Альберт Шпеер. Воспоминания.
перевод с нем. - ?
?
                         Предисловие
     "Теперь Вы, наверное, мемуары пишете?" - спросил один из
первых американцев,  которых я встретил  в  мае  1945  г.  во
Фленсбурге. С  тех  пор  прошло  24 года6 из которых 21 год я
провел в тюремном одиночестве. Долгие годы. И вот мои мемуары
готовы. Я стремился изобразить прошлое таким, каким я его ви-
дел. Кому-то оно  покажется  искаженным,  кто-то  найдет  мою
перспективу неправильной.  Это может соответствовать действи-
тельности, а может и нет: я описал то, что я пережил так, как
я это вижу сегодн.  При этом я старался не уходить от прошло-
го. Моим намерением было не обходить молчанием ни слепоту, ни
ужасы тех лет.  Те,  кто участвовал во всем этом,  будут меня
критиковать, но это неизбежно. Я хотел быть искренним.
     Эти воспоминания  должны показать некоторые из тех пред-
посылок, которые почти неизбежно вели к  катастрофам,  сопро-
вождавшим конец того времени,  раскрыть последствия единолич-
ной и бесконтрольной власти и охарактеризовать личность этого
человека. На  суде  в Нюрнберге я сказал:  "Если бы у Гитлера
были друзья, я был бы его другом. Я обязан ему вдохновением и
славой моей молодости так же, как позднее ужасом и виной".
     В образе Гитлера,  каким он был по отношению  ко  мне  и
другим, можно  уловить некоторые симпатичные черты. Вознекнет
также впечатление человека, во многих отношениях одаренного и
самоотверженного. Но  чем дольше я писал,  тем больше я чувс-
твовал, что речь шла при этом о поверхностных качествах.
     Потому что  таким впечатлениям противостоит незабываемый
урок: Нюрнбергский процесс.  Я никогда не забуду один фотодо-
кумент, изображающий еврейскую семью,  идущую на смерть: муж-
чина со своей женой и своими детьми на пути к  смерти.  Он  и
сегодня стоит у меня перед глазами.
     В Нюрнберге меня приговорили к  двадцати  годам  тюрьмы.
Приговор военного трибунала, как бы несовершенно ни изобража-
ли историю,  попытался сформулировать вину. Наказание, всегда
мало пригодное  для  измерения  исторической ответственности,
положило конец моему гражданскому существованию.  А та фотог-
рафия лишила мою жизнь основы. Она оказалась долговечнее при-
говора.
                                  Альберт Шпеер
     11 января 1969 г.
                        Первая часть
                           Глава 1
                      Среда и молодость
     Мои предки   были  швабами  или  происходили  из  бедных
крестьян Вестервальда,  они происходили также  из  Силезии  и
Вестфалии. В большинстве своем они были ничем не примечатель-
ными людьми.  За одним  исключением:  им  был  наследственный
рейхсмаршалл 1<  > граф Фридрих Фердинанд цу Паппенгейм (1702
- 1793),  который с моей незамужней прародительницей  Хумелин
произвел на свет восьмерых сыновей.  По всей вероятности, его
не очень-то заботила их судьба.
     Спустя три поколения мой дед Герман Хоммель, сын бедного
шварцвальдского лесника, в конце своей жизни стал единоличным
владельцем крупнейшего  в  Германии торгового дома,  ведущего
торговлю станками, и фабрики, производящей инструменты.  Нес-
мотря на  свое  богатство,  он жил скромно,  был добр к своим
подчиненным. Он не только был прилежен,  но и владел  искусс-
твом заставлять  других самостоятельно работать на себя:  за-
думчивый шварцвальдец,  который мог часами сидеть на скамейке
в лесу, не проронив ни слова.
     В то же самое время другой мой дед, Бертольд Шпеер, стал
в Дортмунде  состоятельным архитектором,  он создал многочис-
ленные постройки в господствовавшем тогда стиле  классицизма.
Хотя он умер рано, средств, оставшихся после него, хватило на
то, чтобы дать образование его четырем сыновьям. Дедам помог-
ла в их подъеме начавшаяся во второй половине 19 века индуст-
риализация. Но она не помогла многим, начинавшим в лучших ус-
ловиях. Рано   поседевшая  мать  моего  отца  в  моей  юности
вызывала у меня скорее чувство благоговения,  чем любви.  Она
была серьезная женщина,  придерживавшаяся простых взглядов на
жизнь, энергичная и упорная. Она царила в своем окружении.
     В воскресенье, 19 марта 1905 г., в полдень я появился на
свет в Мангейме.  Весенний гром заглушал, как мне часто расс-
казывала моя мать,  благовест расположенной неподалеку церкви
Христа. Мой отец, открыв в 1892 г. в возрасте 29 лет свое де-
ло, был одним из наиболее модных архитекторов Мангейма,  в то
время находящегося на подъеме баденского промышленного  горо-
да. Он уже успел создать себе крупное состояние к тому момен-
ту, когда в 1900 г. женился на дочери богатого коммерсанта из
Майнца.
     Характерный для крупной буржуазии стиль нашей квартиры в
одном из  его мангеймских домов соответствовал успеху и прес-
тижу моих родителей.  Большие чугунные ворота с коваными ара-
бесками распахивались вам навстречу: импозантный дом, во двор
которого могли въезжать автомобили. Они останавливались перед
лестницей, соответствовавшей  богато украшенному дому.  Впро-
чем, мы, дети - два моих брата и я - должны были пользоваться
задней лестницей. Она была темная, крутая и узкая и безо вся-
ких затей завершалась задним коридором.  И все же детям  было
нечего делать на фешенебельной, устланной ковром лестнице.
     Наш детский мир находился в  задних  комнатах  от  наших
спален до похожей на зал кухни.  Мимо нее можно было пройти в
парадную часть 14-комнатной квартиры.  Из обставленного  гол-
ландской мебелью  зала с бутафорским камином из ценного дель-
фтского кафеля гостей проводили в большую комнату с французс-
кой мебелью и драпировками в стиле ампир.  Особенно прочно, и
сегодня физически ощутимо врезались мне в  память  сверкающие
хрустальные люстры со множеством свечей,  а также зимний сад,
дизайн которого мой отец купил на всемирной выставке в Париже
в 1900 г.: с индийской мебелью с богатой резьбой,  занавесями
с ручной вышивкой и покрытым ковром диваном, с пальмами и эк-
зотическими растениями,  пробуждающий мечты о таинственно-да-
леком мире.  Здесь мои родители завтракали и здесь отец делал
нам, детям, бутерброды с ветчиной со своей вестфальской роди-
ны. Воспоминания о прилегающей гостиной,  правда,  стерлись в
памяти, но  облицованная деревянными панелями в неоготическом
стиле столовая сохранила свое очарование.  За стол могли  од-
новременно сесть  более  двадцати человек.  Здесь праздновали
мои крестины, здесь и сегодня проходят наши семейные торжест-
ва.
     Моя мать ревностно и упоенно следила за  тем,  чтобы  мы
входили в  число лучших семей мангеймского общества.  Со всей
определенностью можно сказать,  что было не больше,  но и  не
меньше 20-30  домов в этом городе,  позволявших себе подобные
расходы. Для представительности держали многочисленную  прис-
лугу. Помимо по понятным причинам любимой нами,  детьми,  ку-
харки, у моих родителей  служили  также  "кухонная  девушка",
горничная, часто лакей и всегда шофер,  а также для присмотра
за нами гувернантка.  Девушки носили  белые  наколки,  черные
платья и  белые фартуки,  лакей - фиолетовую ливрею с позоло-
ченными пуговицами; самым великолепным был шофер.
     Мои родители  всеми  силами  стремились обеспечить своим
детям прекрасную и беззаботную юность. Но осуществлению этого
желания противостояли  богатство  и  престижные  соображения,
светские обязанности, большое хозяйство, гувернантка и слуги.
Я и сегодня еще ощущаю искусственность и дискомфорт этого ми-
ра. Кроме того, у меня часто кружилась голова, иногда я падал
в обморок. Гейдельбергский профессор, которому меня показали,
поставил диагноз: вегетососудистая дистония. Этот недуг озна-
чал существенную  нагрузку  на психику и рано поставил меня в
зависимость от внешних обстоятельств. Я страдал тем более от-
того, что  мои  товарищи по играм и оба моих брата были физи-
чески крепче, и я чувствовал, что уступаю им. Они сами неред-
ко давали мне это почувствовать.
     Какой-либо недостаток  часто  пробуждает  компенсирующие
силы. Во всяком случае,  эти трудности привели к тому,  что я
научился гибче приспасабливаться к окружению  мальчика.  Если
позднее я  проявил  упорство  и ловкость в отношении противо-
действующих мне обстоятельств и людей,  то это, по всей види-
мости, не  в последнюю очередь связано с моей тогдашней физи-
ческой слабостью.
     Когда наша   гувернантка-француженка   выводила  нас  на
прогулку, мы,  в соответствии с нашим общественным  статусом,
должны были нарядно одеваться.  Конечно, нам запрещали играть
в городских парках или, тем более, на улице. Поэтому наше по-
ле игры  находилось  у нас во дворе - ненамного большем,  чем
несколько наших комнат взятых вместе - ограниченном и зажатом
между задворками  многоэтажных  доходных домов.  В этом дворе
росли два-три чахнущих без воздуха платана,  была увитая плю-
щом стена, туфовые блоки в углу изображали грот. Толстый слой
копоти уже с весны покрывал деревья и листья,  и все  осталь-
ное, к чему мы только могли притронуться,  способно было лишь
превратить нас в совершенно неблагородных  грязных  городских
детей. До того, как я пошел в школу, я больше всего любил иг-
рать с Фридой,  дочерью нашего домоправителя Альмендингера. Я
любил бывать у нее в скромной, темной квартире в полуподвале.
Атмосфера скудной непритязательности и сплоченность живущей в
тесноте семьи странным образом притягивали меня.
     Я начал учиться в привилегированной частной школе, в ко-
торой детям  из лучших семей нашего промышленного города пре-
подавали чтение и письмо.  Мне,  всеми оберегаемому  ребенку,
особенно тяжело было в первые месяцы учения в реальном учили-
ще оказаться среди озорных  сверстников.  Мой  друг  Квенцер,
впрочем, скоро научил меня всяким глупостям, подбил меня так-
же на то,  чтобы купить на мои  карманные  деньги  футбольный
мяч. Плебейский  поступок,  вызвавший  бурю негодования дома;
тем более,  что Квенцер происходил из небогатой семьи.  В это
время, по-видимому,  впервые проявилась моя склонность к ста-
тистическому учету фактов:  я переписывал  все  замечания  из
классного журнала  в мой "Календарь школьника "Феникс" и каж-
дый месяц подсчитывал,  что получил больше  всего  замечаний.
Конечно, я отказался бы от этой затеи,  если бы у меня самого
не было шансов иногда возглавлять этот список.
     Архитектурная мастерская  моего  отца  примыкала к нашей
квартире. Здесь рисовали большие планшеты с эскизами перспек-
тивы для застройщиков;  всякого рода чертежи возникали на си-
неватой кальке,  запах которой и сегодня все еще  связан  для
меня с воспоминаниями об этой мастерской. Постройки моего от-
ца создавались под влиянием неоренессанса,  он  "перепрыгнул"
через югендстиль.  Позднее образцом для него стал Людвиг Гоф-
ман, влиятельный берлинский советник по делам градостроитель-
ства со своим спокойным классицизмом.
     В этой мастерской на двадцатом году жизни я создам в ка-
честве подарка  отцу  ко  дню  рождения  мой первый "шедевр":
чертеж своего рода "часов жизни" в обильно  украшенном  зави-
тушками корпусе,  поддерживаемом коринфскими колоннами и лихо
закрученными волютами.  Я употребил для этого все цвета туши,
какие только мог.  При поддержке служащих мастерской возникло
произведение, явно обнаруживавшее склонность к эпохе позднего
ампира.
     Помимо фаэтона у моих родителей до 1914 г.  был лимузин,
которым пользовались зимой и для поездок по городу. Эти маши-
ны стояли в центре моих технических мечтаний.  С началом вой-
ны, чтобы поберечь покрышки,  их пришлось поставить на козлы,
но если поладить с шофером,  то можно было сесть в гараже  за
руль: это  были  первые  ощущения технической лихорадки в том
пока едва технизированном мире.  Лишь когда я вынужден был  в
тюрьме Шпандау  в течение 20 лет как человек,  например,  XIX
века обходиться без радио, телевизора, телефона и автомобиля,
когда меня даже лишили возможности пользоваться выключателем,
мной овладевало похожее счастливое чувство,  когда спустя  10
лет мне разрешили работать с электрополотером.
     В 1915 г. я столкнулся с другим изобретением технической
революции этих лет.  Под Мангеймом помещался один из цеппели-
нов, предназначенный для воздушных налетов на Лондон.  Коман-
дир и  офицеры вскоре стали постоянными гостями в нашем доме.
Они пригласили двух моих братьев и меня осмотреть их  воздуш-
ный корабль; я, десятилетний, стоял перед техническим велика-
ном, карабкался в машинную гондолу, и далее - по таинственным
полутемным переходам внутри аэростата, в гондолу пилота. Ког-
да воздушный корабль к вечеру стартовал,  командир делал кра-
сивую петлю  над  нашим  домом,  а  офицеры махали из гондолы
простыней, взятой у нашей матери.  Ночами я со страхом предс-
тавлял себе,  что корабль может сгореть,  а наши друзья - по-
гибнуть.
     Моя фантазия была направлена на войну,  успехи и пораже-
ния на фронте, страдания солдат. По ночам иногда было слышно,
как далеко под Верденом с грохотом сшибались два железных ва-
ла. Из по-детски пламенного чувства солидарности я  часто  по
нескольку ночей  спал рядом с моей мягкой постелью на жестком
полу, потому что мне казалось,  что жесткая постель более со-
ответствует лишениям фронтовиков.
     Трудности с продовольствием и  "капустно-свекольная  зи-
ма" не миновали и нас.  У нас было богатство, но не было род-
ных и знакомых в деревне,  где снабжение было лучше.  Правда,
моя мать умела придумывать все новые и новые вариации на тему
капусты и свеклы,  но часто я бывал так голоден,  что тайно с
большим аппетитом  один  за другим поедал твердые как камень,
оставшиеся от мирного времени собачьи бисквиты,  пока не при-
канчивал весь пакет.  Воздушные налеты на Мангейм,  по сегод-
няшним представлениям довольно безобидные,  начали учащаться;
небольшая бомба попала в один из соседних домов;  начался но-
вый отрезок моей юности.
     Неподалеку от  Гейдельберга мы владели с 1905 г.  летним
домом, построенным на отвалах каменоломни, откуда, по слухам,
брали камень для строительства расположенного поблизости гей-
дельбергского замка.  За равниной поднимались гряды Оденваль-
да, тропы тянулись по склонам сквозь старые леса, сквозь про-
секи порой открывался  вид  на  долину  Неккара.  Здесь  были
покой, прекрасный сад, овощи, а также корова у соседей. Летом
1918 г. мы переехали.
     Состояние моего здоровья вскоре улучшилось. Каждый день,
будь то снег, гроза и дождь, я проделывал 45-минутный путь до
школы, последний его отрезок часто бегом.  Потому что велоси-
педов в то время после военных  экономических  трудностей  не
было.
     Дорога вела мимо клуба общества гребли. В 1919 г. я стал
его членом и в течение двух лет рулевым четверки и восьмерки.
Несмотря на мое еще хилое сложение я вскоре стал старательным
гребцом. В 16 лет я стал загребным юниорской четверки и вось-
мерки и участвовал в нескольких гонках. Впервые мной овладело
честолюбие. Оно  открыло во мне возможности,  о которых я сам
не подозревал.  Это была первая страсть моей  жизни.  Возмож-
ность задавать ритм всей команде привлекала меня еще сильнее,
чем шанс обратить на себя внимание и добиться  уважения  в  к
тому же очень небольшом мирке гребцов.
     Правда, мы в большинстве случаев проигрывали. Поскольку,
однако, речь  шла  о командном зачете,  меру собственной вины
определить было невозможно.  Напротив:  возникло чувство сов-
местных действий  и поражений.  Преимущество таких тренировок
заключалось также в принятии торжественного обещания  воздер-
жания. В то время я презирал тех моих соучеников, которые на-
ходили свои первые удовольствия в танцах, вине и сигаретах.
     По дороге в школу, в 17 лет, я познакомился с моей буду-
щей спутницей жизни.  Это подстегнуло мое усердие в  школьных
занятиях, потому что уже через год мы решили пожениться после
окончания моей учебы. Я уже несколько лет был хорошим матема-
тиком; но теперь улучшились и мои оценки по другим предметам,
и я стал одним из первых в классе.
     Наш учитель немецкого языка,  убежденный демократ, часто
читал нам вслух статьи из либеральной  "Франкфуртер Цайтунг".
Без этого  учителя  я провел бы свои школьные годы совершенно
вне сферы политики.  Дело в том,  что нас воспитывали в соот-
ветствии с буржуазной консервативной традицией и, несмотря на
революцию, мы считали что власть и  признанные  авторитеты  в
обществе -  от  бога.  Течения,  повсюду возникавшие в начале
двадцатых годов,  нас почти не коснулись.  Подавлялась  также
критика школьных порядков,  учебного материала и,  тем более,
начальства. От нас требовали безусловной веры в непререкаемый
авторитет школы.  Нам  даже не приходило в голову подвергнуть
сомнениям установившиеся в школе порядки, потому что в  школе
мы были подчинены диктату в известной степени абсолютной сис-
темы господства. Кроме того, не было таких предметов, как об-
ществоведение, стимулирующих способность к выработке самосто-
ятельных политических оценок.  На уроках немецкого языка даже
в выпускных  классах  писали  сочинения  только на литератур-
но-исторические темы,  просто-напросто ислючавшие размышления
об общественных проблемах.  Конечно,  такой аскетизм школьной
жизни не способствовал возникновению  политических  споров  в
школьном дворе или вне школы. Коренное отличие от сегодняшней
действительности заключалось также в невозможности поехать за
границу. Не было организации, которая позаботилась бы о моло-
дежи, даже если бы были деньги для поездки за границу. Я счи-
таю необходимым указать на эти недостатки, которые сделали то
поколение беззащитным перед быстро умножающимися в  то  время
техническими средствами воздействия на людей.
     Дома также не велись разговоры о политике.  Это было тем
более удивительно,  что мой отец с 1914 г. был убежденным ли-
бералом. Каждое утро он  с  нетерпением  ожидал  "Франкфуртер
Цайтунг", каждую  неделю  читал критические статьи в журналах
"Симплициссимус" и "Югенд".  Интеллектуально ему  близок  был
Фридрих Науман,  выступавший  за  социальные реформы в мощной
Германии. После 1923 г.  мой отец стал  сторонником  Куденго-
ва-Калерги и  ревностно отстаивал его идеи паневропеизма.  Он
определенно хотел бы поговорить со мной о политике, но я ско-
рее уклонялся от таких возможностей, и мой отец не настаивал.
Такое отсутствие политических интересов, правда, соответство-
вало поведению  усталой  и разочарованной в результате войны,
революции и инфляции молодежи;  однако,  одновременно это  не
позволяло мне  определить  политические  масштабы,  категории
суждения. Мне больше нравилось ходить в школу через парк гей-
дельбергского замка и там с шеффелевской террасы по нескольку
минут мечтательно рассматривать старый город и развалины зам-
ка. Эта  романтическая  склонность  к разрушенным крепостям и
кривым улочкам сохранилась у меня и вылилась  позднее  в  мою
страсть коллекционировать ландшафты, особенно гейдельбергских
романтиков. Иногда по пути к замку я встречал Штефана Георга,
преисполненного чувства  собственного  достоинства и имевшего
чрезвычайно гордый вид;  казалось, будто от него исходил свя-
той дух.  Так, наверное, выглядели великие миссионеры, потому
что он обладал каким-то магнетизмом.  Мой  старший  брат  был
старшеклассником, когда ему посчастливилось войти в ближайшее
окружение мастера.
     Меня сильнее  всего  привлекала музыка.  В Мангейме я до
1922 г.  слушал молодого Фуртвенглера и затем Эриха Клейбера.
В то время я находил Верди более впечатляющим, чем Вагнера, а
Пуччини был для меня "ужасен".  Напротив, мне очень нравилась
одна симфония  Римского-Корсакова,  и  Пятая симфония Малера,
хотя и казалась мне "довольно сложной,  но она  мне  понрави-
лась" (кавычки  автора).  Посетив берлинский Шаушпильхаус,  я
отметил, что Георг Кайзер - "самый  значительный  современный
драматург, в  произведениях  которого шла борьба вокруг поня-
тия, ценности и власти денег", а посмотрев ибсеновскую "Дикую
утку", я нашел,  что порядки в высшем обществе показались нам
смешными: эти персонажи "были комедийными". Ромен Роллан сво-
им романом "Жан Кристоф" усилил мое восхищение Бетховеном.< >
     Так что это было лишь  приступом  юношеского  нигилизма,
когда мне не нравилась кипучая общественная жизнь дома. Прод-
почтение, отдаваемое мной  авторам  с  социально-критическими
позициями, товарищам по обществу гребли или альпинизма, носи-
ло вполне оппозиционный характер.  Даже привязанность к прос-
той буржуазной  семье противоречила обычаю искать себе компа-
нию и будущую жену в  своей  касте  (в  замкнутом  социальном
слое, к  которому принадлежала твоя семья).  У меня даже воз-
никла стихийная симпатия к крайне левым,  хотя эта склонность
так и не оформилась во что-то осязаемое.  Я был невосприимчив
ко всякого рода политической деятельности:  на это  никак  не
повлиял мой национализм и то, что я, например, во время окку-
пации Рурской области в 1923 г.  волновался  из-за  бесчинств
оккупантов или грозящего угольного кризиса.
     К моему удивлению,  я написал лучшее в выпуске сочинение
на аттестат  зрелости.  Тем не менее я подумал про себя "Тебя
это вряд ли касается",  когда ректор школы в  своем  заключи-
тельном слове объявил нам,  абитуриентам,  что теперь для нас
"открыт путь к самым великим свершениям и почестям".
     Будучи лучшим  математиком  класса,  я  хотел продолжить
свои занятия этим предметом. Мой отец привел убедительные до-
воды против этого намерения,  и я не был бы математиком, зна-
комым с законами логики,  если бы не уступил ему. Ближе всего
после этого мне была профессия архитектора, оставившая столь-
ко впечатлений со времен моей юности.  Итак я,  к большой ра-
дости отца, решил стать архитектором, как он сам и его отец.
     В первом семестре я,  по финансовым соображениям, учился
в Техническом  институте по соседству в Карлеруэ,  потому что
инфляция буквально захлестывала.  Поэтому мне  каждую  неделю
приходилось предъявлять к оплате мой вексель, а в конце неде-
ли сказочная сумма превращалась в ничто. Из велосипедной экс-
курсии по  Шварцвальду  я  писал в середине сентября 1923 г.:
"Здесь очень дешево!  Ночь в гостинице - 400000 марок и  ужин
1800000. Молоко  (поллитра)  - 250000 марок".  Спустя полтора
месяца, незадолго до окончания  инфляции,  обед  в  гостинице
стоил 10-20 миллиардов,  а в студенческой столовой - 1 милли-
ард, что соответствовало 7 пфеннингам золотом. За билет в те-
атр я платил 300-400 миллионов.
     Моя семья вследствие этой финансовой катастрофы была вы-
нуждена в  конце  концов  продать  концерну  торговый  дом  и
фабрику моего покойного деда; продала за ничтожную часть нас-
тоящей стоимости,  но за "казначейское обязательство в долла-
рах". И вот, моя ежемесячная сумма составляла 16 долларов, на
которые я без забот прекрасно мог жить.
     Когда инфляция закончилась,  я весной 1924 г.  перешел в
Мюнхенский Технический  институт.  Хотя  я учился там до лета
1925 г., а Гитлер, после освобождения из тюрьмы, снова заявил
о себе весной 1925 г., я ничего из этого не воспринял. В сво-
их подробных письмах я писал лишь о своей работе  допоздна, о
нашей общей цели пожениться через 3-4 года.
     На каникулах моя будущая жена и я часто  бродили  с  еще
несколькими студентами в австрийских Альпах, мы шли от хижины
к хижине,  трудные подъемы создавали ощущение  того,  что  мы
действительно чего-то  добивались.  Подчас  я  с  характерным
упорством уговаривал моих спутников не прерывать начатый  по-
ход даже при самой плохой погоде,  несмотря на бурю,  ледяной
дождь и холод, хотя туман закрывал вершину.
     Часто с горных вершин мы видели темно-серый слой облаков
над далекой равниной.  Под нами жили по нашим понятиям  изму-
ченные люди, мы считали, что стоим высоко над ними. Молодые и
несколько высокомерные,  мы были убеждены в том,  что  только
порядочные люди любят горы: когда нам приходилось возвращать-
ся из своих заоблачных далей в нормальную  жизнь низменности,
я нередко поначалу бывал сбит с толку городской суетой.
     "Связь с природой" мы искали также, путешествуя на наших
складных байдарках.  В  то время путешествия такого рода были
еще в новинку; водоемы не заполнены как сегодня лодками любых
видов; в  тишине мы спускались по рекам,  а вечером разбивали
палатку в самых живописных местах.  Эти безмятежные путешест-
вия сообщали нам частицу того счастья, которое было самим со-
бой разумеющимся для наших предков.  Еще мой отец в  1885  г.
предпринял путешествие  пешком и на лошадях из Мюнхена в Неа-
поль и обратно.  Позднее,  когда он на своем автомобиле  смог
объехать всю Европу,  он считал, что это путешествие было са-
мым лучшим в его жизни.
     Многие представители  нашего  поколения искали этот кон-
такт с природой. При этом дело было не только в романтическом
протесте против буржуазной узости - мы бежали и от требований
все усложняющегося мира. Нами владело чувство, что окружающий
нас мир утратил равновесие - в природе же гор и долин рек все
еще чувствовалась гармония.  Чем более нетронутыми были горы,
чем более  уединенными долины,  тем более они нас привлекали.
Конечно, я не принадлежал ни к какому  молодежному  движению,
потому что их массовость разрушила бы это стремление к изоля-
ции, а я был скорее индивидуалистом.
     Осенью 1925 г.  я направился вместе с группой мюнхенских
студентов-архитекторов в Берлинский технический институт, на-
ходившийся в районе Шарлоттенбурга.  Я выбрал проектный семи-
нар профессора Пельцига,  но он ограничил число его  участни-
ков. Поскольку  я  не  очень  преуспел  в  черчении,  меня не
приняли. Я и без того сомневался,  что когда-нибудь стану хо-
рошим архитектором и этот приговор не стал для меня неожидан-
ностью. В следующем семестре в Берлин  пригласили  профессора
Генриха Тессенова, сторонника провинциально-ремесленного сти-
ля, сведшего свою архитектурную выразительность  к  минимуму:
"Решающим является  минимум пышности".  Я тут же написал моей
будущей жене:  "Мой новый профессор - самый значительный, са-
мый просвещенный человек из всех, кого я когда-либо встречал.
Я в полном восторге от него  и  работаю  с  большим  рвением.
Внешне он также лишен фантазии и сух, как и я, но несмотря на
это, в его постройках есть что-то глубоко пережитое.  Ум  его
ужасно остр.  Я постараюсь через год попасть в его мастерскую
и еще через год попытаюсь стать его ассистентом. Все это, ко-
нечно, слишком  уж оптимистично и показывает путь,  которым я
пойду в лучшем случае".  Уже через полгода после сдачи  моего
экзамена я  стал  его ассистентом.  В нем я нашел свой первый
катализатор - пока через семь лет его не сменил другой, более
мощный.
     Очень высоко я ценил и нашего преподавателя истории  ар-
хитектуры. Профессор Даниэль Кренкер, по происхождению эльза-
сец, не только увлекался археологией,  но и был эмоциональным
патриотом: когда  во  время  своей  лекции  он демонстрировал
Страссбургский собор,  он расплакался и вынужден был прервать
свою речь.  Я  делал  у него доклад по книге Альбрехта Хауйта
"Зодчество германцев".  Одновременно я писал моей будущей же-
не: "Немного смешения рас всегда хорошо. И если мы сейчас на-
ходимся на нисходящей ветви,  то это не потому, что мы - сме-
шанная раса.  Потому  что  таковой  мы  были  уже  во времена
Средневековья, когда в нас была еще внутренняя энергия  и  мы
расширяли свое  жизненное  пространство,  когда  мы вытеснили
славян из Пруссии или позднее пересадили европейскую культуру
на американскую почву.  Мы нисходим, потому что наши силы из-
расходованы; точно так же,  как это случилось  с  египтянами,
греками или римлянами. Здесь ничего нельзя изменить".
     Берлин двадцатых годов был фоном,  из которого я  черпал
вдохновение в  годы  моей  учебы.  Многочисленные театральные
постановки производили на меня очень сильное впечатление: ин-
сценировка "Сна  в  летнюю  ночь"  Макса Рейнгарда,  Элизабет
Бергнер в "Орлеанской деве" Шоу,  Палленберг  в  инсценировке
"Швейка" Пискагора.  Но меня захватывали и постановочные ревю
Шарелля с их ослепительным блеском.  Напротив, я тогда еще не
оценил вызывающий  шик Сесиля Б.  де Милля.  Я не подозревал,
что через десять лет я в этом отношении переплюну эту  кинош-
ную архитектуру.  Я еще находил эти фильмы "довольно безвкус-
ными на американский лад".
     Однако все впечатления тускнели от бедности и безработи-
цы. "Закат Европы" Шпенглера убедил  меня,  что  мы  живем  в
период упадка, имеющего сходство с позднеримской эпохой: инф-
ляция, упадок нравов,  беспомощность империи.  Эссе  "Прусса-
чество и социализм" восхитило меня презрением к роскоши и ую-
ту. Здесь сошлись уроки Шпенглера  и  Тессенова.  Однако  мой
учитель, в отличие от Шпенглера, сохранял надежду на будущее.
В ироническом тоне он выступил  против  "культа  героя"  того
времени. "Может быть,  нас окружают сплошные непонятные дейс-
твительно "величайшие герои, которые в своем высочайшем хоте-
нии и умении вполне вправе отмахиваться даже от самых ужасных
вещей, как от незначимых побочных явлений, и смеяться над ни-
ми. Может  быть,  прежде  чем вновь смогут расцвести города и
ремесла, должен пойти дождь из серы,  может быть, для их пос-
леднего расцвета  нужны  народы,  прошедшие  через  все круги
ада" < >
     Летом 1927 г.,  после 9 семестров учебы, я выдержал дип-
ломный экзамен.  Следующей весной я в свои 23 года стал одним
из самых молодых ассистентов института. Когда в последний год
войны устроили благотворительный базар,  гадалка  предсказала
мне: "Ты рано познаешь славу и рано уйдешь на покой".  Вот уж
у меня были основания подумать об этом  предсказании,  потому
что я  довольно  точно  мог бы предположить,  что я,  если бы
только захотел, когда-нибудь, как и мой учитель, стал бы пре-
подавать в Техническом институте.
     Это место ассистента сделало возможной мою  женитьбу.  В
свадебное путешествие мы отправились не в Италию,  а по уеди-
ненным мекленбургским озерам с поросшими лесом  берегами.  Мы
взяли с  собой байдарки и палатку.  Наши лодки мы спустили на
воду в Шпандау, в нескольких сотнях метров от тюрьмы, в кото-
рой мне суждено было провести двадцать лет моей жизни.
                           Глава 2
                    Профессия и призвание
     В 1928 г. я чуть было не стал государственным и придвор-
ным архитектором. Аманулла, повелитель афганцев, хотел рефор-
мировать свою страну; для этого он пожелал пригласить молодых
немецких техников.  Йозеф Брикс, профессор градо- и дорожного
строительства, составил группу. Я должен был ехать в качестве
градостроителя, архитектора и,  кроме того, преподавателя ар-
хитектуры в одном техническом учебном заведении,  которое со-
бирались открыть в Кабуле.  Моя жена вместе со мной проштуди-
ровала все книги об этой изолированной стране,  какие  только
удалось достать;  мы размышляли, как из простых построек соз-
дать национальный стиль  и,  рассматривая  девственные  горы,
строили планы,  как мы будем ходить на лыжах. Были предложены
выгодные условия контракта;  но едва только все стало  совсем
определенным, короля  с большими почестями принял Гинденбург,
как афганцы устроили  государственный  переворот  и  сбросили
своего правителя.
     И все же меня утешала перспектива  продолжить  работу  у
Тессенова. Я и раньше колебался, а тут уж просто обрадовался,
что вследствие падения Амануллы мне не нужно принимать  реше-
ние. Семинар  занимал  у меня только три дня в неделю;  кроме
того, было пять месяцев студенческих каникул. Тем не менее, я
получал за  это 300 рейхсмарок;  это примерно соответствовало
сегодняшним 800 маркам. Тессенов не читал лекции, а исправлял
в большой  аудитории  работы своих чуть ли не пятидесяти сту-
дентов. Его можно было видеть примерно 4-6  часов  в  неделю,
все остальное время студенты должны были довольствоваться мо-
ими консультациями и исправлениями.
     Особенно напряженно  я работал в первые месяцы. Студенты
сначала были критически настроены по отношению ко мне и  ста-
рались подловить  меня  на  некомпетентности или обнаружить у
меня какую-либо слабинку.  Лишь постепенно ушла  моя  робость
новичка. Однако  заказы на строительство,  которые я надеялся
выполнить в щедро отпущенное мне свободное время, не поступа-
ли. Наверное,  я  слишком  уж моложаво выглядел,  кроме того,
строительная деятельность находилась в упадке вследствие эко-
номической депрессии. Исключением стал заказ на строительство
гейдельбергского дома родителей моей жены.  Это была неприме-
чательная постройка,  за  которой  последовали  еще несколько
творений того же рода:  два пристроенных к виллам на  Ваннзее
гаража и перепланировка берлинского общежития службы по обме-
ну кадрами высших учебных заведений.
     В 1930  г.  мы на своих двух байдарках поплыли от петель
Дуная вниз по течению до Вены. Когда мы вернулись, 14 сентяб-
ря состоялись  выборы в рейхстаг,  оставшиеся у меня в памяти
только потому,  что их результат чрезвычайно взволновал моего
отца. НСДАП  получила  107  мандатов  и  внезапно оказалась в
центре политических дебатов.  Непредвиденный успех на выборах
пробудил в моем отце самые мрачные опасения, связанные прежде
всего с социалистическими тенденциями в НСДАП;  он  ведь  уже
был обеспокоен силой социал-демократов и коммунистов.
     Наш технический институт тем временем стал гнездом наци-
онал-социализма. В  то  время  как  небольшая  группа студен-
тов-коммунистов сконцентрировалась  в   семинаре   профессора
Пельцига, национал-социалисты  собирались  у Тессенова,  хотя
сам он был и оставался открытым врагом гитлеризма.  И все  же
были невысказанные  и нечаянные переллели между его учением и
идеологией национал-социалистов.  Конечно, Тессенов не созна-
вал, что они есть.  Без сомнения,  он пришел бы в негодование
при мысли о родстве между его представлениями и  национал-со-
циалистическими взглядами.
     Тессенов среди прочего учил:  "Стиль выходит из  народа.
Само собой разумеется,  что родину любят. Интернационализм не
может дать никакой истинной культуры.  Она выходит только  из
материнского лона народа. 1 < >
     Гитлер также отвергал интернационализацию искусства, его
соратники видели  в  родной почве корни обновления.  Тессенов
осуждал большие  города,  противопоставляя  им   крестьянские
представления: "Большой город - ужасная вещь. Большой город -
это хаос старого и нового. Большой город - это борьба, жесто-
кая борьба.  Все  уютное следует оставить за его пределами...
Там, где городское встречается  с  крестьянами,  крестьянство
гибнет. Жаль, что нельзя иметь крестьянский менталитет". Точ-
но таким же образом Гитлер выступил против морального  разло-
жения в больших городах,  предостерегал против вреда, которым
цивилизация угрожает биологической субстанции народа,  и про-
черкивал важность   сохранения   здорового  крестьянства  как
стержня государства.
     Гитлер умел инстинктивно схватывать подобные направления
общественного сознания своего времени, частично еще неосязае-
мые и  находящиеся в диффузном состоянии,  формулировать их и
использовать в своих целях.
     На консультациях студенты-национал-социалисты часто втя-
гивали меня в политические дискуссии.  Конечно, мнения Тессе-
нова вызывали  страстные споры.  Слабые аргументы,  которые я
пытался почерпнуть из политического словаря моего  отца,  они
без труда опровергали с диалектической искушенностью.
     Студенческая молодежь того времени  искала  свои  идеалы
преимущественно в лагере экстремистов,  и гитлеровская партия
как раз и обратилась к идеализму этого  мятущегося поколения.
А разве Тессенов не подстегивал их фанатизм?  Примерно в 1931
г. он высказался следующим образом:  "По всей видимости, дол-
жен будет  появиться  кто-то  с совсем примитивным сознанием.
Мышление наших современников стало слишклм уж сложным.  Необ-
разованный человек,  какой-нибудь  крестьянин  гораздо  легче
смог бы решить все проблемы, именно потому, что он еще не ис-
порчен. Он  также  нашел  бы в себе силы для реализации своих
простых идей. 2 < > Нам казалось, это беглое замечание приме-
нимо к Гитлеру.
     В это время Гитлер выступал на берлинской "Заячьей  пус-
тоши" перед студентами Берлинского университета и Техническо-
го института.  Мои студенты потащили  меня,  правда,  еще  не
убежденного, но колеблющегося,  с собой,  и я пошел.  Грязные
стены, узкие проходы и неухоженные интерьеры производили впе-
чатление бедности;  обычно  здесь  проходили рабочие пирушки.
Зал был переполнен.  Казалось,  будто почти все  студенчество
Берлина хотело видеть и слышать этого человека,  которому его
сторонники приписывали столько замечательного, а противники -
так много плохого. Многочисленная профессура сидела на почет-
ных местах в центре лишенных каких-либо украшений подмостков;
ее присутствие,  собственно,  только и придавало общественное
значение этому мероприятию.  Нашей группе тоже  удалось  про-
биться на хорошие места на трибуне недалеко от оратора.
     Гитлер появился,  приветствуемый многочисленными сторон-
никами из числа студентов.  Уже сам по себе этот восторг про-
извел на меня большое впечатление.  Но и его выступление было
для меня неожиданностью.  На плакатах и карикатурах его изоб-
ражали в гимнастерке с портупеей,  с нарукавной  повязкой  со
свастикой и с диковатой челкой. Здесь же он появился в хорошо
сидящем синем костюме, он старался продемонстрировать хорошие
буржуавзные манеры,  все  подчеркивало  впечатление  разумной
сдержанности. Позднее я узнал, что он отлично умел - осознан-
но или интуитивно - приспосабливаться к своему окружению.
     Всеми силами,  чуть ли не выражая свое недовольство,  он
пытался  положить конец продолжавшимся несколько минут оваци-
ям.  То,  как он затем тихим голосом, медленно и как-то робко
начал  даже не речь,  а своего рода исторический доклад,  по-
действовало на меня завораживающе,  тем более, что это проти-
воречило  всем  моим ожиданиям,  основывающимся на пропаганде
его противников.  Я ожидал увидеть истеричного демагога, виз-
жащего,  жестикулирующего фанатика в военной форме. Даже бур-
ные аплодисменты не смогли сбить его со спокойно-наставитель-
ного тона.
     Казалось, что он раскованно и откровенно  делился  своей
озабоченностью относительно будущего. Его иронию смягчал юмор
уверенного в себе человека,  его южно-немецкий шарм вызывал у
меня ностальгию,  немыслимо, чтобы холодному пруссаку удалось
бы поймать меня в свои сети.  Первоначальная робость  Гитлера
вскоре исчезла;  теперь он уже повысил тон,  заговорил внуши-
тельнее и с большой силой  убеждения.  Это  впечатление  было
намного глубже, чем сама речь, от которой у меня в памяти ос-
талось немного.
     Сверх того,    меня   захватил   прямо-таки   физический
ощущаемый восторг,  вызываемый  каждой  фразой  оратора.  Это
чувство развеяло в прах все скептические предубеждения.  Про-
тивники не выступили. Отсюда возникло, по крайней мере на ка-
кое-то время,  ложное ощущение единодушия.  Под конец Гитлер,
казалось,  говорил уже не для того, чтобы убеждать, гораздо в
большей степени он казался человеком, уверенным в том, что он
выражает ожидания публики,  превратившейся  в  единую  массу.
Так, как если бы речь шла о простейшем деле в мире - привести
в состояние покорности и повести за собой студентов  и  часть
преподавателей  двух  крупнейших  учебных заведений Германии.
Притом в этот вечер он еще не был абсолютным повелителем, за-
щищенным от всякой критики,  напротив, он был открыт нападкам
со всех сторон.
     Некоторые любят обсудить за стаканом пива события волну-
ющего вечера; конечно, и мои студенты попытались побудить ме-
ня к  тому же.  Однако мне было необходимо привести в порядок
свои мысли и чувства,  преодолеть обладевшее мной замешатель-
ство, мне нужно было побыть одному.  Взбудораженный,  я уехал
на своем маленьком автомобиле в ночь,  остановился в сосновом
лесу, раскинувшемуся на холмах, и долго бродил там.
     Вот, казалось мне,  надежда, вот новые идеалы, новое по-
нимание, новые  задачи.  Даже  мрачные предсказания Шпенглера
казались опровергнутыми,  зато его пророчество о грядущем ис-
ператоре - исполнившимся.  Опасность коммунизма, который, ка-
залось, неуклонно приближался к власти,  можно было, как убе-
дил нас Гитлер,  обуздать,  и,  наконец,  вместо непроглядной
безработицы мог даже  быть  экономический  подъем.  Еврейский
вопрос он  едва  упомянул.  Однако подобные замечания меня не
беспокоили, хотя я и не был антисемитом, а напротив, в школь-
ные и студенческие годы имел друзей-евреев.
     Через несколько недель после этой столь важной  для меня
речи мои  друзья взяли меня с собой на митинг во дворце спор-
та, выступал гауляйтер Берлина Геббельс.  Как отличалась  эта
речь от  речи  Гитлера:  много хорошо составленных отточенных
фраз; безумствующая толпа, которую вели ко все более фанатич-
ным выражениям восторга и ненависти,  ведьмин котел спущенных
с цепи страстей,  какие я до сих пор видел только  ночами  во
время шестидневных  гонок.  Это противоречило моему естеству,
положительное влияние Гитлера на меня померкло,  если не  ис-
чезло совсем.
     Дворец спорта опустел,  люди спокойно уходили  по  Потс-
дамской улице. Речь Геббельса укрепила их самосознание, и они
вызывающе занимали всю проезжую часть,  блокируя движение ав-
томобилей и  трамвая.  Полиция вначале отнеслась к этому спо-
койно, может быть,  она также не хотела раздражать толпу.  Но
на боковых  улицах стояла наготове конная полиция и грузовики
с готовыми к операции полицейскими.  Полицейские на конях,  с
поднятыми дубинками врезались в толпу,  чтобы освободить про-
езжую часть.  Взволнованно следил я за происходящим,  до  сих
пор я не сталкивался с таким применением силы. Одновременно я
почувствовал, как мной овладело чувство солидарности, склады-
вающееся из сочувствия и протеста, вероятно, ничего общего не
имевшее с политическими мотивами. Собственно говоря, не прои-
зошло ничего чрезвычайного.  Не было даже раненых. Через нес-
колько дней я подал заявление о приеме в партию  и  в  январе
1931 г. получил членский билет НСДАП N 474481.
     Это было решение, начисто лишенное всякого драматизма. Я
также не  очень  ощущал себя с этого момента и навечно членом
политической партии: я избрал себе не НСДАП, а принял сторону
Гитлера, с  первой встречи покорившего и больше уже не отпус-
кавшего меня.  Сила его воздействия, сама магия его далеко не
приятного голоса, чужеродность его скорее банального манерни-
чанья, соблазнительная простота,  с которой он подходил к на-
шим сложным проблемам, все это приводило меня в замешательст-
во и очаровывало.  О  его  программе  почти  ничего  не  было
известно. Он завоевал меня, прежде чем я это понял.
