и выйти  к  Замбуле  или  Кутхемесу,  а  потом  -  к
Аграпуру, Шангаре, Хоарезму, великим туранским городам на побережье южного
Вилайета. Туда вели и другие дороги - через Аргос и Шем; а путь по  землям
Аквилонии, Немедии, Коринфии и Заморы выводил к Султанапуру  и  Шандарату,
откуда тоже не представляло труда перебраться на восточный берег  моря,  к
портовым городам Хабба и Хот, и дальше, к Селанде и  Дамасту,  стоявшим  у
Великого шелкового тракта, что вел в Меру  и  в  Кхитай.  Где-то  там,  не
доходя Меру, следовало повернуть на север, в степи, за которыми начиналась
пустыня, и идти по сыпучим жарким пескам много дней до  гигантской  горной
гряды. Там, на склоне потухшего вулкана, и жил Учитель.
     Место это,  на  границе  пустыни  и  бесплодного  скалистого  хребта,
представлялось Конану весьма неуютным и малоприятным, но аргосец  толковал
что-то о большом  и  прекрасном  саде,  якобы  зеленевшем  и  плодоносящем
неподалеку от жилища Учителя. По словам Рагара, на горном склоне  друг  за
другом располагались три серповидные террасы, словно три ступени,  ведущие
к кратеру вулкана; на нижней и был разбит чудесный сад.
     Сандара закончил есть, сыто рыгнул и надолго  присосался  к  бурдюку.
Вино тонкими струйками лилось из уголков рта, стекало на обнаженную  грудь
шкипера; наконец, довольно крякнув, он отложил мех, вытер губы и поднялся.
     - Странный ветер, - его левый глаз  обежал  туго  натянутый  парус  и
напряженные снасти, правый же замер на вымпеле, что полоскался на верхушке
мачты.  -  Да,  странный...  В  это  время  года   ветра   не   отличаются
постоянством.
     Конан ухмыльнулся.
     - Магия, говорю тебе!
     - Хмм... магия... - Кормчий недоверчиво покачал головой. - Чья, хотел
бы я знать?
     - Великого Митры и моей  подружки  с  далекого  острова.  Сейчас  они
действуют заодно, а вот когда мы пройдем Барах, все может  перемениться...
так, во всяком случае, думает Рагар.
     - Перемениться? Почему?
     - Видишь ли, от Бараха нам плыть по-прежнему на запад, а Рагару  надо
поворачивать к северу -  по  велению  Митры,  как  он  говорит.  Тут-то  и
выяснится, чье колдовство сильнее.
     Сандара снова с сомнением оглядел парус левым глазом.
     - Не верю я в такие штуки... а если б верил, поставил бы  золотой  на
Митру против медяка за эту твою шлюху... Может, она и настоящая ведьма, но
где ей тягаться с самим Светозарным!
     - А я так думаю наоборот, - губы  Конана  растянулись  в  ухмылке.  -
Митра - он высоко и далеко; что ему до наших дел? Моя ведьма куда ближе.
     Правый глаз кормчего пристально уставился на него.
     - Хочешь на спор? Твой золотой против моего медяка?
     - Десять золотых против десяти медяков, - уверенно заявил  киммериец.
- Идет?
     - Идет, капитан.
     Коротко кивнув, Сандара отправился  в  обход,  придирчиво  осматривая
канаты, реи и туго натянутые леера, поглядывая то на  небо,  то  на  воду,
озирая  далекие  горизонты.   Он   был   прекрасным   шкипером,   отличным
собутыльником и опытным хладнокровным бойцом; Конан полагал,  что  оставит
Сандаре "Громовую Стрелу", когда ему самому надоест скитаться по морям.
     Рагар, отбыв положенное у мачты, встал на ноги, неторопливо  поднялся
по трапу на кормовую надстройку и сел напротив киммерийца. Чело  его  было
ясным, темные глаза  -  безмятежно-спокойными,  загорелая  кожа  выглядела
свежей и по-юношески упругой. Конан счел бы его своим ровесником,  но,  по
словам аргосца, ему было уже порядком за сорок.
     Улыбнувшись капитану, он протянул руку и взял сухарь.
     - Мяса хочешь? - Конан подвинул к нему ломти солонины.
     - Нет, благодарю. Немного вина, пожалуй...
     Аргосец сгрыз сухарь, запивая его мелкими глотками; съел еще  один  и
принялся за фрукты. Мяса он в самом деле почти не  ел;  оставалось  только
удивляться, откуда при этаком скудном питании у него берутся силы. А силы,
вне всякого сомнения, имелись, и не малые: Рагар выглядел  мощным  крепким
мужчиной.  Может  быть,  подумал  Конан  не  в  первый  раз,   сам   Митра
благословляет каждую скудную трапезу своего слуги? Или  низводит  прямо  к
нему в живот - или куда там полагается - часть  своей  божественной  ауры?
При таких харчах, само собой, можно обойтись и без мяса...
     - Если позволишь, хочу расспросить тебя кое о чем, - произнес  Рагар,
дожевывая яблоко.
     - Спрашивай, - Конан кивнул. Начиналась  самая  приятная  часть  дня;
теплым, но не жарким утром, было так  хорошо  побездельничать  на  палубе,
поболтать, неторопливо потягивая винцо.
     - Этот твой остров далеко в океане... у  его  госпожи  были  какие-то
неприятности?
     - Можно сказать и так.
     - Какого же свойства?
     Конан повел могучими плечами.
     - Она, видишь ли, враждовала с одним  чародеем  из  Черного  Круга...
опасалась, что он возьмет над ней верх... Ну, я его зарезал.
     Задумчиво разглядывая надкушенное яблоко, Рагар произнес:
     - Должно быть, тебе пришлось нелегко, капитан. Не всякий справится  с
таким делом.
     - Я получил кое-что в помощь. Вот этот обруч, к примеру, -  киммериец
коснулся виска. - Он должен был защитить  меня  от  злых  чар...  Потом  -
кинжал! Волшебное оружие, я полагаю. Им я и прикончил колдуна.
     - А что теперь?
     -  Теперь  мне  надо  отдать  кинжал  госпоже  того   острова   -   в
доказательство, что колдун мертв.
     Протянув руку, аргосец взял горсть фиников и начал  методично  кидать
их в рот.
     - Значит, на клинке остался  след?  -  спросил  он  спустя  некоторое
время.
     -  Еще  какой  заметный!  -  усмехнувшись,  Конан   погладил   ножны,
изукрашенные самоцветами. Ему было  жаль  расставаться  с  такой  красивой
вещью, но честь и свобода стоили дороже. Он швырнет эту  игрушку  к  ногам
Дайомы - там, в ее гроте на берегу островка! Он всегда платил свои долги.
     -  Можно  взглянуть  на  лезвие?  -  Глаза  Рагара  остановились   на
драгоценном кинжале.
     Конан заколебался. С одной стороны, просьба была совсем  невинной,  с
другой - не хотелось снова глядеть на то,  что  произошло  с  превосходной
честной сталью. Мерзкое зрелище! Нет уж, пусть им любуется Дайома.
     Он покачал головой.
     - Не сочти за обиду, но мне...
     Рагар не дал ему закончить, помахав в воздухе рукой.
     - Какие  обиды,  мой  капитан!  Нет  так  нет...  -  отвернувшись  на
мгновение, он швырнул за борт горсть финиковых  косточек.  -  Кажется,  ты
говорил мне, что госпожа того острова послала с тобой своего слугу?
     - Да.
     - А где же он? Ведь ты возвращаешься один?
     - Верно. Это... этот слуга... - Конан замялся,  -  пал  в  схватке  с
колдуном. Но жалеть о нем не стоит.
     - Почему же? Смерть человека всегда заслуживает сожаления.
     - Человека - возможно, но я бы не назвал так этого парня...
     Рагар приподнял брови,  однако  киммериец  не  собирался  продолжать.
Вместо этого он сказал:
     - Давно я приглядываюсь к твоим мечам. Отличные клинки! И где  же  ты
их раздобыл?
     - В Зингаре. Там, в Рибирийских горах, еще остались мастера,  которые
помнят секреты древних. Они взяли с меня  немалую  цену!  Но  клинки  того
стоят.
     - И ты  собираешься  с  их  помощью  сразить  огненных  демонов,  что
колеблют Кардал?
     - Нет, конечно же  нет,  хотя  это  оружие  непростое...  В  битве  с
пламенем и огненной лавой я могу положиться только на помощь Митры.
     Конан пропустил последнее замечание мимо ушей; сейчас  клинки  Рагара
интересовали его куда больше, чем милости Пресветлого.
     - Непростое  оружие...  -  протянул  он.  -  А  почему?  Чем  же  оно
замечательно?
     Аргосец уклончиво улыбнулся и развел руками.
     - Прости, капитан... У каждого из нас есть свои маленькие тайны...
     - Ладно, - кивнув головой, киммериец сменил тему. - Знаешь, сегодня я
поспорил со своим помощником - вот с этим, - он ткнул пальцем  в  Сандару,
придирчиво разглядывавшего  какую-то  провисшую  снасть.  -  Он  на  твоей
стороне, Рагар; утверждает, что Митра сильнее ведьмы с далекого острова, а
потому после Барахского архипелага ветер  переменится  и  погонит  нас  на
север, к Кардалу.
     - И он прав, - спокойно заметил аргосец.
     - Я так не думаю. Мы побились об заклад...
     - Большой? - небрежно поинтересовался Рагар.
     - Десять моих золотых против десяти его медяков.  Немалые  деньги!  -
Конан насмешливо скривил  губы.  -  Когда  мы  вернемся  в  Мессантию  или
Кордаву, на эти выигранные медяшки я куплю две чаши кислого вина  и  угощу
тебя и Сандару.
     Рагар с  сомнением  покрутил  головой,  скользнул  взглядом  по  туго
надутому парусу.
     - При таком устойчивом ветре мы будем у Барахов дня через три, верно?
     - Может, чуть позже, - согласился Конан.
     - Ну, тогда у тебя есть время, чтобы отсчитать эти десять золотых.  И
потолкуй заранее с Сандарой, капитан: может, в Мессантии  или  Кордаве  он
поднесет тебе бурдюк винца послаще. В конце концов, - закончил аргосец,  -
должен же проигравший получить какое-то утешение...


     В одну из ночей Конану приснился странный сон. Стоит будто бы  он  на
бескрайней туманной равнине перед тремя людьми, тремя воинами,  и  слушает
их беседу.  Говорят  о  нем;  не  то  судят,  не  то  просто  обмениваются
впечатлениями, не то решают, что с ним делать. Двое -  высокие  мужчины  в
расцвете лет, один - в  сером  плаще,  другой  -  в  шелковом  темно-синем
камзоле; третий - помоложе, пониже, и  плащ  у  него  белый.  Тот,  что  в
голубом, смугловатый и темноглазый,  напоминает  Рагара,  но  и  остальные
кажутся знакомыми: может, и виделись когда-то, да только давно.
     Все  трое  говорили  негромко,  вполголоса,  и  Конана  вроде  бы  не
замечали.
     - Мальчишка, - произнес человек в сером.
     - Юноша, - возразил тот, что помоложе.
     - Нет, мужчина, - не согласился воин в шелковом камзоле.
     - Мальчишка, варвар, - высокий в  сером  пожал  плечами.  -  Ветер  в
голове... Хочет  все  получить  сразу.  Готов  грабить,  воровать,  резать
глотки... Хотя неглуп! Неглуп и силен!
     Белый плащ заколыхался, когда  его  обладатель  протестующе  взмахнул
руками.
     - Разве всего лишь неглуп? Всего лишь силен? Ты забыл еще  кое-что...
Отважен, смел! Упорен!
     - Скорее, упрям, - усмехнулся смугловатый, похожий на Рагара. - Но не
в том дело. Был неглуп, силен,  отважен...  таким  и  остался,  ничего  не
растерял. И что с того? Авантюрист, бродяга... убийца, если на то пошло...
наемник, пират... А годы-то идут! Время проходит!
     - Случается, и сильный человек зреет долго, - заметил молодой.  -  Не
каждый находит свой путь в двадцать лет.
     - Но к тридцати, пожалуй, можно перебеситься, - на губах смугловатого
по-прежнему играла улыбка. - Тридцать - возраст не мальчика, но мужа.
     - Разумеется, ты прав, - кивнул воин в сером. - Однако в этом  случае
я бы не стал делать поспешных заключений. Он - особый человек,  не  такой,
как все... Можем ли мы судить его? Отмеченный  богами  и  подсуден  только
богам... Лишь они знают, какая участь уготована ему.
     - Ну, раз ты так считаешь... - смуглый приподнял брови. - Тогда пусть
идет.
     - Пусть идет, - подхватил тот, что в  белом  плаще.  -  Учителю  дано
видеть больше, чем нам; мы - всего лишь люди, наставник  же  -  наполовину
бог.
     - Вряд ли Учитель его примет, - на лице смуглого отразилось сомнение.
- Ведь каждому ясно, что он не сдержит обетов... Слишком любит все  решать
силой...
     - Убивать, проще говоря, - высокий в  сером  кивнул  головой.  -  Ну,
пусть Учитель решает сам, стоит ли с ним возиться. Что же касается обетов,
то не исполнивший их будет иметь дело с самим Митрой. И примет Его кару!
     - Значит... - начал молодой.
     - ...пусть идет, - закончил похожий на Рагара.
     - Если доберется...
     - Да, если доберется...


     Проснувшись, киммериец долго  лежал  рядом  с  тихонько  посапывавшей
Каллой, потом поднялся и вышел на палубу.  Светало;  небо  за  кормой  уже
наливалось рассветным багрянцем, устойчивый бриз  овевал  прохладой  лицо,
чуть поскрипывала мачта, негромко гудели ванты.
     Конан окинул горизонт ищущим взглядом. Ни паруса, ни кончиков мачт...
"Громовая Стрела", подгоняемая свежим ветерком,  резво  бежала  на  запад,
вспарывая хищным острым носом морскую гладь.  Три  дня  по  правому  борту
тянулись аргосские берега, еще столько же судно шло в  открытый  океан  от
дельты Хорота, огромной реки, что текла у стен Мессантии. Сандара полагал,
что сегодня к вечеру они окажутся на траверзе Барахского  архипелага  -  а
значит,  тогда  и  разрешится  маленький  спор  по  поводу  ветров   между
пресветлым Митрой и чародейкой с  далекого  островка  в  Западном  океане.
Конан по-прежнему считал, что ветер не переменится.
     Посматривая на быстро светлеющее небо,  он  с  задумчивостью  покачал
головой. Что значил этот странный сон? Речь,  несомненно,  шла  о  нем,  и
прочили ему дорогу к Учителю.  Даже  не  спрашивая  на  то  его  согласия!
Впрочем, дело это обсуждалось как предположение, и он волен  идти  или  не
идти... Тем более, что и добраться туда не просто!
     Зато того, кто дойдет до сада у подножия вулкана,  ожидали  настоящие
чудеса. Он мог обрести там  великую  силу  -  не  только  ту,  что  давало
сверхъестественное владение оружием, но и мощь, перед  которой  склонились
бы маги, черные и белые колдуны... Митра  -  через  посредство  Учителя  -
наделил бы его властью над молниями, прожигающими камень... Такой  человек
мог бы стать повелителем мира!
     Не стоит торопиться,  сказал  Конан  самому  себе  и  вытер  внезапно
вспотевший лоб. Да, не стоит торопиться! Посмотрим,  поглядим...  В  конце
концов, что за чудеса он видел  до  сих  пор?  Когда-то,  на  берегу  моря
Вилайет, один человек сразил другого  огненным  копьем...  Как  давно  это
было! Смутная пелена уже подернула это воспоминание... А семь  дней  назад
Рагар сотворил нечто вроде светящегося шара и оплавил молнией песок... Вот
и все! Два раза - всего два раза!  -  ему  довелось  наблюдать  проявление
таинственной Силы, которой бог  делился  с  человеком.  Но  если  "Стрела"
доберется до Кардала, он увидит схватку  с  огненными  демонами...  Должно
быть, интересное зрелище, подумал киммериец и ухмыльнулся.
     Полюбовавшись на него, на этот магический поединок, и стоит принимать
решение. Вот тогда-то и будет ясно, на что способен Рагар, ибо  воевать  с
разбушевавшимся вулканом  куда  опаснее,  чем  с  песком!  Посмотрим,  кто
победит, и какие силы подвластны этому аргосцу...
     За спиной Конана неслышной тенью возник  Сандара.  Кормчий  зевал  во
весь рот, но глаза его привычно обшаривали  небеса  и  воды:  не  идет  ли
откуда-нибудь нежданный шквал, не маячит ли на горизонте  темное  облачко,
не переменился ли ветер. Но  ветер  был  по-прежнему  устойчив,  и  кончик
вымпела на мачте "Громовой Стрелы" указывал прямо на восток.
     - Ветер держится, - заметил Сандара. - К вечеру пройдем мимо Бараха.
     Конан усмехнулся и ткнул кормчего кулаком в бок - совсем легонько, но
тот едва устоял на ногах.
     - Готовь медяки, косоглазый краб! Не забыл, о чем спорили?
     - Нет, господин мой Амра... Только я думаю, ни пресветлый  Митра,  ни
твоя ведьма тут не при чем. Ветер дует туда, куда ему захочется...  то  ли
на запад, то ли на север... Дело случая, я думаю.
     -  Вот  как?  Не  ты  ли  говорил,  что  ветры  у  побережья   сейчас
неустойчивы? А мы шестой день идем будто по ровной дороге... Так?
     - Так-то оно так...
     - Кром! - Киммериец снова ткнул Сандара в ребра. - Ты не веришь своим
глазам, а? Ну, так я тебе повторяю  снова:  мы  будем  плыть  прямиком  на
запад, день за днем, ночь за ночью, пока  не  доберемся  до  острова  моей
подружки! И я  готов  добавить  к  своим  золотым  этот  корабль  со  всей
командой, что так и будет!
     - Со всей командой? - Сандара облизнулся, и глаза его  разбежались  в
разные стороны. - Включая твою стигийскую красотку?
     Конан захохотал.
     - Ее - в первую очередь! Если проиграю,  высадишь  меня  на  берег  в
Мессантии или Кордаве, и забирай себе эту посудину вместе с девкой!
     - Хмм... Клянусь рогами Нергала, щедрое предложение! А что  я  должен
добавить к своим десяти медякам?
     -  Еще  столько  же,  -  хлопнув  Сандару  по  спине  и  ухмыляясь  в
предвкушении вечерней забавы, киммериец отправился вниз, досыпать.