     Посещение мероприятия,  проводимого популистским "Союзом
борьбы за немецкую культуру" тоже не сбило меня с толку, хотя
здесь порицали многое из того,  чего старался добиться Тессе-
нов. Один  из ораторов требовал возврата к дедовским формам и
концепциям искусства,  нападал на модернизм и под конец обру-
гал объединение архитекторов "Ринг",  в которое помимо Тессе-
нова входили также Гропиус,  Мис ван ден Роэ, Шарун, Мендель-
сон, Таут,  Беренс  и  Пельциг.  После  этого  один  из наших
студентов послал Гитлеру письмо,  содержащее  протест  против
этой речи и полное детского восторга от нашего замечательного
мастера. Вскоре он получил полное казенных любезностей письмо
на солидном бланке партийного руководства,  в котором говори-
лось, что творчество Тессенова высоко ценят.  Нам это показа-
лось вестма знаменательным.  Тессенову я тогда,  конечно,  не
рассказал о том, что вступил в партию. 3 < >
     Кажется, в эти месяцы моя мать увидела штурмовиков, мар-
ширующих по улицам Гейдельберга:  видимость порядка во  время
хаоса, впечатление энергии в атмосфере всеобщей беспомощности
не могло не завоевать и ее;  во всяком случае она, не прослу-
шав ни одной речи и не прочитав ни одной листовки, вступила в
партию. Нам обоим это решение казалось нарушением  традицион-
ного семейного либерализма;  во всяком случае, мы держали его
в тайне друг от друга и от моего отца. Лишь спустя годы, ког-
да я давно уже принадлежал к ближайшему окружению Гитлера, мы
случайно открыли, что так рано выбрали один и тот же путь.


                           Глава 3
                      Путеводные знаки
     Было бы более правильно,  если я,  характеризуя те годы,
преимущественно рассказывал  бы о своей профессиональной жиз-
ни, семье и склонностях. Потому что новые впечатления и пере-
живания играли для меня подчиненную роль.  Я был прежде всего
архитектор.
     Как владелец автомобиля,  я стал членом вновь созданного
национал-социалистического автомобильного  клуба  (НСКК),  и,
поскольку это была новая организация,  одновременно - и руко-
водителем секции Ванзее,  где мы жили.  Однако я поначалу  не
собирался всерьез  окунаться  в партийную жизнь.  Впрочем,  я
единственный в Ванзее,  а тем самым и в моей секции, кто вла-
дел автомобилем,  другие  ее члены только хотели получить их,
если бы произошла "революция",  о которой они мечтали. В ожи-
дании ее они выясняли, где в этом богатом дачном поселке мож-
но было бы достать автомобили для дня Х.
     По партийным делам я иногда бывал в окружном руководстве
Вест, которое возглавлял простой,  но интеллигентный и  энер-
гичный подмастерье  мельника  по имени Карл Ханке.  Он только
что снял виллу в фешенебельном районе Грюневальд  под будущее
бюро своей организации. Дело в том, что после успеха на выбо-
рах 14 сентября 1930 г.  окрепшая партия стремилась к респек-
табельности. Он предложил мне оборудовать виллу, конечно, без
гонорара.
     Мы обсудили все,  что касалось обоев, драпировок и крас-
ки; молодой крейсляйтер выбрал по моему  предложению  обои  в
стиле "баухаус" (нужен комментарий),  хотя я обратил его вни-
мание на то, что это "коммунистические" обои. Но он грандиоз-
ным жестом отмахнулся от этого указания: "Мы берем все лучшее
у всех,  в том числе у коммунистов". При этом он высказал то,
что Гитлер и его штаб делали уже годами: не взирая на идеоло-
гию, повсюду собирать все, обещающее успех, даже идеологичес-
кие вопросы решать в зависимости от их воздействия на избира-
теля.
     Я выкрасил прихожую в ярко-красный цвет,  а кабинеты - в
интенсивный желтый,  в сочетании с которым красные драпировки
выглядели  довольно кричаще.  Мнения по поводу этого продукта
деятельности стосковавшегося по работе архитектора,  по  всей
видимости  желавшего  изобразить революционный дух,  раздели-
лись.
     В начале 1932 г.  оклады ассистентов были понижены;  не-
большая лепта  в  уменьшение  напряженности бюджета прусского
государства. Большие строительные работы  не  предполагались,
экономическая ситуация была безнадежной.  Три года ассистент-
ства были нам вполне достаточны,  мы с женой решили  оставить
Тессенова и переехать в Мангейм. Мое финансовое положение бы-
ло прочным благодаря средствам,  получаемым от  принадлежащих
семье доходных домов. Я хотел там всерьез заняться архитекту-
рой; до сих пор мне не удалось стяжать славы на этом поприще.
Я разослал  бессчетное  число  писем местным фирмам и деловым
партнерам моего отца,  в которых называл себя "самостоятельно
работающим архитектором".  Но, конечно, я напрасно дожидался,
чтобы нашелся застройщик,  который бы захотел (рискнул)  свя-
заться с  26-летним архитектором.  Ведь даже известные в Ман-
гейме архитекторы в то время не получали заказов.  Я  пытался
привлечь к себе какое-то внимание,  участвуя в конкурсах;  но
мне не удалось подняться выше третьих премий и продажи одного
-двух проектов. Перестройка магазина в принадлежавшем родите-
лям доходном доме осталась единственной строительной акцией в
это неутешительное время.
     В партии все было по-баденски уютно. После кипучей жизни
берлинской организации,  в которую я постепенно втягивался, в
Мангейме мне казалось, что я попал в какой-то кегельный клуб.
Не было автомобильного клуба,  поэтому Берлин приписал меня к
моторизованному корпусу СС,  как я тогда считал,  в  качестве
полноправного члена,  но, по всей видимости, в качестве всего
лишь гостя. Дело в том, что когда я в 1942 г. захотел восста-
новить свое членство, выяснилось, что я не состоял на учете в
моторизованном корпусе СС.
     Когда началась  подготовка к выборам 31 июля 1932 г., мы
с женой поехали в Берлин,  чтобы слегка окунуться в атмосферу
выборов и, по возможности, быть полезными.
     Дело в том,  что перспективы в профессиональной деятель-
ности по-прежнему отсутствовали,  и это очень оживило мой ин-
терес к политике или то,  что я называл интересом к политике.
Я хотел внести свой вклад в победу Гитлера на выборах.  Прав-
да, речь шла всего лишь о паузе продолжительностью в несколь-
ко дней, поскольку из Берлина мы намеревались поехать дальше,
чтобы совершить уже давно запланированное путешествие на бай-
дарках по озерам Восточной Пруссии.
     Вместе со своим автомобилем я явился к своему  руководи-
телю автомобильного  клуба  берлинского окружного руководства
Вест Виллю Нагелю.  Тот задействовал меня  для  осуществления
курьерской связи  между  штабами  различных организаций нашей
партии. Если речь шла о "красных" кварталах, мне нередко ста-
новилось очень  не по себе.  В подвальных помещениях,  больше
напоинающих норы,  ютились всеми преследуемые национал-социа-
листические отряды.  Точно также чувствовали себя коммунисти-
ческие форпосты там,  где господствовали национал-социалисты.
Никогда не  забуду бледное от недосыпа,  угрюмое и измученное
от переживаний лицо командира отделения в Моабите, в то время
одном из опаснейших районов.  Эти люди рисковали своей жизнью
и жертвовали здоровьем во имя идеи, не зная, что их использо-
вали для  осуществления фантастических представлений алчущего
власти человека.
     27 июля 1932 г.  Гитлер должен был прибыть на берлинский
аэродром Штаакен после утреннего  митинга  в  Эберсвальде.  Я
должен был  отвезти  связного  из Штаакена к месту следующего
митинга, на стадион в Бранденбурге.  Трехмоторный самолет ос-
тановился, из  него вышли Гитлер с несколькими сотрудниками и
адъютантами. Кроме нас, на поле почти никого не было, правда,
я держался на значительном удалении, но тем не менее я видел,
как Гитлер нервничал и выговаривал адъютанту за то, что авто-
мобили еще не поданы.  Он гневно ходил взад и вперед, бил со-
бачьей плетью по высоким голенищам своих сапог  и  производил
впечатление не умеющего владеть собой,  брюзгливого человека,
который пренебрежительно относится к своим сотрудникам.
     Этот Гитлер  очень отличался от того внешне спокойного и
цивилизованного человека,  которого я видел  на  студенческом
собрании. Особенно  не  задумываясь  над  этим,  я в то время
впервые столкнулся со странной многоликостью Гитлера: с боль-
шой актерской  интуицией он умел приспосабливать свое поведе-
ние на людях к изменениям ситуации, в то же время не особенно
церемонясь со  своим  ближайшим окружением,  своими слугами и
адъютантами.
     Автомобили прибыли, я с моим связным уселся в свою спор-
тивную тарахтелку и поехал с максимальной скоростью,  на нес-
колько минут опрежая колонну Гитлера. В Бранденбурге по краям
дороги вблизи от стадиона стояли социал-демократы и коммунис-
ты, и мы - мой спутник был в партийной форме - вынуждены были
пробираться мимо раздраженной живой цепи.  Когда спустя  нес-
колько минут  прибыл Гитлер со своей свитой,  толпа преврати-
лась в клокочущую яростную массу,  заполнившую улицу.  Машине
пришлось протискиваться со скоростью пешехода, Гитлер, выпря-
мившись, стоял рядом с водителем.  В тот момент я отдал долж-
ное его  мужеству и до сих пор испытываю это уважение к нему.
Негативное впечатление,  возникшее у меня на аэродроме, вновь
исчезло под воздействием этого зрелища.
     Вместе со своим автомобилем я ждал за пределами  стадио-
на. Поэтому я не слышал речь, зато я слышал бурные овации, на
несколько минут прерывавшие  речь  Гитлера.  Когда  партийный
гимн возвестил конец,  мы снова пустились в путь.  Потому что
Гитлер в этот день выступал еще и на третьем митинге на  бер-
линском стадионе. Здесь тоже все было переполнено. Снаружи на
улицах стояли тысячи людей,  которым не удалось войти.  Толпа
терпеливо ждала  уже  несколько часов,  Гитлер опять прибыл с
большим опозданием. Мое сообщение Ханке, что он вскоре прибу-
дет, немедленно  передали  через громкоговоритель.  Раздались
неистовые аплодисменты - первый и единственный  случай, когда
их вызвал я.
     Следующий день определил мой дальнейший  путь.  Байдарки
уже были  в  камере  хранения на вокзале,  билеты в Восточную
Пруссию куплены,  отъезд назначен на вечер.  Но днем раздался
телефонный звонок.   Руководитель  национал-социалистического
автомобильного клуба Нагель передал мне,  что меня хочет  ви-
деть Ханке,  ставший  заведующим организационным отделом бер-
линского гау.  Ханке встретил меня радушно:  "Я повсюду искал
вас. Не  хотите  ли перестроить здание берлинской организации
НСДАП? - спросил он, едва я вышел. - Я прямо сегодня предложу
это Доктору. 1 < > Дело очень спешное". Еще несколько часов -
и я сидел бы в поезде,  и никто бы в течение многих недель не
смог найти  меня среди уединенных восточно-прусских озер; гау
пришлось бы подыскать другого архитектора. Долгие годы я счи-
тал этот случай счастливым поворотом в моей жизни.  Веха была
поставлена. Спустя два десятилетия я  в  Шпандау  прочитал  у
Джеймса Джинса: "Ход поезда на подавляющем большинстве отрез-
ков пути определяет только то, как проложены рельсы. Но время
от времени встречаются узловые пункты, где сходятся различные
пути, где можно перевести стрелку в одном,  а можно в  другом
направлении, затратив  на  это  совершенно ничтожную энергию,
необходимую для установки вех".
     Новый партийный   дом   находился    на    фешенебельной
Фосс-штрассе в окружении представительств немецких земель. Из
задних окон я  видел  прогуливающегося  в  прилегающем  парке
восьмидесятилетнего рейхспрезидента, нередко его сопровождали
политические деятели и военные. Партия, как мне сказал Ханке,
хотела уже зрительно выдвинуться в  непосредственную близость
центра политической  силы и,  таким образом,  заявить о своих
политических претензиях.  Моя задача была скромнее:  я  опять
выложился на покраске стен и косметическом ремонте. Зал засе-
даний и кабинет гауляйтера также были обставлены относительно
просто, частично  из-за недостатка средств,  частично потому,
что я все еще находился под влиянием Тессенова. Но эта скром-
ность компенсировалась помпезной лепниной и деревянными пане-
лями времен грюндерства.  Я работал день и ночь и очень  спе-
шил, потому  что  партийная  организация  настаивала на очень
жестких сроках.  Геббельса я видел редко.  Боевая кампания по
подготовке выборов 6 ноября 1932 г.  отнимала у него все вре-
мя. Замученный и совершенно охрипший, он несколько раз осмот-
рел помещение, не проявив особого интереса.
     Перестройка была закончена, смета значительно превышена,
выборы проиграны.  Число членов партии сократилось,  казначей
ломал руки при виде поступавших к оплате счетов,  мастерам он
мог предъявить только пустую кассу, а те, будучи членами пар-
тии, вынуждены были согласиться на многомесячную отсрочку.
     Через несколько  дней после официального открытия Гитлер
также посетил названный в его честь партийный дом.  Я слышал,
что ремонт он одобрил. Это известие наполнило меня гордостью,
хотя не было ясно,  относились ли его похвалы к  простоте,  к
которой я  стремился,  или  к перегруженности вильгельмовской
постройки.
     Вскоре после  этого  я вернулся в свое мангеймское бюро.
Все оставалось по-старому:  экономическое положение и тем са-
мым перспективы получения заказов скорее еще ухудшились,  по-
литическая обстановка становилась все более  запутанной. Один
кризис следовал за другим, а мы этого даже не замечали по той
причине, что ничего не менялось. 30 января 1933 г. я прочел о
назначении Гитлера  рейхсканцлером,  но  и этому я вначале не
придал значения.  Вскоре после этого я участвовал в  собрании
мангеймской организации  НСДАП.  Мне бросилось в глаза,  нас-
колько ничтожен социальный статус и  интеллектуальный уровень
людей, объединившихся  в партию.  "С такими людьми нельзя уп-
равлять государством", - мелькнуло у меня в голове. Я напрас-
но беспокоился.  Старый чиновничий аппарат и при Гитлере бес-
перебойно продолжал вести дела. 2 < >
     Потом наступили  выборы 5 марта 1933 г.  и спустя неделю
мне позвонили из Берлина.  Звонил заведующий орготделом  бер-
линского "гау"  Ханке.  "Хотите приехать в Берлин?  Здесь для
Вас обязательно найдется дело.  Когда Вы сможете приехать?" -
спросил он. Мы смазали свой маленький спортивный БМВ, собрали
чемоданы и всю ночь без остановки ехали в  Берлин.  Невыспав-
шись, явился  я утром в партийный дом и предстал перед Ханке:
"Немедленно поезжайте с Доктором. Он хочет осмотреть свое ми-
нистерство". Так  я вместе с Геббельсом очутился в прекрасном
здании на Вильгельмсплатц,  построенном  Шинкелем.  Несколько
сотен человек,  ожидавших  там чего-то,  может быть,  приезда
Гитлера, приветствовали нового министра.  Не только  здесь  я
почувствовал, что  в Берлин вошла новая жизнь - после продол-
жительного кризиса люди выглядели посвежевшими и обнадеженны-
ми. Все  знали,  что на этот раз речь шла не об обычной смене
правительства. Казалось,  все понимали величие момента.  Люди
группами собирались  на  улицах.  Не  будучи знакомыми друг с
другом, они обменивались  ничего  не  значащими  замечаниями,
смеялись и  выражали политическую поддержку происходящему,  в
то время как где-то вдали от человеческих глаз аппарат беспо-
щадно сводил  счеты  с  противниками  в многолетней борьбе за
власть, сотни тысяч дрожали от ужаса из-за своего происхожде-
ния, своей религии, своих убеждений.
     После осмотра здания Геббельс  поручил  мне  перестройку
своего министерства  и  создание интерьеров различных помеще-
ний, таких, как его кабинет и залы заседаний. Он дал мне чет-
кое задание немедленно начать работу,  не дожидаясь предвари-
тельной сметы и не выясняя,  имеются ли для  этого  средства.
Как выяснилось позднее, это было в некотором роде самоуправс-
тво, потому что не был еще составлен бюджет  вновь созданного
министерства пропаганды, не говоря уже об этой перестройке. Я
постарался выполнить свое задание,  по возможности не нарушив
интерьеры Шинкеля.  Однако Геббельс нашел обстановку недоста-
точно представительной.  Несколько месяцев спустя он  поручил
Объединенным мастерским в Мюнхене переоборудовать помещения в
стиле "океанских лайнеров".
     Ханке обеспечил  себе  в  министерстве влиятельную долж-
ность "секретаря министра" и энергично и умело  управлялся  в
его приемной.  У него я увидел в те дни проект города Берлина
для массового ночного митинга на Темпельхофском поле, который
собирались проводить  по случаю 1 Мая.  План возмутил как мои
революционные, так и профессиональные чувства:  "Это выглядит
как декорация к показательной стрельбе".  На это Ханке: "Если
Вы можете сделать лучше, пожалуйста!"
     В ту же ночь родился проект большой трибуны,  позади ко-
торой  предполагалось  натянуть между деревянными опорами три
огромных флага,  каждый выше десятиэтажного дома,  два из них
черно-бело-красные,  в  середине  флаг со свастикой.  С точки
зрения устойчивости это было рискованно, потому что при силь-
ном ветре эти флаги превращались бы в паруса. Они должны были
подсвечиваться сильными прожекторами,  чтобы,  как на  сцене,
еще более подчеркнуть впечатление приподнятого центра. Проект
был тут же принят, и опять я продвинулся еще на этап.
     Исполненный гордости,  я  показал  готовое  произведение
Тессенову; но тот обеими ногами остался на твердой почве "ре-
месленного" стиля:  "Вы считаете,  что чего-то добились?  Это
эффектно и все".  Гитлер,  напротив, как мне рассказал Ханке,
пришел в восторг от этого сооружения - впрочем,  плоды успеха
пожал Геббельс.
     Через несколько  недель  Геббельс  переехал на служебную
квартиру министра продовольствия.  Не обошлось без некоторого
применения силы; потому что Гугенберг требовал, чтобы она ос-
талась за ним, ??? продовольствия. Но этот спор вскоре разре-
шился сам  собой,  поскольку  Гугенберг  уже 26 июня вышел из
состава кабинета. Мне не только было поручено обставить квар-
тиру министра, но и пристроить большой жилой холл. Я несколь-
ко легкомысленно пообещал через два месяца сдать дом и прист-
ройку. Гитлер  не  поверил,  что  мне  удастся выдержать этот
срок, и Геббельс,  чтобы подзадорить меня,  рассказал мне  об
этом. Я  организовал работу круглые сутки в три смены, работы
на различных участках были согласованы до мельчайших деталей,
в последние дни я использовал большую сушилку и, наконец, дом
был меблирован и сдан точно в обещанный срок.
     У Эберхарда  Ханфштенгеля,  директора  Берлинской нацио-
нальной галереи, я одолжил несколько акварелей Нольде для ук-
рашения геббельсовской квартиры.  Геббельс и его жена приняли
их с восторгом,  пока не явился Гитлер, чтобы осмотреть квар-
тиру, и  выразил свое самое решительное неодобрение по их по-
воду. Министр тут же подозвал меня:  "Немедленно уберите кар-
тины, они просто невозможны!"
     В эти первые месяцы после прихода к  власти  по  крайней
мере некоторые  направления современной живописи,  на которые
затем в 1937 г. также навесили ярлык "выродившиеся", еще име-
ли шанс.  Потому что Ганс Вейдеман, старый член партии из Эс-
сена, имевший золотой партийный значок,  руководил  в  минис-
терстве пропаганды отделом изобразительного искусства. Ничего
не зная об этом эпизоде с акварелями Нольде,  он составил ка-
талог большого числа картин, примерно направления Нольде-Мун-
ха, и рекомендовал их министру  как  образец  революционного,
национального искусства.  Геббельс, получивший урок, приказал
немедленно убрать компрометирующие  картины.  Когда  Вейдеман
отказался участвовать  в этом огульном осуждении современного
искусства, он вскоре был переведен на второстепенную работу в
министерстве. На  меня тогда произвел очень тяжелое впечатле-
ние такой симбиоз власти и покорности; зловещим был также тот
безусловный авторитет, которым Гитлер пользовался даже в воп-
росах вкуса даже у давних и ближайших  сотрудников.  Геббельс
проявил свою безоговорочную зависимость от Гитлера.  Так было
со всеми нами.  И я, которому было близко современное искусс-
тво, молча принял решение Гитлера.
     Едва я выполнил заказ Геббельса,  как в июле 1933 г. мне
позвонили из  Нюрнберга.  Там шла подготовка к первому съезду
теперь уже правящей  партии.  Завоеванная  власть  победившей
партии должна была найти свое выражение уже в архитектуре ку-
лисы; однако местный архитектор не смог предложить удовлетво-
рительный проект.  Меня  доставили самолетом в Нюрнберг,  и я
сделал свои наброски.  Они не отличались богатством замысла и
походили на убранство по случаю 1 Мая, только вместо парусов-
флагов я увенчал Цеппелиново поле огромным орлом  с  размахом
крыльев в  30  метров,  которого я,  как бабочку в коллекции,
приколол к лесам.
     Нюрнбергский заведующий  орготделом не решился самостоя-
тельно принять решение относительно этого предложения и  пос-
лал меня в Мюнхен ???. Я получил сопроводительное письмо, по-
тому что за пределами Берлина я все еще не  был  известен.  В
"коричневом доме",  по всей видимости,  очень всерьез относи-
лись к архитектуре или, лучше сказать, к праздничному убранс-
тву. Уже спустя несколько минут я со своей папкой с чертежами
стоял перед Гессом в роскошно обставленной комнате. Он не дал
мне сказать:  "По такому вопросу решение может принять только
сам фюрер". Он коротко переговорил по телефону и сказал: "Фю-
рер у себя на квартире,  я велю отвезти Вас". Впервые я полу-
чил представление о том,  что при Гитлере означало  волшебное
слово "архитектура".
     Мы остановились перед многоэтажным домом недалеко от те-
атра принца  регента.  Квартира  Гитлера находилась на высоте
двух лестничных маршей. Сначала меня впустили в переднюю, всю
уставленную безвкусными сувенирами или подарками. Мебель так-
же свидетельствовала о плохом вкусе.  Вошел адъютант,  открыл
дверь, бесцветно произнес: "Пожалуйста", и вот я оказался пе-
ред Гитлером,  могущественным рейхсканцлером.  Перед  ним  на
столе лежал разобранный пистолет,  который он как раз, по-ви-
димому, чистил. "Положите Ваши рисунки сюда", - бросил он. Не
взглянув на меня,  он отодвинул пистолет в сторону, с интере-
сом, но молча рассмотрел мой  проект:  "Согласен".  Ни  слова
больше. Поскольку он опять занялся своим пистолетом,  я, нем-
ного смущенный, покинул помещение.
     В Нюрнберге  меня встретили с удивлением,  когда я доло-
жил, что Гитлер лично утвердил проект. Если бы тамошние орга-
низаторы знали, какое воздействие окажет проект на Гитлера, в
Мюнхен поехала бы большая депутация,  а меня в лучшем  случае
включили бы в последний эшелон. Однако тогда пристрастие Гит-
лера к любимчикам еще не было повсюду известно.
     Осенью 1933  г.  Гитлер поручил своему мюнхенскому архи-
тектору Паулю Людвигу Троосту, создавшему интерьеры океанско-
го лайнера   "Европа"   и  перестроившему  "Коричневый  дом",
основательно перестроить и заново обставить теперь уже  квар-
тиру рейхсканцлера  в Берлине.  Строительные работы следовало
завершить в кратчайший срок.  Производитель работ Трооста был
из Мюнхена  и вследствие этого не ориентировался в берлинских
строительных фирмах и порядках.  Тут Гитлер вспомнил, что ка-
кой-то молодой архитектор в неожиданно короткий срок закончил
пристройку у Геббельса.  Он решил,  что я буду помогать  мюн-
хенскому архитектору подбирать фирмы, ориентироваться на рын-
ке строительных материалов и,  по  мере  необходимости,  буду
подключаться сам, чтобы как можно скорее закончить перестрой-
ку.
     Это сотрудничество   началось  с  внимательного  осмотра
квартиры рейхсканцлера Гитлером, его архитектором и мной. Че-
рез шесть лет он весной 1939 г.  в одной статье описал, в ка-
ком состоянии находилась тогда эта квартира: "После революции
1918 г. дом постепенно начал ветшать. Прогнила не только зна-
чительная часть стропильной фермы,  но и полы полностью прев-
ратились в  труху...  Поскольку  мои  предшественники в целом
могли рассчитывать продержаться на своем посту от трех до пя-
ти месяцев,  они не считали нужным ни убрать за теми,  кто до
них жил в этом доме, ни позаботиться о том, чтобы их преемни-
ку жилось лучше,  чем им самим. Им не нужно было представлять
свою страну перед иностранцами,  потому что заграница  ими  и
так не интересовалась. Поэтому здание полностью пришло в упа-
док, потолки и пол превратились в труху,  обои и полы сгнили,
в квартире едва можно было дышать".
     Конечно, это было преувеличение.  И тем не менее, просто
невероятно, в  каком  состоянии  находилась эта квартира.  На
кухне почти не было света,  плиты давно технически  устарели.
Для всех  обитателей  квартиры во всем доме была единственная
ванная, оборудованная к тому же где-то на рубеже  веков. Было
также много безвкусицы: двери, выкрашенные под дерево, и мра-
морные поддоны под цветы,  которые на самом деле были сделан-
ными под мрамор жестяными ящиками.  Гитлер торжествовал. "По-
любуйтесь на  это  разложение  старой  республики.  Даже  дом
рейхсканцлера нельзя  показать  иностранцу;  я бы постеснялся
принять здесь кого бы то ни было".
     Во время  этого  основательного обхода,  продолжавшегося
чуть ли не три часа,  мы зашли также на  чердак.  Управляющий
объяснял: "А вот дверь,  ведущая в соседний дом".  - "То есть
как?" - "Есть ход, ведущий через чердаки всех министерств от-
сюда в отель "Арлон"".  - "Почему?" - "Во время беспорядков в
начале Веймарской республики выяснилось, что восставшие могут
изолировать рейхсканцлера  в  его  квартире от внешнего мира.
Этот путь должен в любое  время  обеспечить  его  эвакуацию".
Гитлер приказал открыть дверь, и мы действительно оказались в
соседнем Министерстве иностранных дел. "Дверь замуровать. Нам
ничего подобного не надо", - решил он.
     Когда начались работы, Гитлер почти каждый день появлял-
ся в  обеденное время на стройке.  Сопровождаесый адъютантом,
он смотрел,  как продвигается дело и радовался тому, как воз-
никают готовые  помещения.  Многочисленные рабочие вскоре уже
дружески и непринужденно приветствовали его. Несмотря на двух
эсэсовцев в штатском,  неприметно державшихся сзади,  во всем
этом была какая-то идиллия. Было заметно, что Гитлер чувство-
вал себя  на стройке "как дома".  При этом он избегал дешевой
популярности.
     Производитель работ  и  я сопровождали его во время этих
обходов. Любезно,  но кратко задавал он нам  вопросы:  "Когда
оштукатурят эту комнату?" - "Когда будут окна?" - "Уже прибы-
ли подробные чертежи из Мюнхена?  Еще нет?  Я сам  спрошу  об
этом у профессора".  - Так он называл Трооста. Мы осматривали
новое помещение:  "Здесь уже оштукатурили.  Вчера еще нет. До
чего красивая лепнина на потолке. Такие вещи профессор делает
замечательно". - "Когда Вы предполагаете закончить?  Я  очень
спешу. У меня сейчас только маленькая квартирка государствен-
ного секретаря в мансарде.  Туда я никого не могу пригласить.
Просто смешно,  до чего скаредной была республика.  Вы видели
подъезд? А лифт?  В любом магазине лучше". Лифт действительно
время от  времени  выходил из строя и мог поднять только тро-
их.
     Итак, таким  вот  образом  держался  Гитлер.  Легко себе
представить, что эта естественность произвела на меня впечат-
ление; во всяком случае,  он был не только рейхсканцлером, но
и тем человеком,  благодаря которому все  в  Германии  начало
оживать, который  дал работу безработным и начал осуществлять
масштабные экономические программы. Только значительно позже,
по незначительным  мелочам,  до меня начало доходить,  что во
всем этом была хорошая доза пропагандистского расчета.
     Я сопровождал его, наверное, уже в двадцатый или в трид-
цатый раз,  когда он пригласил меня во время обхода: "Не поо-
бедаете ли Вы с нами сегодня?" Конечно, я был счастлив такому
неожиданному проявлению личной симпатии,  к тому же я никогда
не мог рассчитывать на это, он держался слишком официально.
     Я часто лазил по лесам строек, но именно в этот день мне
на костюм опрокинулся ковш штукатурки.  Наверное, у меня было
очень огорченное лицо,  потому что Гитлер заметил:  "Пойдемте
со мной, там наверху мы все приведем в порядок".
     В квартире ожидали гости;  среди  них  Геббельс,  немало
удивленный моему  появлению в этом кругу.  Гитлер увел меня в
свои апартаменты,  появился его слуга и был  послан  за  тем-
но-синим пиджаком  самого  Гитлера:  "Вот так,  наденьте пока
это!" Так я пошел за Гитлером в столовую, сидел, избранный из
всех гостей, рядом с ним. Я явно ему понравился. Геббельс об-
наружил то,  что я в своем волнении совершенно не заметил. "У
Вас же  значок  фюрера  4 < > Это ведь не Ваш пиджак?" Гитлер
ответил за меня: "Это тоже мой!"
     Во время  этого обеда Гитлер впервые задал мне некоторые
вопросы личного характера.  Только теперь он обнаружил, что я
был автором проекта декораций к 1 Мая.  "Так, а Нюрнберг, это
тоже Вы сделали?  Тогда ко мне приходил архитектор с планами!
Точно, это  были  Вы...  Что Вы в срок управитесь с квартирой
Геббельса, я никогда бы ни поверил". Он не спросил, состою ли
я в партии.  Когда речь шла о художниках,  ему, как мне каза-
лось, это было довольно безразлично.  Вместо  этого  ему  как
можно больше  хотелось  узнать  о  моем  происхождении,  моей
карьере архитектора, о том, что строили мой отец и дед.
     Годы спустя Гитлер вспомнил это приглашение.  "Я обратил
на Вас внимание во время осмотров. Я искал архитектора, кото-
рому я когда-нибудь смог бы доверить свои строительные планы.
Он должен быть молод,  Вы же знаете,  эти планы ориентированы
далеко в  будущее.  Мне  нужен человек,  который и после моей
смерти продолжил бы их осуществление,  авторитет которого был
бы связан с моим именем. Такого я увидел в Вас".
     После нескольких лет неудач я был одержим желанием рабо-
тать и мне было двадцать восемь лет.  За крупный заказ я, как
Фауст, продал бы душу. И вот я нашел своего Мефистофеля. Выг-
лядел он не менее обаятельно, чем у Гете.

                           Глава 4
                       Мой катализатор
     Я был от природы прилежен,  но мне всегда был  необходим
определенный толчок, чтобы открыть новые способности и высво-
бодить новую энергию.  И вот я нашел свой катализатор,  более
мощный и  сильнодействующий я не смог бы найти.  Я должен был
полностью выкладываться,  темп все ускорялся, и нагрузки пос-
тоянно увеличивались.
     Тем самым я лишился того,  вокруг чего и  протекала  моя
жизнь:  семьи.  Гитлер  привлекал и воодушевлял меня,  я пол-
ностью попал под его влияние, и вот уже я принадлежал работе,
а  не  она мне.  Гитлер умел заставить ?  своих сотрудников с
максимальным напряжением.  "Человек растет по мере того,  как
возрастают его задачи", - считал он.
     В течение двадцати лет,  проведенных мной в тюрьме Шпан-
дау, я часто спрашивал себя, что бы я сделал, если бы распоз-
нал действительное лицо Гитлера и истинную  природу  установ-
ленного им  господства.  Ответ  был  банальным и одновременно
удручающим: я вскоре уже не мог отказаться от своей должности
архитектора Гитлера.  Мне еще даже не было тридцати и мне ри-
совались самые волнующие перспективы,  о которых только может
мечтать архитектор.
     Кроме того, моя жажда деятельности вытесняла проблемы, с
которыми я  неизбежно должен был бы столкнуться.  В будничной
суете отступала всякая нерешительность. Когда я писал эти ме-
муары, я  все  больше и больше удивлялся,  а потом был просто
поражен, что до 1944 г. так редко, собственно, почти никогда,
не находил времени,  чтобы поразмыслить о себе самом,  о том,
что я делаю,  что никогда не размышлял о своем существовании.
Сейчас, когда я предаюсь воспоминаниям,  у меня возникло ощу-
щение, что что-то подняло меня тогда над землей,  лишило меня
всех корней и подчинило многочисленным чужим силам.
     Если оглянуться назад,  почти больше всего  меня  пугает
то, что  в то время я в основном беспокоился,  каким путем я,
как архитектор,  пойду, я отходил от уроков Тессенова. Напро-
тив, я, по-видимому, считал, что лично меня не касается, ког-
да я слышал, как люди моего круга говорят об евреях, масонах,
социал-демократах или  свидетелях  Иеговы,  как о стоящих вне
закона. Я считал,  что достаточно было не участвовать в  этом
самому.
     Рядовым членам  партии  внушали,  что  большая  политика
слишком сложна,  чтобы  они  могли иметь о ней свое суждение.
Вследствие этого каждый всегда чувствовал себя ответственным,
и в  то же время никогда не аппелировали к личной ответствен-
ности. Вся структура системы была направлена на то,  чтобы не
дать возникнуть конфликтам со своей совестью. Следствием это-
го была полная стерильность всех разговоров  и  споров  между
единомышленниками. Было   неинтересно   взаимно  поддерживать
стандартные мнения.
     Еще более сомнительным было подчеркнутое ограничение от-
ветственности рамками своей компетенции. Круг общения ограни-
чивался своей   группой,  например,  архитекторами,  врачами,
юристами, техниками,  солдатами или  крестьянами.  Профессио-
нальные организации,  в  которые каждый входил автоматически,
назывались палатами (палата врачей,  палата искусств),  и это
название очень  метко  определяло  обособление  в  отдельные,
словно отделенные друг от друга  стеной  области  жизни.  Чем
дольше существовала  система  Гитлера,  тем в меньшей степени
даже представления выходили за пределы таких отдельных палат.
Если бы это упражнение было растянуто на несколько поколений,
то уже это иссушило бы систему,  потому что мы  пришли  бы  к
своего рода "кастовости".  Меня всегда ошарашивало противоре-
чие с провозглашенной в 1933 г.  "народной общностью", потому
что интеграция, к которой оно стремилось, таким образом отри-
цалась или же ей чинились препятствия.  В конечном счете  это
была общность изолированных.  В отличие от того, как это, мо-
жет быть,  звучит сегодня, для нас ведь не было пустой пропа-
гандистской формулой  то,  что  надо всем "думает и управляет
фюрер".
     Восприимчивость к  таким  явлениям мы получили в юности.
Наши принципы мы получили от  иерархического  государства,  а
именно в  то  время,  когда законы военного времени еще более
усугубили его субординационный  характер.  Может  быть,  этот
опыт подвел  нас  как солдат к такому мышлению,  с которым мы
вновь столкнулись в гитлеровской системе. Жесткий порядок был
у нас в крови;  по сравнению с ним либерализм Веймарской рес-
публики казался нам гнилым,  сомнительным и уж ни в коем слу-
чае не достойным подражания.
     Чтобы всегда быть под рукой у моего хозяина,  я снял для
архитектурного бюро  ателье  художника на Беренштрассе в нес-
кольких сотнях метров от рейхсканцелярии. Мои сотрудники, все
без исключения молодые люди,  работали, забыв о личной жизни,
с утра до поздней ночи;  обедом нам обычно служила  пара  бу-
тербродов. Только около десяти часов вечера мы, обессиленные,
завершали свой рабочий день легким ужином в находящемся  поб-
лизости Пфальцском винном погребке,  где мы еще раз  обсужда-
ли все, что успели сделать за день.
     Правда, крупных заказов все еще не было. Гитлер по-преж-
нему давал мне разовые горящие поручения,  по всей видимости,
моей наиболее  сильной  стороной  для  него  была способность
быстро выполнять заказы: кабинет его предшественников на вто-
ром этаже рейхсканцелярии тремя окнами выходил на Вильгельмс-
платц. В эти первые месяцы 1933 г.  там почти всегда  собира-
лась толпа,  скандировавшая "фюрер",  вызывая его.  Поэтому в
комнате стало невозможно работать; Гитлер этого не хотел и по
другой причине:  "Слишком мал! Шестьдесят квадратных метров -
это площадь,  достаточная для одного из моих  сотрудников!  А
где мне прикажете присесть с каким-нибудь иностранным гостем?
Может, в этом закутке?  А за письменным столом такого размера
сидеть только моему директору конторы".
     Гитлер поручил мне оборудовать под  новый  кабинет  зал,
расположенный за садом.  В течение пяти лет его удовлетворяло
это помещение,  хотя он считал его временным.  Но и кабинет в
новой рейхсканцелярии,  построенной  в 1938 г.,  вскоре также
перестал удовлетворять его.  К 1950 г.  в соответствии с  его
указаниями и  моими планами должен был быть осуществлен окон-
чательный проект рейхсканцелярии.  Там для Гитлера и его пре-
емников грядущих  столетий  предусматривался рабочий зал пло-
щадью 960 квадратных метров,  в 16 раз  больше  кабинета  его
предшественников. Впрочем,  я, переговорив с Гитлером, прист-
роил к этому залу личный кабинет, его площадь опять составила
около 60 кв.м.
     Старым кабинетом больше нельзя было пользоваться, потому
что  отсюда он хотел свободно выходить на "новый исторический
балкон", спешно пристроенный мной, чтобы оттуда являться тол-
пе.  "Окно было для меня слишком неудобным, - довольно заявил
мне Гитлер,  - я не был виден со всех сторон. Не могу же я, в
конце концов,  свешиваться оттуда". Автор проекта первого но-
вого здания рейхсканцелярии,  профессор Берлинского Техничес-
кого  института Эдуард Йобст Зидлер заявил протест против та-
ких  изменений,   а   Ламмерс,   начальник   рейхсканцелярии,
подтвердил,  что наши действия являются нарушением авторского
права.  Гитлер с издевкой отвел претензии:  "Зидлер испоганил
всю Вильгельмсплатц. Это выглядит как офис мыловаренного кон-
церна,  а не как центр империи. Что он там думает! Что он мне
еще и балкон построит?!" Но он согласился дать профессору за-
каз на строительство в качестве компенсации.
     Через несколько  месяцев  мне поручили возвести барачный
лагерь для строителей только что начатого  автобана.  Гитлеру
не нравилось,  как их до сих пор размещали, и он хотел, чтобы
я разработал типовой проект для всех таких  лагерей.  С  нор-
мальными кухнями, прачечными и душевыми, клубными помещениями
и комнатами на двоих,  он, без сомнения, выгодно отличался от
существовавших до этого строительных городков.  Гитлер входил
в мельчайшие детали этого образцового сооружения  и спрашивал
меня, какое  впечатление  оно  произвело на рабочих.  Таким я
представлял себе национал-социалистического вождя.
     Пока шли работы в квратире канцлера,  Гитлер жил в квар-
тире своего госсекретаря Ламмерса, на самом верхнем этаже ад-
министративного здания.  Здесь я часто принимал участие в его
обедах и ужинах.  Вечерами чаще всего собирались люди, посто-
янно  сопровождавшие Гитлера,  многие годы возивший его шофер
Шрек, командир лейбштандарта СС Зепп Дитрих, заведующий отде-
лом печати доктор Дитрих,  оба адъютанта,  Брюкнер и Шауб,  а
также Генрих Гофман, фотограф Гитлера. Поскольку за стол мог-
ли сесть одновременно не более десяти человек, свободных мест
уже почти не оставалось. Напротив, за обедом собирались преи-
мущественно  старые  мюнхенские  соратники,  такие  как Аман,
Шварц и Эссер,  или гауляйтер Вагнер, часто также Верлин, ру-
ководитель  мюнхенского филиала Даймлер-Бенца и поставщик ав-
томобилей Гитлера. Министры приходили, видимо, редко; Гиммле-
ра я также встречал редко, как и Рема и Штрайхера, зато очень
? Геббельса и Геринга. Уже тогда исключались все чиновники из
окружения рейхсканцлера.  Так,  например,  бросалось в глаза,
что даже Ламмерс,  хотя он и был хозяином этой квартиры,  ни-
когда не оказывался в числе приглашенных;  конечно,  это было
не случайно.
     Потому что  в этом кругу Гитлер часто анализировал собы-
тия дня. Без особых претензий, он просто завершал таким обра-
зом свою дневную программу. Он любил рассказывать, как он су-
мел избавиться от бюрократии, грозившей захлестнуть его в его
деятельности в  качестве рейхсканцлера:  "В первые недели мне
докладывали ну буквально о каждой мелочи. Каждый день я нахо-
дил на  своем  столе груды бумаг,  и сколько бы я ни работал,
они не уменьшались.  Пока я радикально не положил конец  этой
бессмыслице! Если  бы я продолжал так работать,  я никогда не
пришел бы к положительным результатам,  потому что они просто
не оставляли  мне  времени на размышления.  Когда я отказался
просматривать бумаги,  мне сказали, что я задерживаю принятие
важных решений.  Но только благодаря этому я и смог поразмыс-
лить о важных вопросах,  по которым я принимал решение. Так я
стал задавать ритм,  а не чиновники - определять, что мне де-
лать".
     Иногда он рассказывал о своих поездках: "Шрек был лучшим
шофером, какого я только могу себе представить, а наш автомо-
биль делал 170 километров.  Мы всегда ездили очень быстро. Но
в последние годы я приказал Шреку ездить со скоростью не  бо-
лее 80 километров.  Подумать только,  если бы со мной что-ни-
будь случилось.  Мы особенно любили гонять большие американс-
кие машины.  Всегда  плелись в конце,  пока у них не взыграет
самолюбие. Эти америкашки,  если их  сравнить  с  мерседесом,
ведь просто  дрянь.  Их  мотор не выдерживал,  через какое-то
время начинал захлебываться,  и они с вытянутыми лицами оста-
вались на обочине. Так им и надо!"
     Вечерами регулярно устанавливали примитивный  кинопроек-
тор, чтобы  после кинохроники показать один-два художестваен-
ных фильма.  Поначалу  слуги  очень  неумело   обращались   с
аппаратурой. Часто  картинка  была  вверх  ногами или рвалась
пленка; Гитлер тогда еще относился к этому спокойнее, чем его
адъютанты, которые  слишком  уж  любили демонстрировать своим
подчиненным власть, которой они были обязаны своему шефу.
     При выборе  фильмов Гитлер совещался с Геббельсом.  Чаще
всего это были фильмы, которые в то же самое время шли в бер-
линских кинотеатрах.  Гитлер предпочитал безобидные развлека-
тельные фильмы,  а также фильмы о любви и о жизни высшего об-
щества. Как  можно  скорее  следовало  также доставлять все с
Яннингсом и Рюманом, с Хенни, Портен, Лил Даговер, Ольгой Че-
ховой, Зарой  Леандер  или Женни Юго.  Фильмам-ревю с большим
количеством голых ног  был  гарантирован  успех.  Нередко  мы
смотрели заграничные фильмы,  в том числе такие, которые были
недоступны немецкому зрителю.  Напротив,  почти полностью от-
сутствовали фильмы  о  спорте и альпинизме,  никогда также не
демонстрировались фильмы о  животных,  ландшафтные  фильмы  и
фильмы, рассказывающие о других странах.  Он также не понимал
гротескные фильмы,  которые я тогда так  любил,  например,  с
Бастером Китоном или даже с Чарли Чаплиным.  Немецкая кинема-
тография никак не могла покрыть нашу потребность в двух новых
фильмах ежедневно.  Поэтому  многие из них мы смотрели по два
раза и чаще:  бросалось в глаза то,  что никогда это не  были
трагедии, зато часто феерии или фильмы с его любимыми актера-
ми. Этому выбору,  а также обычаю каждый вечер  просматривать
по одному-два фильма он сохранил верность до начала войны.
     На одном из таких обедов зимой 1933 г.  я сидел рядом  с
Герингом. "Над Вашей квартирой работает Шпеер,  мой фюрер? Он
Ваш архитектор?" Я,  правда, им не был, но Гитлер ответил ут-
вердительно. "В  таком случае разрешите ему перестроить и мою
квартиру". Гитлер согласился, и Геринг, не поинтересовавшись,
хочу ли  я этим заняться,  сразу же после обеда усадил меня в
свой большой открытый автомобиль и,  как драгоценную  добычу,
увлек меня в свою квартиру.  Он подобрал себе бывшую резиден-
цию прусского министра торговли,  находившуюся в одном из са-
дов за  Лейпцигской  площадью,  дворец,  с  большой пышностью
воздвигнутый государством перед 1914 г.
     Всего за  несколько  месяцев  до этого эта квартира была
перестроена в  соответствии  с  указаниями  самого   Геринга,
прусскому государству это влетело в копеечку. Гитлер осмотрел
ее и неодобрительно заметил:  "Темно! И как только можно жить
в темноте!  Сравнить  с  этим работу моего профессора!  Везде
светло, ясно и просто!" И действительно, я однаружил романти-
ческий запутанный лабиринт маленьких комнат с темными застек-
ленными и тяжелыми бархатными обоями,  обставленных  громозд-
кой мебелью  в  стиле  ренессанс.  Нечто  вроде  часовни было
увенчано свастикой,  в других комнатах новый символ также по-
мещался на потолках, стенах и полах. Вид был такой, как будто
в этой квартире постоянно должно было происходить что-то осо-
бенно торжественно-трагическое.
     Характерным для системы,  как, пожалуй, и для всех авто-
ритарных общественных  форм,  было  то,  что критика и пример
Гитлера моментально меняли настроение Геринга.  Потому что он
немедленно отвернулся  от своего только что законченного соо-
ружения, хотя там он себя, наверное, чувствовал бы лучше, по-
тому что  оно  было ближе его естеству:  "Не обращайте на все
это внимания. Я и сам не могу это видеть. Делайте, как счита-
ете нужным.  Я даю Вам заказ;  только пусть все будет,  как у
фюрера". Это был прекрасный заказ,  как и всегда, у Геринга с
затратами не считались.  Так,  сломали стены, чтобы из много-
численных комнатушек первого этажа сделать четыре больших по-
мещения; самое  большое  из них,  его кабинет,  имело площадь
около 140 кв.м, почти как у Гитлера. Была пристроена стеклян-
ная веранда из легких бронзовых конструкций.  Правда,  бронза
была очень дефицитной, распределялась по фондам и за ее неце-
левое использование  полагались  высокие штрафы,  но это ни в
малейшей степени не беспокоило Геринга.  Он был  в  восторге,
радовался каждый  раз,  осматривая свою квартиру,  сиял,  как
именинник, потирал руки и смеялся.
     Мебель Геринга  соответствовала  его комплекции.  Старый
письменный стол в стиле ренессанс был громаден, как и рабочее
кресло, спинка которого возвышалась над его головой, оно мог-
ло бы служить княжеским троном. На письменном столе он прика-
зал установить  два  серебряных  светильника  с  несоразмерно
большими пергаментными абажурами и,  кроме того, огромную фо-
тографию Гитлера:  подаренный  Гитлером оригинал был для него
недостаточно импозантен. Поэтому он приказал увеличить его во
много раз  и  каждый,  кто приходил к нему,  удивлялся такому
особому расположению Гитлера.  Дело в том,  что в партийных и
правительственных кругах было известно, что Гитлер дарил сво-
им паладинам свою фотографию всегда одного и того  же формата
в серебряной рамке, выполненной по специальному эскизу госпо-
жи Троост.В холле огромную картину поместили на потолке, что-
бы не  загораживать окошки расположенной за стеной кинобудки.
Картина показалась мне знакомой. И действительно, Геринг, как
я узнал, без особых церемоний приказал "своему" прусскому ди-
ректору Музея им.  Кайзера Фридриха доставить  к  себе  домой
знаменитое творение  Рубенса "Диана на оленьей охоте", бывшее
одним из самых замечательных шедевров этого музея.
     Пока шли работы, Геринг жил во дворце председателя рейх-
стага напротив здания рейхстага, построенном в начале двадца-
того века  под  сильным эпигонским влиянием рококо.  Здесь мы
обсуждали интерьеры его постоянной резиденции. Часто при этом
прсутствовал один из директоров изысканных "Объединенных мас-
терских" г-н Пэпке, пожилой, седой господин, очень старавший-
ся понравиться Герингу, но запуганный резкостью и бесцеремон-
ностью, с какой Геринг обращался с подчиненными.
     Однажды мы с Герингом сидели в комнате,  стены которой в
стиле вильгельмовского неорококо сверху донизу  были  покрыты
плоскими рельефами  в  виде розовых гирлянд - воплощение мер-
зости. Геринг тоже так считал,  начав:  "Как Вы находите  эти
украшения, господин директор? Не плохо, не правда ли?" Вместо
того, чтобы сказать: "Это отвратительно", старик почувствовал
себя неуверенно,  ему  не хотелось портить отношения со своим
высокопоставленным заказчиком и клиентом, и он дал уклончивый
ответ. Геринг  тут  же почувствовал,  что можно сыграть с ним
шутку и подмигнул мне,  ища поддержки: "Но господин директор,
неужели Вам  не нравится?  Я хочу,  чтобы Вы украсили так все
помещения. Мы говорили об этом, не так ли, господин Шпеер?" -
"Да, чертежи уже в обработке".  - "Ну вот, господин директор,
видите ли,  это наш новый стиль. Я уверен, что он Вам нравит-
ся". Директор  увертывался,  от разлада со своей совестью ху-
дожника у него выступила испарина на лбу,  его острая бородка
дрожала от  волнения.  А  Геринг  рашил во что бы то ни стало
вырвать одобрение у старика: "Итак, посмотрите-ка внимательно
на эту стену.  Как чудесно она увита розами. Как будто сидишь
на воздухе в розовой беседке.  И это не приводит Вас  в  вос-
торг?" - "Что Вы, что Вы!" - с отчаянием промямлил тот. - "Вы
ведь известный знаток искусства,  такой шедевр уж конечно вы-
зывает Ваше восхищение.  Скажите,  не правда ли, это прекрас-
но?" Игра продолжалась долго,  пока директор не уступил и  не
изобразил восторг, которого от него добивались.
     "Все они такие!" - презрительно заметил потом  Геринг, и
действительно, такими  были  все,  не в последнюю очередь это
относилось к самому Герингу, который во время обедов у Гитле-
ра без умолку рассказывал,  какой светлой и просторной теперь
будет его квартира, "точно такая, как Ваша, мой фюрер".
     Если бы  Гитлер приказал увить свои стены розами, Геринг
бы потребовал розы и себе.
     Уже зимой 1933 г., то есть через несколько месяцев после
решившего мою судьбу обеда у Гитлера, я был принят в круг на-
иболее близких ему людей. Кроме меня, было еще немного таких,
кого бы он баловал подобным образом. Я, без сомнения, особен-
но понравился Гитлеру,  хотя я по своей природе и был сдержан
и неразговорчив.  Я часто задавался вопросом,  не видит ли он
во мне  воплощение  своей юношеской мечты стать великим архи-
тектором. И все же едва  ли  можно  найти  удовлетворительное
объяснение явной симпатии Гитлера в его зачастую чисто интуи-
тивном поведении.
     Я еще был далек от моего позднейшего классицизма. Случаю
было угодно, чтобы сохранились чертежи, подготовленные к кон-
курсу на  лучший  проект  Имперской  школы руководящих кадров
НСДАП в пригороде Мюнхена Грюнвальде,  в котором осенью  1933
г. могли принять участие все архитекторы.
     Гитлер в сопровождении Трооста и меня ознакомился с про-
ектами,  представленными  на конкурс еще до принятия решений.
Проекты,  как полагается на конкурсе,  были представлены ано-
нимно.  Конечно, я провалился. Только после принятия решения,
когда был объявлен победитель, Троост в беседе в ателье отме-
тил мой проект,  и Гитлер, к моему удивлению, еще хорошо пом-
нил его,  хотя он рассматривал мои чертежи среди сотен других
не дольше нескольких секунд.  Он ответил молчанием на похвалу
Трооста;  наверное, он при этом понял, что я еще далек от то-
го,  чтобы соответствовать его представлениям. Каждые две-три
недели Гитлер ездил в Мюнхен,  все чаще он брал в эти поездки
меня. По прибытии он, как правило, прямо с вокзала направлял-
ся в ателье профессора Трооста. Еще по дороге в поезде он жи-
во размышлял вслух, какие из чертежей "профессор" уже, навер-
ное,  закончил:  "Горизонтальную проекцию первого этажа "Дома
искусства" он, наверное, переделал. Там нужно было внести не-
которые изменения... Готов ли уже проект элементов внутренне-
го убранства столовой?  А потом мы, возможно, увидим наброски
скульптур Ваккерле".
     Ателье находилось  в неухоженном заднем дворе на Терези-
енштрассе, недалеко от Высшей Технической школы.  Нужно  было
подняться на два марша по голой,  давно не крашеной лестнице.
Троост, сознавая свое положение,  никогда не встречал Гитлера
на лестнице  и никогда не провожал его вниз.  Гитлер приветс-
твовал его в прихожей: "Я жду не дождусь, господин профессор!
Покажите, что у Вас нового!" И вот уже Гитлер и я оказывались
в кабинете,  где Троост,  как всегда уверенный в себе и сдер-
жанный, показывал свои чертежи и наброски идей. Однако перво-
му архитектору Гитлера приходилось не лучше,  чем потом  мне:
Гитлер редко открыто проявлял свой восторг.
     Затем "госпожа профессорша" демонстрировала  нам образцы
рисунков тканей и тонов стен для комнат мюнхенского "Дома фю-
рера", неброско и изысканно сочетающиеся друг с другом. Вооб-
ще-то  они  были  слишком уж приглушенными для вкуса Гитлера,
любившего эффекты.  Но ему  нравилось.  Буржуазная  атмосфера
гармонии,  бывшая в то время в моде в богатом обществе, види-
мо,  импонировала ему своей скромной роскошью.  Так проходили
всегда два или более часов, затем Гитлер прощался коротко, но
очень сердечно, чтобы только теперь уже поехать к себе домой.
И еще бросал мне: "Но мы обедаем в "Остерии".
     В обычное время,  около половины третьего, я ехал в "Ос-
терию Баварию",  маленький ресторан деятелей искусства, кото-
рый неожиданно прославился, когда Гитлер стал его завсегдата-
ем. Здесь   скорее   можно  было  представить  себе  компанию
художников, группирующихся вокруг Ленбаха или Штука,  с длин-
ными волосами и буйными бородами, чем Гитлера с его тщательно
одетыми или носящими форму спутниками.  В "Остерии" он  чувс-
твовал себя  хорошо,  ему,  как  "несостоявшемуся  художнику"
по-видимому нравилась среда,  к которой он когда-то стремился
и вот, наконец, одновременно потерял и обогнал.
     Нередко ограниченный круг приглашенных должен был часами
ждать Гитлера: адъютант, гайляйтер Баварии, Вагнер, при усло-
вии, что он проспался после попойки,  конечно, постоянно соп-
ровождающий его  придворный фотограф Гофман,  к этому времени
дня иногда уже слегка навеселе,  очень часто симпатичная мисс
Митфорд, временами,  хотя очень редко,  какой-нибудь художник
или скульптор.  Затем еще д-р Дитрих,  имперский ??? и всегда
Мартин Борман,  очень незаметный секретарь Рудольфа Гесса. На
улице ожидали несколько сот человек,  которым достаточно было
нашего присутствия, чтобы знать, что "он" приедет.
     Сплошное ликование снаружи:  Гитлер направлялся к нашему
углу завсегдатаев,  с одной стороны отгороженному полустеной;
при хорошей погоде мы сидели в  небольшом  дворе.  Хозяина  и
обеих официанток приветствовали с напускной любезностью: "Что
сегодня хорошего? Равиоли? Если бы они не были такими вкусны-
ми. Слишком  уж  они соблазнительны". Гитлер щелкал пальцами:
"Все было бы хорошо у Вас,  господин Дойтельмозер, но моя фи-
гура! Вы забываете, что фюреру нельзя есть то, чего хочется".
Затем он долго изучал меню и выбирал равиоли.
     Каждый заказывал,  что хотел: шницель, гуляш, также боч-
ковое венгерское вино; несмотря на шутки, которые Гитлер вре-
мя от  времени  отпускал  по  адресу "пожирателей трупов" или
"пьяниц", можно было без стеснения позволить себе все. В этой
компании все были среди своих. Было безмолвное соглашение: не
говорить о политике.  Единственным исключением была мисс Мит-
форд, которая и позднее,  в годы напряженности агитировала за
свою родную Англию и часто буквально умоляла  Гитлера  все  с
ней уладить.  Несмотря на холодную сдержанность Гитлера,  она
не отступала все эти годы.  Потом,  в сентябре 1939  года,  в
день объявления Англией войны, она попыталась покончить с со-
бой в мюнхенском Английском парке при помощи слишклм  малень-
кого пистолета. Гитлер сдал ее на попечение лучших специалис-
тов Мюнхена и затем отправил ее в спецвагоне  через Швейцарию
в Англию.
     Основной темой во время таких обедов обычно были  утрен-
ние визиты  к профессору.  Гитлер рассыпался в похвалах тому,
что он увидел; он без труда запоминал все детали. Его отноше-
ние к Троосту было как у ученика к учителю,  он напоминал мне
мое некритическое восхищение Тессеновым.
     Эта черта очень нравилась мне;  меня удивляло,  что этот
человек, на которого молилось его окружение, был еще способен
к чему-то  похожему  на почитание.  Гитлер,  который сам себя
чувствовал архитектором,  в этой области уважал превосходство
специалиста, в политике он бы этого не сделал никогда.
     Он откровенно рассказывал,  как семья Брукман,  одна  из
культурнейших издательских  семей Мюнхена,  познакомила его с
Троостом. У него словно "пелена с глаз упала",  когда он уви-
дел его работы. "Я больше не мог терпеть того, что рисовал до
сих пор.  Какое счастье,  что я познакомился с  этим  челове-
ком!" Это  было  действительно так;  невозможно себе предста-
вить, каким был бы его архитектурный вкус без влияния  Троос-
та. Один раз он показал мне альбом с набросками, сделанными в
начале двадцатых годов. В них сквозило пристрастие к монумен-
тально-парадным сооружениям  в стиле новое барокко 90-х годов
прошлого века, которые определяют облик венского Ринга; часто
эти архитектурные  проекты  странным  образом перемежались на
одной и той же странице с эскизами оружия и военных кораблей.
     По сравнению  с  этим  архитектура Трооста была попросту
скупой. Поэтому его влияние на Гитлера также оказалось эпизо-
дичным. До конца своих дней Гитлер хвалил архитекторов и соо-
ружения, которые служили ему примером для его ранних  наброс-
ков: Парижскую  Гранд  Опера  (1861-1874)  Шарля Гарнье:  "Ее
лестница - самая красивая в мире.  Когда дамы в своих дорогих
туалетах спускаются вниз, а лакеи стоят по обеим сторонам, а,
господин Шпеер,  мы тоже должны построить что-то подобное! Он
мечтательно говорил о Венской опере: "Великолепнейшая опера в
мире с превосходной акустикой.  Когда я в молодости сидел там
на четвертом ярусе..." Об одном из двух архитекторов, постро-
ивших это здание, ван дер Нюлле, Гитлер рассказывал: "Он счи-
тал, что опера ему не удалась.  Вы знаете, он был в таком от-
чаянии, что за день до открытия пустил себе  пулю  в  лоб.  А
открытие превратилось в его величайший триумф, весь мир апло-
дировал архитектору!" Такие рассказы потом нередко переходили
в рассуждения,  в каких тяжелых положениях и сам он уже нахо-
дился и как тем не менее  всегда  выходил  из  них  благодаря
счастливому повороту судьбы. Никогда нельзя сходить с дистан-
ции.
     Особое пристрастие  он  питал к многочисленным позднеба-
рочным театральным зданиям  Германа  Гельмера  (1849-1919)  и
Фердинанда Фельнера (1847-1916), застраивавших ими по одной и
той же схеме не только Австро-Венгрию,  но и  Германию  конца
XIX века. Он знал, в каких городах есть их сооружения и позд-
нее приказал привести в порядок запущенный театр в Аугсбурге.
     Но он  также ценил более строгих зодчих XIX века,  таких
как Готфрид Гемпер (1803-1879),  построивший в Дрездене оперу
и картинную галерею,  а в Вене Хафбург и ??? и Теофиль Хансен
(1803-1883), воздвигнувший несколько значительных  построек в
стиле классицизм в Афинах и Вене.  Как только немецкие войска
в 1940 г.  заняли Брюссель,  мне пришлось поехать туда, чтобы
ознакомиться с огромным дворцом юстиции,  построенным Пелером
(1817-1879), бывшим предметом его мечтаний, хотя он знал его,
как и Парижскую оперу,  лишь по чертежам. После моего возвра-
щения он заставил рассказать все до мельчайших подробностей.
     Это был архитектурный мир Гитлера. Но в конце концов его
всегда тянуло на вычурное необарокко, которое кулитивировал и
Вильгельм II со своим придворным архитектором Ине:  в принци-
пе, всего-навсего  "упадочное  барокко",  аналогичное  стилю,
сопровождавшему распад римской империи.  Так Гитлер в области
архитектуры, точно также как и живописи и  скульптуры застрял
в мире своей молодости: это был мир 1880-1910 г.г., придавший
особые черты его художественному вкусу,  как и его политичес-
ким и идеологическим представлениям.
     Для Гитлера были характерны  противоречивые  склонности.
Так, хотя  он  открыто  восторгался своими венскими кумирами,
которые произвели на него большое впечатление в  его  молодые
годы, тут же заявлял:  "Только благодаря Троосту я понял, что
такое архитектура. Как только у меня появились деньги, я стал
покупать у него один предмет обстановки за другим, осматривал
его сооружения,  интерьеры "Европы" и всегда  был  благодарен
судьбе, явившейся  мне в образе фрау Брукман и сведшей меня с
этим мастером.  Когда у партии появились значительные  средс-
тва, я  заказал ему перестройку и отделку "Коричневого дома".
Вы его видели.  Какие у меня из-за этого были трудности!  Эти
мещане в  партии сочли это расточительством.  А чему я только
не научился у профессора в ходе этой перестройки!"
     Пауль Людвиг  Троост  был  вестфальцем  высокого  роста,
стройным, с наголо обритой головой.  Сдержанный в разговорах,
без жестов,  он принадлежал к той же группе архитекторов, что
и Петер Беренс,  Йозеф М. Ольбрих, Бруно Пауль и Вальтер Гро-
пиус, которая  в  качестве  реакции  на  богатый  орнаментами
югендштиль создали  почти  лишенное  орнаментов  направление,
экономно использующее  архитектурные  средства,  и сочетающее
спартанский традиционализм с  элементами  модернизма. Троост,
хотя и добивался время от времени успехов на конкурсах, но до
1939 г. ему никогда не удавалось войти в число лидеров.
     Какого-то "стиля  фюрера" не было,  сколько бы партийная
печать ни распространялась на эту тему. То, что было объявле-
но официальной архитектурой рейха,  было всего-навсего троос-
товой трактовкой неоклассицизма, который потом был размножен,
видоизменен, преувеличен или даже искажен до смешного. Гитлер
ценил в классицизме его преувеличенный характер,  тем  более,
что он  считал,  что  нашел в дорическом роде некоторые точки
соприкосновения с его германским миром. Несмотря на это, было
бы неверно  искать у Гитлера идеологически обоснованный архи-
тектурный стиль.  Это не соответствовало его  прагматическому
мышлению.
     Без сомнения,  у Гитлера  были  определенные  намерения,
когда он  регулярно брал меня с собой в Мюнхен на свои строи-
тельные совещания. Очевидно, он хотел сделать и меня учеником
Трооста. Я был готов учиться и,  действительно,  многому нау-
чился у Трооста.  Богатая, но из-за ограничения простыми эле-
ментами формы  все  же  сдержанная  архитектура моего второго
учителя оказала на меня решающее воздействие.
     Затянувшаяся застольная  беседа в "Остерии" закончилась:
"Профессор сказал мне сегодня, что в доме фюрера сегодня рас-
палубят лестницу.  Я едва могу этого дождаться. Брюкнер, при-
кажите подать машину,  мы сейчас же поедем туда. Вы, конечно,
поеде с нами?"
     Он поспешно вбежал на лестницу Дома фюрера,  осмотрел ее
снизу, с галереи, с лестницы, опять поднялся наверх, он был в
упоении. Наконец, были осмотрены все углы стройки, Гитлер еще
раз доказал,  что  точно  знает  каждую мелочь и размеры всех
комнат и как следует ошеломил всех  участников строительства.
Довольный тем,  как продвинулось дело, довольный самим собой,
потому что он был причиной и двигателем этих строек,  он дви-
нулся к следующей цели:  вилле своего фотографа в районе Мюн-
хена Богенхаузен.
     При хорошей  погоде  там подавали кофе в маленьком саду,
окруженном садами других вилл, площадь которого была не боль-
ше двухсот метров. Гитлер пытался противостоять искушению съ-
есть кусок пирога,  но под конец, отпуская комплименты хозяй-
ке, разрешал  положить себе немного на тарелку.  Если светило
солнце, случалось, что фюрер и рейхсканцлер снимал пиджак и в
одном жилете ложился на газон. У Гофманов он чувствовал себя,
как дома,  однажды он попросил принести томик  Людвига  Тома,
выбрал пьесу и читал ее вслух.
     Особенную радость доставили Гитлеру картины, которые фо-
тограф прислал  ему на выбор домой.  Вначале я просто онемел,
когда увидел,  что Гофман демонстрировал Гитлеру  и  что  ему
нравилось, позднее я к этому привык,  но не отказался от кол-
лекционирования ранних  романтических  ландшафтов,  например,
Ротмана, Фриза или Кобеля.
     Одним из любимых художников Гитлера был  Эдуард Грюнцер,
который со  своими  пьющими  монахами  и управляющими винными
погребами вообще-то больше подходил к образу жизни фотографа,
чем аскета  Гитлера.  Но Гитлер рассматривал картины с "худо-
жественной" точки зрения:  "Как, это стоит всего 5000 марок?"
Продажная стоимость  картины  составляла никак не больше 2000
марок. "Знаете,  Гофман, это даром! Посмотрите на эти детали!
Грюцнера сильно  недооценивают".  Следующая картина этого ху-
дожника обошлась ему значительно дороже.  "Его просто еще  не
открыли. Рембрандт тоже ничего не значил даже много десятиле-
тий спустя после своей смерти.  Его  картины  тогда  отдавали
почти бесплатно.  Поверьте мне, этот Грюцнер когда-нибудь бу-
дет цениться так же,  как и Рембрандт.  Сам Рембрандт не смог
бы изобразить это лучше".
     Во всех областях искусства Гитлер считал конец  XIX века
одной из  величайших  эпох  человеческой культуры.  Он только
считал, что из-за малой удаленности во времени она еще не по-
нята. Но это почитание кончалось там, где начинался импресси-
онизм, в то время как натурализм Ляйбла или Тома соответство-
вал практичному  вкусу.  Выше всех он ставил Макарта,  высоко
ценил и Шпицвега. В этом случае я мог понять его пристрастие,
несмотря на то,  что его восхищала не столько широкая и часто
импрессионистская манера,  сколько скорее  жанр,  изображение
жизни добропорядочных немцев,  мягкий юмор, с которым Шпицвег
посмеивался над мюнхенскими мещанами своего времени.
     Позднее обнаружилось, что эту любовь к Шпицвегу эксплуа-
тировал фальсификатор, это было неприятной неожиданностью для
фотографа. Гитлер вначале забеспокоился, какие из его Шпицве-
гов настоящие,  но очень скоро подавил эти сомнения и  сказал
со злорадством:  "Знаете, те Шпицвеги, которые висят у Гофма-
на, частично являются подделками.  Мне это бросается в глаза.
Но пусть  уж себе радуется".  В Мюнхене Гитлер любил подделы-
ваться под баварскую мелодику.
     Он часто посещал "Чайную Карлтона",  заведение,  обстав-
ленное с поддельной роскошью,  с имитированной  стильной  ме-
белью и  ненастоящими  хрустальными  люстрами.  Он любил его,
потому что во время таких посещений жители Мюнхена не  беспо-
коили его,  не докучали аплодисментами или просьбами дать ав-
тограф, как обычно бывало в других местах. Часто поздно вече-
ром мне  звонили  из  квартиры  Гитлера:  "Фюрер  едет в кафе
"Хекк" и просит Вас  тоже  приехать  туда".  Мне  приходилось
вставать с постели без перспективы вернуться туда раньше, чем
в 2-3 часа ночи.
     В таких  случаях Гитлер извинялся:  "Я привык долго быть
на ногах в годы борьбы.  После собраний мне  приходилось  еще
присаживаться с моими ветеранами,  и, кроме того, мои выступ-
ления так взвинчивали меня, что я все равно не мог бы заснуть
до раннего утра".
     В противоположность "Чайной Карлтона" в кафе "Хекк" сто-
яли простые деревянные стулья и металлические столы. Это было
старое партийное кафе,  в котором Гитлер раньше встречался со
своими соратниками.  Однако,  во время своих визитов в Мюнхен
после 1933 г.  он больше не встречался с ними,  хотя они были
преданы ему в течение стольких лет. Я ожидал встретить тесный
круг мюнхенских друзей,  но ничего подобного не было.  Напро-
тив, Гитлер бывал скорее недоволен, когда кто-нибудь из вете-
ранов хотел поговорить с ним и почти всегда умел найти  пред-
лог,   чтобы   отклонить   такие   просьбы  или  оттянуть  их
исполнение.  Старые товарищи по партии, безусловно, не всегда
умели  держать  дистанцию,  которую Гитлер,  несмотря на свою
внешнюю приветливость,  все же считал  приличной.  Часто  они
придавали  беседе  неподобающе доверительный характер,  якобы
заслуженное право на интимность больше не сочеталось с  исто-
рической ролью, которую Гитлер уже признавал за собой.
     Лишь очень редко он посещал кого-нибудь из  них.  Они  к
тому времени вступили во владение господскими виллами,  боль-
шинство из них занимало важные посты.  Они встречались только
один раз, в годовщину путча 9 ноября 1923 г., которая отмеча-
лась в "Бюргерской пивной".  Удивительно, но Гитлер ничуть не
радовался таким встречам, а, как правило, выражал свое неудо-
вольствие в связи с этой обязанностью.
     После 1933  г.  довольно  быстро  образовались различные
круги, далекие друг от друга,  но одновременно  подсиживавшие
друг друга, соперничавшие и презиравшие друг друга. Распрост-
ранялась смесь пренебрежения и недоброжелательства.  Это было
связано с тем, что вокруг каждого нового сановника быстро об-
разовывался тесный круг людей. Так, Гиммлер общался почти ис-
ключительно со своими подчиненными из СС,  где он мог рассчи-
тывать на  безоговорочное  преклонение,  Геринг  сгруппировал
вокруг себя когорту некритичных почитателей, частично из чис-
ла своих ближайших родственников,  частично из ближайших сот-
рудников и адъютантов;  Геббельс хорошо чувствовал себя в ок-
ружении поклонников  из  литературных  и  кинематографических
кругов; Гесс  занимался  проблемами гомеопатического лечения,
любил камерную музыку и имел чудаковатых,  но в то  же  время
интересных знакомых.
     В качестве интеллектуала Геббельс смотрел свысока на не-
образованных мещан  из  мюнхенской  верхушки,  которые в свою
очередь потешались  над  литературным  честолюбием  спесивого
доктора. Геринг считал, что ни мюнхенские мещане, ни Геббельс
не соответствуют его уровню и потому избегал любых обществен-
ных контактов с ними, в то время как Гиммлер, с его элитарны-
ми представлениями об особой миссии СС, что временами выража-
лось в  предоставлении  привилегий  отпрыскам  королевских  и
графских семей,  чувствовал себя намного выше всех остальных.
Да и  сам Гитлер имел свой собственный узкий круг, состоявший
из шоферов,  фотографа,  пилота и секретарей, с которым он не
расставался и состав которого не менялся.
     Правда, Гитлер объединял эти центробежные  силы  полити-
чески. Но  за  его обеденным столом или на просмотрах фильмов
после года пребывания у власти ни Гиммлер, ни Геринг, ни Гесс
не появлялись  настолько часто,  чтобы можно было говорить об
обществе нового режима.  А если уж они приходили, то их инте-
рес был  настолько сосредоточен на Гитлере и его милости, что
горизонтальным связям с прочими группировками не было места.
     Впрочем, Гитлер  и  сам не поддерживал общественные кон-
такты между представителями высшего эшелона власти. Чем более
критическим становилось позднее положение,  тем с большим не-
доверием он наблюдал за взаимными попытками сближения. Только
когда все  было кончено,  впервые встретились,  и не по своей
воле, еще оставшиеся в живых главы этих  замкнутых микромиров
в мелкобуржуазной гостинице.
     Гитлер в эти мюнхенские дни мало занимался государствен-
ными и  партийными делами,  еще меньше,  чем в Берлине или на
Оберзальцберге. Чаще всего для обсуждений оставались один-два
часа в  день.  Основное  время он проводил в бродяжничестве и
фланировании по стройкам, ателье, кафе и реторанам, сопровож-
дая все это длинными монологами,  обращенными всегда к одному
и тому же окружению,  которое уже по горло было сыто повторе-
нием одних и тех же тем и с трудом пыталось скрыть скуку.
     После двух-трех дней в Мюнхене Гитлер чаще всего  прика-
зывал готовиться к поездке на "гору".  На нескольких открытых
автомобилях мы ехали по пыльным проселочным дорогам; автобана
до Зальцбурга тогда еще не было,  но его уже строили как пер-
воочередной объект. В деревенской гостинице в Ламбахе на Хим-
зее в  большинстве  случаев  устраивали полдник с питательным
пирогом, перед которым Гитлер едва ли мог устоять. Затем пас-
сажиры второго  и третьего автомобилей снова два часа глотали
пыль, потому что автомобили в колонне шли плотно один за дру-
гим. После Берхтесгаден начиналась крутая горная дорога вся в
выбоинах, пока мы не попадали в ожидавший  нас  на  Оберзаль-
цберге маленький  уютный  дом  Гитлера  с  высокой  кровлей и
скромными комнатами:  столовой,  маленькой  гостиной,   тремя
спальнями. Мебель  была  периода  вертико  в духе идеализации
старонемецкого быта. Она сообщала квартире ноту уютной мелко-
буржуазности. Позолоченная клетка с канарейкой,  кактус и фи-
кус еще более усиливали это впечатление.  Свастики  виднелись
на фарфоровых  безделушках  и вышитых поклонницами подушках в
комбинации с чем-то вроде восходящего  солнца  или  клятвы  в
вечной верности.  Гитлер смущенно заметил мне:  "Я знаю,  это
некрасивые вещи,  и многие из них - подарки.  Мне не хотелось
бы расстаться с ними".
     Вскоре он выходил из своей  спальни,  сменив  пиджак  на
легкую баварскую  куртку  из голубого полотна и повязав к ней
желтый галстук.  Чаще всего тут же начинали  обсуждать строи-
тельные планы.
     Через несколько часов прибывал маленький закрытый  "мер-
седес" с обеими секретаршами; фройлен Вольф и фройлен Шродер;
они обычно сопровождали простую мюнхенскую девушку.  Она была
скорее мила и свежа, чем красива, и имела скромный вид. Ничто
не указывало на то,  что она была любовницей властелина:  Ева
Браун.
     Этот закрытый автомобиль никогда не должен  был  идти  в
официальной колонне,  потому что его не должны были связывать
с Гитлером.  Секретарши должны были одновременно  маскировать
поездку любовницы. Меня удивило то, что Гитлер и она избегали
всего, что указывало юы на интимную дружбу, для  того,  чтобы
поздно вечером все же подняться в спальни.  Я так и не понял,
к чему держали эту ненужную,  натужную дистанцию даже в таком
тесном кругу, где эту связь невозможно было скрыть.
     Ева Браун держалась на расстоянии со всеми,  кто окружал
Гитлера. И  по  отношению  ко мне это изменилось лишь по про-
шествии нескольких лет. Когда мы познакомились поближе, я за-
метил, что  ее сдержанность,  казавшаяся многим высокомерием,
была всего лишь смущением: она понимала двусмысленность свое-
го положения при дворе Гитлера.
     В эти первые годы нашего знакомства Гитлер  жил  с  Евой
Браун, адъютантом и слугой один в маленьком доме.  Мы, пятеро
или шестеро гостей,  среди них и Мартин Борман,  и заведующий
Дитрих, а  также  те две секретарши размещались в находящемся
поблизости пансионате.
     То, что  выбор  Гитлера  пал  на Оберзальцберг как место
своей резиденции,  казалось,  говорило о его любви к природе.
Однако, тут я ошибся.  Он, конечно, любовался красивым видом,
но его больше привлекало величие пропастей,  чем  симпатичная
гармония ландшафта. Может быть, он чувствовал больше, чем по-
казывал. Я заметил, что он не очень радовался цветам и больше
ценил их  как  украшение.  Когда депутация Берлинской женской
организации где-то в 1934 г.  хотела встретить Гитлера на Ан-
гальтском вокзале и приподнести ему цветы, их руководительни-
ца позвонила Ханке,  секретарю министра пропаганды, чтобы уз-
нать любимый  цветок Гитлера.  Ханке мне:  "Я повсюду звонил,
спрашивал адъютантов,  но все без успеха. Нет у него!" Пораз-
мыслив немного:  "Как  Вы  думаете,  Шпеер?  Давайте  скажем,
эдельвейс? Я думаю,  эдельвейс был бы лучше всего. Во-первых,
это что-то редкое, и потом, он к тому же с баварских гор. Да-
вайте скажем, просто эдельвейс?" С этой минуты эдельвейс офи-
циально сделался  "цветком  фюрера".  Этот эпизад показывает,
насколько самостоятельно партийная пропаганда иногда создава-
ла образ Гитлера.
     Часто Гитлер рассказывал о больших походах в горы, кото-
рые он  раньше совершал.  С точки зрения альпиниста они были,
впрочем, незначительными.  Альпинизм или горнолыжный спорт он
отвергал: "Как  можно находить удовольствие в том,  чтобы еще
искусственно продлевать ужасную зиму  пребыванием  на  верши-
нах?" Его нелюбовь к снегу проявлялась вновь и вновь, задолго
до катастрофической зимней кампании 1941/1942 г.г. "Я охотнее
всего запретил  бы  эти  виды спорта,  потому что в них велик
травматизм. Но горнопехотные войска все же набирают  пополне-
ние из этих идиотов".
     В годы между 1934 и 1936 Гитлер еще  совершал длительные
прогулки  по открытым лесным тропинкам в сопровождении гостей
и трех-четырех сотрудников уголовной полиции  в  штатском  из
числа группы телохранителей лейбштандарта. При этом его могла
сопровождать и Ева Браун, хотя и только в обществе обеих сек-
ретарш в конце колонны. Считалось привилегией, если он подзы-
вал кого-либо во главу колонны,  хотя разговор с ним  тянулся
вяло.
     Через примерно полчаса Гитлер менял  партнера: "Позовите
мне заведующего  пресс-бюро!" и попутчик возвращался к свите.
Шли в быстром темпе,  нам часто встречались другие  пешеходы,
останавливались сбоку,  благоговейно  приветствовали нас или,
чаще всего женщины и девушки,  отваживались заговорить с ним.
Он реагировал на это несколькими приветливыми словами.
     Целью этих прогулок иногда был  "Хохленцлер",  маленькая
горная гостиница,  или находившийся в одном часе пути "Шариц-
кель", где за простыми деревянными столами на открытом возду-
хе выпивали по стакану молока или пива. Изредка совершали бо-
лее длительное    путешествие;     так     один     раз     с
генерал-полковником фон Бломбергом, главнокомандующим вермах-
та. Нам казалось, что обсуждались серьезные военные проблемы,
потому что все должны были держаться вне пределов слышимости.
И когда мы устроили привал на  лесной  поляне,  Гитлер  велел
слуге расстелить одеяла довольно далеко,  чтобы расположиться
там с генерал-полковником - внешне мирная и не вызывающая по-
дозрений картина.
     В другой раз мы отправились на автомобиле к озеру Кениг-
зе, а  оттуда на моторной лодке к полуострову Бартоломэ;  или
мы совершали трехчасовую пешую прогулку  через  Шарицкель  до
Кенигзе. На последнем отрезке нам приходилось пробираться че-
рез многочисленных гуляющих,  привлеченных  хорошей  погодой.
Интересно, что эти люди вначале не узнавали Гитлера в его на-
циональном баварском костюме,  потому что едва ли  кто-нибудь
ожидал увидеть Гитлера среди пешеходов.  Только неподалеку от
нашей цели, гостиницы "Шиффмайстер" возникал вал поклонников,
до которых только потом доходило,  кого они только что встре-
тили. Они взволнованно следовали за нашей группой.  Мы с тру-
дом добирались до двери,  впереди всех быстрым шагом шел Гит-
лер, прежде чем бывали зажаты в быстро растущей толпе.  И вот
мы сидели  там  за кофе и пирогом,  а снаружи большая площадь
заполнялась народом. Только когда прибывал дополнительный на-
ряд охраны,  Гитлер занимал место в открытом автомобиле. Его,
стоящего на откинутом переднем сиденье рядом с водителем, ле-
вая рука на ветровом стекле,  можно было видеть издали. В та-
кие моменты восторг становилсся неистовым,  многочасовое ожи-
дание наконец  бывало вознаграждено.  Два человека из эскорта
шли перед машиной,  еще по три с каждой стороны,  в то  время
как автомобиль со скоростью пешехода протискивался сквозь на-
пиравшую толпу.  Я, как и в большинстве случаев, сидел на от-
кидном сиденье непосредственно за Гитлером и никогда не забу-
ду этот взрыв торжества,  это  упоение,  бывшее  на  стольких
лицах. Где  бы  ни появился Гитлер,  где бы ни остановился на
короткое время его автомобиль,  везде в эти первые  годы  его
правления повторялись подобные сцены. Они были вызваны не его
ораторским искусством или даром внушения, а исключительно эф-
фектом присутствия Гитлера. В то время как каждый в толпе ис-
пытывал это воздействие чаще всего лишь несколько секунд, сам
Гитлер подвергался длительному воздействию. Я тогда восхищал-
ся тем, что он, несмотря на это,  сохранил непринужденность в
личной жизни.
     Может быть,  это и понятно:  я был тогда захвачен  этими
бурями преклонения.  Но  еще  более  невероятно было для меня
несколько минут или часов спустя обсуждать планы строительст-
ва, сидеть в театре или есть в "Остерии" равиоли с божеством,
на которое молился народ.  Именно этот контраст подчинял меня
его воле.
     Если всего  несколько  месяцев  назад  меня  вдохновляла
перспектива создавать  проекты  зданий и осуществлять их,  то
теперь я был полностью втянут в его орбиту, я безоговорочно и
бездумно сдался на его милость,  я был готов ходить за ним по
пятам. При этом он, по всей видимости, хотел лишь подготовить
меня к блистательной карьере архитектора.  Десятилетия спустя
я прочитал в Шпандау у Кассирера его замечание о людях, кото-
рые по  собственному побуждению отбрасывают высшую привилегию
людей быть суверенной личностью. 1 < >
     Теперь я был одним из них.
     Две смерти в 1934 г. стали для Гитлера заметными событи-
ями в личной и государственной сферах. После тяжелой болезни,
длившейся несколько недель, 21 января умер архитектор Гитлера
Троост; а  2 августа скончался рейхспрезидент фон Гинденбург,
смерть которого открыла ему путь к неограниченной власти.
     15 октября  1933  г.  Гитлер  участвовал в торжественной
закладке "Дома Немецкого Искусства" в Мюнхене. Он забивал па-
мятный кирпич изящным серебряным молоточком, эскиз к которому
специально к этому дню сделал Троост.  Но молоток  разлетелся
на куски.  И  вот,  четыре месяца спустя,  Гитлер сказал нам:
"Когда молоток сломался,  я тут же подумал: это плохая приме-
та! Что-нибудь случится! Теперь мы знаем, почему молоток сло-
мался: архитектор должен был умереть".  Я был свидетелем мно-
гих примеров суеверности Гитлера.
     Для меня смерть Трооста тоже  означала  тяжелую  утрату.
Между нами  как раз начали складываться более близкие отноше-
ния, много обещавшие мне в человеческом и одновременно в про-
фессиональном смысле. Функ, бывший в то время госсекретарем у
Геббельса, имел другую точку зрения:  в день смерти Троста  я
встретил его  в  приемной  его  министра  с длинной сигарой и
круглым лицом: "Поздравляю! Теперь Вы первый!"
     Мне было двадцать восемь лет.

                           Глава 5
                 Архитектурная гигантомания
     Какое-то время было похоже, что Гитлер сам хочет руково-
дить бюро Трооста.  Его беспокоило, что дальнейшая работа над
планами будет осуществляться без должного проникновения в за-
мыслы покойного. "Лучше всего мне взять в свои руки", - гово-
рил он.  В конце концов это намерение было не более странным,
чем когда  он  позднее решил взять на себя командование сухо-
путными войсками.
     Без сомнения,  он  в  течение недель играл мыслью о том,
чтобы стать руководителем слаженно работающего ателье. Уже по
дороге в Мюнхен он иногда начинал готовиться к этому,  обсуж-
дая строительные проекты или делая  эскизы,  чтобы  несколько
часов спустя  сесть  за  стол  настоящего руководителя бюро и
поправлять чертежи.  Но заведующий бюро, простой честный мюн-
хенец с  неожиданным  упорством встал на защиту дела Трооста,
не обращал внимания на поначалу очень  подробные  предложения
Гитлера и сам делал лучше.
     Гитлер проникся доверием к нему и вскоре молча отказался
от своего намерения;  он признал компетентность этого челове-
ка. Через какое-то время он доверил ему и  руководство ателье
и дал ему дополнительные задания.
     Он сохранил и свою привязанность к вдове умершего  архи-
тектора, с которой его издавна связывали узы дружбы. Она была
женщиной со вкусом и характером, часто отстаивавшая свои сво-
евольные взгляды с большим упорством,  чем некоторые мужчины,
обладающие властью и окруженные почетом. В защиту дела своего
покойного мужа  она  выступала с ожесточением и порой слишком
резко, и поэтому многие ее боялись. Она боролась против Бона-
ца, имевшего  неосторожность выступить против троостовой кон-
цепции мюнхенской площади Кенигсплатц;  она резко напустилась
на современных архитекторов,  Форхельцера и Абельц, и во всех
этих случаях была заодно с Гитлером. С  другой  стороны,  она
способствовала его  сближению с импонировавшими ей архитекто-
рами,высказывалась отрицательно или одобрительно о людях  ис-
кусства и событиях в мире искусства и, поскольку Гитлер часто
слушался ее,  вскоре стала в Мюнхене кем-то вроде арбитра  по
вопросам искусства.  К сожалению, не в живописи. Здесь Гитлер
поручил своему фотографу Гофману первичный отбор картин, при-
сылаемых на  ежегодную Большую художественную выставку.  Фрау
Троост часто критиковала однобокость его выбора,  но  в  этой
области Гитлер  не  уступал,  и вскоре она перестала посещать
эти выставки.  Если я сам хотел подарить картину  кому-нибудь
из моих сотрудников, я поручал своему агенту присмотреть что-
нибудь в подвале Дома Немецкого Искусства,  где лежали отбра-
кованные картины.  Когда  я сегодня время от времени встречаю
свои подарки в квартирах знакомых, мне бросается в глаза, что
они мало чем отличаются от тех, что тогда попадали на выстав-
ки. Различия, вокруг которых кипели когда-то такие страсти, с
течением времени исчезли сами по себе.
     Ремовский путч застал меня в Берлине. Обстановка в горо-
де была  напряженной.  В Тиргартене стояли солдаты в походном
снаряжении, полиция, вооруженная автоматами, ездила по городу
на грузовиках. Атмосфера была тяжелой, как и 20 июля 1944 г.,
которое мне также суждено было пережить в Берлине.