     Ближе к вечеру команда как всегда собралась у  мачты  -  Рагар  давал
очередное представление. На этот раз он выгнулся дугой, упираясь в  палубу
пятками и кистями, потом просунул  голову  между  ног,  обхватив  пальцами
щиколотки. Подобный фокус Конан не раз видел на базарах  и  ярмарках,  где
его исполняли бродячие гимнасты, обычно - совсем юные пареньки и девчонки,
тощие, сухие и гибкие. Рагар  же  был  мужчиной  в  расцвете  лет,  весьма
крепким на вид, с отлично развитой мускулатурой, и тощим его никак  нельзя
было назвать. Однако он  выполнял  свои  головоломные  трюки  с  легкостью
двенадцатилетней плясуньи на канате или акробатки.
     Калла, разумеется,  тоже  выбралась  из  каюты,  чтобы  поглазеть  на
аргосца. Она стояла поодаль от кружка моряков, где позванивали монеты,  то
и дело переходившие из рук в руки. Рагар, казалось, не  возражал,  что  на
него ставят, словно на кулачного бойца; такие мелочи его не волновали.  Он
занимался своим делом, и присутствие зрителей вроде бы даже  ему  льстило.
Во всяком случае, замирая в очередной из своих  невероятных  поз,  аргосец
улыбался им, словно желая подчеркнуть, что не таит обиды.
     С другой стороны, команда "Громовой  Стрелы",  четыре  десятка  дюжих
парней, отпетых головорезов  всех  цветов  кожи,  относилась  к  Рагару  с
неизменным почтением.  Эти  диковатые  и  разгульные  молодцы  никогда  не
пытались задеть или подколоть аргосца, и дело тут было  не  только  в  его
благородном облике или неизменном дружелюбии, пробудившем бы симпатию даже
в сердцах каннибалов. Нет, не только в этом; всякий, поглядев  на  могучую
стать Рагара, на грозные его мечи и фокусы, которые он  два  раза  в  день
вытворял у мачты, трижды подумал бы, стоит ли навлекать на себя его  гнев.
К тому же, хоть никто из  экипажа  не  имел  понятия  об  особых  талантах
аргосского нобиля, продемонстрированных им  лишь  капитану,  каждому  было
известно, что плывет он на Кардал дабы сразиться с огненными демонами  или
заклясть их именем великого Митры. Странно, но его считали  воином,  а  не
колдуном, и уважали, но не страшились; для простых душ воин  был  понятней
мага или жреца.
     Закончив свои упражнения, Рагар сполоснул ладони  и  босые  ступни  в
стоявшем рядом ведре, набросил легкий плащ  и  направился  к  Конану.  Его
провожали одобрительные клики выигравших и сдержанное мычание проигравших;
аргосец же, с  необидной  насмешкой,  равно  улыбался  и  тем,  и  другим.
Киммериец заметил, как Рагар на ходу наклонился к Калле  и  что-то  сказал
ей; девушка кивнула, и темные глаза ее на миг вспыхнули. Потом на ее лице,
обычно замкнутом и дерзком, промелькнуло  непривычное  выражение  -  нечто
напоминавшее смущение и благодарность.
     Поднявшись на кормовую надстройку, Рагар взглянул на  север,  где  за
далеким горизонтом  прятались  зеленые  холмы  Барахских  островов,  затем
повернулся к Конану.
     - Пожалуй, еще немного,  и  твой  спор  с  кормчим  разрешится?  -  с
усмешкой заметил он. - Дело идет  к  вечеру;  посмотрим,  что  станется  с
ветром.
     - И смотреть нечего, - киммериец махнул на туго  натянутый  парус.  -
Идем на запад, как вчера, позавчера и во все остальные дни... Кстати, - он
покосился на аргосца, - что ты сказал моей женщине? Там, у мачты?  Великий
Кром, она прямо расцвела!
     - Что сказал? - рассеянный взгляд Рагара обратился к  толпившимся  на
палубе морякам, среди которых мелькала гибкая девичья фигурка.  -  Сказал,
что она прекрасна, как богиня Иштар. Женщинам, знаешь ли,  всегда  приятно
слышать такие вещи.
     Конан презрительно фыркнул.
     - Ты не похож на человека, который стал бы им угождать!
     - Я никому не угождаю, капитан. Но стоит ли скупиться  на  слово  или
жест, которые могут  принести  человеку  радость?  Со  временем  начинаешь
понимать,  как  много  значат  эти  маленькие  знаки  внимания...  да,  со
временем, после тридцати... - аргосец задумчиво покачал головой.
     - После тридцати? Почему?
     - Тридцать - возраст не мальчика, но мужа, -  со  значением  произнес
аргосец, и Конан вздрогнул. Те же самые слова, что в его  сне!  С  той  же
самой интонацией, и слетевшие, похоже, с тех же уст...
     Рагар тем временем продолжал:
     -  Тридцать  лет  -  вершина  жизни,  с  которой  человек  озирает  и
пройденный путь, и ту смутную еще дорогу,  что  лежит  впереди.  Он  может
повернуть в одну или в другую  сторону,  может  переменить  жизнь...  либо
подготовить себя к такой перемене. У него  еще  есть  время,  капитан!  То
время, которого уже не будет ни в сорок, ни в пятьдесят!
     - Ха! - Конан с пренебрежением пожал  плечами.  -  Пустые  разговоры!
Какое мне дело до них?
     - Ты - зрелый муж, но не свершил еще ничего великого, - сказал Рагар,
положив ладонь на мощный бицепс киммерийца. - Не обижайся на меня, но  это
так.
     Его глаза  смотрели  на  Конана  с  какой-то  странной  укоризной,  и
киммериец невольно отвел взор. Великое...  Как  это  понимать?  Перед  ним
пестрой лентой промелькнули страны и города, башни замков и валы  воинских
лагерей, хищные очертания пиратских галер, отряды конников, то  убегающих,
то идущих в атаку... Потом длинной чередой поплыли лица -  лица  врагов  и
друзей, мертвых и живых, лица женщин - тех,  что  любили  его,  и  которых
любил он сам, лица разбойников и купцов, властителей и магов, жуткие  лики
монстров, покушавшихся на его жизнь или бессмертную душу...
     Свершил ли он великое? Где и  когда?  В  Замбуле,  где  он  в  юности
промышлял воровством и разбоем? Пожалуй, нет... Но  в  Кезанкийских  горах
лет десять назад он сразил Аманара и жуткую  тварь,  что  властвовала  над
этим магом... Потом, вместе с одноглазым Ордо, он прошел от Султанапура до
Вендии, сокрушив демонов,  вызванных  злым  колдуном...  Спустя  несколько
месяцев он стал  наемником  в  войске  Илдиза  Туранского,  дослужился  до
капитана, потом бежал, дрался с пиктами - тоже наемным  солдатом,  на  сей
раз  -  аквилонским.  После  этого...  Что  же  было  после  этого?  А!  В
Бельверусе, в Немедии, ему удалось собрать отряд конных стрелков и  спасти
короля Гариана во время заговора знати. Потом он продал свой меч  владыкам
Офира... да, потом был Офир и древний город Ианта... Синэлла, принцесса  и
жрица Аль-Киира... опять интриги и заговоры... Там,  в  Ианте,  закончился
путь его отряда вольных стрелков; люди разошлись, а сам  он  отправился  в
Аргос, к океану, где встретил  Белит  и  стал  Амрой,  Черногривым  Львом,
грозой западного побережья...
     С тех пор минуло изрядное время; он побывал в Кешане  и  в  Пунте,  в
Черных Королевствах и на далеком острове Дайомы, в  лесных  дебрях  страны
пиктов и  в  снежных  пустынях  Ванахейма.  Странствовал,  сражался...  Но
свершил ли великое? Может быть, и нет... Однако то,  что  вспомнилось  ему
сейчас, нельзя было назвать малым.
     Конан открыл было рот, но аргосец, несильно  стиснув  пальцы  на  его
плече, произнес:
     - Да, я знаю, что ты сейчас скажешь... Что  ты  стоял  перед  тронами
владык, что ты сражался в тысяче битв, сокрушая колдунов и чудовищ, что ты
измерил сотни дорог в море, в горах, в степи и в лесу... Все это  так;  но
было ли среди этих деяний нечто поистине великое?
     - Кром! Смотря  что  считать  великим!  Совсем  недавно  я  прикончил
мерзкую тварь...  -  рука  киммерийца  скользнула  к  висевшему  на  поясе
кинжалу. - Нелегкое дело, поверь!
     - И ты совершил его ради той женщины с далекого острова?
     - Ради себя самого! Чтобы получить свободу и убраться с  ее  пригорка
посреди океана!
     Рагар покачал головой.
     - Прости, но я не могу считать это великим деянием. Достойным  -  да,
но не великим. Ибо великое есть то, что сильный  творит  ради  слабых,  не
требуя ни благодарности, ни славы, ни почета.
     - Почет - приятная  вещь,  -  заметил  Конан,  -  однако  мне  больше
нравятся богатство и власть. Почетом не подкуешь коня, а благодарность  не
вложишь в ножны... так говорят в  наших  горах,  аргосец.  Боюсь,  что  то
великое, о коем ты толкуешь, не  про  меня.  Сильный  не  должен  защищать
слабых; его судьба - повелевать ими.
     - Всякий настоящий повелитель - еще и защитник, -  голос  Рагара  был
негромок, но тверд. - Придет время, и ты убедишься в этом, мой капитан.
     Они замолчали. Конан, прислушиваясь к гудению ветра в вантах,  думал,
что не может понять речей этого человека. Какой толк ему идти на  страшный
риск, пытаясь обуздать  огненных  демонов,  что  рвутся  из-под  земли  на
далеком Кардале? Что он получит за сей подвиг? Из слов аргосца  следовало,
что ничего. Ни благодарности,  ни  славы,  ни  почета!  И  уж  конечно  ни
богатства, ни власти... Скорее всего, он сгорит  в  озере  бурлящей  лавы,
задохнется в сернистых парах, падет под ударами раскаленных камней, и даже
Митре не удастся его  спасти!  Тот,  кто  встал  на  сторону  слабых,  сам
превращается в одного из них, и даже помощь бога этого не изменит... Да  и
захочет ли бог помочь на  самом  деле?  Возможно,  молния,  которой  Рагар
проплавил песок, всего лишь ловкий магический фокус, и Митра тут вообще ни
при чем?
     С другой стороны, Конан был уверен, что кое-кто из богов  и  в  самом
деле помогает своим адептам; по большей части то были  недобрые  божества.
Такое он видел не раз и знал, что магам Черного Круга дает силу Сет,  Змей
Вечной Ночи, что жрецы, поклонявшиеся дьявольскому Нергалу,  тоже  владеют
темной мощью - как и те колдуны, что продали души  Иггу  или  Имиру.  Свои
могущественные покровители имелись также у шаманов Белой  Руки  в  далекой
ледяной Похиоле и у восточных чародеев, входивших в Красное Кольцо...  Да,
злые демоны охотно принимали на службу  всякого,  кто  был  готов  творить
злодейство; добрые же боги почему-то не спешили последовать их примеру.
     Сандара, неслышно ступая по палубе, приблизился к киммерийцу.
     - Солнце заходит, - произнес  он,  прищурившись  и  поглядывая  левым
глазом на запад, куда день за днем неутомимо стремился корабль.
     Конан кивнул. Сияющий золотистый диск уже коснулся горизонта,  и  его
лучи окрасили парус алым, превратив грубое  полотно  в  нежный  кхитайский
шелк;   морская   поверхность   потемнела,   вода    казалась    уже    не
изумрудно-зеленоватой, а, скорее, цвета  насыщенного  сапфира  с  белесыми
прожилками пены.
     - Огибаем Барах? - спросил Рагар, повернувшись к кормчему.
     Сандара сплюнул за борт.
     - Уже обогнули. А ветер все  не  меняется...  -  Послюнив  палец,  он
поднял руку вверх. - Да, не меняется, клянусь клыками Нергала!
     - Похоже, я выиграл, а? - произнес Конан, хлопнув шкипера  по  спине,
но поглядывая на аргосца. - Не видать тебе моих золотых, косоглазый.
     Кормчий пожал плечами.
     - И все же я думаю, лучше бы  нам  повернуть  на  север,  к  Барахам.
Набрали бы людей и  отправились,  скажем,  к  зингарскому  побережью...  В
деревушке, где я родился, да и окрест, полно молодых... можно  навербовать
пятьдесят человек... или сотню...  крепкие  парни,  все  так  и  рвутся  в
море...
     - И каждый мечтает разбогатеть, - добавил Рагар.
     - А что тут плохого? - глаза Сандары разбежались в разные стороны.  -
Во всяком случае, саблей да топором  заработаешь  поболе,  чем  неводом  и
острогой...
     Аргосец усмехнулся.
     - Ты плаваешь не первый год, -  заметил  он,  -  а  много  ли  добыл?
Хватит, чтобы встретить старость?
     - Что добыл, то мое, - шкипер сердито сморщился. - И мне еще рановато
думать о старости!
     - Это верно, приятель. Кром! Ты еще поплаваешь  по  морям,  пощиплешь
купцов! - Конан огляделся, пытаясь отыскать взглядом Каллу, но той уже  не
было на палубе. - Пойду-ка я к себе. А ты,  Сандара,  отправляйся  считать
свои медяки. Завтра мы...
     Огромный парус вдруг хлопнул и обвис; на  рее,  вместо  тугого  алого
полотнища, болталась бурая тряпка.  "Громовая  Стрела"  дернулась,  словно
споткнувшийся на бегу скакун. Судно еще продолжало скользить к  заходящему
солнцу, но с каждым мигом все медленней и медленней; галоп сменился рысью,
потом - неторопливой  иноходью.  С  палубы  донеслись  растерянные  крики,
марсовые бросились к канатам, потом застыли, ожидая команды  капитана  или
кормчего. Команды, однако, не последовало: и Конан, и Сандара  взирали  на
парус в молчаливом недоумении.
     - Твои штучки? - киммериец резко повернулся к Рагару.
     Тот с улыбкой развел руками и поклонился.
     - Я не повелеваю ветром, мой капитан. Ветры, бури,  туманы,  дожди  -
все это  во  власти  пресветлого  Митры  и  твоей  волшебницы  с  далекого
острова... - Он снова улыбнулся и добавил: - Я полагаю,  они  решили  этот
вопрос между собой, по взаимному согласию.
     - Кром! Да ты же... - начал Конан, но резкий  щелчок  паруса  прервал
его. Судно задрожало и начало заваливаться набок.
     - Разворачивай! - взревел  Сандара,  яростно  махая  руками  палубной
команде. - Разворачивай парус! Быстрей, ублюдки!
     Он подскочил к рулевым, знаками показывая, чтобы те  поторопились,  и
тут же навалился вместе с ними на весло. Внизу, на палубе, люди  пришли  в
себя;  человек  десять  ухватились  за  канаты,  потянули,   и   "Стрела",
затанцевав на месте, начала разворачиваться на новый курс.
     - Ураган! Ураган идет с юга! -  убедившись,  что  кораблю  ничего  не
угрожает, Сандара оставил рулевое весло, подскочив к капитану  и  аргосцу.
Те застыли у борта, вцепившись в поручень.
     - Никакого урагана, - спокойно произнес Рагар. - Меняется ветер,  вот
и все.
     -  Никогда  такого  не  видел...  -  пробормотал  кормчий  в   полном
изумлении. - Так куда же мы теперь? - Его левый глаз смотрел  на  аргосца,
правый уставился на Конана.
     - Куда? Куда Митра прикажет!
     Киммериец угрюмым взглядом обвел палубу и вновь наполнившийся  ветром
парус, потом лицо его просветлело. Придется Дайоме обождать,  подумал  он;
видно, рагаровы дела оказались поважнее прочих. Может, оно  и  к  лучшему!
Свидание с Дайомой не относилось к числу приятных событий,  тогда  как  на
Кардале Конан надеялся увидеть кое-что интересное.
     Он покосился на аргосца. Пожалуй, тот не хвастал, упоминая  о  помощи
Митры, не зря уповал на нее! Доказательства налицо: шесть дней  ветер  нес
корабль на запад, а потом сменился за время десяти вздохов! Такое под силу
лишь могущественному магу или истинному божеству... И Рагар знал, что  все
случится так, а не иначе... недаром казался спокойным, точно летний день в
садах Аргоса... Значит, Митра и в самом деле простер над ним свою руку!  И
повелел  отправиться  в  далекий  путь  и  сразить  именем  Его   огненных
демонов...
     Тут мысли Конана прервались, ибо к нему  бочком  подобрался  Сандара.
Кормчий уже успокоился: парус "Громовой Стрелы" был полон ветра,  и  судно
бежало на север -  с  тем  же  усердием,  с  которым  еще  совсем  недавно
двигалось на закат солнца.
     - Что тебе? - спросил киммериец, краем  глаза  заметив  усмешку,  что
промелькнула на губах Рагара.
     - Хмм... ну, это... где мои золотые, Амра?  -  опасаясь  капитанского
гнева, шкипер на всякий случай отодвинулся.
     Но Конан не  собирался  спорить  и  шагнул  к  трапу.  Проигрыш  есть
проигрыш!
     - Пойду отсчитаю. Ровно десять монет, - бросил он через плечо и  стал
спускаться по лестнице.
     - И как там насчет корабля? И девки? Я бы от них тоже не отказался, -
донеслось ему вслед.
     Киммериец пожал плечами. Голым приходит человек в этот мир,  и  голым
уйдет из него, подумал он, распахивая дверь своей каюты.