     На следующий  день Геринга представили как спасителя по-
ложения в Берлине. Ближе к полудню Гитлер возвратился из Мюн-
хена, где он производил аресты,  и мне позвонил его адъютант:
"У Вас есть какие-нибудь новые чертежи?  Тогда несите их  сю-
да!" Это  указывало  на то,  что окружение Гитлера собиралось
переключить его внимание на архитектуру.
     Гитлер был  крайне возбужден и,  как я и сейчас полагаю,
внутренне убежден, что счастливо избежал большой опасности. В
эти дни он снова и снова рассказывал, как он в Визее ворвался
в гостиницу "Ханзельмайер", не забывая при этом продемонстри-
ровать свое мужество: "Подумайте только, мы были без оружия и
не знали,  не выставили ли эти свиньи против нас  вооруженную
охрану!" Атмосфера гомосексуализма вызвала у него отвращение.
"В одной комнате мы захватили врасплох двоих голых молодцов".
Он, по всей видимости,  был уверен, что благодаря его личному
участию в самый последний момент  удалось  предотвратить  ка-
тастрофу: "Потому что только я мог это решить. Никто больше!"
     Его окружение всеми силами старалось усилить неприязнь к
растрелянным руководителям СА, рьяно  сообщая  ему  как можно
больше подробностей из интимной жизни Рема и его свиты. Брюк-
нер положил  Гитлеру  на стол меню оргий,  которые устраивала
развратная компания.  Они якобы были обнаружены в  берлинской
штаб-квартире СА и содержали множество блюд, полученные из-за
границы деликатесы,  лягушачьи окорочка, птичьи языки, акульи
плавники, яйца  чаек;  к ним старые французские вина и лучшее
шампанское. Гитлер иронически заметил:  "Ну вот вам и револю-
ционеры! И такким-то наша революция казалась слишком вялой!"
     После визита к рейхспрезиденту он вернулся очень обрадо-
ванный. Как он рассказывал,  Гинденбург одобрил его действия,
сказав что-то вроде:  "В нужный момент нельзя останавливаться
и перед крайними мерами. Нужно уметь проливать кровь". Однов-
ременно в газетах можно было прочесть, что рейхспрезидент фон
Гинденбург официально  поздравил с этим событием своего рейх-
сканцлера Гитлера и прусского премьер-министра Геринга. 1 < >
     Руководство партии развернуло почти лихорадочно деятель-
ность, направленную на оправдание этой акции.  Она  продолжа-
лась несколько   дней   и  закончилась  речью  Гитлера  перед
специально созванным рейхстагом, которая так изобиловала уве-
рениями в невиновности, что в ней проглядывало сознание вины.
Защищающийся Гитлер:  ничего подобного мы не встретим в буду-
щем, даже  в 1939 г.,  при вступлении в войну.  К оправданиям
был привлечен и министр юстиции  Гюртнер.  Поскольку  он  был
беспартийным и  поэтому  казался независимым от Гитлера,  его
выступление имело особый вес для всех сомневающихся.  То, что
вермахт молча  принял смерть своего генерала Шлейхера,  прив-
лекло внимание многих.
     Фельдмаршал первой  мировой войны для буржуазии того по-
коления был достойным уважения авторитетом.  Еще в мои школь-
ные годы  он  олицетворял собой несгибаемого,  стойкого героя
новейшей истории;  его нимб делал его для нас,  детей, чем-то
овеянным легендами,  неосязаемым; вместе со взрослыми мы вби-
вали в последний год войны железные гвозди,  по цене 1  марка
штука, в огромные статуи Гинденбурга. С моей школьной поры он
для меня был воплощением всякой власти. Мысль о том, что Гит-
лера покрывает эта высшая инстанция, успокаивала.
     Не случайно после ремовского путча правая в  лице  рейх-
спрезидента, министра юстиции и генералитета примкнула к Гит-
леру. Правда,   она    была    свободна    от    радикального
антисемитизма, носителем которого был Гитлер,  она прямо-таки
презирала этот взрыв плебейского чувства ненависти. У ее кон-
серватизма не было общей основы с расовым бредом. Открыто вы-
ражавшаяся симпатия принятию Гитлером решительных  мер  имела
иные причины: убийства 30 июня 1934 г. уничтожили сильное ле-
вое крыло партии, состоявшее преимущственно из представителей
СА. Они считали, что их обделили при распределении плодов ре-
волюции. И не без оснований. Потому что они были воспитаны до
1933 г. в духе ожидания революции и большинство из них всерь-
ез приняло псевдосоциалистическую программу Гитлера. Во время
своей непродолжительной  деятельности в Ванзее я имел возмож-
ность наблюдать на низшем уровне,  как  какой-нибудь  простой
член СА с готовностью и самопожертвованием переносил лишения,
тратил свое время,  шел на риск,  надеясь получить за это ре-
альные блага. Когда эти блага заставили себя ждать, стало ко-
питься недовольство и раздражение, которое легко могло приоб-
рести взрывную    силу.   Возможно,   вмешательство   Гитлера
действительно предотвратило  "вторую  революцию",  о  которой
разглагольствовал Рем.
     При помощи таких аргументов мы успокаивали нашу совесть.
Я и многие другие жадно искали оправданий и делали нормой на-
шей новой жизни то,  что еще два года назад приводило  нас  в
замешательство. Оглядываясь назад, десятилетия спустя я пора-
жаюсь необдуманности наших поступков в те годы.
     В результате  этих событий я буквально на следующий день
получил задание: "Вы должны как можно скорее перестроить дво-
рец  Борзига.  Я  хочу перевести сюда из Мюнхена высшее руко-
водство СА,  чтобы в будущем оно находилось поблизости от ме-
ня.  Идите  туда и немедленно начинайте".  На мои возражения,
что там находится служба вице-канцлера,  Гитлер только  отве-
тил:  "Пусть  они  немедленно убираются!  Не обращайте на это
внимание!"
     С таким  заданием  я  немедленно отправился в резиденцию
фон Папена, понятно, что директор бюро ничего не знал об этих
намерениях. Мне  предложили подождать несколько месяцев, пока
подыщут и подготовят новые помещения. Когда я вернулся к Гит-
леру, он  пришел в бешенство и не только велел немедленно ос-
вободить помещение, но и приказал мне начинать работы, не об-
ращая внимания на служащих.
     Папен был неуловим,  его чиновники медлили,  но  обещали
через одну-две  недели  перенести все бумаги в соответствии с
правилами во временную резиденцию. В ответ на это я, не долго
думая, послал рабочих в еще неосвобожденный дворец и велел им
сбивать богатую лепнину с потолков и стен залов  и  передних,
производя при этом как можно больше шума и пыли.  Пыль проса-
чивалась через щели в дверях в рабочие помещения,  из-за шума
стало невозможно работать.  Гитлер счел это великолепным. Его
одобрение сопровождалось остротами в адрес "запыленных чинов-
ников".
     Через 24 часа они съехали.  В одной комнате я увидел  на
полу большую  засохшую лужу крови.  Там 30 июня был застрелен
Герберт фон Бозе,  один из сотрудников Папена. Я отвернулся и
с тех пор избегал заходить в эту комнату. Больше я об этом не
думал.
     2 августа умер Гинденбург.  В тот же день Гитлер поручил
мне лично заняться подготовкой к похоронам в  восточно-прусс-
ком мемориале битвы при Танненберге.
     Во внутреннем дворе я соорудил трибуну с деревянными си-
деньями, ограничившись  траурным крепом,  вместо знамен спус-
кавшимся с  высоких  трибун,   расположенных   по   периметру
внутреннего двора.  Гиммлер  появился  на  несколько часов со
штабом руководителей СС,  холодно выслушал объяснения  своего
порученца о  том,  какие  меры безопасности были приняты,  со
столь же неприступным видом позволил мне дать пояснения к мо-
ему проекту. Он произвел на меня впечатление дистанцированной
официальности. Казалось, что люди его совершенно не интересо-
вали, он скорее общался с ними по необходимости.
     Сиденья из светлых свежеоструганных  досок диссонировали
с задуманным мной мрачным обрамлением.  Была прекрасная пого-
да, и я велел окрасить их в черный цвет. К несчастью, вечером
начался затяжной  дождь,  продолжавшийся и в последующие дни;
краска не высохла.  Спецрейсом нам привезли из Берлина рулоны
ткани и  обтянули  ею  скамьи,  но сырая черная краска все же
проходила сквозь ткань,  и одежда кого-нибудь из приглашенных
наверняка была испорчена.
     Ночью накануне панихиды гроб на орудийном лафете был пе-
ревезен из  восточно-прусского имения Гинденбурга Гут Нойдекк
и помещен в одной из башен мемориала. Его сопровождали знаме-
носцы, по традиции несшие знамена немецких полков первой  ми-
ровой войны, и факельщики, не прозвучало ни единого слова, не
была подана ни одна команда.  Эта благоговейная тишина произ-
водила большее впечатление, чем организованные церемонии пос-
ледующих дней.
     Гроб с телом Гинденбурга был установлен утром  в  центре
двора, непосредственно рядом с ним, без приличествующего слу-
чаю удаления, сооружена трибуна оратора. Гитлер подошел, Шауб
достал из папки рукопись, положил ее на трибуну. Гитлер начал
говорить, помедлил сердито и совсем не  торжественно  покачал
головой - адъютант перепутал рукопись. Когда ошибка была уст-
ранена, Гитлер зачитал неожиданно прохладную, формальную тра-
урную речь.
     Гинденбург долго,  для проявлявшего  нетерпение  Гитлера
слишком долго создавал ему трудности из-за своей трудноподда-
ющейся воздействию косности;  часто приходилось  прибегать  к
хитрости, шутке или интриге, чтобы сделать понятными аргумен-
ты. Один из шахматных ходов Гитлера состоял в том,  чтобы по-
сылать уроженца Восточной Пруссии Функа, в то время госсекре-
таря у Геббельса,  к  рейхспрезиденту  для  утреннего  обзора
прессы. Функ  действительно умел благодаря особой доверитель-
ности, имевшей место между земляками,  сгладить остроту неко-
торых неприятных  для  Гинденбурга  политических новостей или
подать их так, чтобы не вызвать противодействие.
     О восстановлении монархии,  как бы ни ожидали этого Гин-
денбург и многочисленные из его политических  друзей,  Гитлер
никогда всерьез  не  думал.  Нередко от него можно было услы-
шать: "Я продолжаю платить  пенсии  министрам-социал-демокра-
там, вроде Северинга.  Можно думать о них все, что угодно, но
одну заслугу за ними следует признать:  они упразднили монар-
хию. Это  был  большой шаг вперед.  Именно они расчистили нам
путь. И чтобы мы теперь опять ввели эту монархию? Чтобы я де-
лил власть?  Посмотрите на Италию!  Вы что же думаете, я нас-
только глуп?  Монархи всегда были неблагодарны по отношению к
своим первым помощникам.  Достаточно вспомнить Бисмарка. Нет,
на эту удочку я не попадусь. Даже хотя Гогенцоллерны теперь и
держатся так любезно".
     В начале 1934 г.  Гитлер неожиданно дал мне  мой  первый
крупный заказ.  В Нюрнберге на Цеппелинфельде решили заменить
временную деревянную трибуну каменной. Я долго чеснто мучился
над первыми эскизами,  пока в добрый час меня не осенила убе-
дительная идея: большое ступенчатое сооружение, поднимающееся
вверх и заканчивающееся длинным залом с колоннами с массивны-
ми павильонами из камня по бокам.  Без сомнения, это было на-
веяно мыслями о Пергамском алтаре. Мешала необходимая трибуна
для почетных гостей, которую я постарался как можно более не-
заметно вписать в центр ступенчатой части.
     Я чувствовал себя  неуверенно,  когда  попросил  Гитлера
посмотреть макет,  я медлил, потому что проект выходил далеко
за пределы задания. Большое сооружение из камня было 390 мет-
ров в длину и 24 метра в высоту. Оно превосходило термы Кара-
каллы в Риме в длину на 180 метров, т.е. почти вдвое.
     Гитлер спокойно  оглядел  гипсовый макет со всех сторон,
профессионально приседая и наклоняясь,  чтобы получить  общее
представление с точки зрения посетителя, молча изучал чертежи
и не проявлял никакой реакции. Я уже считал, что он забракует
мою работу.  И тут,  точно как во время нашей первой встречи,
он коротко сказал:  "Согласен" и простился. Мне до сих пор не
ясно, почему он,  обычно любивший подолгу разглагольствовать,
был так краток, когда принимал такие решения.
     У других  архитекторов Гитлер чаще всего отклонял первый
вариант,  любил заставлять по  нескольку  раз  перерабатывать
проект и, даже когда уже шло строительство, требовал внесения
детальных изменений.  Мои работы он с этого первого испытания
профессионального  мастерства  пропускал беспрепятственно;  с
этого момента он проникся уважением к моим идеям  и обращался
со мной как с архитектором примерного равного ему уровня.
     Гитлер любил объяснять, что он строит, чтобы запечатлеть
для потомства свое время и его дух. В конце концов, о великих
исторических эпохах будет напоминать только их монументальная
архитектура, говорил он.  Что осталось от императоров Великой
Римской империи?  Что свидетельствовало об их  существовании,
если бы  не  их зодчество?  В истории народа время от времени
случаются периоды слабости,  и тогда здания начинают говорить
о былом  могуществе.  Конечно,  одним этим не разбудишь новое
национальное сознание.  Но  если  после  длительного  периода
упадка вновь  оживает  чувство национального величия,  то эти
памятники предков становятся лучшим  напоминанием.  Так  зод-
чество Римской  империи позволило Муссолини воззвать к герои-
ческому духу Рима,  когда он хотел донести до  своего  народа
свою идею современной империи.  И к совести Германии грядущих
столетий должно взывать то, что мы построим. При помощи этого
аргумента Гитлер подчеркивал также значение качественного ис-
полнения.
     Строительство на  Цеппелинфельде было немедленно начато,
чтобы, по крайней мере,  построить трибуну к открытию съезда.
Ему мешало нюрнбергское трамвайное депо.  После того, как его
взорвали, я проходил мимо этого хаоса из разрушенных  железо-
бетонных конструкций;  арматура  торчала  наружу и уже начала
ржаветь. Было легко себе представить,  как она  будет  разру-
шаться дальше.  Это неутешительное зрелище дало мне импульс к
размышлениям, которые я позднее изложил Гитлеру под несколько
претенциозным названием "Теория ценности руин" здания. Ее ис-
ходным пунктом было то,  что современные здания, смонтирован-
ные из строительных конструкций, без сомнения, мало подходили
для того,  чтобы стать "мостом традиции", который, по замыслу
Гитлера, следовало перебросить к будущим поколениям: немысли-
мо, чтобы ржавеющие кучи обломков вызывали бы  то героическое
воодушевление, которое восхищало Гитлера в монументах прошло-
го. Эту дилемму должна бы решить  моя  теория:  использование
особых материалов, а также учет их особых статических свойств
должны позволить создать такие сооружения,  руины которых че-
рез века или (как мы рассчитывали) через тысячелетия примерно
соответствовали бы римским образцам. 3 < >
     Чтобы придать  моим мыслям наглядность,  я велел изгото-
вить романтический рисунок.  Он изображал  трибуну  Цеппелин-
фельда, заброшенную на протяжении нескольких поколений,  уви-
тую плющом,  с обрушившимися колоннами, тут и там разрушенной
кладкой, но в целом еще сохранившую первоначальные очертания.
В окружении Гитлера этот рисунок сочли  "кощунственным". Само
по себе представление, что рассчитал период упадка для только
что основанного тысячелетнего рейха,  многим казалось  неслы-
ханным. Однако  Гитлер  нашел эту мысль убедительной и логич-
ной; он распорядился,  чтобы в будущем важные  объекты  рейха
строились в соответствии с этим "законом развалин".
     При одном из посещений территории  партийного  комплекса
Гитлер, находясь в хорошем настроении,  заметил Борману,  что
мне следует носить партийную форму. Все из его ближайшего ок-
ружения, личный врач,  фотограф,  даже директор "Даймлер-Бен-
ца", уже получили форму. И действительно, я, единственный че-
ловек в  штатском,  выглядел  белой  вороной.  Этим маленьким
жестом Гитлер одновременно показал, что теперь он окончатель-
но причислил  меня  к  своему узкому кругу.  Он никогда бы не
проявил недовольства, если бы один из его знакомых появился в
рейхсканцелярии или в Бергхофе в штатском,  потому что Гитлер
сам по возможности предпочитал  штатскую  одежду.  Однако  во
время поездок  и посещений он выступал в официальном качестве
и придерживался мнения, что для таких случаев подходит только
форма. Так  я  в  начале  1934 года стал начальником отдела в
штабе его заместителя Рудольфа Гесса. Через несколько месяцев
я получил  такой  же  чин у Геббельса за свою деятельность по
подготовке массовых манифестаций во время  съезда,  праздника
урожая и 1 Мая.
     30 января по предложению Роберта Лея,  руководителя  не-
мецкого Рабочего  фронта,  была  создана  организация досуга,
взявшая себе имя "Сила через радость".  Я должен был взять на
себя руководство отделом "Красота труда",  название, провоци-
ровавшее не меньше насмешек,  чем сама формулировка "Сила че-
рез радость".  Лей  как  раз недавно во время поездки по гол-
ландской провинции Лимбург видел несколько шахт, отличавшихся
стерильной чистотой  и  хорошо  благоустроенной,  озелененной
территорией. Он со своей склонностью все обобщать  решил, что
это будет  полезно  внедрить во всей немецкой промышленности.
Лично мне эта идея принесла работу на  общественных  началах,
доставившую мне много радости: сначала мы убеждали владельцев
фабрик по-новому оформить цеха и поставить цветы  в  мастерс-
ких. Но  нашему честолюбию было этого мало:  следовало увели-
чить площадь окон,  создать столовые;  на месте  какой-нибудь
свалки появлялись  скамейки  и стол,  где можно было провести
перерыв, на месте асфальта был разбит газон. Мы унифицировали
простую красивую  столовую  посуду,  создали  типовые  эскизы
простой мебели, выпускавшейся большими сериями и позаботились
о том, чтобы  фирмы  могли получить консультацию специалистов
или посмотреть информационные фильмы по вопросам  искусствен-
ного освещения или вентиляции рабочих мест. К работе над эти-
ми проектами я привлек бывших функционеров из  профсоюзов,  а
также некоторых членов распущенного "Союза художественных ре-
месел и промышленности". Они все без исключения полностью от-
давались работе,  каждый из них был полон решимости хоть нем-
ного улучшить условия жизни и осуществить лозунг бесклассовой
народной общности.  Кстати,  для меня было неожиданностью то,
что Гитлер почти не проявил интереса к этим идеям.  Он, кото-
рый мог входить в любую мелочь, когда речь шла о строительст-
ве, проявлял заметное равнодушие,  когда я рассказывал ему об
этой социальной области моей работы.  Британский посол в Бер-
лине, во всяком случае, оценивал ее выше, чем Гитлер. 4 < >
     Моим постам в партии я обязан первым приглашением весной
1934 г. на официальный вечерний прием, который давал Гитлер в
качестве партийного лидера и на который приглашались и женщи-
ны. В большой столовой квартиры канцлера мы  разместились  за
круглыми столами группами по 6-8 человек. Гитлер переходил от
стола к столу,  произносил несколько любезностей, просил поз-
накомить его с дамами,  и, когда он подошел к нам, я предста-
вил ему свою жену, которую я до сих пор скрывал от него. "По-
чему Вы  так долго лишали нас общества Вашей жены?" - спросил
он несколько дней спустя,  в узком кругу,  явно находясь  под
впечатлением. Я  действительно избегал этого,  не в последнюю
очередь потому,  что испытывал заметную антипатию к тому, как
Гитлер обращался со своей любовницей.  Сверх того, как я счи-
тал, это было делом адъютантов - пригласить мою жену или  об-
ратить на нее внимание Гитлера. Но от них нельзя было ожидать
знания этикета. И в поведении адъютантов в конце концов отра-
жалось мелкобуржуазное происхождение Гитлера.
     Моей жене Гитлер не без торжественности  сказал  в  этот
первый вечер знакомства: "Ваш муж воздвигнет для меня здания,
каких не возводили уже 4 тысячи лет".  На Цеппелинфельде каж-
дый год  устраивали демонстрацию партийных функционеров сред-
него и низшего звена, так называемых управляющих (амтсвальте-
ров). В  то время как штурмовики,  трудовая повинность и,  уж
конечно, вермахт  во  время  своих  манифестаций  производили
большое впечатление на Гитлера и гостей своей жесткой дисцип-
линой, оказалось трудным представить в  выгодном  свете  амт-
свальтеров. Они большей частью наели солидные животы на своих
синекурах; от них решительно нельзя было добиться,  чтобы они
держали строй.  В оргкомитете по подготовке съездов  проводи-
лись совещания,  где обсуждался этот недостаток,  уже  давший
Гитлеру повод  к ироническим замечаниям.  Мне пришла в голову
спасительная идея: "А давайте мы их выпустим в темноте".
     Я представил свой план руководству оргкомитета по подго-
товке съезда.  За высокими валами поля во время вечернего ме-
роприятия нужно  поместить  тысячи знамен всех городских пар-
тийных групп  Германии  и  по  команде   "излиться"   десятью
колоннами в  десять проходов между марширующими амтсвальтера-
ми. При этом знамена и венчающие их  сверкающие  орлы  должны
были подсвечиваться таким образом, чтобы одно это производило
эффект. Но это мне еще показалось недостаточным:  мне  как-то
случилось видеть  наши новые зенитные прожектора,  посылавшие
луч на несколько километров,  и выпросил у Гитлера 130  штук,
Геринг поначалу,  правда, чинил некоторые препятствия, потому
что эти 130 прожекторов  большей  частью  представляли  собой
стратегический резерв.  Однако Гитлер успокоил его:  "Если мы
выставим их здесь в таком большом количестве,  то за границей
подумают, что нам их некуда девать".
     Эффект значительно превзошел мою  фантазию.  130  резких
лучей, расположенных вокруг всего поля на расстоянии всего 12
метров друг от друга, достигали высоты в 6-8 километров и там
соединялись в сияющую плоскость. Так возникал эффект огромно-
го помещения,  причем отдельные лучи смотрелись как  огромные
пилястры бесконечно  высоких внешних стен.  Иногда через этой
световой венец проходило облако и придавало грандиозному  эф-
фекту сюрреалистический оттенок.  Я думаю, что этот "световой
собор" стал родоначальником световой архитектуры такого рода,
и для  меня он остается не только прекраснейшим,  но и единс-
твеннным в своем роде пространственным  творением, пережившим
свое время. "Одновременно торжественно и прекрасно, как будто
находишься в ледяном дворце",  - писал британский посол  Хен-
дерсон. 5 < >
     Но в темноту нельзя было задвинуть  присутствовавших при
закладке зданий сановников,  рейхсминистров, рейхс- и гауляй-
теров, хотя они выглядели ничуть не более  привлекательно. Их
ценой больших усилий удавалось построить в шеренгу.  При этом
они превращались в более или менее обычных статистов и покор-
но слушались нетерпеливых распорядителей.  При появлении Гит-
лера по команде вставали по  стойке  "смирно"  и  выбрасывали
сперед руку для приветствия. При закладке Нюрнбергского двор-
ца конгрессов он увидел меня во втором ряду.  Он прервал тор-
жественный церемониал,  чтобы  протянуть  руку мне навстречу.
Этот непривычный жест произвел  на  меня  такое  впечатление,
что я поднятой для приветствия рукой шлепнул по лысине стояв-
шего передо мной франкского гауляйтера Штрейхера.
     Встретиться с  Гитлером  в интимном кругу во время Нюрн-
бергских съездов было почти невозможно. Он либо уединялся для
подготовки своих речей, либо присутствовал на одном из много-
численных митингов. Особое удовлетворение ему доставляло рас-
тущее год от года число иностранных гостей и делегаций,  осо-
бенно если речь шла о западных демократиях.  Во время  обедов
на скорую  руку он интересовался их именами и наслаждался за-
метным ростом  интереса  к  образу  национал-социалистической
партии.
     Хлеб, который я ел в Нюрнберге, я тоже зарабатывал в по-
те лица, потому что на меня была возложена ответственность за
оформление всех зданий,  где во время работы съезда  выступал
Гитлер. В качестве "главного декоратора" я незадолго до нача-
ла мероприятия должен был убедиться, что все в порядке, чтобы
затем немедленно поспешить на следующий объект. Я тогда очень
любил знамена и использовал их,  где только мог.  Таким обра-
зом можно  было сделать красочными сооружения из камня. Этому
способствовало и то, что придуманный Гитлером флаг со свасти-
кой гораздо  лучше подходил для применения в архитектуре, чем
трехцветный флаг.  Конечно,  это не полностью соответствовало
его величию,  когда его использовали как украшение, для более
ритмичного разделения фасадов или чтобы прикрыть  от  карниза
до тротуара  уродливые  дома времен грюндерства.  Нередко его
еще украшали золотые ленты,  усиливавшие эффект красного.  Я,
однако, смотрел на это глазами архитектора.  Целые оргии фла-
гов я устраивал на узких улочках Гослара и Нюрнберга,  подве-
шивая на каждом доме флаг к флагу, так что неба почти не было
видно.
     Из-за этой  деятельности  я  пропускал все митинги,  где
выступал Гитлер, за исключением его речей по вопросам культу-
ры,  которые  он  сам часто называл вершинами ораторского ис-
кусства и над которыми он систематически работал уже на Обер-
зальцберге.  В то время я восхищался этими речами,  а именно,
как я считал, не столько из-за ораторского блеска, сколько из
-за их продуманного содержания,  их уровня. В Шпандау я решил
перечитать их,  выйдя на свободу,  потому что я  думал  найти
здесь что-нибудь из своего бывшего мира, что бы не отталкива-
ло меня;  но я обманулся в своих ожиданиях.  В условиях  того
времени они много говорили мне, а теперь казались бессодержа-
тельными,  недтнамичными, плоскими и ненужными. Они однаружи-
вали стремление Гитлера мобилизовать понятие культуры, замет-
но извратив его смысл,  для  своих  целей  власти.  Мне  было
непонятно,  как это они могли когда-то произвести на меня та-
кое глубокое впечатление. Что это было?
     Я также  никогда  не пропускал постановки "Мейстерзинге-
ра" с ансамблем Берлинской государственной оперы под управле-
нием  Фуртвенглера по случаю открытия съездов.  Можно было бы
подумать,  что такое гала-представление,  сравнимое только  с
Байройтскими фестивалями, собирало огромное количество людей.
Свыше тысячи представителей партийной верхушки получали приг-
лашения и билеты,  но они, по-видимому, предпочитали собирать
информацию о качестве нюрнбергского пива и  франкского  вина.
При этом каждый,  наверное, надеялся на то, что другой выпол-
нит свой партийный долг и высидит всю оперу: вообще существу-
ет легенда, что партийная верхушка интересовалась музыкой. На
самом же деле ее представители были неотесанными, индиферент-
ными  типами,  для которых классическая музыка значила так же
мало,  как и искусство и  литература  вообще.  Даже  немногие
представители интеллигенции среди высших чинов Гитлера, вроде
Геббельса, не посещали такие мероприятия, как регулярные кон-
церты  Берлинской  филармонии  под  управлением Фуртвенглера.
Здесь из всей элиты  можно  было  встретить  только  министра
внутренних дел Фрика;  сам Гитлер, вроде бы обожавший музыку,
с 1933 г.  появлялся в Берлинской филармонии только в  редких
официальных случаях.
     Все вышесказанное делает понятным то, что на этом предс-
тавлении "Мейстерзингера" в 1933 г.  в Нюрнбергской опере зал
был почти пуст,  когда в правительственной ложе появился Гит-
лер. Он был крайне рассержен,  потому что, как он заявил, нет
ничего более оскорбительного и тяжелого для актера,  чем  иг-
рать перед пустым залом. Гитлер приказал выслать наряды с за-
данием привести в оперу высоких партийных функционеров  с  их
квартир, из пивных и ресторанов,  но все равно не удалось за-
полнить зал.  На следующий день  в  оргкомитете  рассказывали
многочисленные анекдоты о том,  где и при каких обстоятельст-
вах взяли отсутствовавших.
     После этого Гитлер на следующий день приказал не любящим
театр партийным бонзам присутствовать на праздничном спектак-
ле. Они выглядели скучающими,  многих явно одолевал сон. Гит-
лер также считал, что жидкие аплодисменты далеко не соответс-
твовали блестящей  постановке.  Поэтому  с 1935 г.  партийную
массу заменили гражданской публикой, которая должна была при-
обретать билеты за большие деньги.  Только таким образом уда-
лось добиться необходимой актерам "атмосферы"  и  аплодисмен-
тов, которых требовал Гитлер.
     Поздно вечером я возвращался после приготовлений  к себе
домой,  в  гостиницу "Дойчер хоф",  снятую для штаба Гитлера,
для гау- и рейхсляйтеров.  В ресторане гостиницы я  регулярно
встречал  группу  старых гауляйтеров.  Они дебоширили и пили,
как наемники, громко говорили о том, что партия предала прин-
ципы революции,  предала рабочих.  Эта фронда показывала, что
идеи Грегора Штрассера, в свое время возглавлявшего антикапи-
талистическое крыло в НСДАП,  все еще жили,  хотя бы и своди-
лись теперь лишь к фразам. Но только под воздействием алкого-
ля они вспоминали свой революционный энтузиазм.
     В 1934 г.  во время работы съезда в присутствии  Гитлера
впервые были  устроены  показательные учения.  В тот же вечер
Гитлер официально посетил солдатский бивак.  Бывший ефрейтор,
он, казалось,  попал в знакомый ему мир, присел к солдатскому
костру, шутил направо и налево в кругу солдат. Гитлер вернул-
ся после этого посещения расслебленным и за непродолжительным
ужином рассказывал некоторые примечательные подробности.
     Между тем  Главное  командование сухопутных сил вовсе не
пришло в восторг от этого.  Его адъютант при Гитлере  Хоссбах
говорил о  "нарушениях  дисциплины" солдатами,  в присутствии
главы государства нарушивших парадное построение.  Он настаи-
вал на том,  чтобы в следующем году не допускать подобных ин-
тимностей, как противоречащих достоинству  главы государства.
Гитлер в кругу своих близких сердился на эту критику,  но ус-
тупил. Меня удивила чуть ли не беспомощная пассивность Гитле-
ра, когда эти требования выражались в энергичной форме. Может
быть, его вынуждало к эттому диктуемое  соображениями тактики
осторожное отношение  к  вермахту и то,  что он еще не совсем
осознал себя как главу государства.
     Во время подготовки съездов я встретился с женщиной, ко-
торая произвела на меня сильное впечатление еще в  студенчес-
кие годы.  Это была Лени Рифеншталь, исполнительница  главных
ролей и режиссер известных фильмов о горах и  лыжном  спорте.
Она получила задание Гитлера делать фильмы о съездах.  Единс-
твенная женщина - официальное лицо в партийном механизме, она
часто противостояла  партийной организации,  поначалу готовой
взбунтоваться против нее.  На политических руководителей тра-
диционно неприемлющего  женщин движения уверенная в себе жен-
щина, без стеснения командовавшая этим мужским миром  как  ей
было нужно,  действовала,  как красная тряпка на быка.  Чтобы
сбросить ее,  плели интриги, клеветали на нее Гессу. И все же
после первого фильма о съезде, ставшего даже для сомневающих-
ся из окружения Гитлера свидетельством профессионального мас-
терства режиссера, нападки прекратились.
     Когда у меня с ней наладился контакт, она вынула из кас-
сеты пожелтевшую вырезку из газеты:  "Когда Вы три года назад
перестроили партийный дом в Берлине, я, не зная Вас, вырезала
из газеты Вашу фотографию".  Я обескураженно спросил о причи-
не. Она ответила:  "Я тогда подумала,  что Вы с такой головой
могли бы сыграть роль... Конечно, в одном из моих фильмов".
     Кстати, я вспоминаю,  что кадры,  запечатлевшие одно  из
самых торжественных заседаний съезда 1935 г., были испорчены.
По предложению Лени Рифеншталь Гитлер отдал распоряжение пов-
торить эти  сцены в павильоне.  В одном из больших павильонов
берлинского Йоханнисталя я смонировал декорацию, изображающую
часть зала,  а  также  президиум и трибуну.  На нее направили
свет, вокруг озабоченно сновали члены постановочной группы, а
на заднем  плане  можно  было видеть Штрайхера,  Розенберга и
Франка, прохаживающихся туда-сюда с текстами своих  выступле-
ний, старательно заучивая свои роли. Прибыл Гесс, его пригла-
сили сниматься первым. Точно так же, как перед 30000 слушате-
лей на съезде,  он торжественно поднял руку.  Со свойственным
ему пафосом и искренним  волнением  он  начал  поворачиваться
точно в том направлении,  где Гитлера вовсе и не было, и, вы-
тянувшись по стойке смирно,  воскликнул:  "Мой фюрер,  я при-
ветствую Вас  от имени съезда.  Съезд продолжает свою работу.
Выступает фюрер!" При этом он был настолько убедительным, что
я с  этого момента не был полностью убежден в подлинности его
чувств. Трое других также натурально играли свою роль в  пус-
том павильоне  и проявили себя как талантливые исполнители. Я
был совсем сбит с толку; напротив, фрау Рифеншталь нашла, что
снятые в павильоне кадры лучше, чем оригинальные.
     Меня уже приводила  в  восхищение  продуманная  техника,
когда Гитлер,  например, во время своих публичных выступлений
начинал издалека,  кружил вокруг да около,  пока, наконец, не
нащупывал один  из  пунктов,  позволявших ему вызвать первый,
большой взрыв аплодисментов.  От меня вовсе и  не  ускользала
определенная доля демагогии, которую я и сам подклеплял, соз-
давая декорации для важнейших митингов.  Но тем не менее,  до
сих пор я был убежден в подлинности чувств ораторов, вызывав-
ших восторг масс.  Тем более неожиданным было для меня в этот
день на киностудии в Йоханнистале то,  что это завораживающее
воздействие можно "натурально" воспроизвести и без публики.
     Когда работал над сооружениями в Нюрнберге,  я представ-
лял себе некий синтез образцовости Трооста и простоты  Тессе-
нова. Я называл его не неоклассицизмом, а неоклассикой, пото-
му что  считал  его  производным  от  дорического  стиля.   Я
обманывал самого себя, закрывая глаза на то, что эти строения
должны были стать монументальной декорацией,  как уже раньше,
во время  Французской революции,  уже пытались сделать что-то
подобное, правда,  используя более скромные средства. Катего-
рии классики  и  простоты  едва ли соответствовали гигантским
масштабам, которые я положил в основу  Нюрнбергских проектов.
Тем не менее,  они и сегодня нравятся мне больше всего, в от-
личие от многих других,  созданных мной позднее для Гитлера и
имеющих гораздо более хвастливый вид.
     И за границу я впервые поехал в мае 1935 г.  не в Италию
с ее дворцами эпохи Возрождения и монументальной архитектурой
Рима, хотя здесь мне легче было найти каменные прообразы сво-
их зданий.  Из-за своей приверженности дорической культуре я,
и это характеризует мое тогдашнее мироощущение,  направился в
Грецию. Здесь  мы,  моя  жена  и я,  прежде всего разыскивали
свидетельства  мира дорийцев. Я никогда не забуду, какое глу-
бокое впечатление  произвел  на нас восстановленный стадион в
Афинах. Когда два года спустя мне пришлось проектировать ста-
дион, я использовал его подковообразную форму.
     Я думаю,  в Дельфах я открыл,  как быстро в ионических и
малоазиатских колониях  накопленное богатство сгубило чистоту
форм греческих творений искусства.  Не показывает ли это раз-
витие, насколько чувствительно высокое искусство и как немно-
го надо,  чтобы преобразовать идеальные представления в нечто
неузнаваемое? Так  я  рассуждал с полной беззаботностью,  мне
казалось, что мои собственные работы избежали  этих  опаснос-
тей.
     По возвращении в июне 1935 г.  в районе Берлина Шлахтен-
зее было завершено строительство моего собственного дома. Не-
большой домик  со   столовой   и   только   одной   гостиной,
необходимыми спальнями,  имевший общую площадь 125 квадратных
метров, был сознательно задуман как противопоставление быстро
распространяющейся привычке  рейха селиться в огромных виллах
или присваивать себе замки.  Мы хотели избежать того, что ви-
дели у других,  окружавших себя роскошью и холодной официаль-
ностью и из-за этого обрекавших и свою личную жизни  на  мед-
ленное "окостенение".
     Да я и не мог построить дом больших размеров, потому что
у меня не было для этого средств.  Мой дом стоил 70000 марок,
чтобы собрать их,  моему отцу пришлось взять 30000 марок  под
залог земли в ипотечном банке. Хотя я был свободным  архитек-
тором и  работал  на  партию  и  государство,  денег  у  меня
по-прежнему было немного. Потому что, повинуясь самоотвержен-
ному порыву,  навеянному иделистической увлеченностью в  духе
времени, я отказывался от гонораров за все свои сооружения.
     Эта позиция натолкнулась на непонимание.  Однажды в Бер-
лине  Геринг,  находясь в прекрасном настроении,  сказал мне:
"Ну, господин Шпеер, у Вас же теперь много работы. Вы и зара-
батываете кучу денег".  Когда я стал отрицать это, он посмот-
рел на меня с непониманием: "Что Вы там говорите? Архитектор,
работающий так,  как Вы? Я оценивал в несколько сотен тысяч в
год.  Все Ваши идеалы - чепуха. Деньги нужно зарабатывать!" В
будущем я получал положенные гонорары,  за исключением строи-
тельства в Нюрнберге,  за которое мне платили по 1000 марок в
месяц. Но не только из-за этого я не желал поступать на служ-
бу и терять профессиональную самостоятельность; Гитлер, как я
знал,  питал большее доверие к независимым архитекторам,  его
предубеждение по отношению к чиновникам проявлялось даже  та-
ким  образом.  К концу моей работы в качестве архитектора мое
состояние выросло примерно до полутора миллионов,  и рейх за-
должал мне еще миллион, который я так и не получил.
     Жизнь моей семьи в этом доме складывалась счастливо, хо-
телось бы  мне  написать,  что  и меня коснулось это семейное
счастье, о котором мы с женой когда-то мечтали. Когда я позд-
но вечером возвращался домой усталый, дети уже давно спали, я
оставался вдвоем с женой,  не в состоянии сказать ни слова от
изнеможения. Я все чаще впадал в такое оцепенение и в принци-
пе, оглядываясь сегодня назад, я вижу, что у меня все обстоя-
ло не иначе, чем у партийных шишек, роскошествами уродовавших
свою семейную жизнь. Они прямо-таки каменели от чопорности, а
я от чрезмерного труда.
     Осенью 1934 мне позвонил Отто Мейснер, для которого Гит-
лер стал  третьим после Эберта и Гинденбурга шефом:  я должен
был на следующий день прибыть с ним в Веймар,  чтобы вместе с
Гитлером ехать в Мюнхен.
     До самого утра я размышлял о том, что уже какое-то время
занимало меня. Для съездов нужно было построить еще несколько
объектов: поле для показательных учений, большой стадион, зал
для речей  Гитлера по вопросам культуры,  а также для концер-
тов. Почему бы не объединить все это с уже имеющимися  соору-
жениями в  один большой центр?  До этого момента я не отважи-
вался брать на себя инициативу в таких вопросах,  потому  что
их обсуждение Гитлер оставлял за собой.  Поэтому я без особой
решительности начал набрасывать этот план.
     В Веймаре Гитлер показал мне проект "Партийного форума",
разработанный профессором Паулем Шульце-Наумбургом.  "Он выг-
лядит как  огромная рыночная площадь провинциального города",
- сказал он. "В нем нет ничего типичного, он не отличается от
прежнего времени.  Если уж мы строим партийный форум,  должно
быть видно,  что он построен в наше время и  в  нашем  стиле,
как, например,  площадь Кенигплац в Мюнхене". Шульце-Наумбур-
гу, авторитету в "Союзе борьбы за немецкую культуру", не дали
возможности оправдаться, его даже не пригласили, чтобы выска-
зать ему замечания. Гитлер не посчитался с реноме этого чело-
века и объявил новый конкурс среди архитекторов, избранных им
самим.
     Дальше мы  поехали в дом Ницше,  где Гитлера ожидала его
сестра, фрау  Ферстер-Ницше.  Эксцентричная  экзальтированная
женщина явно  не  могла найти общего языка с Гитлером,  между
ними состоялся какой-то странный обмен  банальностями. Однако
основной вопрос  удалось решить к общему удовольствию: Гитлер
взял на себя финансирование пристройки к старому  дому Ницше,
а фрау Ферстер-Ницше согласилась с тем, чтобы Шульце-Наумбург
сделает ее проект.  Ему лучше удастся подстроиться под старый
дом, рассудил Гитлер. Он был явно рад предоставить архитекто-
ру небольшую компенсацию.
     На следующий  день мы на машине поехали в Нюрнберг, хотя
Гитлер по причинам,  ставшим мне известными в  тот  же  самый
день, в то время предпочитал поезд.  Как обычно, он сидел ря-
дом со своим шофером в  открытом  темно-синем  "Мерседесе"  с
объемом двигателя 7 литров,  позади него на одном из откидных
сидений я, на другом слуга, по требованию вынимавший из сумки
дорожный атлас,  бутерброды, таблетки или очки, на заднем си-
денье адъютант Брюкнер и заведующий пресс-бюро д-р  Дитрих; в
машине сопровождения таких же размеров и такого же цвета пять
крепких мужчин из охраны и личный врач д-р Брандт.
     Едва мы  очутились  по другую сторону Тюрингского леса в
густонаселенной местности,  как начались трудности.  Когда мы
проезжали один  из городков,  нас узнали,  но прежде чем люди
опомнились, мы уже  проехали. "Теперь смотрите, - сказал Гит-
лер, -  в следующем городке так просто не пройдет.  Партийная
группа определенно уже связалась с  ними".  И  действительно,
когда мы прибыли, улицы были заполнены торжествующими людьми,
деревенский полицейский делал все, что мог, но автомобиль мог
продвигаться лишь шагом. Едва мы пробрались через толпу, нес-
колько почитателей опустили на открытом шоссе шлагбаум, чтобы
задержать Гитлера для приветствия.
     Так мы еле-еле продвигались вперед.  Когда настало время
обеда, мы  свернули в небольшую гостиницу в Хильдбургхаузене,
где Гитлер когда-то стал комисссаром жандармерии, чтобы полу-
ить немецкое гражданство.  Но никто об этом не вспоминал. Хо-
зяева не могли прийти в себя от волнения.  Адъютант с  трудом
дознался, чем они могут нас накормить:  спагетти с яйцом.  Мы
долго ждали, наконец, адъютант заглянул в кухню: "Женщины так
взволнованы, они  уже не могут определить,  готовы ли спагет-
ти".
     Тем временем  снаружи собрались тысячи людей,  скандиро-
вавших имя Гитлера.  "Только бы пройти", - сказал он. Медлен-
но, осыпаемые   цветами,  мы  достигли  средневековых  ворот.
Молодые люди захлопнули их перед нашим носом,  дети  залезали
на подножки  автомобилей.  Гитлеру  пришлось  дать автографы,
только тогда они открыли ворота.  Они смеялись, и Гитлер сме-
ялся вместе с ними.
     Повсюду вдоль дороги крестьяне бросали свои орудия, жен-
щины махали руками, это была триумфальная поездка. Пока авто-
мобиль катился вперед,  Гитлер обернулся ко мне и  прокричал:
"До сих  пор так приветствовали только одного немца:  Лютера!
Когда он проезжал,  люди стекались издалека и  приветствовали
его. Как сегодня меня!"
     Эта большая популярность была совершенно понятна: никому
иному, как самому Гитлеру общественность приписывала успехи в
экономике и внешней политике,  и все больше и больше видела в
нем реализатора  своей глубоко укоренившейся тоски по мощной,
объединенной, полной чувства собственного достоинства  Герма-
нии. Злобствовали  немногие.  А тот,  кто испытывал сомнения,
успокаивал себя мыслями об успехах и уважении,  которым режим
пользовался даже за рубежом, откуда раздавалась его критика.
     Во время этой бури верноподданических  чувств  сельского
населения, захватившей и меня, один человек в нашем автомоби-
ле позволял себе критические замечания. Это был шофер Гитлера
Шрек, уже многие годы возивший его. Я слышал обрывки разгово-
ров:  "...недовольны чем-то...  партийцы мнят о себе  невесть
что... кичатся, забывая, откуда сами". После его безвременной
кончины Гитлер повесил в своем личном кабинете  на  Оберзаль-
цберге рядом написанный маслом портрет Шрека и портрет матери
Гитлера 6 < >, портрет отца, однако, отсутствовал.
     Недалеко от  Байрейта  Гитлер  один  пересел в небольшой
закрытый "Мерседес",  за рулем которого сидел его личный  фо-
тограф и,  никем неузнанный, поехал на виллу Ванфред, где его
ожидала фрау Винифред Вагнер.  Мы направились в расположенный
неподалеку курортный городок Бернек, где Гитлер останавливал-
ся на ночлег,  путешествуя на автомобиле из Мюнхена в Берлин.
За 8 часов мы проехали всего 210 километров.
     Когда я узнал, что Гитлера привезут из дома Ванфред лишь
поздней ночью,  я  заколебался:  на следующий день предстояло
продолжить путешествие в Нюрнберг, и было очень вероятно, что
Гитлер утвердил бы там строительную программу городских влас-
тей, у которых были свои интересы. Если бы они добились свое-
го, Гитлер  вряд ли принял бы во внимание мой проект,  потому
что он очень неохотно изменял свое решение.  Этой  ночью  его
мог видеть только Шрек; я разъяснил ему свой план, касающийся
партийного комплекса, он обещал мне рассказать о нем по доро-
ге Гитлеру и,  если реакция будет положительной, передать че-
ртеж.
     На следующее  утро  незадолго  до отъезда меня вызвали в
салон Гитлера: "Я согласен с Вашим планом. Мы уже сегодня по-
говорим об этом с обербургомистром Либелем".
     Если бы дело происходило два года спустя, Гитлер, разго-
варивая с обербургомистром,  заявил бы ему прямо в лоб:  "Вот
план партийного комплекса;  вот так мы это сделаем". Тогда, в
1935 г.,  он  еще  не чувствовал себя таким независимым,  ему
понадобилось целый час все разъяснять,  прежде чем он,  нако-
нец, положил на стол мой чертеж.  Конечно, обербургомистр на-
шел идею превосходной, потому что его позиция старого партий-
ца заключалась в одобрении и поддержке.
     После того,  как мой план похвалили,  Гитлер вновь начал
прощупывать почву:  мой проект требовал перенесения нюрнберг-
ского зоопарка.  "Можем ли мы требовать этого от нюрнбержцев?
Насколько мне известно, они очень привязаны к нему. Разумеет-
ся,  мы выделим средства на устройство нового,  еще лучшего".
Обербургомистр, всегда одновременно защищавший интересы свое-
го города:  "Нужно собрать акционеров, может быть, попытаться
продать  им акции..." Гитлер с готовностью согласился на все.
Когда за Либелем закрылись двери,  он,  потирая руки,  сказал
своим подчиненным: "И что это фюрер так долго нас уговаривал?
Конечно,  он получит старый зоопарк,  а мы новый.  Старый уже
никуда не годился.  Он должен стать самым лучшим в мире.  Нам
же возместят все расходы".  Так по крайней  мере,  нюрнбержцы
получили свой новый зоопарк;  это было единственное, что уда-
лось осуществить из принятого тогда плана.
     В тот же самый день мы поехали на поезде в Мюнхен. Вече-
ром мне позвонил адъютант Брюкнер:  "Черт бы Вас побрал с Ва-
шим планом!  Вы что, не можете подождать? Фюрер прошлой ночью
не сомкнул глаз,  так он взволновал его.  В следующий раз, по
крайней мере, меня спросите!"
     Для реализации этих планов было основано  "Целевое  объ-
единение нюрнбергский   партийный  комплекс",  финансирование
очень неохотно взял на себя рейхсминистр финансов.  Председе-
талем Гитлер,  повинуясь  странному побуждению,  назначил ми-
нистра по делам церкви Керрла,  а  его  заместителем  Мартина
Бормана, получившего  таким  образом свое первое значительное
официальное задание вне партийной канцелярии.
     Весь проект  предусматривал  строительство сооружений на
общую сумму около 700-800 миллионов марок,  сегодня это около
3 миллиардов  немецких  марок:  сумма,  которую  я восемь лет
спустя в течение 4 дней тратил на вооружения.  7 < > Террито-
рия вместе  с  гостиницами  для делегатов имела площадь около
16,5 кв.  км. Кстати, уже при Вильгельме II предусматривалось
сооружение "Поля  для  немецких народных праздников" размером
2000 на 600 метров.
     Через два года после утверждения Гитлером мой гродостро-
ительный проект партийного комплекса был представлен  в  виде
макета на Всемирной выставке в Париже в 1937 г., где он полу-
чил "Гран при". С южной стороны границей комплекса было "Мар-
тово поле", название которого должно было напоминать не толь-
ко о боге войны Марсе,  но  и  месяце,  когда  Гитлером  была
введена воинская повинность. На этой огромной площадке разме-
ром 1050 на 700 метров вермахт должен был  проводить  показа-
тельные учения, т.е. небольшие маневры. Грандиозный дворцовый
ансамбль царей Дария I и Ксеркса в Персеполе (5 век  до н.э.)
для сравнения занимал площадь всего 450 на 275 метров. Трибу-
ны высотой 14 метров должны были,  по моему замыслу, окружать
всю территорию. На них могли разместиться 160000 зрителей, 24
башни,  каждая высотой более 40 метров, должны были разделять
эти трибуны на равные отрезки, в то время как в центре высту-
пала трибуна для почетных гостей,  увенчанная женской  скуль-
птурой.  Нерон в 64 году н.э. приказал воздвигнуть на Капито-
лийском холме колоссальную фигуру высотой 36  метров,  Статуя
Свободы  в  Нью-Йорке имеет высоту 46 метров,  но наша фигура
должна была превзойти их на 14 метров. К северу, точно в нап-
равлении старого Нюрнбергского замка Гогенцоллернов,  виднев-
шегося вдали, Мартово поле переходило в Дорогу парадов длиной
2  километра  и шириной 80 метров.  По ней вермахт должен был
проходить парадом мимо Гитлера  шеренгами  шириной  около  50
метров. Эта дорога была закончена еще до войны и выложена тя-
желыми гранитными плитами, способными выдержать даже вес тан-
ков,  ее поверхность была сделана шершавой, чтобы сапоги сол-
дат,  печатавших парадный шаг,  не скользили.  По правую руку
поднималось ступенчатое сооружение, стоя на котором в окруже-
нии своего генералитета,  Гитлер собирался принимать  парады.
Напротив него находился зал с колоннами,  где должны были ус-
танавливаться знамена полков.
     Этот зал  с колоннами высотой всего 18 метров должен был
служить в качестве масштаба для сравнения  с  выступавшим  за
ним "Большим стадионом",  который, по решению Гитлера, должен
был вмещать 400000 зрителей.  Самое большое сравнимое с  этим
сооружение в  истории был Большой цирк в Риме для 150-200 ты-
сяч человек,  а наши стадионы,  сооружаемые в то время, имели
не более 100000 мест.
     Пирамида Хеопса,  построенная около 2500 лет до н.э. при
периметре 230  метров и высоте 160 метров имеет объем 2570000
кубометров. Нюрнбергский стадион был бы длиной 550  метров  и
шириной 460  метров и имел бы объем 8550000 кубометров 8 < >,
т.е. примерно втрое больше пирамиды  Хеопса.  Стадион  должен
был по  размеру значительно превосходить все сооружения этого
комплекса и быть одним из самых больших  в  истории.  Расчеты
показали, что  для  того,  чтобы вместить всех зрителей,  его
внешняя стена должна была иметь высоту почти 100 метров.  Ре-
шить его в форме овала было невозможно, возникший таким обра-
зом котел не только увеличивал бы температуру воздуха,  но  и
наверняка действовал бы угнетающе на психику.  Поэтому я выб-
рал подковообразную форму, как у афинского стадиона. На обры-
ве примерно того же наклона, неровности которого мы компенси-
ровали при помощи деревянной конструкции, мы проверили, будут
ли видны  выступления спортсменов с верхних ярусов, результат
оказался лучше,  чем я предполагал. По предварительным расче-
там, нюрнбергский  стадион должен был обойтись в 200-250 мил-
лионов марок,  т.е.  по сегодняшним ценам примерно в миллиард
немецких марок.  Гитлера это не смутило: "Это меньше, чем два
боевых корабля типа "Бисмарк".  Как  быстро  можно  разрушить
"карманный" линкор,  а даже если нет, все равно, он через де-
сять лет превращается в металлолом. Но это сооружение просто-
ит века. Уклоняйтесь от ответа, если министр финансов спросит
Вас, сколько это стоит.  Скажите, что нет опыта осуществления
таких больших строительных проектов".  На несколько миллионов
марок заказали гранит,  розовый для внешних стен,  белый  для
зрительских трибун. На стройплощадке вырыли огромный котлован
для фундамента,  во время войны превратившийся  в  живописное
озеро, дававшее представление о масштабах постройки. Дальше к
северу от стадиона Дорога парадов пересекала водную  гладь, в
которой должны  были отражаться сооружения.  Все это заверша-
лось площадью,  ограниченной  справа  существующим  и  сейчас
Дворцом Съездов, а слева "Залом культуры", который должны бы-
ли построить специально для того,  чтобы у Гитлера было подо-
бающее пространство для его речей по вопросам культуры.
     Архитектором всех сооружений  партийного  комплекса,  за
исключением Дворца  съездов,  проект которого уже в 1933 году
создал архитектор Людвиг Руфф,  Гитлер назначил меня.  Он дал
мне полную свободу в создании проекта и его исполнении и каж-
дый год с тех пор принимал участие в  торжественной закладке.
Впрочем, заложенные  им камни затем доставлялись на городской
строительный двор,  где должны были дожидаться,  пока стройка
не продвинется  настолько,  чтобы  можно  было вмуровать их в
стену. При закладке стадиона 9 сентября 1937 г. Гитлер в при-
сутствии собравшихся  там  высших партийных функционеров тор-
жественно подал мне руку:  "Это величайший день в Вашей  жиз-
ни". Может  быть,  я  уже  тогда  был  скептиком,  потому что
ответил ему:  "Нет,  не сегодня,  мой фюрер,  а только  когда
строительство будет завершено".
     В начале 1939 г. Гитлер, выступая перед строителями, по-
пытался обосновать  масштабы своего архитектурного стиля сле-
дующими словами: "Почему всегда величайшее? Я делаю это, что-
бы вернуть   национальное   самосознание  каждому  отдельному
немцу. Чтобы сотней разных способов сказать каждому: "Мы вов-
се не хуже, наоборот, мы абсолютно равны любому другому наро-
ду". 9 < >
     Не следует сводить эту гигантоманию только к форме прав-
ления; быстро  накопленное  богатство   является   такой   же
причиной этого, как и потребность продемонстрировать свою си-
лу, какие бы основания для этого ни были.  Поэтому мы в Древ-
ней Греции находим крупнейшие сооружения на Сицилии и в Малой
Азии. Допустим,  это объясняется своеобразием  этих  городов,
уклад жизни  которых  всецело определялся их правителями,  но
даже в Афинах Перикла культовая статуя Афины  Парфенос  Фидия
имела высоту 12 метров. К тому же большинство из 7 чудес све-
та приобрело всемирную известность как раз благодаря их  нео-
быкновенной величине: храм Артемиды в Эфесе, Мавзолей в Гали-
карнасе, Колосс Родосский и статуя Зевца-Олимпийца Фидия.
     Гигантомания Гитлера  имела, однако, и  другие  причины,
которые он не хотел называть рабочим:  величайшее должно было
прославлять его дело, укреплять его мессианское самосознание.
Создание этих монументов должно было позволить  заявить  пре-
тензию на мировое господство задолго до того, как он отважил-
ся признаться в этом своему ближайшему окружению.
     Меня самого опьяняла мысль о том,  что я при помощи чер-
тежей, денег, опираясь на строительные фирмы, создам каменные
свидетельства истории  и  тем самым реализовать эту претензию
на тысячелетнее существование.  Но я приводил в восторг и са-
мого Гитлера,  когда мог доказать ему,  что мы "переплюнули",
по крайней мере по размерам,  самые выдающиеся творения  зод-
чества в истории. При этом его энтузиазм никогда не проявлял-
ся в восторженных восклицаниях. Он был скуп на слова. Возмож-
но, в    эти   моменты   он   даже   преисполнялся   каким-то
благоговением, но он благоговел перед самим собой и созданным
по его  приказу,  устремленным  в  вечность  представлением о
собственном величии.
     На том  же самом съезде в 1937 г.,  когда Гитлер заложил
первый камень в фундамент стадиона, он завершил свое заключи-
тельное слово  фразой:  "Все  же немецкая нация получила свой
германский рейх". За обедом после выступления адъютант Гитле-
ра Брюкнер рассказывал,  что фельдмаршал фон Бломберг на этом
месте расплакался от потрясения. Гитлер расценил это как сви-
детельство полного согласия с тем, что эта формулировка имеет
принципиальное значение.
     Тогда много говорили о том, что это загадочное изречение
открыло новый период большой политики; оно многое предопреде-
лит в будущем. Я примерно был информирован о том, что имелось
в виду,  потому что примерно в то же время Гитлер однажды за-
держал меня  на лестнице,  ведущей в его квартиру,  пропустив
вперед остальных. "Мы создадим великий рейх. В нем объединят-
ся все германские народы,  от Норвегии до Северной Италии.  И
свершить это должен я сам. Только бы хватило здоровья!"
     Это была  пока еще относительно сдержанная формулировка.
Весной 1937 года Гитлер посетил меня в моих берлинских выста-
вочных помещениях.  Мы стояли одни перед более чем двухметро-
вым макетом Стадиона четырехсот тысяч.  Он был установлен как
раз на  уровне глаз,  там была изображена каждая будущая  де-
таль, он подсвечивался сильными софитами, и нам не нужно было
напрягать фантазию,  чтобы  представить себе эффект,  который
производило бы это сооружение. Рядом с макетом на стендах бы-
ли размещены чертежи. Гитлер повернулся к ним. Мы говорили об
Олимпийских играх,  я,  как уже не один раз до этого, обратил
его внимание  на то,  что размеры моей арены не соответствуют
олимпийским требованиям. На это Гитлер, тем же тоном, как ес-
ли бы речь шла о чем-то само собой разумеющемся и не подлежа-
щем  обсуждению,  сказал:  "Это совершенно неважно. В 1940 г.
Олимпийские игры еще раз пройдут в Токио.  Но после этого они
всегда будут проводиться в Германии,  на этом стадионе. И ка-
кими должны быть размеры арены, будем определять мы".
     По нашему точному графику этот стадион должен  был  быть
готовым к съезду 1945 г....

                           Глава 6
                      Крупнейший заказ
     Гитлер беспокойно ходил взад и вперед в  саду  Оберзаль-
цберга. "Я  действительно  не знаю,  что делать.  Это слишком
трудное решение.  Больше всего мне хотелось бы присоединиться
к англичанам.  Но история показывает, что англичане часто бы-
вают ненадежными.  Если я буду с ними,  между мной и  Италией
все будет навсегда кончено.  После этого меня бросят англича-
не, и мы будем сидеть между двумя стульями".  В таком духе он
часто высказывался осенью 1935 г.,  обращаясь к своему узкому
кругу, как всегда, сопровождавшему его на Оберзальцберг. Мус-
солини в эти дни начал вторжение в Абиссинию, сопровождавшее-
ся массированными бомбардировками, негус бежал, была провозг-
лашена новая Римская империя.
     С тех пор,  как визит Гитлера в Италию в 1934 г.  принес
так мало успехов,  он стал не доверять, правда, не Муссолини,
но уж во всяком случае итальянцам и итальянской  политике.  И
вот, видя,  что  его сомнения получают подтверждение,  Гитлер
вспомнил один политический завет Гинденбурга,  согласно кото-
рому Германия  никогда больше не должна была действовать сов-
местно с Италией.  Под водительством Англии Лига наций  ввела
экономические санкции  против  Италии.  Теперь  нужно принять
окончательное решение,  считал Гитлер,  быть ли с англичанами
или с итальянцами. Это будет решение на длительную перспекти-
ву. Как это случалось не раз и в будущем,  он говорил о своей
готовности гарантировать англичанам неприкосновенность их ко-
лоний в обмен на общее урегулирование.
     Но обстоятельства не оставляли ему выбора. Они вынуждали
его принять решение в пользу Муссолини.  Несмотря на общность
идеологии и наметившиеся личные отношения,  это было нелегким
решением. Еще много дней спустя  Гитлер  подавленно  говорил,
что ситуация вынудила его совершить этот шаг. Тем большее об-
легчение он испытал,  когда несколько недель  спустя  выясни-
лось, что  введенные наконец санкции по именно решающим пози-
циям не затронули  Италию.  Из  этого  Гитлер  заключил,  что
Англия, как и Франция, не желают идти на риск и уклоняются от
всякой опасности. То, что позднее выглядело как дерзость, бы-
ло результатом этого открытия. Западные правительства, как он
заметил тогда, проявили себя слабыми и нерешительными.
     Эти его представления получили дальнейшее подтверждение,
когда 7 марта 1936 г.  немецкие войска вошли в  демилитаризо-
ванную Рейнскую область. Это было открытым нарушением Локарн-
ского договора, по условиям которого ответный ввод войск дер-
жав-участниц  был  бы  оправдан.  Гитлер нервно ожидал первой
реакции. В спецвагоне, в котором мы вечером этого дня выехали
в Мюнхен,  во всех купе царила атмосфера крайней напряженнос-
ти, которую излучал салон фюрера. На одной из станций в вагон
поступила новость.  Гитлер облегченно вздохнул:  "Наконец-то!
Английский король не станет вмешиваться. Он сдержит свое обе-
щание.  Таким образом, все может пройти хорошо". Реакция Гит-
лера выдала его незнание того,  какие  ничтожные  возможности
конституция  предоставляет  английской  короне по сравнению с
парламентом и правительством.  И все же для военной интервен-
ции,  конечно,  требуется согласие короля,  и может быть, это
было как раз то, что хотел дать понять Гитлер. Во всяком слу-
чае,  его  беспокойство было сильно и даже позднее,  когда он
вел войну почти со всем миром, он всегда называл вступление в
Рейнскую область своим самым рискованным предприятием: "У нас
не было настоящей армии:  у нее даже не было достаточно  сил,
чтобы  в  одиночку выступить против Польши.  Если бы французы
предприняли серьезные действия,  нас бы победили  без  труда,
через пару дней наше сопротивление был бы сломлено. А то, что
у нас называлось ВВС,  просто вызывало смех.  Несколько  Ю-52
"Люфтганзы"  и  даже  для них у нас не было достаточно бомб".
После отречения от престола  короля  Эдуарда  VIII,  будущего
герцога  Виндзорского,  он  еще часто заводил разговоры о его
якобы благожелательном отношении  к национал-социалистической
Германии:  "Я  уверен,  что  благодаря ему удалось бы достичь
прочных дружественных отношений с Англией.  С ним все было бы
иначе.  Его  уход стал для нас тяжелой потерей".  После этого
следовали замечания о темных антинемецких силах, определявших
развитие  британской  политики.  Его сожаления о том,  что не
удалось наладить отношения с Англией, красной нитью проходили
через  все годы его правления.  Они еще более усилились после
того,  как 22 октября 1937 г.  герцог Виндзорский с  супругой
посетил  Гитлера на Оберзальцберге и якобы хорошо отозвался о
достигнутом в Третьем Рейхе.
     Через несколько  месяцев после не встретившего сопротив-
ления ввода войск в Рейнскую область Гитлер  проявлял радость
по поводу обстановки гармонии, царившей на Олимпийских играх,
мировое общественное мнение явно успокоилось. Он отдал указа-
ние создать у многочисленных авторитетных гостей из-за рубежа
впечатление миролюбия Германии,  очень возбужденно следил  за
спортивными битвами,  и,  в то время как каждый из неожиданно
многочисленных успехов немецкой команды заставлял  его цвести
от счастья, он был крайне раздражен серией побед американско-
го чудо-бегуна негра Джесси Оуэна. Люди, чьи предки обитали в
джунглях, примитивны,  у них более атлетическое сложение, чем
у цивилизованных белых,  сказал он, пожав плечами, они нерав-
ные соперники,  и  поэтому нужно исключить их участие во всех
будущих Олимпийских играх и спортивных  соревнованиях.  Самое
сильное впечатление  на Гитлера произвело неистовое торжество
берлинцев, когда французская команда вступила  на Олимпийский
стадион. Она прошла мимо почетной трибуны Гитлера, подняв ру-
ки в приветствии и тем самым вызвала стихийный восторг многих
зрителей. Но  Гитлер  уловил  в продолжительных аплодисментах
голос народа, в котором была слышна тоска по миру и взаимопо-
ниманию с  соседней западной страной.  Если я правильно понял
то, свидетелем чего я тогда стал, это торжество берлинцев его
скорее обеспокоило, чем обрадовало.
     Весной 1936 г.  Гитлер вместе со мной осматривал отрезок
автобана. Разговаривая со мной,  он между делом проронил:  "У
меня есть еще  один  строительный  заказ.  Самый  большой  из
всех". На этом и закончилось. Больше он ничего не сказал.
     Он от случая к случаю набрасывал какие-то  идеи  по  ре-
конструкции Берлина, но только в июне Гитлер показал мне план
городского центра Берлина. "Я долго и подробно объяснял обер-
бургомистру, почему  эта  новая улица должна быть шириной 120
метров, и вот он чертит мне какую-то шириной  всего  90  мет-
ров". Липперта  не  воодушевили  строительные  планы Гитлера.
Сначала Гитлер только был раздосадован и назвал Липперта  ме-
лочным, неспособным управлять мировым городом, еще более нес-
пособным понять уготованную ему роль в  истории.  С  течением
времени эти  замечания усилились:  "Липперт неумейка,  идиот,
неудачник, нуль". Удивительно было, что Гитлер все же никогда
не проявлял свое недовольство в присутствии бургомистра и ни-
когда не пытался убедить его.  По-видимому, он тогда уже раз-
любил кропотливое занятие излагать всем причины. Через четыре
года, после прогулки от Бергхофа до чайной, где он вновь воз-
бужденно говорил  о Липперте,  он велел соединить себя с Геб-
бельсом и категоричной  форме  приказал  ему  сменить  своего
обербургомистра.
     Вплоть до сентября 1936 г. Гитлер по-видимому намеревал-
ся поручить  берлинским властям работу над генеральным планом
реконструкции Берлина. Теперь он велел мне прийти и, не долго
думая и  совсем  неторжественно дал мне задание:  "Этот город
Берлин никуда не годится. С настоящей минуты над проектом бу-
дете работать Вы.  Возьмите с собой этот чертеж.  Когда у Вас
что-нибудь будет готово, покажете мне. Для этого, как Вы зна-
ете, у  меня всегда есть время".  Как мне сказал Гитлер,  его
мечты о сверхширокой улице возникли при изучении  далеких  от
совершенства планов реконструкции Берлина, которые в 20-е го-
ды побудили его развивать собственные идеи.  1 < > Уже  тогда
он, по  его  словам,  принял  решение перенести Ангальтский и
Потсдамский вокзалы на южную оконечность Темпельхофского  по-
ля, это  высвободило  бы  значительную площадь,  занимаемую в
центре города путевым хозяйством.  С ограниченным сносом зда-
ний от  Аллеи Победы получалась парадная улица длиной 5 кило-
метров с монументальными зданиями.
     Все архитектурные  масштабы Берлина буквально взрывались
сооружением двух зданий,  которые Гитлер хотел воздвигнуть на
этой новой парадной улице.  На ее северном конце,  поблизости
от рейхстага,  он планировал построить огромный дворец собра-
ний, купольную  постройку,  в  которой могло поместиться нес-
колько римских соборов святого Петра. Диаметр купола без про-
межуточных опор должен был составлять 250 метров.  Под ним на
площади около 38000 кв.м могли  одновременно  собраться  стоя
150000 человек.
     Уже при этих первых обсуждениях,  когда наши градострои-
тельные проекты  находились  еще  в  самом начале разработки,
Гитлер считал, что он должен объяснить мне, что при определе-
нии величины  дворцов собраний нужно отталкиваться от средне-
вековых представлений.  Ульмский собор, например, говорил он,
имел площадь 2500 кв.м;  когда его начали строить в XIV веке,
в Ульме было всего 15000 жителей вместе со стариками и  деть-
ми. "То есть они никогда не заполнили бы это помещение.  Нап-
ротив, для миллионного города Берлина зал на  150000  человек
можно считать маленьким".
     Немного поодаль от Южного вокзала Гитлер хотел в качест-
ве противовеса этому залу воздвигнуть Триумфальную арку,  вы-
соту которой он определил в 120 метров: "По крайней мере, это
будет достойный памятник нашим погибшим в мировой войне.  Имя
каждого из наших погибших 1,8  миллионов  будет  высечено  на
граните. Все-таки  что  за  недостойная штука этот берлинский
Памятник республики.  Как убого и недостойно великой  нации".
Он передал мне два чертежа на маленьких карточках:  "Эти чер-
тежи я сделал десять лет назад. Я все это время берег их, по-
тому что  никогда  не сомневался,  что в один прекрасный день
построю их. И вот давайте осуществим это".
     Сравнение с изображенными там людьми показывает,  объяс-
нял Гитлер,  что он уже тогда предусматривал  диаметр  купола
свыше 200  метров,  а высоту Триумфальной арки свыше 100 мет-
ров. Ошеломляли не  столько  масштабы,  сколько  удивительная
одержимость, с  которой он проектировал монументальные триум-
фальные сооружения, когда у него еще не было ни искры надежды
на их  осуществление.  И скорее чудовищным кажется мне теперь
то, что он в мирное время,  уверяя всех в своей готовности  к
взаимопониманию, начал осуществлять планы, которые можно было
представить себе только в связи  с  военными  гегемонистскими
претензиями на господство.
     "Берлин - крупный город, но не мировой город. Посмотрите
на Париж, самый красивый город в мире! Или даже Вену! Это го-
рода со своим лицом.  А Берлин  не  более  чем  беспорядочное
скопление зданий. Нам надо превзойти Париж и Вену", - говорил
он во время ставших частыми совещаний,  в большинстве случаев
проходивших в его квартире рейхсканцлера.  Прежде чем начать,
мы обычно удаляли всех других посетителей.
     С планами Вены и Парижа он подробно ознакомился в преды-
дущие годы.  Во время наших дискуссий он вспоминал их в мель-
чайших подробностях.  В  Вене  он  восхищался таким творением
зодчества, как Рингштрассе,  с ее большими  домами,  ратушей,
парламентом, концертным  залом;  или Хофбургом и музеями.  Он
мог в правильном масштабе изобразить эту часть города  и  по-
нял, что парадные здания,  как и памятники,  должны быть дос-
тупны обзору со всех сторон.  Этими сооружениями он восхищал-
ся, даже    если    они   не   вполне   соответствовали   его
представлениям, например,  неоготическая ратуша:  "Здесь Вена
представлена достойно.  Напротив, возьмите берлинскую ратушу.
Берлин получит еще более красивую,  чме Вена,  можете на  это
положиться".
     Еще большее впечатление на него производили широкие ули-
цы и новые бульвары,  созданные в Париже Жоржем Е.Хаусманом с
1853 по 1870 г.г.  и стоившие 2,5  млрд.франков  золотом.  Он
считал Хаусмана величайшим градостроителем в истории,  но на-
деялся, что я его превзойду. Многолетняя борьба Хаусмана зас-
тавляла его  ожидать,  что  и  генеральный план реконструкции
Берлина встретит сопротивление,  только благодаря его автори-
тету, как он считал, удастся осуществить его.
     Впрочем, вначале он  применил  хитрость,  чтобы  сделать
сговорчивыми непокорные  городские  власти,  считавшие  планы
Гитлера дарами данайцев,  после того,  как выяснилось, что им
придется нести  значительные  расходы  на освобождение центра
города от путевого хозяйства и создание  улиц,  строительство
общественных сооружений,  а также скоростной железной дороги.
"Мы какое-то время будем  рассматривать  планы  строительства
нашей новой столицы на Мюрицзее в Мекленбурге. Вы увидите са-
ми, как зашевелятся берлинцы,  почуяв опасность,  что  прави-
тельство рейха покинет город",  - сказал он. И действительно,
нескольких намеков такого рода оказалось достаточно,  и скоро
отцы города  проявили  готовность  принять проектные расходы.
Гитлера еще несколько месяцев забавлял  этот  план  немецкого
"Вашингтона", и он фантазировал,  как можно было бы из ничего
создать "идеальный город".  Но в конце он все  это  забросил:
"Искусственно созданные  столицы  всегда  остаются  мертвыми.
Вспомните Вашингтон или Канберру. И у нас в Карлсруэ нет жиз-
ни, потому  что  там бумажные чиновничьи души варятся в собс-
твенном соку".  С этим эпизодом у меня и сегодня нет ясности,
разыгрывал ли Гитлер со мной комедию или какое-то время дейс-
твительно носился с этой идеей.
     Исходным пунктом его градостроительных представлений бы-
ли двухкилометровые Елисейские поля с  их  пятидесятиметровой
Триумфальной аркой, построенной Наполеоном I в 1805 году. Это
послужило прообразом "Большой арки",  здесь же  формировалось
его представление о ширине улицы:  "Елисейские поля имеют ши-
рину сто метров. На всякий случай сделаем нашу улицу на двад-
цать метров  шире.  Когда дальновидный Великий курфюст в XVII
в. закладывал Унтре-ден-линден шириной в 60 метров,  он столь
же мало  мог  предвидеть современное уличное движение,  как и
Хаусман, проектировавший Елисейские поля".
     Для осуществления   этих   планов   Гитлер  издал  через
статс-секретаря Ламмерса распоряжение, которым мне предостав-
лялись весьма  широкие  полномочия  и я подчинялся непосредс-
твенно ему. Отныне мне не могли давать каких-либо указаний ни
министр внутренних дел, ни берлинский обербургомистр, ни гау-
ляйтер Берлина Геббельс. Гитлер специально оговорил, что я не
обязан информировать  о  своих  планах  город Берлин и партию
(3). Когда я высказал Гитлеру  свое  пожелание  работать  над
осуществлением и этого проекта,  сохраняя статус частного ар-
хитектора, он немедленно же согласился.  Статс-секретарь Лам-
мерс изобрел  некую  правовую конструкцию,  которая учитывала
мое отвращение к чиновничьему положению.  Мое бюро  не  имело
характера управленческой организации,  к нему относились ско-
рее как к крупному независимому исследовательскому институту.
     30 января 1937 г.  мне было официально доверено осущест-
вление "величайшего  строительного  проекта  фюрера".  Гитлер
долго подбирал благозвучное,  внушающее почтение название для
моей должности,  пока его не изобрел Функ - "Генеральный инс-
пектор по  делам строительства и реконструкции Имперской сто-
лицы". Вручая мне диплом о моем назначении Гитлер  выглядел -
и это было очень показательно для его отношения ко мне - поч-
ти что оробевшим.  После обеда он сунул мне его в руку,  ска-
зав: "Постарайтесь". С этого момента я - при благожелательной
интерпретации этого документа - получал ранг  статс-секретаря
правительства Рейха.  В  мои  32  года я занимал место в ложе
правительства в третьем ряду,  рядом с д-ром Тодтом,  получил
право при  официальных  правительственных  обедах  садиться у
дальнего конца стола и автоматически получал при любом  госу-
дарственном визите  из-за  рубежа какой-нибудь живописный ор-
ден, установленного класса. Мой месячный оклад составлял 1500
марок, сумму по сравнению с моими гонорарами архитектора нез-
начительную.
     Еще в феврале месяце Гитлер решительно потребовал от ми-
нистра по вопросам воспитания освободить для  моего  учрежде-
ния, получившего  сокращенное  название  Г.И.С.Р.,  почтенное
здание "Академии художеств" на Паризерплатц.  Ео выбор пал на
это здание, потому что он мог пройти туда из Рейхсканцелярии,
не показываясь перед публикой,  через смыкающиеся  сады  нес-
кольких министерств. Вскоре он начал широко пользоваться этой
возможностью.
     Градостроительный замысел  Гитлера  страдал одним недос-
татком - он не был до конца продуман. Он так уперся в видение
"Берлинских Елисейских полей",  длиной в два с половиной раза
превосходящих парижский оригинал, что начисто упустил из поля
зрения структуру и проблемы четырехмиллионного города.
     Для градостроителя улица такого масштаба могла  бы иметь
смысл и  функциональное  значение только как центральное ядро
полной городской перепланировки. Для Гитлера же это был деко-
ративный предмет роскоши, и в этом была его самоценность. Так
прокладка этой улицы первоначально совершенно  не увязывалась
с решением  проблем  железнодорожного транспорта.  Гигантское
переплетение железнодорожных путей,  клином рассекавшее город
на две  части,  должно  было быть просто смещено на несколько
километров к югу.
     Министериаль-директор д-р Лейббранд из Имперского минис-
терства путей  сообщений,  главный  проектировщик  тогдашнего
рейхсбана, увидел  в замыслах Гитлера возможности крупномасш-
табной перепланировки всего железнодорожного хозяйства столи-
цы. Вместе с ним мы нашли решение, близкое к идеальному: про-
пускная способность берлинской окружной  дороги  должна  была
бы, благодаря  расширению  еще на два полотна,  возрасти нас-
только, что по ней можно было бы пустить также и поезда даль-
него следования.  Это  позволило  бы ограничиться двумя цент-
ральными - Северным и  Южным  -  вокзалами  и  отказаться  от
многочисленных берлинских тупиковых станций (Лертер,  Ангаль-
тер и Потсдамский вокзал).  Стоимость нового железнодорожного
строительства оценивалась  от одного до двух миллиардов марок
(4).
     Такое решение  позволило  бы нам продлить улицу на юг за
счет бывших железнодорожных путей, а в сердце города, всего в
пятикилометровом удалении  от  центра,  возникла  бы огромная
площадка для строительства жилья на 400 тыс.жителей (5). Пос-
ле сноса  Лертерского вокзала мы получили бы возможность и на
севере продлить линию улиц к новым районам  жилой  застройки.
Но только ни я, ни Гитлер нипочем не хотели жертвовать Здани-
ем с куполом в качестве замыкающей Великолепную улицу кульми-
национной точкой.  Грандиозная  площадь перед ним должна была
оставаться свободной  от  транспорта.  Наиболее  рациональная
транспортная концепция  приносилась в жертву торжественности,
величавости. Предстояло значительно изменить и  русло  Шпрее,
соорудив для  транспортных  перевозок с севера на юг обводный
канал.
     Само собой  напрашивалось продление транзитной магистра-
ли, имевшей ширину 60 метров,  на запад, а Хеер-штрассе такой
же ширины - на восток - проект,  который нашел свою частичную
реализацию после 1945 г.  при расширении старой Франкфуртской
аллеи. Эта ось, точно так же, как и северо-южная, должна была
быть продлена до своего естественного конца, до автомобильной
кольцевой дороги. Это позволило бы освоить и на востоке новые
городские территории столицы,  число жителей которой мы могли
бы таки  образом  почти что удвоить (6),  и это при том,  что
предполагалось одновременное санирование старого центра.
     Обе оси обрамлялись бы многоэтажными административными и
торговыми зданиями.  Напоминая пирамиды, они сбегали бы в обе
стороны террасами, находя свое продолжение в строениях с пос-
тепенно понижающейся этажностью,  пока и вовсе не  переходили
бы в индивидуальные дома,  утопающие в пышной зелени. Я наде-
ялся, что подобная система позволит  избегнуть  удушения  го-
родского центра  традиционными кольцеподобными шеренгами зда-
ний. В  то  же  время  планировка,  которая  с  неизбежностью
вытекала из моей осевой структуры, давала возможность глубоко
продвинуть по радиусам вглубь города зеленые клинья.
     На внешней стороне кольцевого автобана, в четырех точках
его пересечения с новыми осевыми  магистралями,  резервирова-
лись  обширные  территории для аэропортов,  а на берегу Ранг-
сдорфского озера предполагалось соорудить вокзал для  гидроп-
ланов,  которые тогда представлялись перспективным, с большей
дальностью полета,  видом авиации.  Аэродром Темпельхоф, ока-
завшийся слишком близко к центру градостроительных преобразо-
ваний,  предполагалось закрыть, а его территорию превратить в
увесилительный парк по подобию Тиволи в Копенгагене.  В более
отдаленной перспективе мы рассчитывали,  что  этот  крест  из
осей будет дополнен пятью кольцами и семнадцатью транспортны-
ми магистралями с выездом за город;  пока же мы могли  только
ограничиться  определением  их будущих направлений и теорети-
ческим резервированием полос земли по 60 метров шириной  каж-
дая.  Для  связи  между осевым крестом и отдельными отрезками
кольцевых дорог,  для разгрузки основных магистралей мы зало-
жили в проект подземные скоростные дороги.  На западе, примы-
кая к Олимпийскому стадиону,  должен был возникнуть универси-
тетский  городок,  потому  что учебные корпуса и институтские
здания старого Университета имени Фридриха-Вильгельма на  Ун-
тер-ден-Линден безнадежно устарели и находились в невыносимом
состоянии.  Еще несколько севернее к новому  университетскому
комплексу  вплотную  примкнул бы мелицинский городок с клини-
ческими,  лабораторными и учебными корпусами.  Намечено  было
привести в порядок берег Шпрее между Островом музеев и  Рейх-
стагом, участок городской территории,  с  которым обращались,
как с пасынком - замусоренный горами ржавого железа, изуродо-
ванный какими-то мелкими фабричонками. Предстояло также  рас-
ширить старые и построить новые здания берлинских музеев.
     За кольцом автобана предстояло возникнуть обширным зонам
отдыха, где  уже тогда под началом специально уполномоченного
ответственного чиновника лесного ведомства началось превраще-
ние сосновых  лесов  в  лиственные.  По примеру Буа де Болонь
предстояло освоить Груневальд как огромную  зону  отдыха  для
многомиллионного населения  столицы - с прогулочными тропами,
местами отдыха, ресторанами и спортивными сооружениями. Я уже
приказал и  в  этой  местности  начать посадки десятков тысяч
лиственных деревьев.  Я надеялся восстановить древний смешан-
ный лес, который в свое время извел Фридрих Великий для полу-
чения средств на свои силезские войны.  От всего грандиозного
проекта перестройки  Берлина ныне только и остались эти лист-
венные деревья.
     Из первоначальной  идеи  Гитлера отстроить одну,  с гра-
достроительной точки зрения довольно  бессмысленную,  Велико-
лепную улицу  постепенно,  в  процессе  работы родилась новая
концепция генплана.  Исходная его точка выглядела  теперь,  в
контексте всеобщей перепланировки,  весьма скромно. Я многок-
ратно превзошел в своих градостроительных помыслах - во  вся-
ком  случае,  что касается пространственных масштабов - вели-
чины, которыми  оперировал  Гитлер,  такое   в   его   жизни,
вероятно, случалось нечасто. Без всяких колебаний Гитлер сог-
лашался со всеми моими дополнениями,  полностью развязав  мне
руки, но загореться этими разделами генерального плана он был
не в состоянии.  Он просматривал их - впрочем, довольно бегло
- чтобы вскоре,  заскучав, спросить: "А где у Вас проекты для
Великой улицы?" Под этим он все еще подразумевал  средний, им
ранее всего заказанный, отрезок Великолепной улицы. Он погру-
жался в здания министерств,  в офисы ведущих  немецких  фирм,
блуждал по зданию новой оперы,  фешенебельным отелям и увесе-
лительным центрам - и я охотно следовал за ним.  И все же - я
вписывал монументально-торжественные  сооружения в общий гра-
достроительный план,  Гитлер - нет.  Его страсть к постройкам
на века  начисто  вытесняла  всякий  интерес  к  транспортным
структурам, жилым массивам и озеленению -  социальный  аспект
был ему глубоко безразличен.
     Напротив, Гесс проявлял интерес исключительно к жилищно-
му строительству  и  лишь  общим  взглядом  окидывал парадную
часть нашего плана. После одного из своих визитов он по этому
поводу упрекнул меня.  Я пообещал ему,  что за каждый кирпич,
истраченный на возведение парадных построек,  я  выделю  один
кирпич и для жилищного строительства. Когда это дошло до Гит-
лера, он был  неприятно  удивлен,  подчеркнул  безотлагатель-
ность своих требований, но не отменил все же наше соглашение.
     Вопреки часто высказывающемуся утверждению, я не был шеф
-архитектором Гитлера, которому подчинялись бы все остальные.
Архитекторы, которым была поручена перестройка Мюнхена и Лин-
ца, получили одновременно со мной и равные полномочия. По хо-
ду времени Гитлер привлекал все более широкий круг архитекто-
ров для специальных заказов. Перед войной нас было десять или
двенадцать.
     При обсуждениях  проектов  ярко  проявлялась способность
Гитлера быстро схватывать проект в целом,  сводить в  пласти-
ческий образ горизонтальную проекцию и общий вид. Несмотря на
все свои правительственные дела и на то,  что одновременно  в
работе находились десять-пятнадцать крупных строительных объ-
ектов в разных городах,  он при повторном просмотре планов  и
проектов часто  не один месяц спустя,  моментально ориентиро-
вался в них, помнил, каких переделок он в тот раз потребовал,
и того,  кто  предполагал,  что та или иная идея или какое-то
требование уже давно позабыты, ожидало горькое разочарование.
     Как правило, во время обсуждений Гитлер был сдержанным и
внимательным. Свои предложения изменить что-то он  выражал  в
дружелюбной форме,  без  оскорбительного  подтекста  - полная
противоположность тому, как он повелительно обращался со сво-
ими политическими сотрудниками. Глубоко убежденный в том, что
архитектор сам отвечает за свое детище,  он заботился о  том,
чтобы его,  архитектора, слово оставалось бы и решающим, а не
какого-нибыдь из сопровождавших гау- или рейхсляйтеров. Он не
терпел, если в объяснения по проекту вмешивалась непрофессио-
нальная высокая инстанция.  Если его идее противопоставлялась
альтернативная, то отнюдь не упорствовал:  "Да, Вы правы, так
будет лучше".
     Поэтому у меня всегда было чувство, что даже за те эски-
зы и идеи, которые я создавал по прямым указаниям и наброскам
Гитлера, ответственность несу я.  Споры у нас бывали довольно
часто, но я не могу припомнить ни одного случая,  когда бы он
меня как  архитектора  принудил  к принятию его точки зрения.
Этим относительно равноправным отношением между  заказчиком и
архитектором и объясняется, что когда я стал министром воору-
жений, я пользовался большей  самостоятельностью,  чем  боль-
шинство министров и маршалов.
     Упрямо и беспощадно Гитлер реагировал лишь в тех  случа-
ях, когда   он   чувствовал   молчаливое,   направленное   на
принципиальную суть сопротивление.  Так,  например, профессор
Бонатц, воспитатель целого поколения архитекторов, никогда не
получил от Гитлера ни одного заказа,  с тех пор,  как он под-
верг критике сооружения Трооста на мюнхенской Кенигсплац. Да-
же Тодт не мог отважиться привлечь Бонатца  к  проектированию
мостовых сооружений  для автобана.  Только мое заступничество
перед фрау Троост,  вдовой обожаемого им профессора, принесло
Бонатцу помилование:  "И  почему ему нельзя строить мосты?  -
сказала она. - В промышленном строительстве он вполне хорош".
Ее слово возымело действие, и Бонатц был допущен к строитель-
ству мостов для автобанов.
     Гитлер постоянно сетовал:  "Как я хотел бы быть архитек-
торов!" И если я на это возражал:  "Но ведь тогда у  меня  не
было бы заказчика",  то отвечал:  "Да что там,  Вы в любом бы
случае пробились!" Я не раз спрашивал  себя,  прервал  ли  бы
Гитлер свою политическую деятельность, повстречайся ему в на-
чале 20-х годов какой-нибудь состоятельный заказчик.  Мне ду-
мается, что  по сути его миссионерское сознание и его страсть
к архитектуре всегда были неразрывны.  Это лучше всего  подт-
верждается двумя его эскизами 1925 г.,  когда он, потерпевший
почти полное крушение,  36-летний политик,  нарисовал (это ли
не был абсурд в его тогдашнем положении?) Триумфальную арку и
Здание с куполом, которые должны были когда-нибудь непременно
увенчать его великие государственные деяния.