                                13. БИТВА

     На пятый день, утром - если считать с того мгновения, как переменился
ветер - "Громовая Стрела" подошла к берегам Кардала. Стоя на своем обычном
месте около кормчего и рулевых, Конан разглядывал  прибрежный  ландшафт  -
дюжину плодородных долин,  спускавшихся  к  морю  и  защищенных  с  севера
гигантским кряжем  Пламенных  гор.  Его  западная  вершина  уже  курилась,
выбрасывая в небеса столб ядовито-бурого дыма, и спазматические содрогания
огромного конуса вулкана словно подстегивали людей, толпившихся у  пирсов,
в гавани небольшого городка. Там спешно  грузились  десятка  два  рыбачьих
суденышек; еще киммериец насчитал сотню лодок, покачивавшихся на волнах  у
песчаного пляжа.
     Город лежал на прибрежной низменности, и с палубы судна Конан не  мог
разобрать,  что  творится  на  его  узких  улочках.   Маленькая   площадь,
начинавшаяся сразу за  причалами,  была  запружена  народом,  суетившимся,
словно муравьи у разрушенного муравейника; крохотные темные точки метались
между полукольцом бревенчатых строений и кораблями. Их  было  много  -  и,
вероятно, еще больше жителей  этого  обреченного  островка  сгрудилось  на
улицах и во дворах, у стен своих домов, с ужасом взирая на дымовой  столб,
предвестник скорой гибели.
     Покачивая головой, Конан еще раз пересчитал корабли и лодки.  Слишком
жалкий флот, чтобы спасти несколько тысяч человек!  Разве  что  одного  из
десяти... Помрачнев, он повернулся к рулевым - отдать приказ, чтоб правили
к городу - но внезапно  почувствовал  на  плече  пожатие  сильных  пальцев
Рагара. Кажется, в это утро аргосец не собирался делать  свои  упражнения;
он был облачен в синий шелковый камзол, крест-накрест пересеченный ремнями
перевязей.
     - Нет, прошу тебя, не надо, - Рагар покачал  головой.  -  Мне  нечего
делать в поселке, капитан. Там я ничем не могу помочь.
     - Ладно, - бросив на аргосца угрюмый  взгляд,  Конан  потер  железный
обруч, охватывавший его виски. - Тогда скажи, куда тебя доставить. Клянусь
Кромом, тебе лучше поспешить! Огненные демоны рвутся наружу.
     - Ты прав, - Рагар вытянул руку, показывая на дымящийся вулканический
конус. - Взгляни на него, капитан... на это  средоточие  зла  и  смерти...
Видишь, там разлом?
     Конан кивнул.  Разлом  походил  на  огромную  щербину  с  края  чаши,
кровавую рану, в которой уже мелькали  багровые  отсветы  огня.  Вероятно,
первый поток лавы должен был выхлестнуть на склон именно здесь;  потом  он
покатится вниз, сжигая траву и редкие деревья,  затопит  зеленые  долинки,
протянувшиеся вдоль ручьев, и жарким языком слизнет городок вместе со всем
побережьем...
     Аргосец вновь заговорил, подтвердив подозрения Конана.
     - Из той дыры скоро потечет огненная река - вниз, на  поля  и  город.
Думаю, это случится сегодня вечером. До того мне надо успеть  подняться  к
кратеру.
     - Вступишь в бой с огненными демонами? Изрубишь их своими  мечами?  -
киммериец недоверчиво покосился на рукояти, торчавшие над плечами  Рагара.
Тот усмехнулся, и его смуглое суровое лицо на миг помолодело.
     - Нет. Я же говорил тебе, клинком здесь не сделаешь ничего. Я пойду к
тем деревьям... вон, гляди, на  середине  склона  целая  роща...  кажется,
дубы... Они мне помогут.
     - Деревья? Помогут? - Конан был  поражен.  -  Да  они  просто  сгорят
вместе с тобой!
     - Сгорят без меня, как и я  без  них.  Но  вместе...  если  мы  будем
вместе, с нами  не  так-то  просто  справиться!  Дубы  -  настоящие  бойцы
Митры... да, бойцы, как и я сам.
     - Значит, они - твое войско?
     - Можно сказать и так. Большая удача, что они растут здесь.
     Киммериец пожал плечами и,  повернувшись,  велел  Сандаре  править  в
обход западного мыса - туда, где горный кряж  спадал  к  морю  несколькими
уступами, похожими на лестницу гигантов.  Он  догадывался,  что  в  словах
Рагара заключен некий тайный смысл, что  аргосец  пустит  в  ход  какую-то
магию или призовет силы, превышающие человеческое разумение. Это  являлось
его делом; оно могло удаться либо не удаться, и тут  Конан  ничем  не  мог
помочь своему странному пассажиру. Огненные демоны Кардала слишком грозные
противники для обычного человека; совладать с ними способен только  бог  -
или его  слуга...  Всем  же  прочим  оставалось  только  следить  за  этим
поединком, одним из тех боев, где мерялись  силой  таинственные  существа,
равно повелевающие и людьми, и вулканами. Кто мог предугадать их волю? Кто
мог оценить их мощь? Окружающий мир был полон волшебства и  служил  ареной
для зримых или невидимых сражений черных и  белых  божеств,  их  жрецов  и
адептов. Иногда и сам Конан участвовал в этих ожесточенных битвах,  то  ли
случайно, то ли выполняя волю провидения, и те силы, что пыталось обрушить
на него Зло, были не менее реальными, чем смертоносная сталь  клинка.  Тут
ему вспомнилось недавнее  путешествие  в  Ванахейм,  и  он,  усмехнувшись,
погладил рукоять торчавшего за поясом кинжала.
     Экипаж "Стрелы" высыпал на палубу. Люди с ужасом поглядывали на столб
дыма, вздымавшийся над вулканом, тревожно  переговаривались;  гул  хриплых
голосов повис в воздухе, словно темное облако, готовое разразиться грозой.
Конан окликнул Сандару.
     - Ветер стихает. Посади этих бездельников на весла. Меньше  болтовни,
меньше страхов.
     Кивнув, кормчий сбежал вниз по трапу и принялся распоряжаться. Вскоре
на гребной палубе мерно зарокотал барабан, и длинные весла вспенили  воду;
галера  резко  ускорила  ход.  Городок,  со  своими  пирсами,  складами  и
бревенчатыми строениями, остался за кормой; теперь по правому борту  лежал
низменный берег, постепенно повышавшийся к  подножьям  Пламенных  гор.  Он
казался пустынным, хотя тут и там Конан мог разглядеть дома у  распаханных
полей, хлева,  амбары,  фруктовые  рощи  и  пастбища,  по  которым  бродил
брошенный скот; вероятно, люди ринулись  в  главное  поселение  в  надежде
найти место на кораблях. Что происходило сейчас в городке? Кровавая  бойня
на улицах за  право  попасть  на  корабль?  Жеребьевка,  в  которой  удача
означала шанс выжить? Или, как везде и всюду,  сильные,  оттеснив  слабых,
грузили на суда свое добро, не слушая стонов и плача тех, кто был  обречен
на погибель?
     Гребцы завели песню. Мерно падали слова, подчиняясь рокоту  барабана;
в такт им опускались весла, гнавшие галеру вдоль берега, вперед и  вперед,
к скалистому мысу,  протянувшемуся  в  море  словно  рука  с  напряженными
каменными мышцами. Конан и Рагар хранили молчание, пристально  вглядываясь
в отсвечивавший багровыми сполохами разлом на  склоне  горы;  казалось,  в
жерле вулкана затаился огненный дракон, то приподнимающий свою  чудовищную
голову, то прячущий ее обратно, под защиту скал.
     Внезапно киммериец  почувствовал,  что  рядом  с  ним  кто-то  стоит.
Сандара? Он покосился вправо. Нет, Калла... В полном боевом снаряжении,  в
сапогах и кожаном нагруднике, с мечом у пояса и бронзовым шлемом на пышных
темных кудрях... Словно на битву собралась!  Конан  попытался  поймать  ее
взгляд, но девушка смотрела только на Рагара.
     - Могу  я  спросить,  господин  мой?  -  Ее  голос  казался  тихим  и
непривычно спокойным, совсем не таким  резким  и  визгливым,  как  бывало,
когда она обращалась к Конану.
     - Конечно, девочка, - аргосец глядел на нее с дружелюбной улыбкой.
     - Скажи, ведь в мире, на островах и  материке,  много  огненных  гор,
так?
     Рагар кивнул.
     - Да. Такие горы есть  и  на  окраинах  Вендии,  и  в  Иранистане,  в
Зембабве и других Черных Королевствах... Встречаются они и на севере,  где
огромные хребты занесены снегами от подножий до самых  вершин...  и  когда
огненные демоны просыпаются, с  горных  склонов  течет  обжигающий  водный
поток.  Говорят,  гор,  выбрасывающих  дым,  пламя  и  раскаленные  камни,
довольно много в Кхитае и Камбуе, на берегах Лемурийского моря, но  там  я
не бывал. И, конечно, они есть на островах всех трех океанов -  Западного,
Восточного и Южного. О том в королевском книгохранилище Мессантии  имеются
самые достоверные сведения... к примеру, я читал...
     - Прости, что прерываю тебя, - Калла быстро подняла  смуглую  изящную
руку, - но ты уже ответил на мой вопрос. Теперь же я хотела  бы  узнать  о
другом.
     - Ты замучаешь Рагара, женщина, - произнес Конан, - и огненные демоны
шутя справятся с ним. Не лучше ли оставить его в покое хотя бы сейчас?
     На лице девушки промелькнуло раздражение, темные глаза сверкнули.
     - Ты, варвар, отрыжка  Крома...  почему  ты  решаешь  за  него?  Если
господин не желает говорить со мной, пусть скажет сам!
     Эта выходка была достойна хорошей оплеухи,  и  киммериец  уже  поднял
кулак, прикидывая, куда и как ударить, чтобы душа Каллы не  отлетела  вмиг
на Серые Равнины. Но тут Рагар коснулся его плеча,  и  гнев  Конана  вдруг
растаял, как снег под лучами весеннего солнца. Ему стало смешно.
     - Ладно, - пробормотал он, ухмыльнувшись, - пусть я отрыжка  Крома...
Кром справедливый и мудрый бог, который не суется в дела людей и не творит
зла... а вот о стигийском Сете этого не скажешь!
     Калла гордо  выпрямилась  и  обожгла  своего  возлюбленного  яростным
взглядом.
     - При чем тут Сет? - прошипела она.
     - Ну, ты же стигийка! А все стигийцы...
     - Я - не как все! Да, я стигийка, но поклоняюсь Митре! Ясно?  И  если
ты еще раз...
     Не слушая ее, Конан повернулся к Рагару.
     - Вот кого надо бояться, - он взглядом показал на  свою  подружку.  -
Что значат  твои  огненные  демоны  по  сравнению  с  женщиной!  Скоро  ты
отправишься сражаться с  ними,  а  я  останусь  здесь  с  этой  стигийской
змейкой... Так кто же из нас храбрее? Кто настоящий герой?
     Заметив, что Калла готова взорваться, аргосец быстро провел ладонью у
ее висков, стиснул пальцы, словно  зажимая  в  кулаке  пучок  невидимых  и
неощутимых нитей, потом как бы отшвырнул их -  за  борт,  в  море.  Огонек
ярости, разгоравшийся в глазах стигийки, погас; поджав губы,  она  окинула
Конана неодобрительным взором и сказала:
     - Если ты не хочешь со мной оставаться, высади меня на берег.  Вот  и
все!
     - Кром! На какой берег ты собралась?
     - Хотя бы на этот, - и, небрежно  кивнув  на  кардальское  побережье,
Калла спросила: - Так я могу говорить?
     Рагар молча склонил  голову.  За  время  перепалки  между  Конаном  и
девушкой он не произнес  ни  слова,  однако  жесты  его  странным  образом
вселили успокоение  в  души  киммерийца  и  стигийки;  внезапно  они  даже
улыбнулись друг другу, будто бы все сказанное было шуткой.
     - Значит, в мире множество огненных гор,  -  продолжила  Калла,  -  и
духи, что обитают в них, то  и  дело  трясут  землю,  заливают  ее  реками
пламени и, случается, разрушают города, губят людей... Так?
     - Да. Такое бывало, и не раз, - подтвердил Рагар.
     - Возможно, в этот день где-то в Иранистане тоже дымится гора? И  те,
кто живут у ее подножья, тоже обречены на смерть?
     - Возможно.
     - Я хочу знать, послан ли к той горе слуга Митры - такой же, как  ты!
- внезапно выпалила Калла, сверкая глазами. - Я хочу  знать,  ко  всем  ли
таким горам бог отправляет своих служителей, чтобы  они  закляли  огненных
демонов! Я хочу знать, почему им это не удается - ведь ты сам признал, что
подземные духи не раз губили людей! И я хочу  знать,  зачем  же  тогда  ты
пришел именно сюда, на этот проклятый остров? Чтобы найти тут свою смерть?
- К изумлению Конана, на глазах девушки выступили слезы.
     Рагар, словно раздумывая, огладил ладонью лоб.
     - Как много вопросов сразу, - пробормотал он. - Но,  как  я  понимаю,
все сводится к одному: стоит ли мне лезть на этот кардальский вулкан,  или
лучше держаться от него подальше...
     Калла молча кивнула. Конан  же  с  интересом  уставился  на  аргосца;
вопросы, заданные девушкой, приходили в голову и ему - только  победа  или
смерть Рагара волновали киммерийца в  гораздо  меньшей  степени,  чем  его
подружку.
     - Вот ты говорила о некой горе в Иранистане...  -  медленно  вымолвил
аргосец, подняв взгляд на смуглое личико Каллы.  -  Как  ты  думаешь,  что
сделают люди, увидев над ней столб дыма? Что бы сделала ты сама?
     - Убежала, конечно...  да  и  все  остальные,  кто  там  живет,  тоже
поспешили бы убраться подальше.
     - Убежала бы, - повторил Рагар. - Убежала бы  на  север  или  юг,  на
запад или восток, ушла пешком, умчалась на коне,  уехала  в  повозке...  А
куда им бежать? - Он махнул  рукой  в  сторону  берега.  -  Вокруг  океан,
кораблей мало, до Бараха плыть пять дней с попутным ветром,  до  Побережья
Пиктов и того дольше... Может,  десятая  часть  и  спасется,  а  остальные
обречены  на  гибель.  Понимаешь,  обречены,  и  выхода  у  них  нет!  Это
несправедливо, и это нарушает Великое Равновесие мира.
     Конан потер висок, смутно  припоминая,  что  где-то  и  когда-то  ему
доводилось слышать о Великом Равновесии. Вероятно,  одни  боги  стремились
поддержать его, другие - опрокинуть, ввергнув мир в пучину  хаоса;  третьи
же, подобно Крому, взирали на эту борьбу с полным равнодушием. Может быть,
они-то и являлись наиболее мудрыми во всем божественном пантеоне.
     - Ты хочешь сказать, что у людей,  которым  грозят  зло  и  погибель,
должны оставаться какие-то шансы? - спросила Калла. - Хотя бы  надежда  на
побег?
     - Верно, - аргосец кивнул. - Туда же, где нет ни шансов, ни  надежды,
где обстоятельства не позволяют людям выбирать,  Митра  направляет  своего
слугу...
     Снова склонив голову и прикрыв глаза,  Рагар  замер.  Губы  его  чуть
заметно  шевелились,  и,  хотя  Конан  не  мог  расслышать  ни  слова,  он
догадался, что аргосец творит молитву.