     В очень неприятном положении оказался Немецкий Олимпийс-
кий комитет, когда Гитлер потребовал от отвечавшего за прове-
дение игр статс-секретаря министерства внутренних дел  Пфунд-
тнера показать   ему   первые   разработки  нового  стадиона.
Архитектор Отто Марш намеревался построить его  из  бетона  с
застекленными промежуточными стенами, вообще довольно похожим
на стадион в Вене. После осмотра Гитлер вернулся в свою квар-
тиру возбужденный  и разгневанный и тут же вызвал меня с чер-
тежами. Не долго думая,  он передал статс-секретарю  указание
отменить Олимпийские игры. В его отсутствие они не могут сос-
тояться, поскольку он,  глава государства,  должен их  откры-
вать. Но в таком стеклянном ящике его ноги не будет.  За ночь
я сделал эскиз, предусматривавший облицовку бетонного скелета
природным камнем,  выразительные  мощные  карнизы  и т.п.,  а
стеклянные стены были вообще отброшены.  Гитлер остался дово-
лен. Он позаботился о выделении дополнительных средств,  про-
фессор Марш со всем согласился,  и Олимпийские игры были  для
Берлина спасены.  Причем мне так и осталось неясным, действи-
тельно ли он был готов выполнить свою угрозу или же это толь-
ко было проявлением того упрямства, с которым он обычно навя-
зывал свою волю.
     Поначалу он   так  же  решительно  отверг  участие  и  в
Парижской всемирной выставке 1937 г.,  хотя приглашение  было
уже принято  и отведена площадка для немецкого павильона.  Но
все представленные ему варианты не удовлетворяли  его. Вскоре
ко мне  с  просьбой  нарисовать эскиз обратилось министерство
экономики. На выставочной  территории  строительные  площадки
советского и немецкого павильонов были расположены прямо друг
против друга - продуманная шпилька  французской администрации
выставки. По чистому случаю,  заблудившись, я попал в помеще-
ние, где увидел сохраняющихся в тайне проект  советского  па-
вильона. С  высокого цоколя прямо на немецкий павильон триум-
фально надвигалась  десятиметровая  скульптурная  группа.   Я
быстро сделал  новый набросок нашего павильона в виде массив-
нейшего куба, расчлененного на тяжелые прямоугольные колонны,
о которые,  казалось, должен был разбиться вражеский порыв, а
с карниза моей башни на русскую пару сверху вниз  взирал орел
со свастикой  в  когтях.  За это сооружение я получил золотую
медаль, мой советский коллега - тоже.
     На праздничном обеде по случаю открытия нашего павильона
я познакомился с послом Франции Андре Франсуа-Понсе.  Он сде-
лал мне предложение организовать в Париже выставку моих работ
в обмен на выставку современной французской живописи в Берли-
не. Французская архитектура отстает, заметил я, но "в живопи-
си вам есть чему у нас поучиться".  При первом удобном случае
я сообщил Гитлеру об этом предложении, которое помогло бы мне
приобрести международную известность. Гитлер просто промолчал
в ответ на эту непрошенную инициативу,  что должно было озна-
чать ни отказ,  ни согласие,  но во всяком  случае  исключало
возвращение к этой теме.
     Во время краткого пребывания во Франции я осмотрел "Дво-
рец Шайо"  и  "Дворец современного искусства",  а также и еще
незавершенный строительством  "Музей  общественного   труда",
спроектированный знаменитым  авангардистом  Огюстом Перре.  Я
был удивлен,  что и Франция в своих  парадных  зданиях  также
склоняется к  неоклассицизму.  Позднее было много разговоров,
что стиль этот - верный признак зодчества тоталитарных  госу-
дарств. Это совершенно неверно.  В гораздо большей мере - это
печать эпохи,  и ее можно проследить в  Вашингтоне,  Лондоне,
Париже, а  равно - и в Риме и Москве,  и в наших проектах для
Берлина (7).
     Мы раздобыли  немного французской валюты и отправились с
женой вместе с друзьями в автомобильное путешствие  по  Фран-
ции. Неторопливо  бродили мы по замкам и соборам,  постепенно
двигаясь на юг.  Посетили единственные в своем роде  обширные
замковые сооружения  Каркассона,  вид которых настроил нас на
романтический лад, хотя они и представляют собой всего-навсе-
го поразительно рационально построенные средневековые военные
укрепления, т.е.  что-то вроде современного бункера. В гости-
нице при замке мы наслаждались старым французским вином и со-
бирались еще несколько дней порадоваться тишине этих мест. Но
тут меня  неожиданно  позвали  к  телефону.  В этом удаленном
уголке Франции у меня было  полное  чувство  защищенности  от
звонков адъютантов Гитлера.  К тому же никто не мог знать наш
маршрут.
     А между  тем французская полиция следила за нашими пере-
мещениями по соображениям безопасности и контроля,  во всяком
случае на  запрос  из  Оберзальцберга она сразу же сообщила о
нашем местонахождении.  У телефона был адъютант Брюкнер: "Вам
надлежит завтра к полудню появиться у фюрера".  На мое возра-
жение, что только на дорогу мне понадобится два  с  половиной
дня, он ответил:  "Завтра утром здесь состоится совещание,  и
фюрер требует Вашего присутствия".  Я еще пытался слабо  про-
тестовать, но на это последовало:  "Минуточку... Фюрер знает,
где Вы, и тем не менее Вы завтра должны быть здесь".
     Я сильно  расстроился,  разозлился и был просто в расте-
рянности. Из переговоров по телефону с пилотом Гитлера следо-
вало, что его спецсамолет не может совершить посадку во Фран-
ции. Но   он   постарается   пристроить   меня   в   немецкий
транспортный самолет,  который по пути из Африки в шесть утра
совершит промежуточную посадку в Марселе.  А персональный са-
молет Гитлера  сможет доставить меня из Штутгарта на аэродром
Айнринг под Берхтесгаденом.
     Той же ночью мы выехали в Марсель.  На несколько минут в
лунном сиянии перед нами предстали римские постройки  в Арле,
которые, собственно, и были целью нашей поездки. А около двух
часов ночи мы прибыли в гостиницу в Марселе.  Еще  через  три
часа я был уже в аэропорту,  а к полудню, как и было приказа-
но, на Оберзальцберге перед Гитлером: "Сожалею, господин Шпе-
ер, но  я перенес совещание.  Мне важно было бы Ваше мнение о
висячем мосте в Гамбурге".  В этот день  д-р  Тодт  собирался
представить ему свой проект грандиозного моста,  который дол-
жен был бы превзойти Золотой мост  Сан-Франциско.  Возведение
этого моста намечалось лишь на 40-е годы, и Гитлер вполне мог
бы дать мне недельку порадоваться отпуску.
     Другой раз мы с женой сбежали в Альпы,  когда меня снова
настиг телефонный звонок адъютанта:  "Вы должны  появиться  у
фюрера. Завтра утром в "Остерии",  к завтраку". Он пресек мои
возражения: "Нет,  срочно и важно".  Гитлер встретил  меня  в
"Остерии": "Очень мило, что Вы пришли. Что? Был вызов? Да нет
же, я просто мимоходом вчера поинтересовался,  где  находится
господин Шпеер.  Но,  знаете,  это и правильно. Ну, зачем Вам
кататься на лыжах".
     Фон Нейрат проявил побольше независимости. Однажды, ког-
да Гитлер поздно вечером приказал его помощнику:  "Мне  нужно
переговорить с министром иностранных дел", то после короткого
разговора по внутреннему телефону услышал:  "Господин Имперс-
кий  министр  иностранных дел отошли ко сну".  - "Его следует
разбудить,  если я желаю поговорить с ним". Снова вдали пере-
говоры,  и смущенный ответ помощника: "Господин Имперский ми-
нистр иностранных дел просит передать,  что завтра с  раннего
утра он в Вашем распоряжении, а сейчас он очень устал и хочет
спать".
     Перед столь  твердым отпором Гитлер хотя и спасовал,  но
до конца вечера был в дурном расположении духа.  Таких прояв-
лений независимости он никогда не забывал и рассчитывался при
первом же удобном случае.



                           Глава 7
                        Оберзальцберг
     Любой носитель власти, будь то руководитель предприятия,
глава правительства или диктатор, всегда подвержен постоянно-
му конфликту. В силу положения личное его благоволение стано-
вится для его подданных столь вожделенным, что за него всегда
склонны продаться.  Окружение потентата не только находится в
постоянной опасности  превратиться  в коррумпированных царед-
ворцев, но оно испытывает и непрерывное искушение  демонстра-
цией своей преданности подкупать самого властителя.
     О том,  чего на самом деле стоит руководитель, красноре-
чивее всего  свидетельствует  то,  как  он  воспринимает  это
идущее снизу воздействие.  Я знал немало крупных промышленни-
ков и высших военных, умевших противостоять этому искусу. Ес-
ли власть наследуется в течение нескольких поколений,  то не-
редко возникает  своего рода наследственная неподкупность. Из
окружения Гитлера лишь единицы, как, например, Фриц Тодт, ус-
тояли перед прельщениями двора.  Гитлер же не обнаруживал яв-
ного стремления пресекать опасности такого рода.
     Некоторые особенности  формирования его стиля господства
заводили его,  особенно после 1937 г.,  во все  усиливающуюся
изоляцию. К  этому  надо  добавить его неумение устанавливать
человеческие контакты. В узком кругу мы тогда часто обсуждали
изменения в нем,  проступавшие все с большей отчетливостью. К
этому времени появилось новое издание книги  Генриха  Гофмана
"Гитлер, каким его не знает никто". Прежнее издание было изъ-
ято из продажи из-за фотографии, на которой Гитлер запечатлен
в дружеском  общении  с тем временем убитым им Ремом.  Снимки
для нового издания отбирались Гитлером лично.  На  них  можно
было видеть обходительного,  жизнерадостного,  раскованного и
вполне земного господина. Вот он в баварских коротких кожаных
штанах, вот он за веслами,  а здесь - вольно растянувшийся на
траве, вот он на прогулке в окружении  восторженной  молодежи
или в мастерской художника. И везде он доброжелателен и общи-
телен. Эта книга стала самым высшим достижением  Гофмана.  Но
уже ко времени своего появления она устарела. Тот Гитлер, ка-
ким я еще знавал его в начале 30-х годов,  уступил место дру-
гому - недоступному,  сторонящемуся людей,  деспотичному даже
по отношению к ближайшему окружению.
     В одной из отдаленных горных долин баварских Альп, в Ос-
тертале, мне удалось отыскать охотничий домик - небольшой, но
все же достаточно вместительный, чтобы поставить кульманы и с
грехом пополам разместить несколько сотрудников и собственную
семью. Там  в начале 1935 г.  мы набрасывали эскизы моих бер-
линских строек.  То были счастливые дни труда и семейной жиз-
ни. Но однажды я совершил роковую ошибку. Я рассказал об этой
идиллии Гитлеру. "Но у меня Вы можете устроиться еще лучше. Я
предоставляю Вам дом Бехштейнов (1).  На застекленной веранде
у Вас там будет достаточно места для Вашего бюро".  Но  и  из
этой виллы нам пришлось переезжать в конце мая 1937 г. в спе-
циальный дом-ателье,  который по  указанию  Гитлера  выстроил
Борман по  моему  проекту.  Так рядом с Гитлером,  Герингом и
Борманом возник "четвертый Оберзальцберг".
     Понятно, что  я  был счастлив быть отмеченным столь наг-
лядным образом и принятым в узкий круг.  Но очень  скоро  мне
пришлось убедиться  в  том,  что это был не очень-то выгодный
обмен. Из уединенной альпийской долины мы  попали  в  здание,
огороженное высокой колючей проволокой, войти в которое можно
было только после проверки документов у обоих ворот.  Все это
напоминало вольер для диких животных. И всегда находились лю-
бопытные, желавшие глянуть на  высокопоставленных  обитателей
гор.
     Подлинным владельцем Оберзальцберга был Борман.  Он при-
нуждал крестьян продавать их дворы,  многие из которых насчи-
тывали не одно столетие, сносил их, как и многочисленные рас-
пятия на  горных  дорогах  и  кручах  в  память  о несчастных
случаях, последнее - несмотря на горячие  протесты  церковной
общины. Прибирал  он к рукам и государственный лес,  пока его
площадь - с отметки в 1900 м и до  расположенной  шестьюстами
метрами ниже  долины - не составила почти семь квадратных ки-
лометров. Периметр внутреннего забора достигал примерно трех,
а внешнего - четырнадцати километров.
     Без малейшей жалости к девственной природе Борман рассек
этот дивный  ландшафт  сетью дорог.  Лесные тропы,  усыпанные
хвоей, с выступающими корневищами,  были превращены в асфаль-
тированные дорожки. Казарма, гараж - целый дом, гостиница для
гостей Гитлера,  новая фактория,  поселок для все увеличивав-
шегося персонала  служащих росли как грибы,  как на каком-ни-
будь внезапно ставшем модным курорте. На горных склонах лепи-
лись времянки-бараки  для сотен строительных рабочих, сновали
грузовики со  стройматериалами,  ночью  ярко  светились  огни
стройплощадок -  работа  шла в две смены,  по временам долина
сотрясалась взрывами.
     На вершине личной горы Гитлера Борман соорудил дом, обс-
тавленный мебелью, представлявшей собой какую-то странную по-
месь роскоши океанических лайнеров и старокрестьянского быта.
Подъехать к нему было можно только по  единственной, довольно
рискованно проложенной дороге,  приводившей к прорубленному в
скалах лифту.  Только на подъездные пути к  этому  дому,  где
Гитлер побывал всего несколько раз,  Борман вбухал 20-30 мил-
лионов марок. Острословы из гитлеровского окружения не преми-
нули заметить:  "Все  как  в городке золотоискателей.  Только
Борман не находит золото,  а расшвыривает его". Гитлер хотя и
неодобрительно отзывался о всей этой лихорадочной деятельнос-
ти, но заметил:  "Это делает Борман,  и я не хотел бы  вмеши-
ваться". И еще раз: "Когда здесь все будет отстроено, я поды-
щу себе какую-нибудь тихую долину  и  прикажу  построить  там
небольшой деревянный дом,  вроде того, что раньше стоял тут".
Но строительство здесь так никогда и не было закончено:  Бор-
ман придумывал все новые дороги и постройки,  а когда,  нако-
нец, разразилась война,  он принялся за сооружение подземного
жилья для Гитлера и его ближайшего окружения.
     Огромное сооружение на "горе",  хотя Гитлер иногда и по-
варчивал из-за больших расходов,  было очень показательно для
перемен в его образе жизни и его стремления посильнее отгоро-
диться от мира. Оно не может быть объяснено его страхом перед
покушением; ведь почти ежедневно он присутствовал при прохож-
дении между барьерами тысяч людей, прибывших сюда, чтобы дать
волю своим чувствам.  Его охрана считала это более  рискован-
ным, чем  импровизированные  прогулки по открытым для общест-
венности лесным дорожкам.
     Летом 1935 г. Гитлер принял решение о перестройке своего
прежнего скромного  альпийского  домика  в   представительный
"Бергхоф". Он заявил,  что оплатит строительство из собствен-
ных средств,  но это был не более чем красивый  жест,  потому
как Борман  для постройки подсобных сооружений сорил суммами,
не шедшими ни в какое сравнение со взносом Гитлера. Гитлер не
просто сделал набросок "Бергхофа".  Он попросил меня принести
чертежную доску,  рейсшину и прочий инструмент,  чтобы он мог
сам нарисовать  план  виллы,  общий  ее вид с различных точек
зрения и в поперечном разрезе. От чьей-либо посторонней помо-
щи он  при этом отказался.  Только над двумя другими эскизами
Гитлер работал с таким же тщанием,  как над  проектом  своего
оберзальцбергского дома - над Имперским боевым знаменем и над
своим штандартом главы государства.
     Тогда как  архитекторы,  как правило,  наносят на бумагу
варианты различных идей, отбирая из них наилучший, для Гитле-
ра было  характерно,  что он первое же пришедшее ему в голову
решение без каких-либо долгих колебаний,  интуитивно,  считал
окончательным и  только ретушью старался подправить очевидные
огрехи.
     Старый дом сохранился внутри нового. Оба жилых помещения
были соединены большим проходом - в итоге возникла крайне не-
удобная для приема официальных посетителей планировка. Сопро-
вождавшие их лица должны были довольствоваться  неуютной  пе-
редней, которая  одновременно служила проходом к туалетам,  к
лестничной клетке и большому залу-столовой.
     Когда у  Гитлера  проходили ответственные совещания,  то
его личных гостей отправляли в ссылку на верхний этаж.  А так
как лестница вела в переднюю к жилой комнате Гитлера,  то не-
обходимо было выяснять у "передовых постов",  можно ли пройти
через помещение  и отправиться на прогулку.  Предметом особой
гордости Гитлера было знаменитое огромное опускавшееся окно в
гостиной. Через  него открывался вид на Унтерсберг,  на Берх-
тесгаден и на Зальцбург.  По какой-то странной фантазии прямо
под этим  окном Гитлер разместил гараж для своего автомобиля,
и при неблагоприятном направлении ветра в  помещение врывался
резкий запах  бензина.  Такая планировка была бы завернута на
семинарском занятии любого высшего технического учебного  за-
ведения. С  другой  стороны,  как раз такие промахи придавали
Бергхофу выраженную индивидуальность:  он сохранял  невзыска-
тельность дома, предназначенного для отдыха после рабочей не-
дели, но только масштабно возведенного в  какую-то  сверхсте-
пень.
     Все предварительные калькуляции были далеко превзойдены,
и Гитлер был в некотором замешательстве:  "Я уже вчистую снял
все со своего счета, хотя я получил от Аманна займ в несколь-
ко сотен тысяч.  И все же, как мне сегодня сказал Борман, де-
нег не хватает.  Издательство предлагает мне деньги,  если  я
разрешу издать  мою  вторую книгу 1928 г.  (2).  Но я страшно
рад, что этот том  не  был  опубликован.  Какие  политические
проблемы это  бы мне сегодня создало!  Правда,  я одним махом
вышел бы из финансовых затруднений. Только в качестве задатка
Аманн обещает  миллион,  а в целом это принесло бы мне многие
миллионы. Может быть,  позднее, когда я продвинусь дальше.  А
сейчас это невозможно".
     И так он,  добровольный узник,  сидел у окна с видом  на
Унтерсберг, с которого, согласно сказанию, император Карл Ве-
ликий, все еще спящий могучим сном,  в один  прекрасный  день
начнет дело возрождения своей империи во всем ее величии. Ра-
зумеется, Гитлер усматривал прямую связь со своей собственной
персоной: "Вон поглядите на Унтерсберг там внизу.  Не случай-
но, что мое жилище находится прямо напротив него".
     Борман был  связан с Гитлером не только своей строитель-
ной активностью вокруг Оберзальцберга; одновременно он добил-
ся большего  -  взять  под  свой  контроль управление личными
финансовыми средствами Гитлера.  Даже штат личных  адъютантов
Гитлера попал в зависимость от его благорасположения, еще бо-
лее того - от него зависела и любимая женщина фюрера, как она
сама мне в этом призналась:  Гитлер поручил ему удовлетворять
ее скромные потребности.
     Гитлер был  самого высокого мнения о финансовых талантах
Бормана. Однажды он рассказал, как в очень трудный для партии
1932  год Борман оказал ей очень важную услугу,  введя обяза-
тельное страхование от несчастных случаев при исполнении пар-
тийных обязанностей. Поступления в эту страховую кассу оказа-
лись  значительно  выше,  чем   выплаты,   и   партия   могла
использовать  свободные  деньги для других целей.  Не меньшие
заслуги числились за Борманом и после 1933 г., когда ему уда-
лось окончательно избавить Гитлера от забот о деньгах. Он от-
крыл два щедрых источника:  вместе с лейб-фотографом Гофманом
и его приятелем, министром почт Онезорге, они сообразили, что
Гитлер как лицо,  изображенное на почтовых марках,  сохраняет
права  собственности на свой портрет и,  следовательно,  - на
денежное возмещение. Процент от общего оборота хотя и был ус-
тановлен минимальный, но поскольку голова Гитлера красовалась
на марках всех достоинств, в частную шкатулку, которой распо-
ряжался Борман, потекли миллионы.
     Другим источником,  открытым Борманом,  стало учреждение
фонда "Пожертвования германской просышленности Адольфу Гитле-
ру". Без лишних слов немецким предпринимателям, недурно зара-
батывавшим на экономическом подъеме, было предложено выразить
свою признательность фюреру добровольными взносами. Поскольку
подобные мысли  шевелились  и в головах некоторых иных высших
партийных деятелей,  Борман подстраховался особым постановле-
нием, которым закреплялась его монополия на сбор подобных по-
жертвований. Он был,  однако, достаточно умен, чтобы какую-то
часть поступлений  распределять  "по  поручению фюрера" среди
других партфункционеров. Дотации из этого фонда получал прак-
тически каждый обладавший в партии властью.  Рычаг, регулиро-
вавший уровень жизни различных рейхс- и гауляйтеров, был хоть
и невидимым,  на деле он, однако, давал в руки Бормана больше
реальной власти,  чем у кого бы то ни было в партийной иерар-
хии.
     Со свойственной для него настойчивостью Борман не отсту-
пал и от другого усвоенного им принципа - находиться всегда в
максимальной близости к источникам благодати  и  милости.  Он
сопровождал Гитлера в Бергхоф,  во всех поездках,  не покидал
Гитлера в Рейхсканцелярии до раннего утра.  Так  Борман  стал
прилежным, надежным и,  наконец, просто необходимейшим секре-
тарем Гитлера.  Он всем казался очень любезным,  чуть  ли  не
каждый прибегал к его помощи, тем более, что он как бы совер-
шенно бескорыстно использовал свое  служебное  положение  при
Гитлере. Да и его непосредственному начальнику Рудольфу Гессу
представлялось удобным постоянно иметь  своего  сотрудника  в
непосредственной близости к Гитлеру.
     Правда, сильные мира сего при Гитлере уже  в  то  время,
как диадохи, изготовившиеся к смертельной схватке, завистливо
следили друг за другом. Борьба за место между Геббельсом, Ге-
рингом, Розенбергом,  Леем,  Гиммлером,  Риббентропом, Гессом
началась с самого начала режима. Но вот Рем выпал из повозки,
а Гессу  в ближайшем будущем предстояло утратить всякое влия-
ние. Но никто из них не распознал опасности,  исходившей  для
них от Бормана. Ему удавалось оставаться незначительным и не-
заметно возвести свой бастион.  Даже среди тьмы новых власти-
телей без  стыда  и  совести он выделялся своей жестокостью и
грубостью. Он не был обременен никаким  образованием, которое
его бы  сдерживало в каких-то рамках,  и он любой ценой доби-
вался исполнения приказов Гитлера или того, что он из намеков
Гитлера оформлял как таковые.  По природе своей холоп,  он со
своими подчиненными обращался словно с рогатым скотом. Он был
крестьянским мужиком.
     Я избегал его общества. Мы невзлюбили друг друга с само-
го начала. Наши отношения внешне были вполне корректными, как
того и требовала семейная  атмосфера  на  Оберзальцберге.  Не
считая своего  собственного  ателье,  я  никогда  и ничего не
строил по его заказу.
     По уверениям  Гитлера,  пребывание  "на горе" возвращало
ему внутренний покой и уверенность,  необходимые для его оше-
ломительных решений. Там он сочинял свои наиболее ответствен-
ные выступления.  Стоит упомянуть,  как он их писал.  За нес-
колько  недель  до  нюрнбергского  партейтага  он обязательно
удалялся на Оберзальцберг поработать над  своими пространными
основополагающими речами.  Срок все быстрее приближался. Адъ-
ютанты напоминали,  что пора начинать диктовку, старались от-
гонять от него все - посетителей и даже строительную докумен-
тацию,  чтобы не отвлекать  его  от  работы.  Но  Гитлер  все
оттягивал ее с недели на неделю,  со дня на день с тем, чтобы
уже только при крайнем дефиците времени очень  неохотно  при-
няться за свое урочное задание. Обычно было уже слишком позд-
но для того, чтобы составить все речи, и во время съездов ему
приходилось сидеть ночами,  чтобы наверстать время, упущенное
на Оберзальцберге.
     У меня  было  впечатление,  что  ему был необходим такой
пресс, чтобы начать творчески работать, что он по-художничес-
ки, богемно  презирал дисциплину,  не мог или не хотел прину-
дить себя к систематической работе.  Он давал время для  мед-
ленного созревания  своих  речей  и  своих  мыслей  в  недели
кажущейся бездеятельности, пока выношенное и аккумулированное
не изливалось,  подобно  водопаду,  на  его  приверженцев или
партнеров по переговорам.
     Переезд из  нашего  Бергаталя в суетную обстановку Обер-
зальцберга был отнюдь не полезен моей работе.  Уже просто од-
нообразное течение жизни действовало утомляюще. Скуку наводил
всегда один и тот же круг лиц при Гитлере - тот же самый, что
обычно собирался  в  Мюнхене и Берлине.  Единственное отличие
было в том,  что здесь были жены ближайшего гитлеровского ок-
ружения, да еще две-три секретарши, ну и, конечно, Ева Браун.
     Гитлер спускался  в  помещения  нижнего  этажа  довольно
поздно, часам  к одиннадцати,  прорабатывал пресс-информацию,
выслушивал доклады Бормана и затем принимал  первые  решения.
Его собственно  рабочий день начинался после обычно долго тя-
нувшегося обеда.  Гости собирались в передней, Гитлер выбирал
себе соседку по столу,  тогда как Борман,  примерно с 1938 г.
получивший эту привилегию, сопровождал к столу Еву Браун, за-
нимавшую место  слева  от  Гитлера.  Этот штрих недвусмыленно
подчеркивал исключительное положение Бормана при дворе. Поме-
щение столовой, ее обстановка представляли собой помесь худо-
жественной простонародности и городской элегантности, как это
нередко бывает  в загородных домах богатых бюргеров.  Стены и
потолок были  облицованы  панелями  из  светлой  лиственницы,
кресла обтянуты светло-красным сафьяном. Посуда - из простого
белого фарфора. Серебряные столовые приборы - с той же моног-
раммой Гитлера,  что  и  в Берлине.  Скромное украшение стола
цветами неизменно вызывало аплодисменты Гитлера. Подавали хо-
рошо, по-бюргерски сваренный суп,  мясное второе,  десерт и к
нему "фахингер" или другое вино, в бутылках. Прислуживали ла-
кеи в  белых жилетах и черных брюках - служащие личной охраны
СС. За длинным столом размещалось примерно  человек двадцать,
но из-за  длины стола общие разговоры были невозможны. Гитлер
садился в середине стола,  лицом к окну.  Общался он со своим
визави, которого каждый раз выбирал самолично, или - со своей
соседкой.
     По окончании  обеда  направлялись в чайный домик.  Узкая
дорожка позволяла идти только по двое,  так что это смахивало
на процессию.  Впереди, с некоторым отрывом, шли два охранни-
ка, за ними - Гитлер со своим собеседником,  а за ними в неп-
ринужденной последовательности  - все общество,  прикрываемое
сзади также охраной.  По лужайкам носились две овчарки Гитле-
ра, не  обращавшие внимания на его приказы - единственные оп-
позиционеры при дворе. К досаде Бормана Гитлер выбирал всегда
один и  тот же получасовой путь и решительно отвергал предло-
жение пройтись лесом по разбежавшимся на километры  асфальти-
рованным дорожкам.
     Чайный домик был построен на особенно понравившейся Гит-
леру площадке  с  прекрасным  видом  на долину Берхтесгадена.
Присутствующие всегда в одних и тех же выражениях восхищались
открывавшейся панорамой.  И Гитлер каждый раз,  одними и теми
же словами поддакивал им.  Чайный домик состоял  из  круглого
помещения, поперечником  примерно  в  восемь  метров,  весьма
удачной пропорции.  Окна с мелким переплетом. У противополож-
ной стены - разожженный камин. В удобных креслах гости усажи-
вались вокруг круглого стола,  и снова Ева Браун  и  еще  ка-
кая-нибудь дама - по обе стороны от Гитлера.  Кому не хватало
места за круглым столом,  направлялся  в  небольшую  соседнюю
комнату. По желанию подавались чай,  кофе или шоколад, разно-
образные торты,  пирожные,  печенье, затем - какая-нибудь вы-
пивка. Здесь, за кофе, Гитлер особенно охотно пускался в бес-
конечные монологи,  по  большей   части   всем   гостям   уже
давным-давно известные, и поэтому их выслушивали с наигранным
вниманием в полуха.  Случалось,  что Гитлер и сам дремал  под
свои монологи, тогда разговоры переходили на шепот в надежде,
что он к ужину все же пробудится. Было непринужденно.
     Примерно часа через два,  где-то часам к шести, чаепитие
заканчивалось. Первым поднимался Гитлер,  а  за  ним,  словно
процессия пилигримов,  следовали гости к стоянке автомашин, в
давдцати минутах ходьбы.  Вернувшись в Бергоф,  Гитлер обычно
сразу же поднимался на свой этаж, тогда как двор разбредался.
Борман частенько исчезал, под ядовитые комментарии Евы Браун,
в комнате какой-нибудь из секретарш помоложе.
     А через два часа снова сходились к ужину,  и  снова,  до
мелочей, повторялся тот же самый ритуал. Затем Гитлер направ-
лялся в гостиную, сопровождаемый все теми же лицами.
     Гостиная была  обставлена по эскизам мастерской Трооста,
хотя относительно и скромно,  но  мебелью  особо  громоздкой:
шкаф в  три метра высотой и пять длиной для хранения дипломов
о присвоении хозяину дома  почетного  гражданства  различными
городами и для пластинок,  монументальная застекленная горка,
огромные напольные часы с бронзовым орлом,  как бы охраняющим
их сверху.  У  огромного окна простирался шестиметровой длины
стол, где Гитлер подписывал документы, а позднее изучал карты
фронтов. Мягкая  с красной обивкой мебель была скомпонована в
две группы - одна, в задней части помещения, тремя ступенька-
ми ниже, перед камином, другая - поближе к окну, вокруг круг-
лого стола,  столешница которого для  защиты  фанировки  была
прикрыта массивным  стеклом.  Позади  этих  кресел помещалась
будка киномеханика,  задрапированная гобеленом.  У противопо-
ложной стены  стоял  величественный комод с вмонтированными в
него динамиками, а на нем - внушительных размеров бюст Рихар-
да Вагнера работы Арно Брекера. Над ними висел еще один гобе-
лен, прикрывавший киноэкран.  Стены были увешаны крупными по-
лотнами: приписываемый  кисти ученика Тициана Бордону портрет
дамы с обнаженной грудью;  лежащая обнаженная натура, предпо-
ложительно произведение  самого Тициана;  Нана работы фон Фо-
йербаха в восхитительной  раме;  пейзаж  из  раннего  периода
творчества Шпицвега; римские руины кисти Паннини и, чему мож-
но быть только удивляться,  - своего рода полотно для  алтаря
Эдуарда фон Штайнля, входившего в объединение художников "На-
заретяне", изображающее короля Генриха, основателя города. Но
- ни одного Грютцнера. Иногда Гитлер подчеркивал, что все эти
картины оплачены им самим.
     Мы усаживались  на  софы  или в кресла одной из обеих их
групп, гобелены закатывались наверх и, как и в Берлине, начи-
наласт вторая  половина вечера,  заполненная просмотром худо-
жественных фильмов. По их окончании сходились к огромному ка-
мину -  человек  шесть-восемь на необычно длинной и неудобной
софе - рядком,  как на насесте, тогда как Гитлер, по-прежнему
между Евой  Браун  и еще одной дамой,  погружались в покойные
кресла. Из-за неудобной расстановки мебели общество  оказыва-
лось столь растянуто,  что общий разговор был просто невозмо-
жен. Каждый беседовал вполголоса  со  своим  соседом.  Гитлер
негромко говорил  что-то обеим дамам около него или шушукался
с Евой Браун, держа ее иногда за руку. Но часто он прсто мол-
чал или, о чем-то размышляя, пристально уставлялся взглядом в
камин. В такие минуты все замолкали,  чтобы не нарушить поток
его мыслей.
     Иногда разговор вертелся вокруг только что просмотренных
фильмов, причем суждения об исполнительницах высказывал в ос-
новном Гитлер, а об актерах - Ева Браун. Никто даже и не про-
бовал хоть чуть приподнять пустяковый уровень беседы, загово-
рить хотя  бы  о  новых   выразительных   формах,   найденных
режиссером. Да,  впрочем,  сам  подбор фильмов почти не давал
для этого шансов:  это были сплошь развлекательные суррогаты.
Экспериментальное киноискусство того времени, хотя бы, напри-
мер, лента Курта Эртеля о Микельанджело,  никогда,  во всяком
случае в  моем  присутствии,  не демонстрировалась здесь.  От
случая к случаю Борман не упускал возможности незаметно  под-
кусить Геббельса, ответственного за германское кинопроизводс-
тво. Он отпускал язвительные замечания,  вроде того, что кар-
тине "Разбитый  кувшин"  Геббельс  чинил  всякие препятствия,
потому что в прихрамывающем сельском судье Адаме,  в исполне-
нии Эмиля Яннингса, он заподозрил карикатуру на себя. С изде-
вательским наслеждением Гитлер просмотрел  этот  снятый с эк-
ранов фильм,   и   распорядился   выпустить  его,  начиная  с
демонстрации в самом большом  кинотеатре  "Берлинское  кино".
Однако -  и  это  очень показательно для далеко небезусловной
силы приказов Гитлера - картина эта еще долго не появлялась в
прокате. Но Борман не ослаблял хватку, пока Гитлер не рассер-
дился не на шутку и в энергичном стиле не разъяснил  Геббель-
су, что его распоряжения должны выполняться.
     В годы войны Гитлер отказался от  ежевечерней  кинопрог-
раммы, потому  что,  как  он  выразился,  готов отказаться от
своего любимого развлечения "из сострадания к терпящим  лише-
ния немецким солдатам". Вместо этого заводили пластинки. Нес-
мотря на отличную их коллекцию,  интерес Гитлера  был  крайне
ограничен. Ни музыка барокко,  ни классика, ни камерная музы-
ка, ни симфонические произведения  ничего  ему  не  говорили.
Вместо этого,  в  раз и навсегда установленной последователь-
ности, за несколькими бравурными  отрывками  из  вагнеровских
опер шла оперетта. И все. Гитлер тешил свое честолюбие угады-
ванием имен исполнительниц и радовался,  что часто случалось,
когда попадал в точку.
     Для оживления этих скудных увеселений обносили  шампанс-
ким,  после  занятия  Франции  -  трофейным,  дешевых сортов:
шампанское лучших марок осело в подвалах Геринга и его марша-
лов от авиации.  После часа,  несмотря на героические усилия,
кто-нибудь из присутствующих уже не мог удержаться  от зевка.
Но  вечер  тянулся  еще с час - в однообразной,  утомительной
пустоте, пока Ева Браун не обменивалась несколькими словами с
Гитлером и не получала разрешения подняться наверх.  Сам Гит-
лер вставал с кресла еще четвертью часа позднее  и  прощался.
Нередко этим часы всеобщей скованности сменялись самым непри-
нужденным общением оставшихся за коньяком и шампанским, испы-
тывавших чувство истинного освобождения.
     Уже утром,  смертельно усталыми,  мы возвращались домой,
усталыми - от ничегонеделанья.  Если такие дни следовали друг
за другом,  то у меня начиналась,  как я тогда  это  называл,
"горная болезнь"  -  от  затяжного безделья я чувствовал себя
вялым и опустошенным. Только если праздность Гитлера прерыва-
лась серией совещаний,  у меня появлялось время сесть с моими
сотрудниками за работу.  Как постоянный и заметно привечаемый
гость, да к тому же и обитатель Оберзальцберга,  я не мог, не
нарушая правил вежливости, оставаться в стороне от этих вече-
ров, как бы они ни были мучительны.  Пресс-шеф д-р Дитрих от-
важился пару раз отправиться  на  мероприятия  Зальцбургского
фестиваля, чем  вызвал неудовольствие Гитлера.  Во время про-
должительного пребывания Гитлера в Бергхофе оставался  - если
не забрасывать  работу совсем - только один выход - бегство в
Берлин.
     Иногда наезжали  из  старого мюнхенского или берлинского
окружения Гитлера такие знакомые,  как  Шварц,  Геббельс  или
Герман Эссер. Но случалось это на удивление редко, и всегда -
на один-два дня.  И даже Гесса, у которого были все основания
своим присутствием несколько охладить кипучую активность сво-
его представителя Бормана,  я встречал там не более двух-трех
раз. Впрочем, и эти самые близкие сотрудники, с которыми то и
дело мы встречались за обеденным  столом  в  Рейхсканцелярии,
определенно избегали  Оберзальцберга.  Это просто бросалось в
глаза, потому что при их появлении Гитлер обычно им радовался
и почти  всегда  просил приезжать сюда передохнуть чаще и по-
дольше. Для них же,  вокруг каждого из  которых  со  временем
сложился свой круг общения,  более длительное пребывание было
бы связано с определенными  неудобствами,  приспособлением  к
совершенно иному  режиму дня и к малопривлекательной,  эгоис-
тичной, хотя в то же время и не лишенной шарма, манере Гитле-
ра всех подчинять себе.  А старых боевых соратников,  которых
он уже и в Мюнхене избегал и для которых приглашение посетить
Оберзальцберг было бы событием,  он вообще не желал здесь ви-
деть.
     Когда гостевали его старые партийные соратники, Еве Бра-
ун позволялось также присутствовать.  Но она немедленно изго-
нялась, если  к столу приезжали другие вельможные лица Рейха,
например, имперские министры.  Даже если появлялся  Геринг  с
супругой, Ева  Браун  должна была оставаться в своей комнате.
Очевидно, Гитлер был довольно невысокого мнения  о светскости
ее манер.  В такие часы ее затворничества я нередко составлял
ей в ее комнате рядом со спальней Гитлера компанию.  Она была
так зажата,  что  не  осмеливалась  в  подобной ситуации даже
просто выйти из дома на прогулку:  "На выходе я  могу  столк-
нуться с Герингами".
     Вообще Гитлер совершенно не считался с  ее присутствием.
Без всякого смущения он мог при ней разглагольствовать о сво-
ем отношении к женщинам: "По-настоящему интеллектуальные муж-
чины должны  жить  с очень примитивной и глуповатой женщиной.
Подумайте, что было бы,  если бы около меня была женщина, ко-
торая совала  бы  нос в мою работу!  В мои свободные часы мне
нужен покой... Жениться я бы никогда не смог. А если бы еще и
дети - какие проблемы!  В конце они еще и попробовали бы сде-
лать моего сына моим преемником. Да к тому же у такого, каков
я есть, не может родиться порядочный сын. В таких случаях это
уж как правило.  Вы же знаете, сын Гете был совсем никудышный
человек!.. Ко мне, холостяку, липнут многие женщины. Это име-
ло особое значение в годы моей борьбы.  Это как у киноактера:
стоит ему только жениться, он что-то теряет в глазах обожа-
ющих его женщин и перестает быть их кумиром".
     Он был  убежден,  что  обладает  в глазах женщин особым,
очень сильным эротическим магнетизмом.  Но и в этом пункте он
был сама подозрительность:  я никогда не уверен, часто повто-
рял он, - оказывает ли мне женщина внимание как рейхсканцлеру
или как  Адольфу Гитлеру,  а женщин с живым умом он,  как это
весьма негалантно им снова и снова повторялось,  он ни за что
бы около себя не потерпел. Развивая свои мысли в этом направ-
лении, он,  очевидно,  не отдавал себе отчета,  насколько это
должно было оскорбительно звучать для присутствующих дам. Од-
нако, Гитлер умел показать себя и  как  заботливый  семьянин.
Однажды, когда Ева Браун сильно запаздывала с лыжной прогулки
к чаю, он изображал беспокойство, нервозно посматривал на ча-
сы, встревоженно вопрошал, не приключилось ли с ней чего.
     Ева Браун происходила из  простой  семьи,  отец  ее  был
школьным учителем. Я имел случай познакомиться с ее родителя-
ми, жили они уединенно и до самого конца - самым скромным об-
разом. Да и сама Ева Браун оставалась непритязательной,  неб-
роско одетой и носила самые что ни на есть  дешевые украшения
(3), полученные в подарок от Гитлера к Рождеству или дню рож-
дения. Обычно это были полудрагоценные камни, в лучшем случае
ценой в  сотню марок и прямо-таки оскорбительной заурядности.
Борман приносил ассортимент,  а Гитлер  выбирал,  обнаруживая
при этом,  как мне казалось, мещанский вкус, отдавая предпоч-
тение совершенно ничтожным побрякушкам.
     Ева Браун была вне политики и едва ли когда-нибудь пыта-
лась влиять на Гитлера. Но своим острым взглядом на реальнос-
ти повседневного  быта она иногда критически высказывалась по
поводу разного рода неполадок мюнхенской жизни.  Борману  это
было не  по душе,  потому что после каждого такого случая его
тут же вызывали на ковер.  Она была спортивна, хорошая неуто-
мимая лыжница,  с  которой мы вместе устраивали прогулки и за
пределами огороженной зоны. А однажды Гитлер дал ей отпуск на
целую неделю  - конечно,  на время своего отсутствия на Горе.
Вместе с нами она поехала на несколько дней в Цюрс,  где, не-
узнанная, с величайшим увлечением, чуть ли не до утра, танце-
вала с молодыми офицерами.  Она была бесконечно далека от на-
мерения сыграть   этакую   современную  мадам  Помпадур.  Для
историка Ева Браун может представлять интерес только как фон,
на котором  раскрывались характерологические особенности Гит-
лера.
     Из определенного сочувствия к ее положению я вскоре про-
никся симпатией к этой несчастной женщине,  очень привязанной
к Гитлеру. К тому же нас объединяла нелюбовь к Борману, тогда
еще только из-за того, как высокомерно и тупо он совершал на-
силие над природой и как он изменял жене.  Когда на Нюрнберг-
ском процессе я услышал,  что Гитлер женился на Еве Браун  на
остававшиеся им  полтора суток,  я порадовался за нее - хотя,
впрочем, и в этом сквозил цинизм,  с которым Гитлер обращался
с ней, да и вообще со всеми женщинами.
     Я много раз себя спрашивал, испытал ли Гитлер что-то по-
хожее на любовь к детям.  Во всяком случае, было заметно, что
он как-то напрягался, вступая в контакт с чужими или даже ему
знакомыми детьми. Он даже старался по-прятельски, по-отечески
чем-то заняться вместе с ними - и хоть бы раз получилось! Ему
никак не  удавалось найти верный, непринужденный тон общения:
после нескольких поощрительных слов он тут  же  поворачивался
спиной и  заговаривал  с  другим.  Он смотрел на детей как на
подрастающее поголовье,  как на представителей следующего по-
коления, и его могли радовать скорее их внешность (белокурый,
голубоглазый), рост (сильный,  здоровый) или интеллект (моло-
дой, цепкий),  чем собственно детская сущность. На моих детей
его личность не оказала ровно никакого воздействия.
     От светской  жизни  на  Оберзальцберге в памяти осталось
только воспоминание о поразительной ее  пустоте.  К  счастью,
еще в первые годы моего заключения,  еще по свежей памяти,  я
записал обрывки каких-то разговоров,  которые я могу  до  из-
вестной степени считать аутентичными.
     В разговорах за чаем - а их прошла не одна сотня  -  об-
суждались мода, вопросы собаководства, театра и кино, говори-
лось об оперетте и ее  звездах,  а  кроме  того  -  о  всяких
мелочах из  семейной  жизни  отсутствовавших в данный момент.
Гитлер почти совсем не высказывался о евреях, о своих внутри-
политических противниках и уж ни словом не упоминал о необхо-
димости строительства концлагерей.  Вероятно, это объяснялось
не столько определенным его намерением,  сколько банальностью
самих тем.  Зато на удивление часто  Гитлер  высмеивал  своих
ближайших сотрудников.  Нет ничего удивительного,  что именно
это сильнее врезалось в память:  ведь,  в конце концов,  речь
шла о лицах, стоявших абсолютно вне всякой публичной критики.
Узкий круг не был связан обетом молчания,  а от женщин Гитлер
и вообще  считал бессмысленным требовать каких-либо заверений
в конфиденциальности. Рассчитывал ли он пробудить к себе осо-
бые симпатии, говоря о всех и вся столь пренебрежительно? Или
это было выражением его абсолютного презрения ко всем людям и
любым событиям?
     Гитлер часто уничижительно отзывался о создаваемом Гимм-
лером мифе вокруг СС:  "Что за чушь!  Только-только наступило
время, отбросившее всякую мистику, и пожалуйста - он начинает
все с начала!  Так уж тогда лучше и остаться в лоне церкви. У
нее, по крайней мере,  есть традиции.  Чего стоит одна  мысль
сделать из  меня когда-нибудь "святого СС"!  Подумать только!
Да я в гробу перевернусь!"
     "Недавно Гиммлер опять выступил с речью, в которой обоз-
вал Карла Великого "убийцей саксов".  Гибель многих саксов не
может рассматриваться как историческое преступление,  как по-
лагает Гиммлер.  Карл Великий сделал большое  дело,  подчинив
себе Видукинда и быстренько перебив саксов.  Это сделало воз-
можным распространение империи франков и западной культуры на
Германию". (Нужен комментарий - В.И.)
     Гиммлер организовал с помощью ученых раскопки  из времен
доисторических. "И  зачем только мы перед всем миром твердим,
что у нас нет прошлого?  Мало того, что римляне возводили уже
огромные сооружения, когда наши предки еще жили в глинобитных
жилищах, так Гиммлер принялся теперь за раскопки этих поселе-
ний и впадает в экстаз от всякого,  что попадется,  глиняного
черепка и каменного топора. Мы этим только доказываем, что мы
все еще  охотились с каменными топорами и сбивались в груду у
открытого костра,  когда Греция и Рим уже находились на высо-
чайшей ступени культуры. У нас более чем достаточно оснований
помалкивать о своем прошлом. А Гиммлер вместо этого трезвонит
об этом повсюду.  Можно себе представить,  с каким презрением
сегодняшние римляне смеются над этими откровениями".
     Тогда как  в берлинском кругу своих политических сотруд-
ников он крайне резко высказывался против церкви, то здесь, в
присутствии женщин,  он  придерживался  более примирительного
тона - один из примеров тому, как приспосабливал он свои суж-
дения к данной аудитории.
     "Церковь, конечно,  для народа нужна. Это сильный и ста-
бильный элемент", - мог он разъяснять в своем приватном круж-
ке.  Правда, в данном случае он имел в виду инструмент, кото-
рый  был  бы на его стороне:  "Если бы Райби (так он именовал
рейхсепископа Людвига Мюллера) был  действительно  личностью!
Но  зачем  же  возводить в сан какого-то ничтожного полкового
священника?  Да я бы с охотой оказал ему поддержку. Но на что
она ему? Евангелическая церковь могла бы у нас с моей помощью
стать государственной церковью, как в Англии".
     Даже еще  и  в  1942 г.  Гитлер в одном из разговоров на
Оберзальцберге подчеркнул, что он считает существование церк-
ви в  жизни  государства  совершенно  необходимым.  Он был бы
просто счастлив,  объявись какой-нибудь выдающийся церковник,
который смог бы возглавить одну - а лучше еще,  объединив их,
- обе церкви.  Он по-прежнему сожалеет, что рейхсепископ Мюл-
лер не  тот человек,  который был бы способен осуществить его
далеко простирающиеся планы.  При этом он весьма резко осудил
борьбу против  церкви  как преступление перед будущим народа,
потому как невозможно заменить церковь  "партидеологией".  Не
может быть сомнений в том, что с течением времени церковь су-
меет приспособиться к политическим целям национал-социализма:
на протяжении своей истории она, видит Бог, только этим и за-
нималась. Создание какой-то партрелигии  означало  бы  просто
впадение в  средневековый  мистицизм.  Все это мифотворчество
вокруг СС и нечитабельный  труд  Розенберга  "Миф  двадцатого
столетия" вполне это доказали.
     Если бы в таком,  обращенном  к  самому  себе  монологу,
прозвучали более  резкие суждения о церкви,  Борман тут же бы
вытащил из кармана всегда при нем находившиеся белые  карточ-
ки: он записывал все, казавшиеся ему важными, суждения Гитле-
ра. С особой жедностью он заносил  на  них  пренебрежительные
высказывания о церкви. Я предполагал, что он собирает матери-
ал для будущей биографии Гитлера.
     Когда в  1937  г.  он узнал о том,  что на предприятиях,
принадлежавших партии, а также в СС многие его сторонники за-
явили о выходе из церкви, поскольку-де она упорствует в своем
противодействии намерениям Гитлера,  то он,  по  соображениям
оппортунистическим, приказал  своим ведущим политическим сот-
рудникам, но прежде всего - Герингу и Геббельсу  -  и  впредь
числиться прихожанами. И он сам останется в католической цер-
кви, хотя у него нет к ней внутренней привязанности. Он и ос-
тался в ней до самого самоубийства.
     Каким образом Гитлер представлял себе свою государствен-
ную церковь, видно из неоднократно им повторявшегося рассказа
о посещении его делегацией каких-то  высокопоставленных  ара-
бов. Когда мусульмане,  так излагали свою историческую версию
гости, собрались в VIII в.  вторгнуться через Францию в цент-
ральную Европу, они, к несчастью, потерпели поражение при Пу-
атье. Если бы тогда победили арабы, то сегодняшний мир был бы
мусульманским. Они  навязали  бы германским народностям рели-
гию, главный постулат которой - распространять  истинную веру
мечом и подчинять ей все другие народы - прямо-таки в крови у
германцев. Но в силу своей расовой неполноценности завоевате-
ли не  смогли бы долго продержаться в противостоянии выросшим
в более суровых  климатических  условиях  и  более  физически
сильным местным  жителям.  Так  что в конечном счете во главе
этой части исламской мировой империи оказались бы не арабы, а
омусульманенные германцы.  Свой  рассказ  Гитлер  обыкновенно
заключал следующим рассуждением: "Вообще наша беда в том, что
не та у нас религия. Почему у нас не религия японцев, которая
превыше всего ставит жертву во имя отечества?  Да  и  мусуль-
манская вера была бы для нас более подходящей,  чем, как наз-
ло, это христианство с его дряблым  страстотерпием".  Порази-
тельно, но  еще  до  войны  он  нередко  утверждал:  "Сегодня
сибиряки, белорусы  и  степные  люди  живут  очень   здоровой
жизнью. Это  делает их способными к развитию и в долгосрочной
перспективе они  биологически  будут  превосходить   немцев".
Мысль, которую  в последние месяцы войны он,  вероятно,  час-
тенько вспоминал.
     Розанберг  распродавал  свою  700-страничную  книгу "Миф
двадцатого века" сотнями тысяч  экземпляров.  В  общественном
мнении она воспринималась как основополагающий труд партийной
идеологии, но Гитлер во время таких чаепитий отзывался  о ней
как "штука, которую никто не поймет", написанную "неким узко-
лобым прибалтом со страшно усложненным способом мышления". Он
все удивлялся,  что такого рода книга смогла заполучить такие
тиражи: "Это же шаг назад, в средневековые представления!" Не
ясно, дошли ли до Розенберга эти частные высказывания.
     Культура древних греков была для  Гитлера  совершенством
во всех ее проявлениях.  Их мироощущение, как оно, к примеру,
преломилось в архитектуре,  - "свежее и здоровое". Однажды он
был в большом мечтательном возбуждении от фотографии какой-то
пловчихи: "Что за великолепное тело Вы  сегодня  можете  уви-
деть! Только  в наш век молодежь начинает,  благодаря спорту,
приближаться к эллинистическим идеалам. А ведь как столетиями
тело находилось в забросе! В этом наше время сильно отличает-
ся от всех культурных эпох со времен античности". Но для себя
лично занятия спортом он отвергал. Не слышал я от него и упо-
минаний о занятиях каким-либо видом спорта в молодые годы.
     Под греками  он прежде всего подразумевал дорийцев.  Тут
сказывалось, конечно, выдвинутое некоторыми учеными предполо-
жение, что  пришедшая  с севера народность дорийцев была гер-
манского происхождения и не принадлежала к кругу  средиземно-
морской культуры.
     Одной из  самых  излюбленных  его  тем  была   охотничья
страсть Геринга: "И как только может человек этим увлекаться.
Убийство животных, если уж оно неизбежно, должно быть заняти-
ем мясника.  Да еще и платить за это немало... Я понимаю, что
профессионалы-егеря должны отстреливать  больных  зверей.  Ну
было бы это,  по крайней мере, как-то связано с риском, как в
древности, когда охотились с копьем. Но сегодня, когда всякий
с большим  пузом может издалека подстрелить зверя...  Охота и
верховая езда - последние пережитки  отмеревшего  феодального
мира".
     Одним из видов удовольствия было для  него  выслушивание
пересказов, с массой подробностей, послом Хевелем, представи-
телем Риббентропа при Гитлере,  разговоров по телефону с  ми-
нистром иностранных дел. Гитлер давал ему советы, каким обра-
зом он может смутить или привести  в  смятение  своего  шефа.
Бывало, что  Гитлер вплотную подходил к Хевелю, беседовавшему
с Риббентропом, и тот, прикрыв микрофон рукой, повторял слова
министра, а  Гитлер  нашептывал  ответы.  Чаще всего это были
саркастические реплики, которые не могли не усиливать  озабо-
ченность и без того подозрительного министра,  что во внешне-
политических вопросах Гитлер может оказаться под  влиянием не
тех кругов  и  тем  самым поставить под вопрос его компетент-
ность как министра.
     Даже после  весьма  драматических переговоров Гитлер мог
посмеяться над своими партнерами.  Как-то раз он искусно  ра-
зыгранным темпераментным взрывом дал Шушнигу во время перего-
воров в Оберзальцбурге 12 февраля 1938 г.  ясно осознать  всю
серьезность положения  и  тем самым принудил того к капитуля-
ции. (Нужен комментарий - В.И.) Многие  из  его  истерических
выходок, о которых часто пишут, были скорее всего как раз та-
ким лицедейством.  А вообще же именно владение собой было од-
ной из самых примечательных черт Гитлера.  В моем присутствии
в те годы он лишь в единичных случаях выходил из себя.
     Примерно в 1936 г. Шахт появился в Бергхофе, где он дол-
жен был сделать Гитлеру доклад.  Мы, гости, в это время нахо-
дились на  примыкающей  к жилой комнате хозяина дома террасе,
куда было распахнуто огромное окно.  Насколько можно было су-
дить, Гитлер  в  высшей степени возбужденно атаковал министра
экономики. Диалог с обеих сторон становился все резче и вдруг
оборвался. Гитлер  в  ярости  появился на террасе и еще долго
распространялся о своем упрямом и закосневшем министре,  зат-
рудняющем ему  политику  вооружения.  Другой  случай крайнего
возбуждения связан с пастором Нимеллером (нужен комментарий -
В.И.) в 1937 г., который в берлинском округе Далем снова выс-
тупил с бунтарской проповедью. Одновременно с этой информаци-
ей Гитлеру передали и записи телефонных разговоров Нимеллера.
Каким-то лающим голосом Гитлер приказал отправить  пастора  в
концлагерь, и поскольку он неисправим,  никогда его оттуда не
выпускать.
     А еще один случай ведет к его ранней молодости.  На пути
из Будвейса в Кремс в 1942 г. стоял у дороги указатель в сто-
рону села  Шпиталь под Вейтрей,  близ чешской границы,  где -
как утверждала табличка указателя, "в своей молодости жил фю-
рер". Солидный  дом  в  зажиточном селе.  Я рассказал об этом
Гитлеру. Он моментально вышел из себя,  заорал,  чтобы немед-
ленно появился Борман. Тот возник с недоуменным лицом. Гитлер
резко на него обрушился:  он же не раз указывал, что это мес-
течко ни  в  коем  случае  не  должно  упоминаться.  Так этот
осел-гауляйтер еще и указатель поставил. Убрать немедленно! Я
тогда не мог объяснить себе причину его волнения, потому  что
в других случаях он радовался,  когда Борман  сообщал  ему  о
поддержании в порядке иных мемориальных мест, связанных с его
молодостью, вокруг Линца и Брандау.  Очевидно, были особые на
то причины,  чтобы  стереть  воспоминание  о каком-то отрезке
времени. Сегодня известно о  непроясненных  семейных  обстоя-
тельствах, теряющих  свой  след в этом уголке австрийских ле-
сов.
     Из под его карандаша частенько возникал эскизный рисунок
одной из  башен  исторических  крепостных  укреплений  Линца:
"Здесь было мое любимое место для игр. Учеником я был плохим,
но во всех проказах - всегда впереди.  А эту башню я хочу  со
временем в  память о тех моих годах перестроить в большую мо-
лодежную базу".  Он часто рассказывал о первых своих  полити-
ческих впечатлениях молодости.  Почти у всех его соучеников в
Линце было обостренное чувство протеста против  притока чехов
в Австро-Германию,  это  было,  рассказывал  он,  моим первым
подступом к пониманию национальных проблем вообще. А позднее,
в Вене, по какому-то мгновенному наитию у него открылись гла-
за на еврейскую угрозу,  многие рабочие  из  его  среды  были
настроены резко  антисемитски.  Но в одном он не соглашался с
рабочими-строителями: "Я отвергал  их  социал-демократические
взгляды, никогда не был я и членом профсоюза. Это и доставило
мне первые неприятности политического  характера".  Возможно,
поэтому он  без удовольствия вспоминал Вену и,  совсем наобо-
рот, мечтательно вздыхал о довоенном  Мюнхене,  до  удивления
часто и охотно - о мясных лавках с колбасами.
     Безграничным уважением пользовался у него  епископ Линца
времен его молодости, который своей энергией сумел преодолеть
все препятствия, возникшие вокруг строительства линцского со-
бора грандиозных масштабов; он хотел непременно превзойти со-
бор св.Стефана в Вене, из-за чего и возникли осложнения с ав-
стрийским правительством,   не   желавшим   уступать   пальму
первенства Вены.  (4) За этим обычно следовали рассуждения  о
нетерпимости центрального  австрийского правительства ко всем
самостоятельным культурным инициативам в таких  городах,  как
Грац, Линц или Инсбрук,  просто подавлявшим их.  Оно, видать,
не осознавало,  что оно тем самым насильно навязывало уравни-
ловку целым землям.  А вот теперь, когда он сам может все ре-
шать, он поможет своему родному городу восстановить свои  за-
конные права.  Его  программа  превращения  Линца  в "мировой
город" предусматривала  возведение  большого  числа  парадных
построек по обоим берегам Дуная, а его берега должны были со-
единиться висячим мостом. Кульминационной точкой всего замыс-
ла должно  было  стать огромное здание аппарата гау НСДАП,  с
обширнейшим залом для собраний и башней с колоколами.  В этой
башне он предусмотрел для себя крипту,  подземное погребение.
Другими центральными строениями на берегу Дуная  должны  были
стать ратуша,  фешенебельный  отель,  большое  здание театра,
здание верховного командования,  стадион,  картинная галерея,
библиотека, музей  истории  оружия,  выставочный павильон,  а
также два памятника - Освобождения 1938 г.  и в честь  Антона
Брукнера (5). Мне поручался проект картинной галереи и стади-
она, который должен был раскинуться на откосе горы с видом на
город. А неподалеку, также на возвышенности, предстояло пост-
роить резиденцию для Гитлера после его отхода в  старости  от
политики.
     Гитлер был навсегда  зачарован  перспективой  столетиями
складывавшегося ансамбля набережных Будапешта, как она откры-
вается с дунайских мостов. Его честолюбивый замысел заключал-
ся  в том,  чтобы превратить Линц в немецкий Будапешт.  Вена,
как он отмечал в этой связи,  вообще неверно  спланирована  -
обращена  к Дунаю спиной.  Проектировщики упустили шанс вклю-
чить речной поток в архитектурный облик города. Уже по одному
тому, что ему удастся сделать в Линце, его отчий город сможет
смело вступить в конкуренцию с Веной.  Конечно,  такого  рода
замечания  были не вполне серьезны:  его подводила нелюбовь к
Вене,  которая время от времени неожиданно в нем прорывалась.
По другим поводам он также часто отмечал,  что Вене привалила
поразительная градостроительная  удача,  когда  приступили  к
застройке валов бывших крепостных сооружений.
     Еще до начала войны Гитлер иногда говаривал, что по дос-
тижению своих  политических целей он отойдет от власти и меч-
тает закончить свои дни в Линце.  В старости он полностью бу-
дет воздерживаться  от  политической  активности,  потому что
только в этом случае его преемник сможет завоевать свой поли-
тический авторитет.  Он не будет лезть к нему со своими сове-
тами. Люди быстренько повернутся к его преемнику,  как только
почувствуют, что в его руках реальная власть. А его все равно
скоро забудут,  все его оставят.  Не без сочувствия к  самому
себе он продолжал:  "Может, иногда и навестит меня кто-нибудь
из моих старых сотрудников, но я не очень на это рассчитываю.
Кроме фройляйн  Браун я никого не возьму с собой туда.  Фрой-
ляйн Браун и моего пса.  Я буду очень одинок.  Да и как я  бы
мог кого-то  удерживать при себе силой?  Да на меня просто не
будут обращать внимания.  Все побегут за моим преемником! Ну,
может, раз в год,  в день рождения они ко мне и придут".  Ес-
тественно, все сидящие за столом начинали заверять его в сво-
ей преданности  и  в том,  что они всегда будут вместе с ним.
Могу только догадываться о мотивах частых  его  разговоров  о
раннем отходе  от  политики  - во всяком случае,  создавалось
впечатление, что он исходил из того,  что  не  магнетизм  его
личности, а  обладание  властью является источником и основой
его авторитета.  Ореол вокруг его чела казался его  сотрудни-
кам, не причастным к самому узкому кругу,  несравненно больше
и ярче. Среди же своих не произносили с почтительным придыха-
нием "фюрер",  а  говорили просто "шеф" и приветствовали друг
друга не предписанным "Хайль Гитлер", а просто по-человечески
желали друг другу доброго дня.  Можно было, не вызывая у Гит-
лера неудовольствия,  слегка и поиронизировать над  ним.  Его
излюбленную формулу:  "На  это  есть две возможности" часто в
его присутствии и по вполне  банальным  поводам  использовала
одна из его секретарш фройляйн Шредер.  Например: "На то есть
две возможности - либо дождь пойдет, либо нет". Ева Браун без
смущения в присутствии всех за столом могла заметить, что его
голстук не подходит к костюму, а то и шаловливо именовала се-
бя "матушкой этой страны".
     Как-то раз за большим круглым  столом  в  чайном  домике
Гитлер вперил  в меня,  не мигая,  свой взгляд.  Вместо того,
чтобы отвести глаза,  я воспринял это как своего рода  вызов.
Кто знает,  какие  атавистические  инстинкты толкают к такому
поединку, когда два противника смотрят в упор  в  глаза  друг
другу, пока один не сдастся.  Обычно я всегда выигрывал такие
перегляды. Но на этот раз мне пришлось  призвать  всю,  почти
сверхчеловеческую, энергию - время, казалось,  остановилось -
чтобы не поддаться все нараставшему давлению,  искусу закрыть
веки; наконец, Гитлер опустил веки и сразу же заговорил о чем
-то со своей соседкой.
     Я часто задавал себе вопрос: что мешает мне считать Гит-
лера своим другом?  Я был постоянно в его  окружении,  в  его
частном обиходе  чувствовал себя почти как дома и был,  кроме
того, его первейшим сотрудником в столь им любимой области, в
архитектуре.
     Мешало все.  В жизни своей я не встречал  человека,  так
тщательно скрывавшего свои чувства,  и если они и приоткрыва-
лись, то всего на какое-то мгновение.  Во время заключения  в
Шпандау я обсуждал с Гессом эту особенность Гитлера. По обще-
му нашему заключению,  бывали такие минуты,  когда  казалось,
что ты  к нему как-то приблизился.  Но это всегда оказывалось
заблуждением. Если очень осторожно ты начинал  переходить  на
предложенный им дружеский тон, он тут же воздвигал  непреодо-
лимую защитную стену.
     Впрочем, Гесс полагал, что все же одно исключение было -
Дитрих Эккардт. Но основательнее обсудив этот казус, мы приш-
ли к  заключению,  что здесь все же скорее имело место почти-
тельное отношение к старшему по возрасту  и  в  антисемитских
кругах весьма уважаемому писателю,  чем дружба. После кончины
Эккардта в 1923 г. только четыре человека обращались к Гитле-
ру по-дружески на "ты": Эссер, Кристиан Вебер, Штрайхер и Рем
(6). По отношению к первому из  названных  он  воспользовался
после 1933 г. первым удобным поводом, чтобы вернуться к "Вы",
второго он просто избегал,  с  третьим  обращался  совершенно
безличностно, а  четвертого приказал убить (Нужен комментарий
- В.И.).  Даже по отношению к Еве Браун он никогда не был аб-
солютно раскован и человечен: дистанция между фюрером нации и
простой девушкой постоянно поддерживалась. Иногда он не очень
к месту  обращался к ней "чапперль".  Это баварское простона-
родное словцо,  означающее примерно "малышка",  и  передавало
его отношение к ней.
     Авантюризм своего предназначения,  масштаб ставки в игре
были им по-настоящему осознаны после продолжительной беседы в
ноябре 1936 г.  на Оберзальцберге с кардиналом  Фаульхабером.
После ее  окончания мы сидели с ним вдвоем в эркере столовой,
в наплывающих сумерках.  После  долгого  молчания,  когда  он
смотрел куда-то за окно, он произнес задумчиво: "На то у меня
две возможности:  либо полностью претворить мои  планы,  либо
потерпеть крушение. Осуществлю я их - и я войду в историю как
один из величайших ее творцов, потреплю крах - и я буду осуж-
ден, ненавидим и проклят".



                           Глава 8
                 Новая имперская канцелярия
     Чтобы обставить свое восхождение к одному "одному из ве-
личайших творцов истории" достойным образом,  Гитлер потребо-
вал возвести   архитектурную   кулису   имперского   размаха.
Имперскую канцелярию, в которую он вступил 30 января 1933 г.,
он обозвал "конторой мыловаренного концерна".  Во всяком слу-
чае, это - не центр власти ставшего могущественным Рейха.
     В конце января 1938 г.  Гитлер официально принял меня  в
своем кабинете:  "У меня есть для Вас срочный заказ, - произ-
нес он приподнятым тоном,  стоя посреди кабинета. - Уже в са-
мом ближайшем будущем мне предстоят важнейшие переговоры. Для
этого мне нужны просторные помещения и залы,  на фоне которых
я бы производил должное впечатление,  в особенности на мелких
властителей. Под строительство я отвожу Вам всю Фосс-штрассе.
Сколько это будет стоить,  мне безразлично.  Но строиться это
должно очень быстро и в то же  время  иметь  солидный  облик.
Сколько для этого Вам нужно времени?  Планы, снос домов - все
вместе? Два или даже полтора года - для меня  слишком  долго.
Успеете до  10 января 1939 г.?  Я хочу провести уже следующий
прием дипломатического корпуса в новой канцелярии". С этим он
меня и отпустил.
     Дальнейший ход событий того дня Гитлер описал в  речи по
случаю праздничного  события - окончания монтажа балок крыши:
"Мой генеральный инспектор по  делам  строительства  попросил
несколько часов на размышление,  а вечером он пришел с кален-
дарным графиком и сказал:  "Такого-то  марта  будет  закончен
снос домов,  1-го августа состоится праздник по случаю подве-
дения здания под крышу,  а 9-го января,  мой фюрер,  я доложу
Вам о завершении строительства". Я ведь и сам прохожу по это-
му цеху,  от строительства,  и я знаю, что это значит. Такого
еще не бывало. Это рекордное достижение". (1) На деле это бы-
ло самое легкомысленное обязательство в моей жизни. Но Гитлер
был доволен.
     Снос строений под стройплощадку по  Фосс-штрассе начался
немедленно. Одновременно шла работа над планами внешнего вида
здания и внутренней планировки.  К строительству бомбоубежища
приступили прямо  по карандашным наметкам.  Но и впоследствии
приходилось в спешном порядке давать заказы на поставку  мно-
гих строительных деталей,  прежде чем я успевал до конца про-
думать архитектурные решения. Самые длительные сроки потребо-
вались, например,  для  изготовления гигантских ковров ручной
работы для множества просторных залов. Я определял их форматы
и цветовую  гамму  еще до того,  как мне самому были ясны ин-
терьеры. В известном смысле их пришлось планировать по разме-
рам ковров. Громоздкий календарный и организационный график я
отбросил. Он только бы доказывал  невыполнимость  задачи.  Во
многом этот импровизационный метод был похож на тот,  что че-
тырьмя годами позднее я применил для руководства немецким во-
енным производством.
     Продолговатая конфигурация   стройплощадки    прямо-таки
приглашала расположить  по одной оси длинную анфиладу помеще-
ний. Я представил Гитлеру проект: вновь прибывший въезжал че-
рез ворота с Вильгельм-плац в Двор почета,  затем по открытой
лестнице он поднимался бы в небольшой зал, откуда через почти
пятиметровой высоты двери открывался путь в вестибюль,  выло-
женный мозаикой. Затем он  еще, поднявшись по нескольким сту-
пеням, пересекал круглое, перекрытое куполом помещение и ока-
зывался бы перед уходящей вдаль на 145  метров  галереей.  На
Гитлера, казалось,  она  и  произвела  особенное впечатление:
вдвое длиннее зеркальной галереи в Версале!  Глубокие оконные
ниши должны  были  придавать  освещению  мягкость и создавать
приятное ощущение - это я подсмотрел в  Большом  зале  дворца
Фонтенбло.
     Открывалась анфилада помещений,  каждое из которых  было
отделано особыми  декоративными материалами и с особым подбо-
ром гаммы красок - всего 220 метров.  И только затем  посети-
тель попадал бы в приемный зал Гитлера. Да, конечно, увлечен-
ность парадной   архитектурой   и,   бесспорно,    "искусство
эффекта", но ведь это же мы видим и в барокко,  да и всегда и
везде это присутствовало.
     На Гитлера проект произвел сильное впечатление: "Эти уже
по пути от входа и до приемного зала кое-что  почувствуют  от
силы и  величия  Германского  Рейха!" В последующие месяцы он
все время требовал представления планов,  но активно - и  это
примечательно -  почти ни во что не вмешивался при возведении
лично для него предназначенного здания.  Он дал мне  свободно
работать.
     Гонка, которую Гитлер порол с возведением  Рейхсканцеля-
рии, имела подспудно  свое  объяснение  в его обеспокоенности
собственным здоровьем. Он серьезно боялся, что жить ему оста-
лось не долго. С 1935 г. в его фантазии все нарастала тревога
в связи с каким-то желудочным заболеванием, которое он пытал-
ся лечить целой системой самоограничения.  Ему казалось,  что
он сам знает, какая пища для него вредна, и постепенно пропи-
сал себе голодную диету.  Немного супа,  салат,  самые легкие
блюда малыми порциями - и это все.  Его голос звучал почти  с
отчаянием, когда он показывал на свою тарелку:  "И этим чело-
век должен жить!  Гляньте!  Врачам хорошо рассуждать: человек
должен есть все, что возбуждает у него аппетит. (2) Мне почти
ничего не идет на пользу.  После каждой еды начинаются  боли.
Еще уменьшить рацион? Но как я тогда вообще должен жить?"
     Бывало нередко, что он от боли неожиданно прерывал засе-
дание, на полчаса или даже более,  уходил к себе, а то и сов-
сем не возвращался. Он страдал также, по его словам, от чрез-
мерного образования газов, болей в сердце и от бессоницы. Как
-то Ева Браун сказала мне,  что он, еще даже не перешагнувший
пятидесятилетний рубеж,  посетовал:  "Мне скоро придется дать
тебе свободу. Что ты можешь ждать от старого мужчины".
     Приставленный к  нему врач,  д-р Брандт,  начинающий хи-
рург, все старался убедить его пройти основательное  обследо-
вание у лучшего терапевта.  Мы все поддерживали его.  Называ-
лись имена  известных  профессоров,  обсуждались  планы,  как
провести обследование,  не  привлекая общественного внимания.
Подумывали о военном госпитале, так как это наилучшим образом
обеспечивало бы  секретность  всего  дела.  Но  кончалось это
всегда одинаково - Гитлер отклонял все предложения. Он просто
не имеет права прослыть нездоровым. Это неизбежно ослабит его
политические позиции, особенно за рубежом. Он отказывался да-
же просто  пригласить  к себе на дом терапевта для первичного
обследования. Насколько мне известно,  он в то время  никогда
серьезно не  обследовался,  а экспериментировал сам,  в соот-
ветствии с собственными теориями.  Впрочем,  это вполне соот-
ветствовало прочно сидевшей в нем склонности к дилетантизму.
     Совсем иначе отреагировал он  на  усиливавшуюся  хрипоту
его голоса:  он  пригласил  известного ларинголога профессора
Эйкена. В своей канцлерской квартире он прошел тщательное об-
следование и почувствовал облегчение, когда его опасения рака
не подтвердились. До этого он месяцами ссылался на судьбу им-
ператора Фридриха III (нужен комментарий - В.И.). Хирург уда-
лил у него вполне безобидный узелок,  операция была проведена
также в домашней обстановке.
     В 1935 г.  опасно заболел Генрих  Хофман.  Д-р  Морелль,
старый знакомый, наблюдал его и лечил сульфонамидами (3), ко-
торые он получал из Венгрии.  Хофман не уставал  рассказывать
Гитлеру, как  чудесно этот врач спас ему жизнь.  Конечно,  он
говорил это от чистого сердца,  но надо сказать,  что один из
талантов Морелля  заключался  в том,  чтобы сверх всякой меры
преувеличить опасность излеченной им болезни и тем самым про-
демонстрировать свое искусство в самом выгодном свете.
     Д-р Морелль подчеркивал, что учился у знаменитого бакте-
риолога Ильи Мечникова (1845-1916), лауреата Нобелевской пре-
мии, профессора Пастеровского института (3).  Мечников научил
его бороться с болезнями,  вызываемыми бактериями.  Впоследс-
твии Морелль совершил в качестве судового врача много морских
путешествий. Нет, конечно, он не был совсем шарлатаном - ско-
рее фанатиком своей специальности и зашибания денег.
     Хофману удалось уговорить Гитлера обследоваться у Морел-
ля. Результат был самым удивительным: впервые Гитлер уверовал
в предназначение врача: "Так ясно и четко еще никто не объяс-
нял мне,  что со мной.  Намеченный им курс лечения  настолько
логично выстроен,  что  я  ему всецело поверил.  Я буду очень
пунктуально выполнять все его  назначения".  Главным  выводом
обследования было,  по описанию Гитлера,  то,  что вследствие
нервного перенапряжения у  него  наступило  полное  истощение
флоры кишечника.  Как  только с этим удастся справиться,  все
остальные недомогания автоматически прекратятся. Доктор наме-
ревается ускорить  процесс  исцеления  инъекциями  витаминов,
препаратов железа,  фосфором и виноградным сахаром. Весь курс
продлится примерно год,  а до этого можно рассчитывать только
на частичное улучшение.
     Лекарством, о  котором  чаще  всего заходила речь,  были
капсулы с кишечной флорой,  "мультифлор", которые, как уверял
Морелль, были  "взращены  из первосортных штаммов одного бол-
гарского крестьянина". Что он там еще впрыскивал и давал Гит-
леру, не выходило из области полунамеков.  Нам эти методы ни-
когда не представлялись  вполне  чистыми.  Д-р  Брандт  навел
справки у своих друзей-терапевтов, и все отозвались негативно
о методах Морелля как о сомнительных,  недостаточно проверен-
ных и  говорили об опасности привыкания к этим препаратам.  В
самом деле, внутривенные уколы производились все чаще, со все
убыстряющейся сменой  биологических  препаратов  - вытяжек из
семенников и внутренностей животных,  химических и раститель-
ных веществ. Геринг однажды нанес Мореллю тяжкое оскорбление,
обратившись к нему "господин Имперский шприцмайстер".
     Но факт  -  вскоре после начала лечения у Гитлера прошла
экзема на ноге,  в течение ряда лет очень  беспокоившая  его.
Еще через  несколько  недель стало лучше с желудком.  Он стал
больше есть и уже не такими микроскопическими порциями. Вооб-
ще почувствовал себя бодрее и упоенно заявлял: "А если бы мне
не попался Морелль?  Он спас мне жизнь!  Просто чудо,  как он
мне помог!"
     Если вообще у Гитлера был дар подчинять себе  других, то
в данном  случае  произошло все наоборот:  Гитлер безгранично
уверовал в гениальность своего лейб-медика и не терпел  ника-
ких критических высказываний в его адрес.  С этих пор Морелль
вошел в узкий круг и - если Гитлера не было - служил объектом
всеобщего увеселения:  он  ни  о  чем другом не мог говорить,
кроме как о стрепто- и прочих кокках,  семенниках быков и но-
вых витаминах.
     Гитлер всем, при малейших недомоганиях, советовал срочно
проконсультироваться у Морелля. Когда в 1936 г. моя сердечно-
сосудистая система и желудок  восстали  против  ненормального
режима работы и приспособления к неестественному образу жизни
Гитлера, я посетил врачебный частный кабинет доктора Морелля.
Табличка у входа извещала: "Д-р Тео Морелль. Кожные и венери-
ческие заболевания". Врачебный кабинет и квартира Морелля на-
ходились в самом изысканном районе - на Курфюрстендамм, вбли-
зи церкви Поминовения.  В его доме можно было порассматривать
целую галерею  фотографий  с автографами кинозвезд и актеров.
Столкнулся я у него и с кронпринцем.  После весьма  приблизи-
тельного осмотра Морелль прописал мне свои капсулы с кишечной
флорой, виноградный сахар,  гормонные и витаминные  таблетки.
Для верности я в те же дни прошел тщательное обследование те-
рапевтом из Берлинского университета, профессором фон Бергма-
ном. Органических изменений, как гласило заключение, не обна-
ружено, речь   идет   о   нервных   отклонениях,    вызванных
чрезмерными перегрузками.  Я,  насколько  это  было возможно,
сбавил темп,  и неприятные ощущения пошли на убыль. Не рискуя
огорчать Гитлера,  я  рассказывал,  что строго следую советам
Морелля, а так как мне стало гораздо лучше,  то  на  какое-то
время я  стал  образцово-показательным пациентом Морелля.  По
указанию Гитлера обследовал он и Еву Браун. Потом она подели-
лась со мной: он весь какой-то до отвращения сальный,  и  она
никогда больше не станет у него лечиться.
     Самочувствие Гитлера  улучшилось  лишь  временно.  Но от
своего лейб-медика он не отошел;  даже наоборот - он все чаще
отправлялся пить  чай  в  дом Морелля на острове Шваненвердер
недалеко от Берлина.  Это было единственное привлекавшее  его
место, куда  он выбирался из канцелярии.  Очень редко заезжал
он к Геббельсу,  а меня он посетил всего один раз,  чтобы ос-
мотреть только  что построенный мной для себя дом на Шлахтен-
зее.
     С конца  1937  г.,  когда и лечение по методу Морелля не
дало эффекта,  Гитлер снова начал жаловаться.  Даже когда  он
просто делал  новые заказы на строительство или обсуждал про-
екты, то нередко добавлял:  "Я не знаю,  сколько еще проживу.
Возможно, большинство этих строек будет закончено уже без ме-
ня". (5) Срок завершения бессчетных крупных  объектов  прихо-
дился на 1945-1950 г.г.,  т.е. надо было полагать, что Гитлер
рассчитывал на несколько лет жизни. Или еще короче: "Вот ког-
да меня не станет... Времени у меня немного..." (6) А в узком
кругу его устойчивыми словосочетаниями стали:  "Мне  осталось
недолго жить.  Я в постоянной тревоге: хватит ли времени осу-
ществить задуманное. Я сам должен претворить в жизнь мои пла-
ны. Ни у кого из моих преемников нет той энергии, которая не-
обходима, чтобы преодолеть неизбежные кризисы.  Мои намерения
должны стать  реальностью,  пока  я еще,  с моим ухудшающимся
здоровьем, в состоянии осуществить их сам".
     2 мая 1938 г. Гитлер составил свое личное завещание. По-
литическое завещание было им оглашено еще 5 ноября 1937  г. в
присутствии министра  иностранных дел и военной верхушки Рей-
ха. Свои далеко идущие завоевательные планы он  определил как
"документально оформленное  завещание на случай моей кончины"
(7). От своего личного окружения, которое ночь за ночью долж-
но было смотреть пустяковые оперетточные фильмы и выслушивать
бесконечные тирады о католической церкви,  диетической кухне,
греческих храмах и овчарках,  он скрывал, насколько буквально
он понимал свою мечту о мировом господстве.  Кое-кто  из  его
бывших сотрудников попытался задним числом развить целую тео-
рию о якобы произошедшей в Гитлере в 1938 г.  глубокой  внут-
ренней перемене,  объясняемой  ухудшением  его здоровья в ре-
зультате лечения  по  методу   Морелля.   Я   же,   напротив,
придерживаюсь того  мнения,  что  планы и цели Гитлера всегда
оставались одними и теми же. Нездоровье и страх смерти побуж-
дали его только сдвигать сроки. Его намерения могли быть сок-
рушены только превосходящими силами,  а в 1938 г. их не было.
Как раз  наоборот  -  успехи этого года придали ему решимости
взять еще более резвый темп.
     Мне казалось, что поселившееся в Гитлере внутреннее бес-
покойство имело весьма прямую связь с его  горячечной  строи-
тельной лихорадкой,  с тем,  как он нас подстегивал. Во время
празднования подведения здания Рейхсканцелярии под  крышу  он
сказал рабочим:  "Теперь  это уже не американские темпы,  это
немецкие темпы!  И позвольте мне высказать предположение, что
я также добиваюсь большего, чем государственные деятели в так
называемых демократических странах.  Я убежден, что мы являем
миру иной  политический темп.  И если возможно присоединить к
Рейху за какие-нибудь три-четыре дня  целое  государство,  то
точно так же возможно за год-два отстроить здание". По време-
нам я, впрочем, задаю себе вопрос: а не имела ли его бьющая в
глаза строительная горячка еще и другой смысл - замаскировать
свои планы и загипнотизировать общественное мнение все новыми
и новыми  закладками первых камней и возвещением сроков окон-
чания строек.
     Примерно в  1938  г.  мы сидели в нюрнбергском ресторане
"Немецкий двор".  Гитлер рассуждал о том, что существует осо-
бая обязанность произносить вслух только то, что предназнача-
ется для ушей общественности.  Среди присутствующих находился
рейхсляйтер Филип Булер со своей молодой женой. Она вставила,
что такое ограничение,  вероятно, на этот круг не распростра-
няется, потому  что каждый из нас сумеет сохранить любую тай-
ну, которую он нам бы доверил.  Гитлер рассмеялся и  ответил:
"Никто у  нас  не умеет держать язык за зубами,  кроме одного
единственного человека".  И он указал на меня.  Но  то,  чему
предстояло произойти в ближайшие месяцы, мне заранее известно
не было.
     2-го февраля  1938  г.  в  передней  квартиры  Гитлера я
столкнулся с главнокомандующим ВМФ Эрихом  Редером, выходящим
от хозяина дома. Он был очень расстроен. Бледный, с неуверен-
ной походкой,  он походил на  человека  на  грани  сердечного
приступа. Через день я прочел в газетах:  министр иностранных
дел фон Нейрат заменялся на своем посту Риббентропом, главно-
командующий сухопутными  войсками Фрич - Брухичем.  Верховное
командование вермахтом в целом,  осуществлявшееся до сих  пор
Бломбергом, Гитлер принял на себя. Своим начальником штаба он
назначил Кейтеля.
     Генерал-полковника фон  Бломберга  я знал по встречам на
Оберзальцберге. Он производил впечатление обязательного, бла-
городного господина. Вплоть до своего смещения он пользовался
у Гитлера глубоким уважением, и тот обращался с ним необыкно-
венно предупредительно.  Осенью 1937 г.  он побывал по совету
Гитлера в моем служебном помещении на Парижской площади и ос-
мотрел планы и макеты перестройки Берлина.  Он целый час спо-
койно и замнтересованно рассматривал выставленное. Его сопро-
вождал какой-то  генерал,  который  на  каждое  слово  своего
начальника только одобрительно кивал головой. Это и был Виль-
гельм Кейтель, отныне ближайший сотрудник Гитлера по командо-
ванию вермахтом.  Не разбираясь в военной иерархии,  я  тогда
готов был принять его за адъютанта Бломберга.
     Примерно в это же время меня попросил зайти  к  нему  на
службу в Бендлер-штрассе генерал-полковник Фрич,  с которым я
до этого никогда не встречался.  Им двигало не просто желание
взглянуть на генплан будущего Берлина.  Я разложил на большом
столе для карт листы.  Он выслушивал мои пояснения бесстраст-
но, соблюдая дистанцию,  с по-военному обрывистыми и краткими
замечаниями и вопросами - все это граничило просто с нелюбез-
ностью. По  характеру его вопросов у меня создалось впечатле-
ние, что он как бы решает для себя вопрос,  насколько  Гитлер
со своими грандиозными, рассчитанными на годы вперед градост-
роительными планами может быть заинтересован в сохранении ми-
ра. А, впрочем, может быть, я и заблуждался.
     Не был я знаком и  с  бароном  фон  Нейратом,  министром
иностранных дел.  Как-то  в 1937 г.  Гитлеру пришло в голову,
что его вилла недостаточна для исполнения ее владельцем  офи-
циальных обязанностей министра,  и он направил меня к госпоже
фон Нейрат с предложением существенно ее перестроить за госу-
дарственный счет.  Она  провела  меня по вилле и,  заканчивая
разговор, сказала,  что,  по ее мнению и по мнению  господина
министра, дом  вполне  соответствует  своему предназначению и
что она благодарит за предложение. Гитлера это огорчило, и он
никогда к  этому  не возвращалс.  В этом эпизоде обнаружилась
полная достоинства скромность старого дворянства и его  отме-
жевание от нахрапистой тяги к роскоши новых хозяев. Иначе бы-
ло с Риббентропом.  Летом 1936 г.  он направил меня в Лондон,
потому что  ему  захотелось  расширить и обновить здание гер-
манского посольства. Все должно было быть завершено до начала
1937 г., когда должны были состояться коронационные торжества
в честь Георга VI. В этой связи предстояло поразить воображе-
ние лондонского света роскошью убранства.  Надзор за конкрет-
ным ходом дел Риббентроп поручил своей жене, которая вместе с
архитектором по  интерьерам  из мюнхенских "Объединенных мас-
терских" настолько глубоко и воодушевленно погрузилась в  ар-
хитектурные проблемы,  что я мог считать свое присутствие из-
лишним. Ко мне Риббентроп отнесся обходительно,  хотя он в то
время постоянно был в дурном расположении духа,  которое вся-
кий раз обострялось при получении очередной телеграммы от ми-
нистра иностранных дел, расценивавшейся послом как вмешатель-
ство в  его  дела.  Раздраженно  и  громко  он   грозил   сам
согласовать с Гитлером свою политику, ведь именно от него не-
посредственно он получил установки для своей работы в качест-
ве посла.
     Части сотрудников политического аппарата Гитлера, делав-
шей ставку  на  хорошие  отношения с Великобританией,  задача
Риббентропа уже в то время казалась более  чем  сомнительной.
Осенью 1937 г. д-р Тодт совершил совместную с лордом Уолтоном
поездку по всем стройучасткам автобанов.  После этой  поездки
он неофициально  рассказывал о высказанном лордом желании ви-
деть его на месте Риббентропа послом в  Лондоне,  с  нынешним
послом-де все равно отношения между странами не улучшатся. Мы
постарались, чтобы эти высказывания дошли до ушей Гитлера. Он
никак на это не отреагировал.
     Вскоре после назначения  Риббентропа  на  пост  министра
иностранных дел Гитлер предложил ему совсем снести старую ми-
нистерскую виллу,  а ему передать под  ведомственное  жилище,
основательно перестроив,  бывший дворец рейхспрезидента. Риб-
бентроп с этим согласился.
     Свидетелем другого эпизода, относящегося к тому же году,
который очень зримо дал почувствовать нарастающее раскручива-
ние гитлеровской политики,  я стал 9 марта 1938 г. в передней
берлинской квартиры Гитлера.  Адъютант Шауб сидел у радиопри-
емника и слушал выступление австрийского федерального канцле-
ра д-ра Шушнига в Инсбруке. Гитлер уединился в своем домашнем
кабинете в  бельэтаже.  По-видимому,  Шауб  поджидал  чего-то
вполне определенного. Он делал пометки в блокноте. Тем време-
нем Шушниг  становился  все  категоричнее и в конце объявил о
проведении в Австрии референдума:  австрийский народ сам дол-
жен высказаться "за" или "против" своей независимости,  а за-
тем Шушниг обратился к землякам с чисто  австрийским:  "Ребя-
тишки, настало время!"