     Когда "Громовая Стрела" обогнула западный мыс,  было  уже  далеко  за
полдень.  За  мысом  береговая  полоса   оказалась   изрезанной   шхерами,
извилистыми протоками и бухтами, которые окружали барьеры застывшей  лавы;
вероятно, с вершин Пламенных гор сюда не  раз  текли  реки  расплавленного
камня, вступая в  поединок  с  океанскими  водами.  Однако  земля  эта  не
выглядела безжизненной: здесь и  там  торчали  довольно  высокие  деревья,
поверхность же старого  лавового  поля  заросла  кустарником  и  невысокой
травой.
     Сандара поставил двух  человек  у  резного  форштевня  галеры,  велев
промерять глубину; к счастью, тут не было ни отмелей, ни рифов, ни опасных
подводных скал. Спустя некоторое время корабль неторопливо, на пяти  парах
весел, скользнул к темной базальтовой  стене:  загрохотали  якорные  цепи,
дружно ухнули мореходы, упираясь шестами в  гладкий  камень,  и  "Громовая
Стрела" замерла.
     Они находились под самой  горой,  у  подножия  вулкана,  над  которым
расплывалось огромное черное облако. Из него падал пепел,  окутывая  серой
пеленой деревья и травы; он ложился на прибрежные  камни,  на  листву,  на
воду, на палубу корабля, на плечи и лица  людей.  Метель,  подумал  Конан,
поглядывая на стоявших рядом Рагара и Каллу;  бронзовый  шлем  на  головке
девушки уже потерял блеск, а темно-синее шелковое  одеяние  аргосца  стало
сизым и тусклым.
     Да, метель, решил он, такая же, как в Ванахейме или  Асгарде,  только
не белая, а темная. Пепел был теплым, но скоро  его  хлопья  начнут  жечь,
словно кристаллики льда, потом  еще  сильнее...  Конан  припомнил,  как  в
северных краях, в круговерти пурги, танцуют снежные  девы,  дочери  Имира,
заманивая путников в свои холодные объятья. Кто запляшет здесь, когда  под
раскаленным пеплом и камнями обратятся в прах деревья  и  травы?  Огненные
саламандры? Драконы в пламенной  чешуе?  Чудища,  дыханье  которых  плавит
скалы? Помрачнев, киммериец насупил брови; ему  было  неприятно  сознавать
собственное бессилие.
     Сверху  доносился  мерный  рокот,  иногда   прерывавшийся   громовыми
раскатами. Почва ощутимо подрагивала; гигантский змей, затаившийся в жерле
вулкана, пробовал свои силы. До вечера было еще далеко, но  над  землей  и
водами сгущался сумрак; туча пепла  и  дыма  расползалась  над  обреченным
островом, застилая солнечный свет. Конан поднял лицо к небу,  всматриваясь
в потускневший лик великого Митры, Подателя Жизни. Неужели Светоносный был
не в  силах  сам  совладать  с  огненными  демонами?  Или  ему  для  этого
требовалась помощь человека - такого, как Рагар?
     Сандара, сгорбившись, опасливо поглядывая  на  берег,  приблизился  к
своему капитану; глаза его, от волнения и страха,  косили  вдвое  сильней,
чем обычно.
     - Долго нам тут не  выдержать,  господин  мой  Амра,  -  нерешительно
пробормотал он. - Темно, жарко, и скалы трясутся так,  словно  сам  Нергал
чешет пятки под землей. Хорошо бы... гм... -  кормчий  запнулся  и  метнул
быстрый взгляд на Рагара.
     На губах аргосца промелькнула улыбка.
     - Хочешь сказать, достойнейший, что мне пора убираться,  да  поживее?
Ну, я готов! - он сделал шаг к сходням, переброшенным на берег.
     - Нет, так не пойдет! - Конан решительно тряхнул своей черной гривой.
- Я хочу тебя проводить - хотя бы до тех  дубов,  которые  ты  собираешься
повести в битву! Выпить по чаше вина, плюнуть в морды огненных  демонов  и
послушать, как они зашипят!
     - Что ж, проводи, - согласился Рагар. - Только не до самых  дубов,  а
до половины дороги. Дальше я пойду сам.
     Повернув голову, Конан поискал взглядом в толпе моряков, сгрудившихся
на палубе.
     - Хафра! Эй, Хафра! - рявкнул он.
     - Здесь, мой господин! - кушит, задрав голову, возник у трапа.
     - Притащи бурдюк с вином и чаши из моей  каюты!  Пойдешь  с  нами.  -
Конан на мгновение призадумался. - Вино бери аргосское, а чаши - побольше.
Да прикрой их чем-нибудь от этой дряни, что сыплется с небес!
     Кивнув, кушит исчез за дверью. Калла,  брезгливо  отряхивая  пепел  с
лица, пробормотала:
     - Скоро мы  все  станем,  как  этот  Хафра...  такими  же  черными  и
страшными...
     Конан, приобняв ее за плечи, подтолкнул к трапу.
     - Иди вниз. В каюте безопасней.
     - Вот еще! - девушка гордо вскинула головку. - Я отправляюсь с вами!
     - Ну,  как  хочешь.  -  Вслед  за  Рагаром,  киммериец  направился  к
лестнице; по прежнему опыту он знал, что спорить с ней бесполезно. Друг за
другом они спустились на палубу, потом перебрались на  берег,  провожаемые
тоскливыми взглядами команды; лица людей, измазанные пеплом,  превратились
в застывшие маски из  серого  камня.  Вскоре  появился  Хафра,  с  большим
бурдюком за плечами и стопкой бронзовых чаш, завернутых в тряпицу, которые
он бережно прижимал к груди. Кушит выглядел спокойным; похоже, ни ощутимые
содрогания почвы, ни доносившийся сверху рев его не тревожили.
     Конан махнул рукой кормчему, распорядился:
     - Жди здесь! Мы скоро вернемся!
     Они направились вверх по склону - по серой траве, мимо серых  кустов,
вздымая при каждом шаге серые облачка, медленно оседавшие на землю. Стояло
полное безветрие, и даже тут, у  самого  моря,  воздух  казался  душным  и
тяжелым. Из клубившейся над вершиной тучи по-прежнему падали серые хлопья,
и в десяти шагах не было  видно  уже  ничего;  пурга,  поднятая  огненными
демонами Кардала, слепила не хуже тех, что насылал Ледяной  Великан  Имир,
владыка снежных просторов Ванахейма.
     Конан с Рагаром шли впереди;  за  ними,  тяжело  отдуваясь,  поспешал
кушит, и стремительной походкой двигалась Калла, иногда  оскальзываясь  на
камнях. Киммериец повернул голову.
     - Тебе не страшно, Хафра?
     - Нет, Амра.
     - А почему?
     Темнокожий великан пожал плечами.
     - В Черных Королевствах на границе с Кушем горы часто плюют пеплом  и
огнем... Я насмотрелся такого еще в  те  времена,  когда  не  мог  поднять
отцовскую секиру. Я не боюсь!  Земля  немного  потрясется,  с  гор  сойдут
огненные реки, потом застынут... Вот и все!
     - Не все, - мрачно промолвила Калла. -  Остров  может  расколоться  и
потонуть. Уйти на дно океана, понимаешь?
     Хафра хмыкнул.
     - Понимаю. Куш - на большой  земле,  большая  сила  нужна,  чтобы  ее
расколоть. А здесь... Но я все равно не  боюсь!  -  Огромной  пятерней  он
взлохматил свои жесткие курчавые волосы, подняв  облако  пепла.  -  У  нас
корабль, навалимся на весла и уплывем!
     Они продолжали подниматься  -  четыре  крохотные  фигурки  на  склоне
исполинского каменного конуса. Доносившиеся сверху рев и рычанье сделались
громче; темная завеса, маячившая перед глазами, вдруг озарилась багровым -
видно, раскаленная лава уже подступила  к  самым  краям  кратера.  Воздух,
насыщенный сернистыми испарениями,  обжигал  горло  и  легкие  при  каждом
вздохе; Калла вдруг мучительно раскашлялась и замедлила шаг.
     - Иди на корабль! - крикнул Конан, бросив на нее сердитый взгляд.
     - Нет!
     - Уходи! Задохнешься!
     - Нет! Нет!
     Выпрямившись, девушка ухватила Хафру за ремень перевязи; лицо ее было
бледным, но в глазах по-прежнему горел упрямый огонек, а пальцы стискивали
рукоять меча. Похоже, она решила сопровождать Рагара до  самой  вершины  и
там схватиться с огненными демонами... Только туда ей  не  дойти,  подумал
Конан, втягивая едкий воздух. Никому не дойти, и Рагару  тоже!  Он  поднял
глаза вверх: солнечные лучи уже не могли пробиться сквозь  черную  мрачную
тучу, застилавшую небеса. Итак, демоны Кардала скрыли от  глаз  Митры  его
слугу, идущего в бой; чем же Владыка Света сумеет ему  помочь?  Разве  что
заупокойной молитвой...
     Рагар внезапно остановился и вытянул руку.
     - Все! Тут мы расстанемся, капитан. Дальше я пойду один.
     -  Ты  не  заблудишься  в  этой  тьме?  -  Конан  покрутил   головой,
разглядывая склон, похожий на Серые Равнины царства мертвых. -  Ничего  не
видать! Один Нергал знает, где тут вершина, где огненные демоны и где твои
дубы!
     - Я их чувствую, - Рагар коснулся пальцами  виска.  -  Они  готовы  к
сражению... ждут, чтобы слить свою Силу с той, которой наделил меня Митра,
Податель Жизни.
     - Пусть не оставит он тебя своей милостью! - киммериец сделал знак, и
Хафра, сунув им чаши, начал поспешно разливать вино.
     - За победу! - провозгласил Рагар, и голос его,  сильный  и  звучный,
далеко разнесся над засыпанным пеплом склоном.
     - За победу! - клич Конана походил на рычанье льва.
     - За победу! - от рева Хафры дрогнул воздух.
     -  За  победу,  -  отчетливо  произнесла  Калла,  не  сводя  глаз   с
посуровевшего лица аргосца.
     Они выпили вино, смешанное с пеплом -  словно  причастились  к  плоти
огненных демонов, трубивших наверху боевой вызов; затем  Рагар,  отстегнув
мечи, сунул их в руки Конана.
     - Эй, а это зачем?
     - Сохрани их для меня. Там, - аргосец махнул в сторону вершины, - мне
не понадобится сталь. Вернусь - отдашь... а не вернусь, считай эти  клинки
платой за место на корабле.
     - Кром! Я не возьму с тебя платы! - Конан насупил брови.
     - Тогда пусть они будут  даром,  капитан.  И  знай,  это  не  простое
оружие. Если я не вернусь, тебе придется...
     Внезапно Калла, придвинувшись ближе к Рагару, робким жестом коснулась
его груди.
     - А ты можешь и не вернуться?
     - Могу. Но стоит ли сейчас думать об этом?
     Он кивнул; потом, отступив на  пару  шагов,  поднял  взгляд  на  лицо
Конана.
     - Помнишь дорогу к Учителю?
     - Помню.
     - Если свидишься с ним, передай поклон от аргосца Рагара по  прозвищу
Утес.
     - Если свижусь, передам.
     Три человека в  молчании  глядели,  как  четвертый  уходит  вверх  по
склону, исчезая в серой круговерти, погружаясь  в  пепельную  метель.  Шаг
Рагара был тверд, но спина, без привычных длинных клинков, казалась  голой
и беззащитной; серые хлопья  ложились  на  его  плечи  и  голову,  тонкими
струйками стекали вниз. "Да  поможет  тебе  Митра",  -  неслышно  произнес
Конан. Он не взывал к грозному Крому - тому были безразличны  дела  людей;
тем более, увидевших свет не в суровой Киммерии, а в солнечном Аргосе.
     - Все! Идем к кораблю! - повернувшись, Конан начал  спускаться.  Мечи
аргосца он пристроил на плече; свисавшие с ножен перевязи мерно стучали  в
спину. Он впервые держал в руках это оружие, и оно  показалось  ему  почти
невесомым - легче, чем привычный тяжелый клинок или киммерийская секира.
     Доносившееся сверху рычанье сделалось громче: видно, огненные  демоны
Кардала собирались вот-вот вырваться из кратера. Внезапно раздался  долгий
протяжный гул, земля вздрогнула, и  в  пяти  шагах  от  киммерийца  рухнул
камень величиной с кулак. Он оглянулся; в сгущавшейся тьме фигуры кушита и
девушки маячили позади слабыми тенями.
     - Эй, Хафра! Начинается камнепад! Брось бурдюк и чаши, помоги Калле!
     - Я сама! - В ее хриплом  голосе  звучала  прежняя  неукротимость.  -
Сама!
     - Сама так сама, - проворчал Конан. - Давай бегом к берегу, пока  нас
не пришибло камнями!
     Он бросился вниз, каждое мгновение ожидая  тупого  удара  по  голове,
плечам или ребрам, но камни падали еще не очень густо.  Впрочем,  у  самой
вершины мог идти настоящий каменный град, а это  значило,  что  Рагар  уже
мертв. Едва Конан подумал об аргосце  и  его  предполагаемой  гибели,  как
вверху снова громыхнуло, и  камнепад  прекратился.  Пепел,  однако,  падал
по-прежнему, и в двух шагах не было видно ни зги.
     Теперь,  сквозь  давивший  сверху  рев,  он  разобрал  звонкие  удары
корабельного   била.   Видно,   Сандара   сообразил,   что   надо   помочь
возвращавшимся отыскать дорогу! Звуки колокола раздавались  где-то  совсем
близко, и киммериец, довольно кивнув, обернулся и крикнул:
     - Эй! Слышите?
     - Да, хозяин! - долетел ответ Хафры.
     - А-а-а! - несомненно, то был голос Каллы.
     Конан замедлил шаги. Тут, у  самого  берега,  дышалось  полегче,  чем
наверху; ему даже почудилось, что с моря потянуло свежим бризом. Возможно,
и в самом деле поднимался ветерок, относивший пепел в глубь суши -  теперь
он падал не так густо, но светлее от этого не становилось. Наступил вечер.
     Впереди замелькали факелы, послышались возбужденные голоса, и  вскоре
Конан уже стоял у трапа, переброшенного  на  берег.  Его  ждал  Сандара  с
четырьмя моряками; остальные толпились на  палубе.  Одни,  вытягивая  шеи,
внимали отдаленному реву огненных демонов; другие пытались смыть  пепел  с
разгоряченных потных тел; третьи, самые стойкие,  собрались  у  бочонка  с
вином и огромных мисок с солониной и сухарями. Бросив на них одобрительный
взгляд, Конан пробормотал:
     - Чем сильнее пес, тем больше он ест...  -  Затем  киммериец  хлопнул
Сандару по спине и ухмыльнулся. - Ну, как дела, косоглазый? Похоже, у  вас
все в порядке?
     - Можно сказать и так, господин мой Амра. Но чем быстрее мы выйдем  в
море, тем лучше. Как бы этот островок не...
     Кормчего прервал Хафра, внезапно вынырнувший из темноты. Лицо  кушита
казалось растерянным; размазывая пепел по щекам ладонью, он кривил толстые
губы, словно пытаясь сдержать дрожь, сотрясавшую его огромное тело.  Конан
с удивлением уставился на него.
     - Эй, парень! Что с тобой? Напугался огненных демонов? Ты же хвастал,
что не боишься ничего?
     - Кроме тебя, хозяин, - пробормотал кушит, пряча глаза. - Как  бы  ты
не содрал шкуру с бедного Хафры...
     - Что случилось? - протянув руку, Конан ухватил чернокожего за ворот.
- Ну, говори!
     - Твоя женщина, господин... Ты велел за ней приглядывать... Я... я ее
потерял...
     - Где?
     - Неподалеку... где-то у берега... - забормотал Хафра. -  Была  рядом
со мной, и  вдруг  исчезла...  словно  ее  Нергал  проглотил...  Я  только
отвернулся, а ее уже нет... в двух шагах ничего не видно...
     - Хмм... Странно... -  отпустив  кушита,  Конан  покачал  головой.  -
Только глухой не услышит звон корабельного колокола,  да  и  факелы  можно
разглядеть... Кром! Эта женщина сведет меня с ума! Куда она делась?
     - Может, ее и в самом деле  Нергал  проглотил?  -  произнес  Сандара,
опасливо таращась в темноту. - Или огненный демон?
     - Слишком она тощая, эта Калла, -  киммериец  в  раздумье  поскреб  в
голове. - Демон скорее выбрал бы Хафру... в нем мяса втрое больше...
     - Так что будем делать?
     - Пошли людей с факелами на поиски  -  только  пусть  не  отходят  от
берега и долго не ищут. Думаю, Хафра не виноват... эта стигийская  ящерица
сама решилась удрать...
     - Но почему?
     Конан пожал плечами.
     - Женщина! - Он выговорил это с изрядной долей недоумения,  а  затем,
оглядев свой засыпанный пеплом корабль, распорядился: -  Останемся  здесь!
Будем ждать Рагара; возможно, он вернется ночью.
     - А если не вернется? Если остров треснет и начнет тонуть? -  Сандара
был полон сомнений.
     - Кардал велик и быстро не развалится, так что мы успеем  отплыть,  -
утешил Конан своего кормчего. -  Пошли  людей  на  гребную  палубу.  Пусть
дремлют там, пьют или играют в кости, но будут готовы навалиться на  весла
с первым же ударом барабана! Я пойду к  себе,  посплю...  разбудишь,  если
случится что интересное...
     Он направился в свою каюту, недовольно хмурясь и  покачивая  головой.
Великий  Кром!  Куда  же  исчезла  эта   стигийка?   Свалилась   в   море,
поскользнувшись на камнях? Или, удрав  от  Хафры,  отправилась  к  вершине
вслед за Рагаром? Прямо в пасть огненным демонам? Зачем? Кто знает... Даже
боги не распутают клубка женских капризов... разве лишь одна Иштар...
     Не раздеваясь, Конан повалился на ложе и закрыл глаза.


     Цепкие руки Сандары трясли его, теребили за плечи.
     - Амра, Амра! Проснись! Взгляни, что творится!
     Оттолкнув кормчего, Конан сел, потер ладонями лицо, приходя  в  себя,
ощупал железный обруч на голове. Воздух в  каюте  был  душным,  жарким;  в
распахнутое окно били горячие порывы ветра. Вытянув  руку,  он  нашарил  в
ларе кувшин с вином,  вытащил  зубами  пробку,  сделал  несколько  больших
глотков; потом протянул сосуд Сандаре.
     - Возьми-ка, освежись... да успокойся! Каллу нашли?
     В ответ послышалось громкое бульканье - кормчий следовал его  совету.
Наконец он оторвался  от  горлышка,  вытер  губы  и  отрицательно  покачал
головой.
     - Нет. Пропала! Да и что тут сыщешь, в этакой-то тьме?
     - Тогда зачем ты меня разбудил, косоглазый краб?
     Сандара громко перевел дух.
     - Поднимись наверх, мой  господин,  взгляни  на  гору!  Двадцать  лет
плаваю по морям, много чудес повидал, но такое... То ли драка там идет, то
ли колдовство творится... Похоже, Нергал со всем  своим  воинством  сейчас
вырвется из-под земли, и остров взлетит  к  небесам!  Говорю  тебе,  лучше
весла на воду, парус на рею - и отчалить от этих проклятых берегов!
     Но Конан уже  не  слушал  его  бормотанье;  еще  раз  приложившись  к
кувшину, он торопливо направился на палубу. Берег и подножье горы  скрывал
непроницаемый мрак,  но  два  десятка  факелов  освещали  судно  и  людей,
сгрудившихся у борта; тут были почти все, а значит, приказ держать гребцов
у весел оставался невыполненным. Громко  выругавшись,  киммериец  отпустил
пару затрещин - тем, кому повезло попасться под горячую руку.
     - Эй, Керда, Фрибат,  Синдул,  Гараста!  Вы,  ленивые  псы!  Вниз,  к
веслам! И ждать команды! Я скажу, что вам делать -  когда  грести  во  всю
мочь, а когда вылезать наверх!
     Люди, страшась его гнева, ринулись к люку, что вел на гребную палубу;
теперь у борта остались только марсовые и рулевые. Довольно хмыкнув, Конан
направился к мачте, легко вскинул свое огромное  тело  на  нижний  рей  и,
выпрямившись, устремил взгляд вверх.
     Да,  тут  было  на  что  посмотреть!  Хотя  берег  и  море  тонули  в
непроглядной тьме, вершина огромного вулкана была ясно видимой, ибо вокруг
нее колыхалось  голубоватое  зарево.  На  фоне  этой  завесы,  похожей  на
одноцветное северное  сияние,  вырисовывался  мрачный  иззубренный  конус;
трещины в нем светились багровым, и эти зловещие  отблески,  смешиваясь  с
нижней частью голубой завесы, придавали ей  странные  фиолетовые  и  серые
оттенки. Эта игра красок происходила в полной тишине; казалось, красное  и
багровое стремятся вырваться наружу, выстрелить из жерла вверх, словно  из
гигантской  катапульты,  а  голубой  полог  противодействует  им,  вжимает
обратно в недра земли. Со стороны это  действительно  напоминало  битву  -
некое магическое сражение, в котором свет боролся со светом.
     К удивлению Конана, темная туча пепла рассеялась, небо было чистым, и
яркие звезды горели в нем точно глаза  бесчисленных  божеств,  собравшихся
полюбоваться поединком. Хотя серая метель прекратилась, в воздухе, однако,
ощущалось какое-то напряжение; он был плотным, словно бы  сгустившимся,  и
порывы жаркого ветра,  налетавшего  с  моря,  не  освежали  кожи.  Глубоко
вздохнув, Конан почувствовал слабый сернистый запах. Вероятно, если бы  не
морской бриз, отгонявший ядовитые пары в глубь суши, запах был бы сильнее.
     - Амра, господин мой! - кормчий, стоявший внизу, у  мачты,  дотянулся
до колена Конана. - Ты видишь это... это голубое... этот туман, что  висит
над вершиной?
     - Я не слепой, - буркнул киммериец.
     - Как ты  думаешь,  что  там  творится?  Красным  светит  раскаленный
камень... такое я видел и прежде... когда  подземные  духи  гневаются,  со
склонов гор текут огненные реки. Но вот эта голубая штука... и  небо...  -
Сандара вытянул шею, всматриваясь  вверх.  -  Небо,  ты  погляди!  Чистое,
звездное! А должно быть все в тучах! И ни пепел не падает, ни  камни!  Как
такое возможно? Я  говорил  с  Хафрой  и  другими...  с  теми,  кому  тоже
доводилось видеть огненных демонов... они не понимают...
     - Чего не понимают? - Конан плотнее прижался  к  мачте,  обхватив  ее
рукой. - Этот голубой туман словно крышка  над  котлом...  Горячее  варево
рвется наружу, а крышка не пускает!
     - Думаешь, Рагар? - спросил кормчий, помолчав.
     - А кто же еще? Клянусь Кромом, вряд ли у этого  котла  колдует  наша
Калла!
     Внезапно над горой прокатился  грохот,  словно  подземные  духи  огня
разом ударили в  свои  чудовищные  барабаны.  Багровое  свечение  у  краев
вулканического жерла стало ярче, налилось алым; потом в самой глубокой  из
расселин - той, что минувшим утром показывал Рагар - возникло  пламенеющее
щупальце. Медленно, будто бы в нерешительности, оно  направилось  вниз  по
склону, вытягиваясь змеей; вслед за ним  в  других  трещинах  меж  зубцами
кратера начали высовывать безглазые головы десятки красных червей.
     Пираты, рулевые  и  марсовая  команда  возбужденно  загалдели.  В  их
возгласах звучал страх; пожалуй, только Хафра да кормчий Сандара,  мертвой
хваткой вцепившийся в колено капитана, хранили угрюмое молчание.
     - Драконы! Огненные драконы!
     - Сейчас поползут вниз, к кораблю!
     - Митра, спаси и защити!
     - К демонам Митру! Надо отваливать, да поскорее!
     - Амра! Где Амра?
     И снова:
     - Капитан! Амра!
     Конан спрыгнул вниз,  затем  в  четыре  огромных  скачка  взлетел  на
кормовую надстройку, где у трапа пылали два факела.
     - Молчать, трусливые псы!  Кто  собрался  отвалить,  того  не  держу!
Клянусь Кромом, дорога свободна - с борта  прямо  в  воду!  -  Сейчас  его
гулкий голос перекрывал яростное рычанье вулкана. -  Я  остаюсь  здесь,  и
прирежу каждого, кто коснется паруса или весла!
     Крики смолкли; люди поглядывали то на вершину  горы,  то  на  грозное
лицо  своего  капитана,  точно  взвешивая,  откуда  можно  ждать   больших
неприятностей. Конан презрительно сплюнул, отвернулся и шагнул к бортовому
ограждению; надстройка поднималась выше прибрежной скалы и отсюда все было
видно так же хорошо, как с рея.
     Он твердо решил досмотреть представление до конца. Если потоки лавы и
в самом деле начнут угрожать "Стреле" или гора расколется напополам, тогда
можно и выйти в море... Только тогда, не раньше! Должен же он увидеть,  на
что способен этот аргосец... правда ли то, о чем  толковал  этот  странный
человек... Подняв взор к вершине, Конан отметил,  что  алых  языков  стало
больше и движутся они быстрее; самый длинный уже прошел четверть склона  и
теперь чуть загибался вправо, в сторону кардальских  долин  и  прибрежного
городка.  Пожалуй,  решил  киммериец,  самое  время  Рагару   воззвать   к
Пресветлому - не то огненная река испепелит и  слугу  Митры,  и  дубы,  на
помощь которых тот рассчитывал.
     Замерев в жарком и душном полумраке, киммериец  уставился  вверх,  на
голубое марево, что колыхалось над кровавой раной жерла.  От  вершины  его
отделял океан тьмы,  скрывавшей  и  море,  и  ближний  берег,  и  подножие
вулкана; где-то там, невидимый и неощутимый, затаился  Рагар,  где-то  там
бродила Калла... Или уже лежала в горячем пепле, мертвая,  как  высушенные
серой метелью травы?
     Конан  стиснул  кулаки,  мышцы  его  напряглись,  ноздри   раздулись,
втягивая воздух с мерзким привкусом серы. Кровь вечного воителя бурлила  в
нем; сейчас ему хотелось бы очутиться не здесь, на палубе своего  корабля,
а в горах, рядом с Рагаром, с мечом в руке. Он  машинально  ощупал  обруч,
слабо давивший на  виски.  Дайома  говорила,  что  сей  талисман  способен
защитить от злого колдовства... Может быть, и от  гнева  огненных  демонов
тоже? Может, ему стоило пойти с Рагаром?
     Нет, подумал киммериец, стиснув зубы. Даже если б железное кольцо  на
голове спасло его от палящего жара и сернистых испарений,  чем  и  как  он
сразился бы с демонами? Ни меч, ни секира, ни копье для такого  дела  явно
не подходили, а метать молнии, подобно аргосцу, он не умел...
     Молнии!
     Едва он подумал о них, как с середины склона, тонувшего  в  кромешной
тьме, ударили яркие синие сполохи. Они летели непрерывным потоком, широким
расходящимся пучком, словно стрелы, выпущенные разом  сотней  лучников,  и
каждая  поразила  цель.  Алые  щупальца,  что  со  зловещей  неумолимостью
тянулись от жерла  вулкана  вниз,  к  домам,  рощам  и  городку,  внезапно
вскипели; Конан видел, как огненные фонтаны поднялись  там,  куда  ударили
призрачные синеватые копья молний. Они взметнулись к небу и опали багряным
дождем - побуревшие, бессильные, меркнущие... Молнии, летящие из  темноты,
продолжали хлестать  огненных  змей,  пронзая  их  пылающие  тела;  столбы
пламени, целые светящиеся колонны поднялись вверх, дотянувшись до  голубой
завесы, и киммерийцу померещилось, что она словно высасывает жаркую  кровь
чудищ: они тускнели, замирали, расплывались, не в силах продолжить путь.
     Загрохотало. И, повинуясь раскатам чудовищных барабанов, над кратером
поднялась новая огненная волна, выплеснула на склон  несокрушимым  грозным
валом и покатилась вниз, сотрясая воздух. Это был уже не поток,  не  река:
жаркое и бездонное озеро  изливалось  наружу,  и  его,  казалось,  не  мог
остановить никто.  Огнедышащая  гора  вздрогнула;  с  громоподобным  шумом
рухнули обрамлявшие кратер утесы, и над ними встала вторая багровая стена,
а за ней - третья, четвертая... Не озеро, пламенный океан с ревом струился
на равнины Кардала!
     Но  молнии  продолжали   сверкать,   беззвучные   и   сокрушительные,
превозмогая  натиск  огненного  воинства.  Они   словно   бы   слились   в
сине-фиолетовое зарево, в огромный сверкающий веер, сотканный из  тысяч  и
тысяч стрел; и Конан наконец догадался, где был его центр. Там, в  дубовой
роще на  середине  склона,  против  самой  глубокой  трещины,  рассекавшей
кратер! В том месте, что выбрал Рагар! И где он теперь держит оборону!
     Значит, аргосец не погиб? Он жив и сражается? Конан уже не сомневался
в этом и знал, что взирает на настоящую битву,  божественный  поединок,  в
котором человек, деревья  и  демоны,  молнии  и  раскаленная  лава,  серая
пепельная метель и голубая завеса, ярко сиявшая  в  ночных  небесах,  были
лишь орудиями сошедшихся в схватке богов. Их доспехом  и  щитом,  мечом  и
разящим копьем!
     Задрав голову, киммериец  вгляделся  в  зарево  над  багровой  пастью
вулкана, и на миг ему  почудилось,  что  в  сверкающем  тумане  проступают
контуры гигантского лица -  выпуклый  лоб,  подобный  материковой  тверди,
глаза-пропасти, сурово сжатые  губы,  бескрайние  равнины  щек...  Видение
мелькнуло и исчезло,  оставив  томительное  ощущение  неопределенности,  и
Конан почувствовал, как, несмотря на  жаркие  порывы  ветра,  его  окатила
волна холодной дрожи. Действительно ли он  узрел  лик  божества?  Великого
Митры, Владыки Света, Подателя Жизни? Могущественного бога,  взиравшего  с
небес на битву, что вел его слуга?
     Тянулось  время;  беззвучно  сверкали  молнии,   грохочущие   раскаты
дьявольских барабанов вздымали огненные валы, что с  ревом  выплескивались
на склон, катились вниз и замирали, выбрасывая к звездным небесам  фонтаны
жаркой крови.  Вулкан  рычал  и  выл  на  тысячу  голосов,  но  киммериец,
полуоглохший, со слезящимися глазами, стал замечать, что  атаки  пламенных
ратей слабеют. Видно, Рагар побеждал; грозная Сила Митры превозмогала мощь
подземных богов, что бесновались  в  недрах  огромного  вулкана.  Они  еще
ревели, выхлестывали волны кипящей лавы, с шумом  рушили  скалы,  сотрясая
многострадальный Кардал; но сверкающие копья аргосца разили без  устали  и
без промаха.
     - Похоже, он крепко прижал этих огненных демонов, - произнес про себя
Конан,  прикрывая  ладонью  воспаленные  глаза.  Затем,  окликнув   Хафру,
киммериец велел подать вина и  остался  на  палубе  досматривать  огненный
спектакль. Тут он и заснул, когда грохот стал потише, и сияющий фиолетовый
веер превратился в редкие вспышки молний.


     Солнце еще не поднялось, когда кормчий снова  разбудил  Конана.  Небо
начало светлеть, и на его розовато-жемчужном фоне  темный  конус  вулкана,
притихшего и молчаливого, был отчетливо виден - иззубренные стены кратера,
уступы на западном  склоне,  напоминавшие  гигантскую  лестницу,  травы  и
деревья с наполовину облетевшими листьями,  запорошенные  пеплом,  дубовая
роща... Она казалась на удивление яркой и чистой, словно  серая  метель  и
жар от  лавовых  потоков  совсем  не  коснулись  ее;  темно-зеленые  кроны
сливались на расстоянии в одну огромную шапку, подпертую десятками  темных
стволов.
     Бросив  взгляд  на  эту  картину,  киммериец  повернулся  к  Сандаре,
отметив, что глаза у него налились кровью и смотрят  совсем  уж  в  разные
стороны света - видно, кормчий, как и большая часть команды, не  спал  всю
ночь.
     - Рагар?..
     Шкипер отрицательно помотал головой.
     - Нет, мой господин, он не вернулся. И я не знаю,  что  с  ним.  Люди
боятся ступить на берег... да и, по правде говоря,  после  такой  ночи  им
надо хоть немного подремать.
     Конан  кивнул,  пригладил  взлохмаченные  волосы,  осмотрел   палубу.
Большинство его молодцов валялись у шпигатов и громко храпели; те же,  кто
бодрствовал, напоминали осенних мух. Мощный храп  доносился  и  со  скамей
гребцов.
     - Ладно, пусть спят, - решил он, - а то не смогут ворочать веслами. Я
поднимусь к роще. Жив Рагар или мертв, он должен быть там.
     Спустя недолгое время он шагал по склону, с флягой и  ломтем  мяса  в
руках; мечи аргосца были пристегнуты за  спиной,  их  ножны,  поскрипывая,
терлись о кожаную куртку. Еще  Конан  прихватил  увесистый  мешок  Рагара,
подумав, что там, кроме  одежды  и  монет,  могли  оказаться  какие-нибудь
лекарства. Сам он не слишком хорошо разбирался в искусстве врачевания,  но
сумел бы приложить бальзам к ране и замотать ее тряпицей.
     Отрывая кусок за куском  крепкими  зубами,  киммериец  жевал  мясо  и
прихлебывал вино, пока  фляга  не  опустела  наполовину;  тогда,  помня  о
Рагаре, он прицепил ее к поясу. Он чувствовал себя бодрым и  свежим,  хотя
не спал половину ночи; пища прибавила  сил,  и  он  знал,  что  без  труда
дотащит аргосца до койки в каюте "Громовой Стрелы". А может, и  тащить  не
придется; может, Рагар даже не ранен, а просто спит, свалившись на траву в
смертельной усталости.
     Как бы то ни было, слуга Митры выиграл этот бой! И одержанная  победа
весьма радовала Конана. Не потому, что он считал себя  соратником  аргосца
или беспокоился о жизнях обитателей Кардала;  нет,  у  него  имелись  свои
резоны. Рагар победил, и это значило, что все рассказанное им - правда.  И
то, что он толковал о Силе, даруемой Митрой, и о  наставнике,  умеющем  ее
пробуждать, и о дороге, что вела к его обители... После ночного  сражения,
после этой битвы божественных молний с дьявольским  огнем,  все  сказанное
аргосцем приобретало иное звучание и иной смысл, превращаясь из вероятного
в достоверное, из предполагаемого в доказанное, из  сказки  в  реальность.
Он, смертный человек, сокрушил тьму огненных демонов, отродий Нергала;  он
загнал их под землю,  обескровил,  лишил  силы!  Он,  крохотный  ничтожный
червь, совладал с гневом вулкана, огромного и, казалось бы, несокрушимого;
в глазах Конана это являлось куда  большим  подвигом,  чем  снести  голову
колдуну. Даже Тот-Амону, главе Черного Круга!
     Когда до  дубовой  рощицы  оставалась  едва  ли  сотня  шагов,  Конан
разглядел человеческую  фигурку,  стоявшую  на  коленях.  Сверкнул  первый
солнечный луч, отразившись от  полированной  бронзы  шлема,  и  киммериец,
узнав Каллу, припустил бегом. Тяжелое предчувствие вдруг сжало его сердце;
стремительными скачками он мчался вверх, не обращая внимания  на  то,  что
тяжелый мешок Рагара колотит его по спине.
     Аргосец лежал под дубом, в  круге  опаленной  травы,  и  Конан  сразу
понял, что он мертв. Лицо его и могучее мускулистое тело  казались  словно
бы усохшими; кожа почернела, на висках бледными тенями просвечивали  вены,
темные зрачки широко  раскрытых  глаз  уставились  вверх,  в  наливавшееся
синевой небо. Шелковый камзол, штаны и сапоги  аргосца  были  прожжены  во
многих местах, как будто  он  простоял  всю  ночь  у  стреляющего  искрами
костра;  руки,  сложенные  на  груди  ладонями  вверх,  еще   поддерживали
невидимую чашу, средоточие божественной Силы.
     Смерть,  однако,  не  изуродовала  его.  Благородные  черты  остались
привычно строгими и спокойными, на полураскрытых губах затаилась улыбка, и
даже обгоревшая кожа не портила облик погибшего; воин, нашедший  смерть  в
бою, показался Конану прекрасным.
     Калла, согнувшись, стояла на  коленях  рядом  с  аргосцем  и  легкими
быстрыми движениями гладила его  по  щеке.  Она  выглядела  осунувшейся  и
усталой, но Конан не заметил ни ран, ни ожогов; видно, ей хватило  ума  не
приближаться ночью к изрыгающему пламя кратеру. Да и  кто,  кроме  Рагара,
мог бы подойти к  нему?  Кто  мог  выстоять  здесь,  под  опаляющим  жаром
огненных валов?
     Когда киммериец окликнул девушку, она подняла застывшее лицо и, точно
продолжая начатый еще вчера разговор, сказала:
     - Он был еще жив, когда я его нашла. Я  пряталась  у  берега,  хотела
подняться наверх, помочь ему,  но...  но  не  смогла...  -  Головка  Каллы
удрученно качнулась. - Жар... огонь... я поняла, что сгорю, не  добравшись
до него...
     - Сколько ты здесь сидишь? - спросил Конан.
     - Не знаю... Наверно, половину ночи...  Как  только  смолк  грохот  и
сделалось не так жарко, я сразу пошла сюда... Ты видел - голубое, огромное
колыхалось в небе... было достаточно светло, чтобы искать...  и  он...  он
стонал...
     Конан сбросил мешок на землю,  отцепил  флягу  и  сунул  ее  девушке;
затем, не прикасаясь к телу Рагара, быстро осмотрел его. Как и у Каллы, на
нем не было ни ран,  ни  сильных  ожогов;  кожа,  показавшаяся  киммерийцу
обгоревшей, была просто серой от  пепла.  Тем  не  менее,  Рагар  выглядел
страшно истощенным, словно не ел пятнадцать или двадцать дней.
     - Отчего он умер? И что успел сказать?
     Девушка сделала глоток вина, закашлялась, и Конан осторожно  похлопал
ее по спине.
     - Он... он... Ему пришлось отдать все  силы...  отдать  столько,  что
плоть уже не могла удержать душу... Он  сказал,  что  так  бывает  всегда,
когда  человек  прикасается  к  божественной  мощи...  она   сжигает   его
изнутри...
     - Значит, Митра использовал его, как меч в своей деснице, -  медленно
произнес  Конан.  -  Битва  кончилась,  клинок  выщерблен  и  выброшен  на
свалку...
     - Нет! Нет! - Отчаянный крик Каллы прервал  киммерийца.  -  Он  бился
сам, испрашивая у Митры столько сил, сколько  требовалось  для  победы!  И
Митра давал, посылал ему силу через эти деревья,  давал  и  жалел  его,  и
плакал над ним, но даже бог  -  бог,  ты  слышишь!  -  не  может  даровать
победу... просто даровать... даром... - Ее голос стих, и  последние  слова
Конан едва расслышал.
     Немного помолчав, он спросил:
     - Чего ты хочешь, Калла? Вернешься на судно или...
     Губы девушки упрямо сжались.
     - Я останусь здесь! Хочу похоронить  его...  Знаешь,  -  она  подняла
взгляд на киммерийца, - я ведь дочь рабыни и не знаю своего отца... Может,
я стигийка, может, нет... Но в Стигии у меня не осталось  родных  могил...
тело моей матери просто бросили псам, когда пришел срок...  А  здесь...  -
Она снова бережно погладила мертвое лицо Рагара.
     - Хорошо, - произнес Конан, поднимаясь. - Вот его мешок, Калла; в нем
его вещи и кошели с золотом, которого тебе хватит  надолго.  Мне  -  мечи,
тебе - мешок... - он мрачно усмехнулся.  -  Мы  с  тобой  его  наследники,
девочка.
     - Не только мы, - лицо Каллы вдруг просветлело. -  Не  только  мы,  -
повторила она, - но и все люди на этом острове. Тысячи людей!
     - Ты так думаешь? Что же он им завещал?
     - Жизнь! И я расскажу им об этом! Он их спас, и они - все и каждый! -
должны узнать истину!
     Кивнув, Конан наклонился, неловко поцеловал  девушку  в  перемазанную
пеплом щеку и начал спускаться вниз, к кораблю.


     Рагара похоронили на склоне вулкана,  прорезав  толстый  слой  дерна,
продолбив неподатливый базальт; холмик над  могилой  получился  невысокий,
зато рядом, в десяти  шагах,  шумела  дубовая  роща.  Кряжистые  великаны,
закованные в темную кору, тянули ветви  к  своему  мертвому  предводителю,
негромко напевали что-то печальное, мерно  шелестя  листвой.  Над  рощицей
возносилась вершина вулкана; черная, оплавленная, гигантская, она казалась
памятником, воздвигнутым самим Митрой, желавшим почтить павшего слугу.
     "Громовая Стрела", подгоняемая ударами десяти пар весел,  уходила  от
берега, направляясь на юго-запад. Свежий ветерок раздувал  паруса,  галера
все ускоряла и ускоряла  бег,  горный  склон  откатывался  назад,  таял  в
беспредельной небесной синеве.  Однако  Конан,  обладавший  зрением  орла,
долго еще следил за крохотной фигуркой девушки, скорчившейся у  могильного
холмика. Она сидела там, пока солнце не  поднялось  на  четыре  локтя  над
кратером побежденного вулкана; затем встала, забросила за  спину  мешок  и
медленно  направилась  к  берегу,  к  плодородным  долинам,   к   городку,
раскинувшемуся у бухты, к людям, спасенным от гнева огненных демонов.  Она
шла, чтобы поведать им правду.
     Но захотят ли спасенные услышать истину о спасителе? Впрочем, аргосцу
Рагару по прозвищу Утес это было безразлично; он не  искал  славы  -  даже
посмертной.




                   ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ИСКУССТВО УБИВАТЬ


                             14. СТРАНСТВИЯ

     Границу меж степью и пустыней Конан преодолел  на  одиннадцатый  день
после выезда из Дамаста. Эта граница не была четкой и определенной; просто
последнее время равнина, по которой он  странствовал  верхом  на  мохнатом
гирканском  коньке,  становилась  все  более  засушливой   и   каменистой,
неприветливой, жаркой и угрюмой. Сочные травы жухли,  сменяясь  верблюжьей
колючкой и  жалким  кустарником;  деревья,  изредка  попадавшиеся  прежде,
исчезли совсем; зато теперь встречались большие  участки  почвы,  покрытые
песком или мелким щебнем. Даже небо изменилось: над травянистой степью оно
было голубовато-блеклым, сейчас же  цвет  его  начал  отдавать  желтизной,
словно в нем, как в огромном вогнутом  зеркале,  отражались  раскинувшиеся
где-то впереди застывшие волны барханов.
     И  все  же,  несмотря  на  постепенность  и   неопределенность   этих
изменений, существовал некий условный рубеж, отделявший степь от пустыни -
особенно обширная полоса каменистой  почвы,  протянувшаяся  с  востока  на
запад на несколько дней пути. Добравшись  до  нее,  Конан  разыскал  руины
старой башни, торчавшие подобно изломанным зубам на  плоской,  выровненной
человеческими руками вершине холма - знак, о котором рассказывал Рагар. От
этой разрушенной древней  твердыни,  сложенной  неведомо  кем  и  неведомо
когда, путь его лежал прямо  на  север.  По  утверждению  аргосца,  Конану
теперь предстояло идти день за днем, словно убегая от солнца - так,  чтобы
его лучи светили в затылок. Если он не собьется с дороги, не  высохнет  от
жажды, не умрет от голода или змеиного укуса, не станет  жертвой  внезапно
налетевшего самума, не канет в зыбучих песках - словом,  если  он  вынесет
все эти тяготы и мучения,  то  рано  или  поздно  увидит  вздымающуюся  на
горизонте горную цепь, будто бы подпирающую небеса, а перед ней - огромный
потухший вулкан с пологими коническими склонами и иззубренной вершиной. Он
будет серо-коричневым, угрюмым и бесплодным - таким же, как  раскинувшийся
за ним хребет; однако у самого подножья внимательный  глаз  заметит  яркую
полоску зелени, словно нанесенную исполинской кистью на  скальный  выступ.
Там - вода, деревья и травы; там - спасение от зноя, отдых  после  долгого
пути; там - обитель наставника, и добравшийся до нее будет жить.
     Конан давно вызубрил наизусть все эти приметы и, разбив под  курганом
свой последний лагерь в степи, уже не прикидывал про себя,  велик  ли  сад
Учителя и с какого расстояния можно его разглядеть. Уставившись  бездумным
взглядом в костер, он сидел, обхватив колени; в пламени  плясали  огненные
саламандры, пытаясь прогнать ночной мрак,  мохнатая  лошадка  похрустывала
травой, еле слышно журчал ручеек - последний источник воды  по  дороге  на
север. Темное небо нависало над его стоянкой, и звезды, горевшие в вышине,
казались искрами костра, улетевшими в безбрежную даль,  в  таинственное  и
непостижимое  пространство,  в  котором  властвовали  боги.  Благостные  и
злобные, ревнивые и безразличные, все они владели могуществом и  силой,  в
сравнении с коими  человек  не  значил  ничего.  Даже  властелин  огромной
державы, повелитель тысяч и тысяч!  Тем  более,  нищий  странник,  одиноко
бредущий в бескрайней степи...
     На миг острое ощущение собственного ничтожества охватило  киммерийца.
"Ты зрелый муж, но не свершил еще ничего великого..." - сказал ему  Рагар,
и это было правдой. В  юности  он  жаждал  благ,  которые  могло  принести
богатство - женщин, вина, хорошей одежды, драгоценного оружия, всего,  что
продавалось и покупалось за золото... Что ж, немало золота  прошло  с  тех
пор через его руки! Немало женщин делили с ним  постель,  немало  отличных
клинков обломал он о вражеские щиты!  Вино,  еда,  резвые  кони,  шелковые
плащи, увесистые кошельки - все это было, и все это он не сумел  удержать,
ибо полагался лишь на свою силу, храбрость и варварское хитроумие. Но силе
его  противостояла  еще  большая  сила,   храбрости   -   многочисленность
противников, а  природному  хитроумию  -  изощренное  коварство  и  тайные
искусства, в которых он был несведущ.
     Да, он побеждал! Он сражался не только  с  людьми,  но  и  с  жуткими
тварями, явившимися с потусторонних Серых Равнин  или  посланных  Сетом  в
наказание  миру!  Нередко  под  его  рукой  сбивалась  сотня-другая  лихих
молодцов,  и  он  на  время  превращался  в  князя,  капитана  или  вождя,
властителя горных перевалов, степного простора или морских дорог... Он вел
своих людей вперед, рубил и резал, захватывал крепости или  корабли,  брал
добычу!
     Но побеждал ли? На деле все его победы оборачивались поражениями, ибо
в конечном счете не приносили ни богатства, ни устойчивого  положения,  ни
власти...
     Власть!
     Он вкусил  этот  яд  в  полной  мере,  командуя  отрядами  наемников,
разбойничьими шайками или разгульной неистовой пиратской вольницей. Но  то
была малая власть - власть, позволявшая ограбить  караван  или  купеческое
судно, взять на щит небольшой  городок,  уничтожить  соперничающую  банду.
Однако он уже догадывался, что в этом мире власть  решала  все;  она  была
важней богатства, грубой силы и хитрости, важнее острых копий и закаленных
клинков. Правда, требовались  и  сила,  и  хитрость,  и  богатство,  чтобы
захватить власть - _н_а_с_т_о_я_щ_у_ю_ власть, позволявшую владычествовать
над душами людскими, над странами  и  городами,  над  богатыми  землями...
Воистину, достичь такой власти - великое деяние!
     Но для великого деяния  нужна  была  и  великая  Сила.  Возможно,  со
временем он обнаружил бы ее в себе самом, в  собственной  своей  душе,  но
сейчас ему казалось, что проще получить ее из рук  наставника,  обучавшего
достойных Искусству Убивать. Это мастерство также являлось великим  -  ибо
как еще проявляется истинная сила? Сила, в его  варварском  представлении,
была нерасторжимо связана с убийством, выражавшим телесную и духовную мощь
наиболее отчетливо и ярко. В хайборийском  мире  убивали  все:  солдаты  и
разбойники - сталью, камнем и бронзой, властители - клинками своих воинов,
маги - тайным чародейством, более страшным,  чем  разящее  железо.  Убитый
всегда был неправ, победитель же получал все - и богатство, и славу. Таков
был  порядок  вещей,  и  оставалось  лишь  гадать,  то  ли  его  установил
пресветлый Митра, то ли сам великий бог - как и все его союзники и враги -
подчинялся этому древнему распорядку. В конце концов, каким бы могуществом
он не обладал, и у него, похоже, не хватало сил тягаться со смертью...
     Вздрогнув, Конан передвинулся поближе к костру - несмотря на  палящий
дневной жар, ночи в степи были холодными. Пламя, быстро пожиравшее  тонкие
ветви кустарника и пучки сухой травы, металось перед ним, вытягивая  вверх
то жаркий рыжий язык, то колеблющийся трезубец; оно было жгучим, опасным -
и все бессильным против твердости камня и обманчивой мягкости песка. Не то
что молнии, которые умел исторгать Рагар!
     И не только он. Теперь киммериец  припомнил  еще  одно  имя,  скрытое
давностью лет, припорошенное пылью  времени...  Фарал!  Странник  в  сером
плаще, который встретился ему на берегах Вилайета то ли тринадцать, то  ли
пятнадцать лет назад... Правда, молнии его были нацелены не в  камень,  но
сраженный ими человек казался крепче гранитной скалы! Теперь, спустя  годы
и годы, Конан понимал, что почтенный Неджес из Шандарата, вполне возможно,
являлся не самым могучим чародеем - из тех, что  встречались  ему  в  иных
странах и в иные времена. Но с этим стигийцем его связывала память юности,
представление об ужасе и бессилии, испытанным едва ли не впервые...  Такое
не  забывается!  Лишь   дремлет   до   поры,   готовое   вспыхнуть   ярким
воспоминанием, жгучим, как пламя костра...
     Фарал убил колдуна огненной  стрелой,  беззвучно  вылетевшей  из  его
ладони...  А  Рагар  смог  усмирить  разбушевавшихся  подземных   богов...
Конечно, он и сам погиб, но разве можно сравнивать мощь тех, кто  способен
залить лавой целый остров, с жалким чародейством стигийца Неджеса!  Разные
силы, разный и результат... Фарал  раздавил  черного  мага  словно  крысу,
одним небрежным ударом - и остался жив; Рагар сражался с грозными демонами
вулканов,  и  погиб...  Но  он  сумел  загнать  их  обратно   в   огненную
преисподнюю!
     Между Фаралом и Рагаром маячила еще чья-то невысокая ладная  фигурка,
чье-то лицо с  веселой  улыбкой  на  пухловатых  губах.  Долгая  дорога  и
раздумья в одиночестве просветляют память,  и  Конану  уже  не  надо  было
напрягаться: он знал, кто пожаловал к нему в гости.
     Малыш! Бритунец, Маленький Брат!
     Этот, по-видимому, не владел таинственной Силой Митры, но был на диво
сообразительным. Сейчас он казался киммерийцу не  слабее  двух  остальных;
там, где  Фарал  с  Рагаром  добивались  своего  колдовством,  малыш  брал
ловкостью и редкостным хитроумием. К тому же, он превосходно владел мечом!
     Впрочем, все трое обращались с  оружием  так,  словно  клинки  еще  в
детстве приросли к их ладоням. Сейчас, будучи в зрелых  годах,  Конан  мог
оценить их мастерство, равного коему ему не  доводилось  видеть.  Да,  эта
троица смогла бы шутя разметать отряд немедийских меченосцев или  полсотни
телохранителей императора Турана!
     Киммерийца, однако, не столь  прельщало  это  неподражаемое  воинское
искусство, как сокрушительное могущество  молний  Митры.  Удастся  ли  ему
овладеть огненной стихией, частицей  божественной  силы,  которой  Великий
Податель Жизни делился с избранными? Да и  захочет  ли  наставник  обучить
сему?
     Ум варвара, практичный и здравый, расчислил все наперед,  подсказывая
цель, к которой  стоило  стремиться.  Конечно,  телесная  мощь,  ловкость,
неутомимость и совершенное владение оружием давали власть - ту, которой он
обладал уже не  раз,  власть  над  десятками  или  сотнями  людей,  власть
капитана, предводителя,  мелкого  вождя.  Но  молнии!  Таинственная  Сила,
нисходившая с  небес,  с  помощью  которой  можно  было  дробить  скалы  и
расправляться с черными колдунами! Да  и  не  только  с  ними  -  с  целым
воинством, если на то пошло!
     Подобное сказочное могущество делало доступной  уже  иную  власть,  к
коей он стремился в последние годы. Он мог сокрушить  любого  из  смертных
владык, забраться на любой трон! Зингары  или  Заморы,  Аргоса  или  Шема,
Немедии или Офира... Даже великого Турана или великой Аквилонии!
     Обеты... Да, Конан помнил об этой клятве, про которую  толковали  все
три Ученика - аквилонец Фарал, аргосец Рагар и  этот  малыш  из  Бритунии.
Наставник требует, чтобы овладевший Великим Искусством применял его только
при обороне либо уничтожая Зло... Но что есть Зло? Жестокий правитель, вне
всякого сомнения! Таких правителей вокруг  имелось  немало,  и  Конан  был
готов сменить любого. Каждого, кто обладал властью  над  десятком  богатых
городов, плодородными землями, замками и сильным войском!
     Кроме того, клятвы и обеты  его  не  пугали.  Слова  всегда  остаются
словами, и даже имя бога, как бы скрепляющее обещание, всего  лишь  слово,
не более того. Боги же, по большей части, невнимательны  к  мелочам;  даже
сам человек  значит  для  них  не  слишком  много  -  что  уж  говорить  о
произнесенных им обетах! Возможно, они имеют значение для магов и  жрецов,
но никак уж не для воинов! Деяния воина можно трактовать и так, и этак,  в
зависимости от ситуации и обстоятельств - тем более, воина-победителя... К
примеру, - думал Конан, сидя у костра в пустынной степи, - что произойдет,
если он, завладев Аргосом  или  Шемом,  двинется  с  армией  в  стигийские
пределы и разорит дотла страну проклятых колдунов? С  одной  стороны,  это
будет нападением; с другой - он  уничтожит  гнусных  поклонников  Сета  во
славу пресветлого Митры! Разве Податель Жизни покарает его за это?  Сочтет
учиненную им резню нарушением клятвы? Очень и очень сомнительно...  Ибо  в
одном боги похожи на людей: каждый из них алчет низвержения соперника.
     Кстати, ни Фарал, ни Маленький Брат ничего не ведали о каре,  которой
Митра подвергал провинившегося. Кара  существовала,  но  какой  она  была,
никто не знал - в том  числе  и  Рагар,  от  которого  киммерийцу  удалось
почерпнуть  большую  часть  сведений.  Рагар  однажды  проговорился,   что
конкретный вид божеского наказания  совсем  не  интересует  Учеников;  они
соблюдали клятвы не из страха перед Митрой, а из любви к нему.  Видно,  по
этой причине никто и никогда не был наказан, ибо обет принимался от  всего
сердца и нарушение его означало для Ученика  духовную  смерть  -  то  есть
такую участь, которая была страшней любой божественной кары.
     Конан не верил в эти бредни; он твердо знал, что за каждый  проступок
полагается совершенно определенное воздаяние.  Так,  конокрадов  в  Туране
разрывали  лошадьми,  грабителей  в  Немедии   вешали,   а   в   Аквилонии
четвертовали,  аргосские  власти  казнили   пиратов   путем   милосердного
усекновения головы, а в Шеме их сажали на кол.  Если  Митра  не  соизволил
объявить наказание отступнику, то, вероятней  всего,  такового  просто  не
существовало,  и  Великий  поступил  с  истинно  божественной   мудростью,
припугнув на всякий случай и кончив этим дело. Но даже если бы Он и  хотел
покарать, то откуда станет ему известно о проступке?  И  как  Он  выдернет
провинившегося из огромного человеческого муравейника, расплодившегося Его
попущением на земле?
     Такие мысли крутились в голове у  Конана  на  всем  длинном  пути  от
Аргоса до этого кургана с  разрушенной  башней,  торчавшего  в  гирканской
степи  в  одиннадцати  конных  переходах  от  Дамаста.  И  чем  дольше  он
раздумывал на подобные темы, тем больше уверялся,  что  может  не  бояться
карающей руки  пресветлого  бога.  Другое  дело,  если  сам  наставник  не
пожелает учить его Великому Искусству...  Тут  ему  оставалось  полагаться
только на свой дар убеждения или удачу.


     Три луны назад  Конан,  вернувшись  с  далекого  острова  в  Западном
океане, покинул "Громовую Стрелу" у аргосского  побережья,  неподалеку  от
Мессантии. Обратная  дорога  к  материку  оказалась  небесприбыльной:  ему
удалось взять пару купцов. У одного трюм  был  набит  винными  бочками,  и
киммериец его отпустил, пополнив лишь свои запасы спиртного; второй вез  в
Стигию шелка, жемчуг и дорогие изделия из бронзы  и  серебра,  по  каковой
причине  сначала  попытался  скрыться,   а   затем   оказал   ожесточенное
сопротивление. Конан  со  своими  людьми  вырезал  всех,  а  затем,  когда
драгоценный груз оказался на  борту  "Стрелы",  велел  поджечь  купеческий
барк.
     Пиратскую галеру, вместе  с  большей  частью  добычи,  он  оставил  в
наследство косоглазому  Сандаре.  Новому  капитану  досталась  все,  кроме
строптивицы Каллы, чем он был изрядно  огорчен;  но  в  Мессантии  нашлось
столько свободных красоток, что Сандара, добравшись туда, через  день  уже
не вспоминал о стигийке.
     Конан же полагал, что девушка, оставшись на Кардале, избавила его  от
множества хлопот. Возможно, ей  не  захотелось  бы  становиться  подружкой
Сандары,  и  она  пожелала  б  сопровождать   прежнего   возлюбленного   в
странствиях... Что бы он тогда делал? Попутчики - а тем более попутчицы  -
Конану были не нужны; он твердо  решил  добраться  до  Учителя  и  освоить
чудодейственные искусства, дававшие власть и над холодной  сталью,  и  над
огненными молниями. Ему предстоял долгий путь на восток, и Калла тут  была
лишней обузой. Действительно, что бы он  стал  с  ней  делать?  Разве  что
продал в хорошие руки на невольничьем рынке в Офире или Шеме...
     Итак, он отправился в дорогу один, с туго набитым кошельком у пояса и
мечами Рагара за спиной.  Клинки  он  почитал  главным  своим  богатством,
памятуя многозначительные слова аргосца -  мол,  это  не  простое  оружие;
правда, пока что их загадочные свойства оставались для  Конана  тайной  за
семью печатями. Купив в Мессантии доброго скакуна, он  переправился  через
Хорот и пересек Аргос  с  запада  на  восток,  не  слишком  отклоняясь  от
побережья. Ему пришлось обогнуть зону густых и непроходимых  лесов  -  тех
самых, под чьим прикрытием в свое время пряталась "Громовая Стрела"; затем
он преодолел границу между Аргосом и Шемом, и через пару дней добрался  до
Асгалуна, крупного шемского порта. Тут он пополнил запасы  провианта,  дал
передохнуть коню, а затем отправился через Эрук  в  Замбулу,  находившуюся
уже на туранской территории. Город этот, как и окружавшие его пустыни, был
киммерийцу отлично знаком; когда-то, лет десять назад, ему уже  доводилось
странствовать в здешних краях. Возможно, он сумел бы разыскать и  кое-кого
из давних знакомых, но, по здравом размышлении,  решил  этого  не  делать.
Испаране, его прежней возлюбленной  из  Замбулы,  было  уже  под  сорок  -
слишком почтенный возраст для женщины, по мнению Конана;  и  наверняка  ее
уже окружала целая куча детей.
     Оставив Замбулу позади, он поскакал к Самарре, а оттуда - в  Аграпур,
славную столицу Илдиза Туранского, где ему  некогда  довелось  командовать
отрядом наемников. Здесь киммериец  тоже  не  стал  задерживаться;  продав
своего жеребца, он сел на один из  кораблей,  ходивших  в  Хаббу,  богатый
торговый город на восточном побережье Вилайета, пересек  морские  просторы
и, после некоторых приключений, добрался до Дамаста, где украл коня.  Этот
самый мохнатый конек и пофыркивал  сейчас  неподалеку,  выискивая  скудные
пучки травы.
     Путешествие оказалось долгим и не всегда удачным. В  Мессантии,  если
говорить начистоту, Конана опознали, и ему пришлось срочно уносить ноги  -
за голову Амры, грозы побережья, была назначена очень  приличная  награда.
Переправляться через широченный Хорот пришлось ночью, в  грозу,  и  только
удачливость киммерийца да выносливость коня  позволили  успешно  завершить
это непростое дело. За  Конаном  гнались  и  на  южном  берегу  реки;  ему
пришлось скакать день и ночь, пока  жеребец  окончательно  не  изнемог.  К
счастью, отряд аргосских стрелков изрядно растянулся, и киммериец, устроив
засаду, перебил пять или шесть человек - наиболее  ретивых,  мчавшихся  за
ним по пятам. Остальные, видно,  решили,  что  собственные  головы  дороже
самой щедрой награды, и оставили Конана в покое.
     В Асгалуне Амру тоже знали слишком хорошо, и там могла повториться та
же история, что в Мессантии. Поэтому, явившись под вечер в  шемский  порт,
киммериец отправился к некоему перекупщику краденого, с которым был знаком
еще с давних времен. Этот  пронырливый  смуглый  шемит  оказал  ему  самое
горячее гостеприимство - то ли  устрашившись  конановых  мечей,  то  ли  в
надежде на дальнейшее сотрудничество. Гость не  стал  его  разочаровывать,
сообщив, что прибыл для переговоров насчет продажи крупной  партии  шелка,
захваченной  совсем  недавно  на   стигийском   корабле   (что   полностью
соответствовало  действительности).  Шемит  и  огромный  варвар  с   жаром
торговались три дня; за это время жеребец отдохнул  и  отъелся,  а  Конан,
используя связи хозяина, раздобыл необходимые припасы. Наконец они ударили
по рукам, и киммериец покинул свое убежище, клятвенно  пообещав  доставить
драгоценный груз в самом ближайшем будущем. По дороге на Эрук  он  хохотал
во все горло, представляя, как его компаньон будет тщетно ждать  обещанные
шелка.
     Добравшись до Эрука - вернее, до его южной  окраины,  где  находилось
множество постоялых дворов и кабаков - Конан на радостях напился.  У  него
хватало и золота, и серебра,  и  тут,  неподалеку  от  знакомых  мест,  от
пустыни, куда можно было при случае улизнуть, киммериец чувствовал себя  в
безопасности. Как оказалось,  зря;  очнувшись  на  следующее  утро,  Конан
обнаружил массу пропаж. Конь, по счастью, остался цел, но кошель, дорожные
мешки и, главное - драгоценные клинки, дар Рагара! - исчезли.
     Потребовав кувшин пива, киммериец осушил его единым духом  и  получше
пригляделся к физиономии кабатчика:  она  выглядела  весьма  плутовской  и
подозрительной. Не говоря ни слова, он  вывел  и  оседлал  жеребца;  затем
пустился в разговоры с  хозяином.  Как  тот  утверждал,  достойный  рыцарь
пропил вчера все - и деньги, и оружие, и теплый плащ, и  запасную  одежду.
Остался лишь конь - наверняка для того, чтобы ограбленный рыцарь побыстрее
убрался с глаз долой.
     Выслушав живописную историю своих вчерашних похождений, Конан вскочил
в седло; затем, наклонившись и  протянув  руку,  дружески  коснулся  плеча
кабатчика. Через мгновение этот хитроумный муж  уже  лежал  перед  ним  на
лошадиной шее, дрыгая ногами и отчаянно вопя. Дождавшись паузы,  киммериец
сообщил ему, что отправляется в бесплодную пустыню - без оружия, без еды и
прочих  запасов;  так  что  кабатчику  придется  сыграть  роль  провианта.
Возможно, достойный рыцарь не  станет  есть  его  сам,  а  использует  как
приманку для шакалов; их мясо все же  не  столь  омерзительно,  как  тощая
плоть ублюдка, обирающего своих постояльцев.
     Кабатчик запросил пощады, ибо огромная рука рыцаря сжимала его шею  с
такой чудовищной силой, что глаза у  плута  полезли  на  лоб.  Засуетились
слуги; словно по волшебству, откуда-то возникли дорожные тюки  гостя,  его
превосходные мечи, объемистый мех с пивом, свиной окорок, каравай хлеба  и
даже слегка отощавший кошель. Разобравшись со  своим  добром,  Конан  явил
милость: отъехав от окраин Эрука подальше, сбросил кабатчика в придорожную
пыль. Скорее всего, мерзавец сломал себе ребра, что славного рыцаря совсем
не обеспокоило;  пришпорив  коня,  он  скрылся  в  песках,  в  направлении
туранской границы.
     В  Замбуле,  Самарре  и  Аграпуре  с  путником  не  случилось  ничего
примечательного - возможно потому, что в сих местах, где ему доводилось  и
разбойничать, и служить в войске, Конан держался поосторожнее.  Во  всяком
случае, он больше не сорил деньгами, а, прибыв утром в туранскую столицу и
сбыв жеребца на базаре, вечером уже покачивался на палубе пузатого  барка.
Стояла самая середина лета, море было тихим и спокойным, как пруд;  слабый
ветерок надувал паруса, и корабль неторопливо полз  на  восток,  к  Хаббе,
влача в своих трюмах расписную посуду и  сукна,  амфоры  с  вином  и  кипы
хлопка,  бронзовые  котлы  и  бухты  пеньковых  канатов,  грубое  парусное
полотно, седла, кожаные ремни, сапоги и расшитые бисером туфли.  Не  самый
пустяковый товар, но и не очень  дорогой;  однако  вилайетские  пираты  не
брезговали и таким. Памятуя про это, Конан  спал  вполглаза  и  все  время
держал оружие под рукой. Ему случалось разбойничать и в  этих  водах,  но,
случись лихим молодцам наскочить на купеческий барк, вряд ли они  вспомнят
былого сотоварища. Во всяком случае, не раньше,  чем  он  уложит  половину
этих ублюдков, думал Конан, ухмыляясь про себя.
     Против ожидания,  путешествие  прошло  спокойно,  хотя  пару  раз  на
горизонте угрожающе вырастали мачты с прямыми парусами и хищные  вытянутые
корпуса пиратских галер. При виде их капитан неизменно приказывал  поднять
повыше  флаг  с  каким-то  странным  вензелем,  напоминавшим  осьминога  с
растопыренными щупальцами, после чего  галеры  прекращали  погоню.  Конан,
наморщив лоб, припомнил значение этого сигнала:  мол,  добровольный  налог
морскому братству уплачен.
     Прошло четыре или пять дней,  и  он  сошел  на  берег  в  Хаббе,  где
пришлось задержаться подольше. Об этом  городе  киммериец  не  знал  почти
ничего - а если б  и  знал,  вряд  ли  поостерегся.  Ничто  не  предвещало
опасности;  вместе  с  группой  туранских  купцов  он  сошел  на  берег  и
отправился  в  ближайший  трактир,   чтобы   отпраздновать   благополучное
прибытие. Он выпил сравнительно немного, если учитывать его огромный  рост
и  чудовищную  жажду  -  может  быть,  парочку-другую  кувшинов   крепкого
золотистого вина - и мирно отправился на покой в отведенную  ему  комнату.
Проснулся же Конан в цепях.
     Местный  чиновник,  опасливо   поглядывая   на   огромного   варвара,
окруженного толпой стражников, зачитал приговор. Киммериец так и не понял,
что вменялось ему в вину: не то  он  кого-то  пришиб  во  время  вчерашней
гулянки, не то его серебро сочли  поддельным.  Повод,  без  сомнения,  был
надуманным и зряшным, но кара показалась ему более чем суровой: рабство  и
гладиаторские казармы.
     Там ему, наконец, растолковали суть дела. Кровавые  потехи  на  арене
являлись любимым зрелищем  хаббатейской  аристократии,  а  Гхор  Кирланда,
местный правитель, буквально коллекционировал отменных  бойцов,  выписывая
их из ближних и дальних стран.  Наемные  воины  его  не  интересовали;  он
предпочитал покупать пленников, захваченных тут и там во время пограничных
стычек или набегов,  стравливая  их  то  друг  с  другом,  то  с  крупными
хищниками, которых отлавливали в окрестностях либо  привозили  из  Вендии.
Жизнь большинства гладиаторов оказывалась недолгой и исчислялась днями, но
попадались и редкостные силачи,  выдерживавшие  два-три  месяца,  а  то  и
полгода почти непрерывных боев.
     Последним таким приобретением Гхора  Кирланды  был  некий  Сигвар  из
Асгарда,  гигант-асир,  заросший  огненной  бородой  до  самых   глаз.   С
неизменным успехом действуя секирой и боевым молотом, он  дробил  кости  и
черепа противников, отделял головы от  шей,  выпускал  кишки  и  перерезал
глотки. Гхор уже отчаялся найти ему равного противника - и тут подвернулся
Конан.
     Киммериец так никогда и не узнал, кому он обязан этим пленением -  то
ли своим спутникам, лукавым туранским купцам, желавшим добиться милости  у
местного властелина, то ли хаббатейскому трактирщику, у  коего  отмечалось
благополучное завершение плавания, то ли  кому-то  из  его  гостей,  среди
которых наверняка скрывались лазутчики Гхора Кирланды. Как бы то ни  было,
Конана сочли достойным скрестить оружие с асиром; его напоили, заковали  в
цепи и осудили.
     Он провел в неволе дней  двадцать  -  сперва  в  крохотной  одиночной
камере, затем в более просторном помещении, разделенном железной  решеткой
на две половины. Все эти клетушки, в  которых  держали  рабов-гладиаторов,
находились в подвалах большого амфитеатра, и в каждой  под  потолком  было
прорублено оконце, тоже забранное решеткой  -  чтобы  бойцы  могли  видеть
происходившее на арене. В Хаббе не практиковались тренировки  и  никто  не
собирался  обучать  пленников  фехтовальному  искусству  -  да  это  и  не
требовалось, ибо сюда попадали только настоящие воины, опытные  и  отлично
владевшие оружием. День за днем они глядели на ристалище, на будущих своих
противников, сошедшихся в кровавой схватке, потом сами поднимались  наверх
из мрачных  казематов,  вступали  в  песчаный  круг,  обнесенный  высокими
стенами, сражались и умирали. Конан не умер; за время сидения  в  одиночке
он убил восьмерых, завоевав репутацию сильнейшего бойца. Он не отказывался
сражаться, только, выходя на арену, каждый раз требовал  свои  собственные
мечи, хранившиеся, вместе  с  прочим  оружием,  в  арсенале  гладиаторских
казарм.
     Убедившись в мастерстве пленника, стражи перевели его в новую камеру,
ту самую, что была разделена решеткой на две половины.  В  том  заключался
глубокий смысл: соседом Конана стал асир Сигвар,  и  два  соперника  могли
теперь рычать один на другого днем и ночью, распаляя ненависть и наливаясь
злобой. Их не собирались стравливать сразу; неприязни полагалось  созреть,
чтобы грядущий бой превратился  в  бескомпромиссную  демонстрацию  силы  и
звериной жестокости. Пока же каждый из фаворитов мог следить в окошко, как
бьется его будущий противник, и гневно реветь, стискивая громадные кулаки.
Кроме того, они швыряли друг в друга фекалиями и обглоданными  костями  да
обменивались ругательствами: Сигвар поносил киммерийцев и  Крома,  называя
его кастратом, Конан осыпал проклятьями рыжих  псов-асов  и  глумился  над
Имиром, Иггом и прочими богами северян.
     Однако мало-помалу скука и тоска пленения  заставили  их  вступить  в
более содержательные беседы; оба  были  в  одинаковых  годах,  оба  немало
поскитались по свету, оба уважали только  силу  и  крепкий  кулак.  Вскоре
выяснилось, что ни тот, ни другой не относятся к числу простофиль, готовых
пачкать арену своей или чужой кровью на  потеху  хаббатейским  нобилям;  к
хаббатейцам оба питали самую жгучую неприязнь.  Когда  это  стало  ясно  и
киммерийцу, и асиру, они перешли к совместным действиям:  ночью  разогнули
железные прутья, сломали решетку на окне и выбрались  наружу.  Им  удалось
вышибить дверь в арсенал  и  расправиться  с  охраной;  затем  последовали
бегство, погоня, отчаянная схватка в степи - и  гора  трупов  хаббатейских
стражей, под которой задохнулся Сигвар. Конан ушел; и в сем  виделось  ему
божественное провидение, сохранившее жизнь тому  из  беглецов,  кто  яснее
представлял свои цели.


     Очнувшись, киммериец потряс головой, прогоняя тягостные воспоминания.
Что жалеть о Сигваре! Славный был боец, и в славе отправился в Валгаллу: с
оружием в руках, перебив тьму врагов, как и положено доблестному воину!
     Мысли его перескочили на другое; потянувшись  к  своим  мечам,  Конан
обнажил их и стал разглядывать, как делал уже не раз. На голубоватой стали
не было ни щербинки, ни зазубринки - удивительно, если вспомнить,  сколько
этим клинкам пришлось  поработать  в  Хаббе!  В  отблесках  костра  металл
холодно поблескивал, и киммерийцу казалось, что он держит на  коленях  две
застывшие струи чистейшей влаги, чудесным образом отделившиеся от  горного
водопада. Нежно приласкав  их  загрубелой  ладонью,  он  бросил  взгляд  в
темноту и прислушался.
     Степь была тиха и спокойна; сухие ветки потрескивали в  огне,  хрупал
травой гирканский конек, где-то в  ночи  резко  вскрикивала  птица.  Конан
полуобернулся, поднял голову. Курган с руинами башни - пятно мрака на фоне
звездного неба -  нависал  над  ним  подобно  окаменевшей  морской  волне,
влекущей в  бесконечность  обломки  разбитого  бурей  корабля.  Ему  вдруг
вспомнилось, что вечером, когда солнце  еще  не  село,  он  не  удосужился
осмотреть древние развалины; костер и ужин казались важнее.  Впрочем,  что
шарить среди древних камней? Наверняка там  не  было  ничего  интересного;
один птичий помет да мышиные норы.
     Тогда, на равнине  под  Хаббой,  завалив  труп  Сигвара  камнями,  он
отправился на восход солнца и вскоре был уже далеко от  проклятого  города
Гхора Кирланды. Он был  неплохо  экипирован;  у  порубленных  хаббатейских
воинов нашлись и фляги с вином, и пища, и теплые плащи, и  даже  кое-какие
деньги - Конан методично вывернул все  кошели,  не  побрезговав  и  медью.
Жаль, что лошади их разбежались во время драки, напуганные запахом крови и
воплями сражавшихся... Без лошади  в  степи  тяжело...  особенно  на  этой
беспредельной гирканской равнине, что протянулась на долгие месяцы пути от
берегов Вилайета до джунглей Кхитая...
     Тем не менее, он добрел до Дамаста,  где  удалось  украсть  коня.  Не
такого хорошего, как тот, что пронес его от Мессантии до Аграпура, но  все
же...  Эти  мохнатые  гирканские  лошадки,  неказистые  на  вид,  были  на
удивление выносливы и...
     Конь тревожно заржал, и мысли Конана прервались.
     Спустя мгновение он был на ногах и напряженно всматривался в темноту,
сжимая свои клинки. Его скакун явно что-то почуял; хрупанье  прекратилось,
словно лошадка, насторожившись, озирала темную  степь.  Волки?  Нет...  За
последние дни он ни разу не видел волков;  да  и  что  им  делать  в  этой
скудной пустыне, где обитают лишь змеи да ящерицы?
     Конан  отступил  от  костра,  погрузившись  в  полумрак;  кто  бы  ни
выслеживал его - зверь, человек или злой демон - не стоило  находиться  на
свету. Он озирался,  прислушивался,  нюхал  воздух,  но  не  мог  заметить
ничего; равнодушная молчаливая  тьма  сгущалась  вокруг,  обволакивая  его
темным плащом. На миг он подумал, что стоило бы подняться наверх, к руинам
башни, где остатки стен послужили бы  неплохой  защитой,  если  нападающих
окажется слишком много... Но бросить  коня!..  Нет,  это  невозможно!  Без
лошади, тащившей  бурдюки  с  водой,  шансы  добраться  до  Учителя  почти
равнялись нулю...
     Вдруг какой-то силуэт мелькнул на границе света и тьмы, и  киммериец,
невольно содрогнувшись, шагнул дальше в тень. Эта фигура казалась смутной,
словно бы сотканной из тумана, из осенней вечерней мглы;  она  парила  над
землей, приближаясь  со  стороны  кургана.  Значит,  в  развалинах  кто-то
прятался? Кто? Заблудившийся путник? Призрак? Дух, не нашедший  дороги  на
Серые Равнины?
     Нет, не призрак... Фигура существа, безмолвно скользившего к  костру,
становилась все более плотной, материальной, и Конан, впиваясь взглядом  в
ее неясные очертания, внезапно понял, что перед ним женщина. Гибкий  стан,
длинное полупрозрачное платье, темные  волосы,  разметавшиеся  по  плечам,
пунцовые губы, белый мрамор щек... Настоящая красавица!  И  выглядит  так,
словно шагнула в эту дикую степь прямо из гаремных садов Аграпура!
     Конь снова испуганно заржал, но Конан, уже  не  обращая  внимания  на
скакуна, направился к костру. Женщина застыла перед ним,  опустив  руки  с
тонкими изящными  пальцами;  ее  одежды  просвечивали  почти  насквозь,  и
киммериец видел стройные  округлые  бедра,  призывно  темнеющий  меж  ними
треугольник лона и две совершенные чаши с алыми бутонами сосков.  Странно,
она манила и, в то же время, отталкивала его...  Но  притяжение  оказалось
сильнее, и Конан, положив мечи рядом с дорожным мешком, спросил:
     - Кто ты?
     - Инилли...
     Словно птица прощебетала в ответ.
     - Где твой дом?
     Она небрежно повела рукой куда-то за спину, не то показывая на  холм,
не то имея в виду север. Но эта красавица не походила на северных  женщин,
светловолосых и сероглазых; разглядывая ее лицо, Конан все больше  терялся
в догадках, ибо подобных ей раньше  не  встречал.  Южанки  были  смуглы  и
подвижны - в крови их  кипело  солнце;  среди  северянок,  зрачки  которых
отливали льдом или серой хмуростью неба, редко встречались темноволосые, с
черными глазами. И ни у тех, ни у других не было пунцовых  припухлых  губ,
ярких, словно лепестки розы!
     - Что ты здесь делаешь? - спросил Конан, не отводя  взгляда  от  лица
женщины.
     Снова неопределенный жест рукой. Внезапно киммериец почувствовал, что
спрашивает не о том; никакого значения не имело, откуда она, как очутилась
в дикой степи, что делает здесь ночной порой. Инилли! Имя ее  звучало  как
птичий вскрик. Инилли! Ее глаза притягивали, не отпускали... Конан  шагнул
вперед. Ближе... еще ближе...
     - Чего ты хочешь? - Голос его звучал  хрипло,  словно  надсадный  рык
боевого рожка.
     - Согрей меня...
     - Хочешь вина?
     - Нет. Согрей меня...
     -  Тогда  подсаживайся  ближе  к  костру,  -  киммериец   кивнул   на
расстеленный плащ.
     Инилли опустилась на колени. Край ее длинного полупрозрачного одеяния
взметнулся, обнажив бедро - такое же беломраморное, как кожа  рук  и  шеи.
Повернув голову, она следила, как Конан расстегивает пояс.
     Стащив затем  сапоги,  он  присел  рядом  с  женщиной,  жадно  вдыхая
исходивший от нее горьковатый аромат. Этот запах туманил сознание.
     - Ну, согрелась?
     - Нет... - Черные зрачки расширились, замерцали, как две звезды.
     - Но ты же сидишь у самого огня!
     - Огонь меня не греет... Мне нужно другое тепло...
     Придвинувшись ближе, Конан  коснулся  ее  бедра.  Оно  было  упругим,
нежным - и холодным, как лед. Его ладонь двинулась выше, задирая невесомую
ткань.
     - Да, я вижу, ты совсем замерзла! - Теперь он  гладил  живот  Инилли,
прислушиваясь к ее участившемуся дыханию. Или то  клокотал  воздух  в  его
собственном горле?
     - Согрей меня...
     - Ты не знаешь других слов?
     - Согрей меня...
     - Согрею... Клянусь Кромом, никто не согреет тебя лучше по эту  и  по
ту сторону Вилайета! - Конан потянул через голову тунику.
     Теперь в глазах Инилли горело  настоящее  пламя.  Ее  пунцовый  ротик
приоткрылся, влажным  перламутром  блеснули  мелкие  ровные  зубки,  соски
отвердели под жадными пальцами киммерийца. Наклонившись, он  впился  в  ее
губы, чувствуя, как язык женщины змеиным жалом скользнул в рот,  защекотал
небо.  Запах,  исходивший  от  нее,  стал  сильнее,   обволакивая   Конана
горьковато-сладким ароматным коконом,  заставляя  позабыть  про  темную  и
дикую степь, про завтрашний переход по пустыне, про цель  его  странствий,
про Учителя, живущего на  склоне  древнего  вулкана...  Все  это  казалось
сейчас неважным и неглавным; нежные груди Инилли прижимались к мускулистой
груди Конана, и тело женщины начало теплеть. Или ему это лишь почудилось?
     Он оторвался от ее губ. Гирканский конек ржал, бил  копытом  в  сухую
землю; Конан  не  слышал  его.  Сейчас  весь  мир  затмили  черные  глаза,
огромные, как  ночное  небо;  и,  как  звезды  в  небесах,  в  них  начали
посверкивать алые искорки - видимо, отблески костра.
     - Ну, теперь стало теплей? - спросил киммериец.
     - Да.
     Она  впервые  улыбнулась  -  довольная,  как  кошка,  приступившая  к
трапезе. И зубки у нее были как у кошки: ровные, но  с  чуть  выступающими
заостренными клычками. Конан положил огромные ладони ей на грудь,  сдавил,
вглядываясь в бездны черных зрачков.
     - Так хорошо?
     - О-ох! Хорошо... хорошо... - проворковала женщина; пальцы ее впились
в плечи огромного варвара. - Хорошо... но будет еще лучше... еще  жарче...
еще слаще...
     Повинуясь слабому толчку ее рук, Конан опрокинулся на  спину.  Теперь
Инилли нависала над ним, изогнувшись дугой;  губы  ее  что-то  шептали  и,
сквозь горячечный дурман желания, к разуму киммерийца пробились слова:
     - Ты, герой... ты, огромный, сильный, прошедший  через  горы,  сквозь
степи и леса... ты, победитель, убийца, владыка над людьми... ты, жаждущий
власти и славы... забудь обо всем... забудь... останься здесь, со мной,  в
моих объятиях... здесь, навсегда... останься, чтобы согреть меня... излить
свою мощь... свою кровь... кровь... кровь...
     Ее пунцовые губы тянулись к шее огромного варвара, туда,  где  билась
голубоватая жилка; клычки, еще мгновение назад совсем крохотные,  внезапно
стали расти, увеличиваться,  нарушая  гармонию  прекрасного  лица;  зрачки
вспыхнули алым. Но Конан не  замечал  ничего.  Ладони  киммерийца  ласкали
нежную кожу Инилли, медленно скользя по упоительному изгибу спины вниз,  к
бедрам; глаза его были полузакрыты, дыхание с  шумом  рвалось  из  могучей
груди, на лбу выступила испарина. Он жаждал эту женщину; он желал ее  так,
как ни одну красавицу в мире;  он  был  готов  остаться  с  ней  навсегда,
согревать ее, любить, делиться своей кровью...
     Ее клыки неторопливо, по-хозяйски  коснулись  горла  Конана.  Она  не
спешила;  жаркая  трепещущая  добыча  была  тут,  рядом,  обещая   двойное
наслаждение: блаженство соития и вкус  свежей  крови.  Сосать  солоноватую
теплую жидкость, ощущая, как  содрогается  в  оргазме,  бьется  и  слабеет
могучее тело... как покидает его жизнь... как холодеет плоть... Что  могло
быть прекраснее! Только чувство насыщения и сонный покой, сладкая дремота,
томительная расслабленность членов, терпеливое ожидание новой жертвы...
     Звон!
     Яростный звон  обрушился  на  Конана.  Серебряные  колокола  гремели,
грохотали, раздирая небеса тревожными раскатами; казалось, мир превратился
в  один  гигантский  ледник,  в  чудовищный  кристалл  хрусталя,  тут   же
разбившийся  на  мириады  осколков,  с  гулом  и  перезвоном  рухнувших  в
неведомую бездну. В этих звуках слышался и лязг стали, мерный топот  копыт
атакующей конницы, звонкие трели боевых горнов, свист  рассекающих  воздух
стрел... Очнувшись, киммериец оттолкнул ведьму  и  сел,  удерживая  ее  на
расстоянии вытянутой руки. Его ладонь лежала на горле Инилли.
     Суккуб! Теперь он ясно видел клыки, выступавшие  меж  кроваво-красных
губ, скрюченные,  словно  когти,  пальцы,  багровые  отсветы  в  глазах...
Суккуб, проклятая тварь! Кровопийца, потаскуха! Едва  не  зачаровала  его!
Если б не этот звон...
     Он быстро оглянулся. Звенели его клинки; сейчас их  мелодия  казалась
едва  слышной,  но  все  еще  различимой.  Непонятно,  что  порождало  эти
тревожные  протяжные  звуки  -  оба  стальных   лезвия   были   совершенно
неподвижны, только голубоватые сполохи ритмично пробегали  от  рукоятей  к
остриям.
     Повернувшись к суккубу, Конан слегка стиснул  пальцы,  с  мстительным
наслаждением ощущая пронизавшую ведьму дрожь.
     - Ну что, так хорошо? - с усмешкой спросил он.
     - Глу-пе-ец... - прохрипела Инилли, и  киммериец  ослабил  хватку.  -
Глупец... Ты  отказываешься  от  дара  счастливой  смерти?  Безболезненной
прекрасной смерти в моих объятиях?
     -  Я  предпочитаю  счастливую  жизнь.  Прекрасную  жизнь  и   объятия
настоящих женщин, а не ночного вампира.
     Пальцы варвара снова  начали  сжиматься,  и  ведьма,  широко  разинув
клыкастую пасть, простонала:
     - От-пус-ти! Глу-пе-ец! От-пус-ти!
     - Нет! Ты же просила, чтоб я тебя погрел, так? И помнишь, что я  тебе
ответил?
     - От-пус-ти! Жал-кий... жал-кий... ку-сок... мя-са... Пи-ща...
     - Я поклялся Кромом, что никто не согреет тебя лучше по эту и  по  ту
сторону Вилайета! - на губах Конана играла жестокая ухмылка. - Кром -  это
мой бог, милашка, и я не хочу его обманывать... Тебе  будет  жарко,  очень
жарко!
     Он встал, одним движением огромной руки свернул шею суккубу и  бросил
обмякшее тело в костер.  Некоторое  время  он  всматривался  в  призрачную
плоть, что корчилась и таяла в огне, затем его глаза обратились  к  мечам,
по-прежнему лежавшим на  дорожном  мешке.  Клинки  больше  не  звенели,  и
сполохи тоже погасли.



                              15. НАСТАВНИК

     Тянулись дни, томительные, как неволя в гладиаторской казарме  Хаббы;
взмахом черных крыл отлетали ночи. Конан то брел по пескам, по бесконечным
пологим барханам и каменистым осыпям, то проваливался в сон, мучительный и
неглубокий, не приносивший ни отдыха, ни облегчения. Ему виделись кошмары:
огненное  жерло  кардальского   вулкана,   гигантские   чешуйчатые   гады,
выползающие  из-под  з