     Настало время и для Шауба -  он  рванул  по  лестнице  к
Гитлеру. Довольно  скоро появились Геббельс во фраке и Геринг
в парадном мундире:  они оба были вызваны с какого-то  празд-
ненства в  рамках Берлинского бального сезона.  Оба исчезли в
кабинете Гитлера.
     И снова  лишь несколькими днями позднее я прочел в газе-
тах, что произошло.  13 марта немецкие войска маршем вступили
в Австрию.  Примерно  неделями  тремя позднее я отправился на
автомобиле в Вену для того,  чтобы оборудовать и украсить ан-
гар Северозападного  вокзала  для проведения там грандиозного
венского митинга. Повсюду, в городах и селах, машины с немец-
кими номерами радостно приветствовались населением. В Вене, в
отеле "Империал" столкнулся я и с самой пошлой стороной лико-
вания по поводу "аншлюсса". Немало господ из "сливок" "старо-
го рейха" уже  поспели сюда - как,  например,  полицай-прези-
дент Берлина граф Хельдорф.  Очевидно,  их притягивало к себе
изобилие товаров.  "Там еще есть прекрасное  белье...  А  там
шерстяные пледы,  и сколько угодно... А я набрел на лавочку с
заграничными ликерами..." Обрывки разговоров порхали по  вес-
тибюлю гостиницы.  Мне все это было противно, и я ограничился
покупкой только одной элегантной шляпы фирмы  "Борзалино".  И
какое мне было дело до всего этого?
     Вскоре после "аншлюсса"  Гитлер,  когда  собрался  узкий
круг,  приказал  принести карту центральной Европы,  и описал
подобострастно внимавшим гостям,  в какие тиски попала теперь
Чехословакия.  В течение ряда лет он часто подчеркивал, с ка-
кими подлинно государственной дальновидностью  и бескорыстием
действовал  Муссолини,  дав  согласие  на вступление немецких
войск в Австрию:  за это он ему навек обязан. Для Италии, ра-
зумеется,  было бы наилучшим вариантом существование  Австрии
как нейтрального буферного  государства,  а  теперь  немецкие
войска стоят  на  перевале Бреннер и в перспективе для Италии
это не может не представлять собой внутриполитической пробле-
мы. Визит  Гитлера в Италию в 1938 г.  был в известном смысле
жестом признательности. Ему доставили радость памятники архи-
тектуры и  художественные сокровища Рима и Флоренции.  Сопро-
вождавшие его лица были одеты в специально сшитые  для  этого
случая мундиры, ему предварительно продемонстрированные. Гит-
лер любил  пышность.  Его  собственная,  всегда   подчеркнуто
скромная, одежда была результатом точного учета массовой пси-
хологии: "Мое окружение должно быть ослепительно.  Тем  более
ошеломляюще будет  впечатление  от  моей  скромности".  Годом
позднее Гитлер лично дал поручение  "имперскому  театральному
художнику" Бенно фон Аренту,  до тех пор занимавшемуся исклю-
чительно оформлением опер и оперетт, разработать эскизы новой
формы для  дипломатического  корпуса.  Фраки с золотым шитьем
получили полное одобрение Гитлера. Остряки не преминули отме-
тить: "Так  и  сошли из "Летучей мыши".  Арент изготовлял для
Гитлера и проекты орденов - они также могли бы украсить любую
сцену. Я прозвал Арента "жестянщиком Третьего рейха".
     По возвращении из Италии Гитлер суммировал свои  впечат-
ления следующим образом:  "Я рад, что у нас не монархия и что
я никогда ни слушал тех,  кто хотел повесить на нас монархию.
Ох, уж  мне  придворные льстецы и этикеты!  Это надо же доду-
маться! А дуче - постоянно в тени.  И во время обедов,  и  на
трибунах королевская  семья  всегда занимает лучшие места.  И
уже только потом, позади всех - дуче, действительно олицетво-
ряющий государство".  По протоколу Гитлер как глава государс-
тва приравнивался к королю,  Муссолини же - лишь главе прави-
тельства.
     После визита  в  Италию  Гитлер  считал   своим   долгом
ответить Муссолини исключительными почестями.  Он решил,  что
Адольф Гитлер-плац после коренной реконструкции в рамках  об-
щего генерального плана получит имя Муссолини (8). В архитек-
турном отношении он находил эту площадь ужасной,  изуродован-
ной современными постройками времен республики, но: "Когда мы
позднее переименуем площадь Гитлера в площадь Муссолини, то я
от нее отделаюсь, а потом это будет выглядеть особенно почет-
но, что именно свою площадь я уступаю дуче.  Я уже сделал для
нее набросок  памятника  Муссолини!"  До этого дело не дошло,
приказ Гитлера о реконструкции площади так и остался невыпол-
ненным.
     Исполненный драматизма 1938 г.  закончился наконец сбли-
жением Гитлера  с западными державами по вопросу о Чехослова-
кии, соглашением  об   отходе   к   Рейху   ее   значительных
территорий. Несколькими  неделями  ранее Гитлер в своих речах
на съезде партии в Нюрнберге  преподносил  себя  разгневанным
фюрером своей  нации;  подхлестываемый бурными овациями своих
приверженцев, он приложил все усилия для того,  чтобы убедить
заграницу, что  он  не страшится войны.  Оценивая с дистанции
сегодняшнего дня, конечно ясно, что это была крупномасштабная
акция устрашения;  эффективность  подобной  тактики  он уже с
успехом в меньшем объеме проверил во  время  своей  беседы  с
Шушнигом. С  другой стороны,  он любил застолбить своими пуб-
личными заявлениями определенный "рубеж мужества", от которо-
го он без потери лица уже не мог бы отступить.
     Он не оставил и тени сомнений в своей  решимости  начать
войну даже у своих ближайших сотрудников, объяснил им всю не-
разрешимость ситуации и  неизбежность  применения  силы.  Это
очень не походило на его обычное поведение,  практически иск-
лючавшее возможность заглянуть вовнутрь. Его решительно-воин-
ственные высказывания  ввели  в заблуждение даже его шеф-адъ-
ютанта Брюкнера,  работавшего с ним с очень  давних  пор.  Во
время партийного  съезда 1938 г.  мы группой расположились на
одной из стен нюрнбергского  замка.  Перед  нами  простирался
окутанный легкой дымкой, пронизанный мягким сентябрьским сол-
нечным светом древний город.  И тут Брюкнер подавленно произ-
нес: "Кто знает,  может, мы видим все это столь мирным в пос-
ледний раз. Возможно, скоро будет война".
     То, что  вопреки  предсказанию  Брюкнера удалось еще раз
избежать войны, следует приписать скорее сговорчивости запад-
ных держав,  чем сдержанности Гитлера. На глазах всего потря-
сенного мира и окончательно уверовавших в непогрешимость  фю-
рера его  приверженцев  свершилась передача судетской области
Германии (нужен комментарий - В.И.).
     Всеобщее удивление вызвали чешские оборонительные укреп-
ления.  К изумлению специалистов, пробные стрельбы по ним по-
казали,  что наше вооужение,  которое должно было быть против
них использовано,  недостаточно эффективно. Гитлер сам поехал
к  бывшей границе,  чтобы составить свое собственное мнение о
подземных сооружениях,  и они произвели на него сильное  впе-
чатление.  Укрепления  поразительно  массивны,  исключительно
квалифицированно спроектированы и,  превосходно учитывая осо-
бенности ландшафта,  углублены  на  несколько ярусов в горах:
"При стойкой обороне было бы очень трудно овладеть  ими,  нам
это стоило бы много крови.  А теперь мы это получили, не про-
лив ни капли.  Но одно ясно - я никогда не допущу, чтобы чехи
соорудили бы новую оборонительную линию. И какая у нас теперь
великолепная исходная позиция! Горы уже у нас за спиной, мы в
долинах Богемии".
     10 ноября по пути в свое бюро я проезжал мимо еще дымив-
шихся руин  берлинской  синагоги.  (Нужен комментарий - В.И.)
Это было четвертым по счету значительным событием, определив-
шим общий  колорит  этого  последнего предвоенного года.  Это
очень явственно врезавшееся в память впечатление,  оно и  се-
годня -  одно  из самых гнетущих в моей жизни.  Но тогда меня
прежде всего задел  элемент  беспорядка  на  Фазанен-штрассе:
обуглившиеся балки, рухнувшие детали фасада, обгоревшие стены
- предвосхищение картины,  которой в войну суждено было стать
чуть ли не всей Европе. Но сильнее всего меня встревожило по-
литическое пробуждение "улицы". Разбитые оконные стекла чувс-
твительно задели мое буржуазное понимание порядка.
     Я не увидел главного -  что  разбито  тогда  было  нечто
большее, чем стекла, что в эту ночь Гитлер в четвертый раз за
год перешагнул Рубикон и необратимо предопределил судьбу сво-
ей империи.  Почувствовал  ли я тогда хоть на мгновение,  что
надвинулось что-то такое,  что должно было привести к уничто-
жению целой группы нашего народа? Что это изменит и мою собс-
твенную моральную сущность? Я не знаю ответа на эти вопросы.
     Скорее всего я воспринял происшедшее просто безразлично.
Этому способствовали и несколько слов сожаления,  произнесен-
ных Гитлером:  он-де не хотел такого рода крайностей. Показа-
лось, что он несколько смущен.  Позднее Геббельс среди  своих
намекал, что  он был инициатором той мрачной и чудовищной но-
чи. Я считаю более  чем вероятным, что именно он поставил ко-
леблющегося Гитлера  перед свершившимся фактом,  чтобы прину-
дить его к более решительным действиям.
     Меня самого  очень удивляет,  что в памяти моей почти не
сохранились антисемитские высказывания Гитлера.  Работая  над
этой книгой, я могу только пытаться собрать воедино отдельные
элементы, которые запали в память:  расхождение между тем об-
ликом Гитлера, каким бы мне его хотелось видеть и каким я его
знал, озабоченность ухудшающимся состоянием его здоровья, на-
дежды на смягчение его войны с церковью, возвещение им казав-
шихся утопичными дальних целей, всякого рода курьезы, а нена-
висть Гитлера  к  евреям  представлялась  мне  тогда до такой
степени само собой разумеющейся,  что ее проявления просто не
оставили во мне никаких следов.
     Как и Гитлер,  я ощущал себя архитектором.  Политические
события меня  не  касались.  Я всего лишь создавал для них по
возможности величественные кулисы.  И Гитлер укреплял меня  в
такой самооценке, привлекая меня к решению почти исключитель-
но архитектурных задач.  Помимо всего  прочего,  попытайся  я
включиться в  дискуссии  на  политические  темы,  это было бы
воспринято как  самоуверенное  важничанье   довольно   поздно
примкнувшего к движению новичка. Я считал себя избавленным от
необходимости высказывать какие-либо оценки. Да и само нацио-
нал-социалистское воспитание  было нацелено на выработку усе-
ченного сознания:  от меня ожидали одного - успехов в  строи-
тельстве. До  какой  почти  гротескной  степени дело обстояло
именно так,  свидетельствует моя памятная записка  Гитлеру  в
1944 г.: "Задачи, которые я должен решать - неполитические. И
я в своей деятельности чувствовал себя хорошо до тех пор, по-
ка моя  личность  и  моя работа рассматривались исключительно
под углом зрения профессиональной эффективности". (9)
     Но по  сути  такое  дифференцированное  видение имеет не
много смысла. Сегодня оно, как мне представляется, дает наме-
ком понять, что я стараюсь подальше развести идеализированный
образ Гитлера  и  повседневную практику  проведения  в  жизнь
антисемитских лозунгов, красовавшихся на полотнищах при въез-
де в любой городок и служивших темой для бесед за чашкой чая.
А ведь и на самом деле,  конечно, не имеет никакого значения,
кто  организовал и вывел на улицы чернь против синагог и  ев-
рейских магазинов,  как  и  не важно то,  произошло ли это по
подсказке Гитлера или только при его косвенном одобрении.
     С тех пор, как меня выпустили из Шпандау, мне очень час-
то задают тот вопрос,  который я и сам пытался на  протяжении
двадцати лет  уяснить  для себя в моей одиночной камере:  что
было мне известно о преследованиях, депортациях и уничтожении
евреев? Чего  я не мог знать?  И какие выводы я для себя сде-
лал?
     Сейчас я  уже не даю того ответа,  которым я столь долго
пытался успокаивать спрашивающего,  но прежде всего -  самого
себя: что,  дескать,  в созданной Гитлером системе, как и при
всяком тоталитарном режиме,  вместе с восхождением по служеб-
ной лестнице  растет и изоляция,  и отрезанность от всего ос-
тального, что с подведением под убийства  индустриальной базы
сокращается число палачей и тем самым расширяются возможности
сокрытия правды, что свойственная системе маниакальная засек-
реченность выстраивает целую лесенку степеней посвященности и
тем самым оставляет отдельно  взятому  человеку  лазейку  для
бегства, позволяет не замечать бесчеловечности.
     Теперь я не даю подобных ответов,  потому что они  обхо-
дятся с реальностью на адвокатский манер.  Да,  хотя я, фаво-
рит, а затем и один из влиятельных министров Гитлера, был ог-
ражден от    реальности;   да,   хотя   суженность   мышления
профессиональными проблемами и ответственностью архитектора и
министра вооружений  легко позволяла отделываться от действи-
тельности всякими увертками;  да,  хотя я и не знал,что собс-
твенно началось в ночь с 9 на 10 ноября 1938 г. и должно было
закончиться Майданеком и Аусшвитцем.  Но меру своей  изолиро-
ванности, степень правдивости своих уверток и отговорок, уро-
вень своей неинформированности, в конечном счете, я определял
все же сам.
     Поэтому сегодня я знаю, что в моих мучительнейших, само-
истязательских размышлениях  этот вопрос ставится так же неп-
равильно, как  и  многочисленными  любопытствующими  на  этот
счет. Было или не было мне известно, и как много или как мало
- все это становится несущественным при мысли, сколько же чу-
довищного я  должен  был  бы  тогда  узнать и какие же выводы
должны были бы стать сами собой разумеющимися  даже  из  того
немногого, о чем я знал.  Те, кто спрашивают меня, ожидают, в
сущности, самооправданий. Но у меня нет защиты.
     Новая Рейхсканцелярия  должна  была быть готова 9 ноября
1939 г. 7 января Гитлер прибыл из Мюнхена. Он был в напряжен-
ном ожидании и, по-видимому, ожидал застать обычную при сдаче
крупного строительного объекта картину:  суета рабочих и  ре-
месленников,  полчище уборщиков мусора и мойщиков стекол, ли-
хорадочная спешка при разборке лесов, пыль и куча щебня, раз-
вешивание  картин  и  настил  полов.  Но Гитлер ошибся.  Мы с
самого начала оставили себе несколько резервных дней,  уже не
нужных для строительных или отделочных работ, и поэтому ровно
за двое суток до сдачи все  было  готово.  Обходя  помещения,
Гитлер  мог  бы сразу же сесть за свой письменный стол и при-
няться за дела государственной важности.
     Здание произвело на него сильное впечатление.  Он расто-
чал похвалы "гениальному архитектору" - и то,  что он это вы-
ражал открыто,  обращаясь  прямо ко мне,  было для него очень
необычно. А то, что я умудрился все закончить на  двое  суток
раньше, снискало мне славу великого организатора.
     Особенно ему понравился протяженный путь, через анфиладу
помещений, который  будут  проделывать дипломаты прежде,  чем
достигнут зала приемов.  Он отмел мои  сомнения  относительно
пола из мрамора,  который мне очень не хотелось покрывать до-
рожкой: "Это то,  что как раз и нужно. Пусть они, как и подо-
бает дипломатам, движутся по скользкому полу".
     Зал приемов показался ему слишком маленьким,  он тут  же
приказал перестроить  его,  увеличив площадь втрое.  К началу
войны соответствующая документация была уже готова. А рабочий
кабинет, напротив,  вызвал  у него безоговорочное восхищение.
Особенно порадовала его инкрустация на столешнице  его  пись-
менного стола,  изображавшая  наполовину  вытащенный из ножен
меч: "Вот это хорошо... Когда дипломаты, занявшие места прямо
против меня,  увидят это, они научатся бояться". С позолочен-
ных панелей над каждой из четырех дверей кабинета  на Гитлера
смотрели четыре добродетели - Мудрость, Осмотрительность, Му-
жество и Справедливость. Я сам не очень ясно осознавал, отку-
да мне пришла в голову эта идея. Две скульптурные работы Арно
Брекера в Круглом зале перед порталом,  открывавшим проход  к
Большой галерее,  изображали  "дерзающего" и "обдумывающего".
(10) Это весьма патетическое наставление моего  друга Брекера
- всякое  дерзание предполагает ум - как и мой аллегорический
совет не забывать помимо мужества и другие добродетели,  сви-
детельствовали о  наивной  переоценке дидактической действен-
ности произведений искусства, но в них, возможно, уже сквози-
ла известная  обеспокоенность тем,  что уже завоеванное может
оказаться под угрозой.
     Поначалу огромный стол с массивной мраморной столешницей
стоял у окна как-то без особого смысла.  Но с 1944 г.  вокруг
него проводились совещания о положении на фронтах; по разост-
ланным картам генштаба можно  было  проследить  стремительное
продвижение западного  и  восточного  противников вглубь гер-
манского Рейха.  Это был последний наземный  командный  пункт
Гитлера. Следующий  находился в 150 метрах под мощным многос-
лойным бетонным покрытием. Зал для заседаний кабинета минист-
ров, по  соображениям  акустики весь облицованный деревянными
панелями, также ему вполне понравился,  но никогда им в даль-
нейшем не использовался по прямому назначению. Кое-кто из ми-
нистров просил меня,  по крайней мере,  показать им "их" зал.
Гитлер давал  разрешение,  и бывало,  кто-нибудь из министров
несколько минут молча стоял у "своего" кресла,  на котором он
ни разу не сиживал, и взирал на папку из синей кожи, на кото-
рой золотыми буквами было вытеснено его имя.
     Для выполнения заказа в сжатые сроки на стройке работали
4,5 тысячи рабочих в две смены.  К этому  надо  добавить  еще
несколько тысяч по всей стране, занятых изготовлением отдель-
ных деталей. Их всех - камнерезов, столяров, каменщиков, сан-
техников и проч.  - пригласили посетить законченное здание, и
они бродили, дивясь и восхищаясь, по сверкающим залам.
     Во Дворце  спорта  Гитлер  обратился к ним со следующими
словами: "Я обращаюсь к вам как представитель всего немецкого
народа! Ведь  если я кого-то принимаю в Имперской канцелярии,
то его принимает не частное лицо Адольф Гитлер,  а фюрер гер-
манской нации - тем самым его принимаю не я,  а в моем лице -
вся Германия.  И поэтому я хочу,  чтобы эти помещения были бы
достойны своей миссии.  Каждый из вас в отдельности внес свой
вклад в сооружение,  которое простоит века и расскажет потом-
кам о  нашем времени.  Это первое архитектурное олицетворение
нового великого германского Рейха!"
     После обеденной трапезы он иногда спрашивал, кто из гос-
тей еще не осматривал Рейхсканцелярию,  и  всегда  радовался,
если он мог кому-нибудь еще показать новостройку. При этом он
блистал своей памятью на цифры, ошеломляя посетителей. Он об-
ращался ко мне: "Какова площадь этого зала? А высота?" Я сму-
щенно пожимал плечами, а он называл размеры. Совершенно безо-
шибочно. Постепенно это стало игрой с подтасованными картами,
так как и у меня эти цифры уже засели в голове. Но раз уж ему
эта игра была по душе, то я подыгрывал.
     На меня посыпались  почести.  Гитлер  устроил  на  своей
квартире обед  для  моих  ближайших  сотрудников.  Он написал
статью для книги о Рейхсканцелярии,  наградил  меня  "золотым
партийным значком" и приподнес мне,  произнеся несколько роб-
ких слов,  акварель времен своей юности.  Нарисованная  им  в
очень для него тяжкое время,  в 1909 г., она изображала готи-
ческую церковь,  что должно было стоить исключительно точной,
педантичной и  терпеливой  работы.  В ней не чувствовалось ни
малейшего индивидуального начала, ни один штрих не был прове-
ден вдохновенно.  Но  не только манера нанесения штрихов была
абсолютно безличной.  Кажется,  что уже одним выбором объекта
изображения, бледными красками, робостью в раскрытии перспек-
тивы - это очень достоверное  свидетельство  раннего  периода
жизни Гитлера. Все его акварели того времени производят имен-
но такое безжизненное впечатление. И даже его зарисовки пеше-
го связного  на фронте Первой мировой войны оставались лишен-
ными всякой  индивидуальности.  Сдвиг   к   самостоятельности
произошел поздно - об этом свидетельствуют оба наброска пером
Берлинского зала народных собраний и Триумфальной  арки,  вы-
полненные им примерно в 1925 г. Еще десятью годами позднее он
в моем присутствии  делал  наброски  очень  уверенной  рукой,
красно-синим карандашом, местами нанося несколько слоев штри-
ховки, пока ему не удалось добиться искомой формы. Но еще и в
те годы  он не стеснялся незатейливых акварелей своих молодых
лет, иногда поднося их в знак особого отличия.
     В старой  Имперской канцелярии уже несколько десятилетий
стоял мраморный бюст Бисмарка  работы  Ренгольда  Бегаса.  За
несколько дней  до  освящения нового здания рабочие при пере-
возке бюста уронили его,  и у него отвалилась голова. Мне по-
казалось это  недобрым  предзнаменованием.  А  так как мне со
слов Гитлера была известна история о том,  как точно  в  день
начала Первой  мировой  войны со здания почтамта сорвался им-
перский орел,  то я замял это неприятное происшествие и с по-
мощью Брекера изготовил точную копию, которую мы слегка пото-
нировали чаем.
     Самоупоенно рассуждал Гитлер в уже упомянутой речи: "Это
самое чудесное в строительном деле: уж коли сработано, то ос-
тается памятник.  Это  сохраняется,  это  совсем другое дело,
чем, к примеру, пара сапог, над которыми, конечно, тоже нужно
потрудиться, но ведь их сносят за год-два и выбросят. А пост-
роенное останется и через века будет свидетельствовать о всех
тех, кто его создавал".
     12 января 1939 г. состоялось торжественное открытие это-
го предназначенного на века здания:  Гитлер принял аккредито-
ванных в Берлине дипломатов для вручения новогоднего адреса в
Большом зале.
     Через 65 дней после этого торжества, 15 марта 1939 г., в
новый кабинет Гитлер был препровожден президент Чехословакии.
В этих стенах разыгралась та трагедия, которая ночью началась
капитуляцией Гахи,  а ранним утром закончилась оккупацией его
страны. (Нужен комментарий - В.И.) "Под конец я так обработал
этого старого господина,  - рассказывал позднее Гитлер, - что
он уже был готов поставить свою подпись, но тут у него начал-
ся сердечный  приступ.  В соседней комнате д-р Морелль сделал
ему укол,  который в данных обстоятельствах оказался  слишком
действенным: Гаха собрался с силами даже чересчур, оживился и
уже начал отказываться от подписания документа;  пришлось по-
возиться, прежде чем он полностью оказался в моих руках".
     78 месяцев после открытия,  16 июля  1945  Г.,  Черчилль
попросил показать ему здание канцелярии. (11) "Перед ней соб-
ралась большая толпа.  За исключением одного старика, неодоб-
рительно качавшего  головой,  все они мне желали успеха.  Эта
демонстрация тронула меня не меньше,  чем  поношенная  одежда
населения. А  затем  мы довольно долго бродили по разрушенным
коридорам и залам Рейхсканцелярии".
     А вскоре  здание  было снесено.  Камни и мрамор пошли на
мемориал славы русских в Трептов парке.



                    Глава 9
                Будни Рейхсканцелярии
     К обеденным  трапезам  в Рейхсканцелярии имели  свободный
доступ человек сорок - пятьдесят.  Им нужно было только позво-
нить адъютанту и сказать, что придут. В основном это были гау-
и рехсляйтеры,  кое-кто из министров,  конечно,  все из узкого
кружка, но,  не считая адъютантов вермахта,  ни каких военных.
Адъютант полковник Шмундт много раз настойчиво склонял Гитлера
приглашать к обеду высших офицеров. Но Гитлер всегда отказывал
в этом.  Возможно,  он понимал,  что его старым сподвижникам и
сотрудникам не избежать высокомерных замечаний.
     У меня был свободный доступ в жилье Гитлера, и я этим ши-
роко пользовался.  Дежурный  полицейский у въезда в садик знал
мою машину,  не задавая никаких вопросов, распахивал дверцу, я
припарковывал автомобиль  и  входил в квартиру,  перестроенную
Троостом. Она простиралась справа от только что мной отстроен-
ной Канцелярии и была связана с ней просторным переходом.
     Дежурный эсэсовец из охраны запросто приветствовал  меня,
я отдавал ему рулоны с эскизами и, безо всякого сопровождения,
как совершенно свой,  направлялся в просторный холл. Это поме-
щение с гобеленами на белых стенах, с темнокрасными мраморными
полами, устланными мягкими коврами,  с двумя группами  клубных
кресел и  столов  было очень удобным.  Обычно здесь можно было
застать занятых оживленной беседой гостей, кто-то вел телефон-
ные разговоры.  Вообще это помещение притягивало к себе,  не в
последнюю очередь и потому,  что только здесь разрешалось  ку-
рить.
     Предписанное "Хайль Гитлер!" звучало здесь редко, гораздо
чаще просто желали друг другу доброго дня. И манера демонстри-
ровать свою принадлежность к партии шевроном над обшлагом  ру-
кава также была не принята в этом кругу,  вообще гостей в пар-
тийной форме было почти не видно.  Те,  кто уже протиснулся  в
этот круг, имел привилегию на определенную непринужденность.
     Через квадратную переднюю, которой из-за неудобной мебели
почти не пользовались, путь вел в собственно гостиную, в кото-
рой гости,  по большой части стоя, разбившись на группки, вели
свои разговоры.  Эта стометровой площади комната, единственная
во всей квартире могущая претендовать на какой-то  уют,  оста-
лась, учитывая ее бисмарковское прошлое,  во время большой пе-
рестройки 1933-34гг.  нетронутой: балочные перекрытия из дере-
ва, до  половины  покрытые деревянными панелями стены,  камин,
украшенный гербом эпохи флорентинского Ренессанса, привезенным
канцлером Бюловым   из   Италии.   На  нижнем  этаже  это  был
единственный камин. Перед камином были расставлены обитые тем-
ной кожей кресла,  а позади софы стоял большой мраморный стол,
на котором всегда были разложены газеты.  Стены украшали гобе-
лен и два полотна Шинкеля.  Их получили в длительное пользова-
ние для жилья канцлера из Национальной галереи.
     Момент своего  появления  Гитлер определял с небрежностью
суверена. Обед обычно назначался часа на два, но чаще он начи-
нался в три,  а то и позже, в зависимости от прихода Гитлера -
часто из своих частных помещений или прямо после какого-то со-
вещания в  Канцелярии.  Он  появлялся  без каких-либо формаль-
ностей, как простое частное лицо,  пожимал руки окружавшим его
гостям, высказывал какие-то замечания на злобу дня;  у некото-
рых, особо уважаемых,  осведомлялся о здоровье "госпожи супру-
ги", получал  от  шефа прессслужбы подборку новостей,  садился
несколько всторонку в одно из кресел и  погружался  в  чтение.
Иногда он   передавал   какой-нибудь   листок  кому-нибудь  из
присутствующих, если  информация  казалась  ему  заслуживающей
внимания и делал вскольз какие-то замечания.
     Так продолжалось еще минут 15-20,  пока  не  раздвигались
портьеры одной из стеклянных дверей, ведшей в столовую. Домоп-
равитель, невольно  вызывавший  симпатию  своей   дородностью,
просто -  что соответствовало всей обстановке - сообщал Гитле-
ру, что обед готов.  "Фюрер" направлялся в столовую первым, за
ним, без  какого-либо строго установленного порядка,  тянулись
гости.
     Из всех заново перестроенных профессором Троостом помеще-
ний резиденции рейхсканцлера эта просторная квадратная комната
(12 м на 12) была самой в своем оформлении продуманной.  Одна
стена имела три стеклянные двери,  ведшие в сад.  У противопо-
ложной стены стоял большой буфет, отделанный полисандровым де-
ревом, а над ним - незаконченная картина Каульбаха -  в  таком
виде с несомненными достоинствами,  во всяком случае, в ней не
было дотошной измельченности, свойственной эклектической мане-
ре этого художника. Две остальные стены прерывались закруглен-
ными нишами, в которых на цоколях из светлого мрамора распола-
гались обнаженные скульптуры, изваянные мюнхенским скульптором
Вакерлем. По обе стороны от них были еще стеклянные двери, че-
рез которые можно было пройти в сервировочную комнату, в боль-
шой холл и в уже упомянутую гостиную перед столовой.  Светлые,
с легким оттенком в желтизну,  стены из искусственного мрамора
и такие же легкие кремовые занавеси создавали ощущение  прони-
занного светом  простора.  Небольшие выступы стен подчеркивали
ясный, четкий ритм, поверху их объединял прямой карниз. Мебель
была простой  и покойной.  В центре стоял большой круглый стол
на полтора десятка персон, окруженный скромными темного дерева
стульями, обтянутыми темнокрасной кожей; все они были одинако-
выми, и даже стул Гитлера ничем не выделялся.  По углам стояли
еще четыре  стола  поменьше с четырьмя-шестью такими же стуль-
ями. Сервировка стола состояла из  скромного  белого  фарфора,
простых стеклянных  бокалов - все это было подобрано еще самим
профессором Троотсом.  В  центре  стола   находилась   большая
плоская чаша с цветами.
     Это был "ресторан у веселого канцлера", как его частенько
представлял гостям Гитлер. Его место было со стороны окон. Еще
по пути в столовую Гитлер выделял  двоих,  которым  отводилось
место справа и слева от него.  Остальные же рассаживались, как
получалось. Если же гостей оказывалось больше,  то адъютанты и
менее важные личности, я в том числе, занимали места за малыми
столами - что я рассматривал,  собственно,  как  преимущество,
поскольку там можно было легче вести непринужденные беседы.
     Еда была подчеркнуто простой. Суп, легкая закуска, мясо с
небольшим овощным и картофельным гарниром и дессерт. Выбор на-
питков исчерпывался минеральной водой, обыкновенным бутылочным
берлинским пивом или недорогим вином.  Самому Гитлеру подавали
вегетарианскую еду,  выпивал он и бокал "фахингера",  и у кого
была охота мог составить ему в этом компанию. Но таких находи-
лось немного.  Это было его обычной  данью  простоте,  не  без
расчета, что  об  этом  будет  рассказано  и за пределами этих
стен. Когда как-то  гельголандские  рыбаки  подарили  ему  ги-
гантского омара  и к всеобщему удовольствию этот деликатес был
подан на стол,  Гитлер не ограничился неодобрительными замеча-
ниями о заблуждениях людей, способных питаться столь неэстети-
ческими чудовищами,  он хотел было тут же пресечь  такое  пир-
шество. Геринг обычно редко принимал участие в застольях. Ког-
да я как-то раз, прощаясь с ним, заметил, что поспешаю на обед
в Рейхсканцелярию,  то услышал от него:  "Если честно, то еда,
которую там подают,  мне не по вкусу.  И еще эти партмещане из
Мюнхена - невыносимо!"
     Примерно раз в две недели к обеду появлялся  и  Гесс.  За
ним следовал  его адъютант со специальным судком из нескольких
отделений, в котором была принесенная  с  собой  еда,  которую
оставалось только разогреть на кухне. Гитлер долго не замечал,
что Гессу подают собственную вегетерианскую пищу.Когда же  это
до него  дошло,  то  он  с  раздражением  обратился  к Гессу в
присутствии всего общества: "У меня работает первоклассная по-
вар- диетолог. Если врачом Вам предписано что-то особенное, то
она будет это охотно готовить и для Вас.  Но приходить сюда со
своей едой Вы не должны".  Гесс, уже тогда склонный к упрямому
попереченью, попробовал объяснить Гитлеру,  что состав его ра-
циона должен  включать  некоторые  особые  компоненты биологи-
чески-активного происхождения,  на что ему напрямик было заяв-
лено, что в таком случае ему следует питаться дома. После это-
го Гесс к обедам почти совсем не появлялся.
     Когда в  Германии в рамках развернутой по инициативе пар-
тии программы "пушки вместо масла",  во всех  домах  стали  по
воскресеньям готовить "айнтопф", обед из одного блюда - густо-
го супа с куском мяса, то и в столовой Гитлера на стол не ста-
вилось ничего,  кроме супницы. По таким дням число гостей сок-
ращалось, часто до двух-трех человек, что давало Гитлеру повод
к саркастическим высказываниям относительно готовности к жерт-
вам его ближайших сотрудников:  помимо всего прочего на  стол
еще выкладывался  и  лист для добровольных пожертвований.  Мне
каждый "айнтопф" обходился в 50-100 марок.
     Самым значительным  гостей  обеденного  общества был Геб-
бельс; Борман, естественно, не пропускал ни одной трапезы, но,
он как и я, и без этого принадлежал к свите малого двора и по-
тому и не воспринимался как гость.
     Застольные разговоры Гитлера и в этом кругу были по тема-
тике своей поразительно ограниченными,  не выходили за пределы
предвзято- банальных  подходов;  это  уже  ранее  и беседам на
Оберзальцберге придавало довольно утомительный характер. Отли-
чались они,  быть может,  только большей жесткостью формулиро-
вок, но оставались все в том же репертуаре,  который Гитлер ни
расширял, ни  углублял  и почти не обогащял какими-либо новыми
точками зрения,  идеями. Он и не давал себе труда как-то скры-
вать неловкость  одних  и тех же повторов.  Я не могу сказать,
что я,  по крайней мере тогда, находил бы его высказывания яр-
кими, хотя я и был заворожен его личностью.  Скорее,  они меня
протрезвляли, потому что я ожидал взглядов  и  суждений  более
высокого уровня.
     Говоря о себе,  он часто подчеркивал,  что его внутренний
политический, художнический  и  военный  мир  образуют целост-
ность, которая у него, вплоть до мельчайших деталей, полностью
сложилась между двадцатыми и тридцатыми годами.  Это было,  по
его словам, самое плодотворное время его жизни: все, что он те-
перь планирует и творит - всего лишь осуществление его тогдаш-
них идей.
     Большое место в застольных разговорах занимали воспомина-
ния о мировой войне.  Очень многие из присутствовавших  прошли
через нее.  Гитлер какое-то время находился в траншеях напро-
тив англичан,  которые внушили ему своей смелостью и беззавет-
ностью определенное уважение, хотя он и подшучивал над некото-
рыми их особенностями.  Так он с иронией рассказывал,  что  ко
времени пятичасового чая они прекращали артиллерийский огонь и
что в это время он мог всегда без риска выполнить свои обязан-
ности связного.
     Поминая французов на наших застольях 1938 г.  он  никогда
не высказывался  в реваншистском духе:  он не хотел повторения
войны 1914 г.  Нет никакого смысла, - рассуждал он, - начинать
новую войну из-за незначительной полоски территории Эльзас-Ло-
тарингии. Тем более,  что эльзасцы из-за длительного колебания
то в  одну,  то в другую сторону,  не представляют ценности ни
для одной,  ни для другой стороны.  Надо их оставить  в  покое
там, где  они  сейчас  находятся.  Естественно,  что  при всех
рассуждениях Гитлер  исходил  из  того,  что  Германия  должна
расширяться на Восток. Храбрость французских солдат также про-
извела на него впечатление,  вот только офицерский корпус был,
по его  мнению,  дрябловат:  "Под  командой  немецких офицеров
французы были бы выдающейся армией".
     Довольно сомнительный,  с точки зрения расистских принци-
пов, союз с Японией он не то чтобы отвергал,  но в  отдаленной
исторической перспективе  у него были большие сомнения на этот
счет. И сколько бы раз он ни касался этой темы,  в его  голосе
всегда можно  было расслышать оттенок сожаления,  что он пошел
на союз с так называемой желтой расой.  Но,  - тут же добавлял
он, - у него нет оснований особенно упрекать себя за это: ведь
и англичане блокировались с Японией  в  мировую  войну  против
держав Тройственного союза.  Но Гитлер рассматривал Японию как
союзника в ранге мировой державы, относительно же Италии у не-
го такой уверенности не было.
     А американцы в войне 1914-1918 гг.  не так чтобы себя по-
казали, да  и  значительных  жертв они не понесли.  Настоящего
испытания они, конечно, не выдержат, их достоинства как боевой
силы сомнительны.  Да,  и вообще американский народ как единое
не существует,  это же всего-навсего толпа  эмигрантов  разных
народов и рас.
     Фриц Видеман, в прошлом адъютант командира полка и в этом
качестве начальник пешего связного Гитлера, а ныне возведенный
Гитлером - вот уж отсутствие вкуса!  - в свои  адъютанты,  пы-
тался возражать  и  настаивал  на  развити диалога с Америкой.
Гитлер, раздасованный его прекословием,  что нарушало неписан-
ные законы  застолья,  наконец,  отправил  его  генконсулом  в
Сан-Франциско: "Пусть он там излечиться от своих заблужджений".
     Эти застольные беседы велись людьми, не имевшими никакого
международного опыта. В своем большинстве они не покидали пре-
делов Германии. И если кто-нибудь из них совершал увеселитель-
ную поездку в Италию, то за столом Гитлера это обсуждалось уже
как целое  событие и за этим господином закреплялась репутация
человека с международным опытом.  Да и Гитлер совсем ведь  не
видел мир  и  не приобрел ни знаний о нем,  ни почерпнул в нем
новых идей.  К тому же партдеятели его окружения в основном не
имели высшего образования. Из пятидесяти рейхс- и гауляйтеров,
элиты имперского руководства,  всего лишь десять имели  закон-
ченное университетское  образование,  некоторые имели незакон-
ченное высшее,  а большая часть не  двинулась  дальше  средней
школы. Почти  никто  из  них не добился недюжинных результатов
хоть в какой-нибудь области.  Их всех  отличала  поразительная
духовная лень.  Их  образовательный  уровень ни в коей мере не
отвечал тому, чего следовало бы ожидать от высшего руководства
во главе  народа с традиционной высоким интеллектуальным уров-
нем. Гитлеру было приятнее иметь  среди  своих  сотрудников  и
приближенных лиц одинакового с ним происхождения; среди них он
чувствовал себя  комфортнее.  Ему  неизменно  доставляло  удо-
вольствие, если кто-нибудь из его сотрудников попадал впросак.
     Ханке как-то заметил,  "Вообще-то хорошо, когда у сотруд-
ников есть  какой-то изъянчик и они знают,  что это начальству
известно. Поэтому фюрер так редко и меняет  своих  сотрудников.
Ему с  ними легче работается.  У каждого найдется какое-нибудь
темное пятнышко, и это помогает держать их на поводке".
     За "изъянчик" считались бытовая распущенность, отдаленные
предки - евреи или непродолжительный партийный стаж.
     Довольно часто Гитлер пускался в рассуждения, что экспор-
тировать такие идеи как национал-социализм - ошибка. Следстви-
ем может  быть  только  нежелательное  усиление других наций и
ослабление собственных национальных позиций.  Его успокаивало,
что в нацистских партиях других стран не видать было политиков
его калибра.  Мюссер, Дегрелль или Мосли были в его глазах ко-
пиистами без единой оригинальной новой идеи. Они просто рабски
подражают нам и перенимают наши методы - говаривал  он,  -  но
это ничего  не  даст.  В  каждой стране следует исходить из ее
специфических обстоятельств и в соответствии с этим определять
свои методы. Дегрелля он ставил чуть повыше, но и от него мно-
гого не ожидал.
     Политика была для Гитлера делом целесообразности. Даже на
свою основополагающую книгу "Майн кампф" он смотрел  под  этим
же углом  зрения:  во многих местах она уже не отвечает сегод-
няшнему дню,  ему вообще не следовало бы развертывать всю свою
программу на  столь  ранней стадии - соображение,  позволившее
мне оставить мои неоднократные и тщетные попытки осилить ее.
     После завоевания власти идеология начала заметно отходить
на второй план. В основном только Геббельс и Борман вели борь-
бу против опошления партийной программы. Они не ослабляли уси-
лий по идеологической радикализации Гитлера.  Если  судить  по
публичным выступлениям,  к кругу твердых идеологов принадлежал
и Лей,  но он был мелковат,  чтобы завоевать сколь-либо значи-
тельный авторитет.  Гиммлер же,  напротив,  шел откровенно ка-
ким-то своим шарлатанским путем,  сваливая в одну кучу верова-
ния древнегерманской прорассы, элитизм и убежденность в пользе
потребления исключительно свежих натуральных продуктов,  и все
это он  начинал  облекать  в  экзальтированные полурелигиозные
формы. Над этими его "исканиями" подшучивали прежде всего Гит-
лер и Геббельс,  и надо признать, что Гиммлер сам как бы приг-
лашал к этому своей тщеславной тупостью.  Как-то  японцы  под-
несли в дар самурайский меч,  и он тут же открыл родственность
германских и японских культов и с помощью  ученых  все  строил
разные догадки,  каким  образом  это  можно  объяснить в свете
расового учения.
     Одним из особенно волновавших Гитлера вопросов было,  как
на длительную перспективу обеспечить его Рейху достойную  под-
растающую смену. Зародыш идеи подал Лей, которому Гитлер пере-
дал всю организацию  системы  воспитания.  Благодаря  созданию
"школ Адольфа Гитлера" для молодежи и "Орденских замков",  ко-
торые бы поставляли руководящие  кадры,  предстояло  вырастить
компетентную и идеологически вышколенную элиту.  Вероятно, та-
кой отбор сгодился бы только на  кадровое  наполнение  партий-
но-бюрократического аппарата.  Для  практической  же жизни это
пополнение, проведшее в изоляции молодые годы за высокими сте-
нами, вряд ли было бы пригодно. А в том, что касается высоко-
мерия и завышенной оценки своих собственных талантов и возмож-
ностей, этим юнцам не было бы равных. В чем, впрочем, уже мож-
но было убедиться по первым  результатам.  Примечательно,  что
высокопоставленные функционеры не направляли своих детей в та-
кие школы.  Даже такой фанатичный партейгеноссе как Заукель не
направил на эту стезю ни одного из своих многочисленных чад. А
Борман же - и это очень показательно - отправил одного из сво-
их сыновей в одну из таких школ ... в наказание.
      Для активизации подзапущенной идеологической работы,  по
представлениям Бормана,  была  необходима война против церкви.
Он был движущей силой ее обострения,  и он не упускал для этого
ни одного  случая во время застолий.  Некоторая медлительность
Гитлера в этом вопросе отнюдь не могла вводить  в  заблуждение
относительно того, что он просто выжидает подходящий момент для
решения этой проблемы.
     Здесь, в  мужском обществе,  он был грубее и откровеннее,
чем в своем зальцбургском окружении. "После того, как я разбе-
русь со всеми другими вопросами.  - иногда говаривал он, - я и
с церквью рассчитаюсь. Ей небо покажется в овчинку".
     Но Борману не терпелось. Его жестокой прямолинейности был
чужд расчетливый прагматизм Гитлера.  Он использовал  малейший
повод, чтобы чуть еще продвинуться в своих намерениях. Даже за
обедом он нарушал неписанное правило не касаться тем,  которые
могли бы  расстроить  Гитлера.  У  Бормана была для этого даже
разработана особая тактика.  Он договаривался с кем-нибудь  из
присутствующих подбросить  ему мяч в виде рассказа о какой-ни-
будь очередной подстрекательской речи священника или епископа,
рассказ должен  был вестись достаточно громко,  чтобы привлечь
внимание Гитлера.  На вопрос последнего  Борман  замечал,  что
произошла неприятность,  но  вряд  ли о ней стоит сейчас гово-
рить, он не хотел бы портить Гитлеру обед.  Но тут уже  Гитлер
начинал допытываться, а Борман, делая вид, что прямо-таки пре-
одолевает себя,  подробно все излагал. Сердитые взгляды гостей
смущали его столь же мало, как и наливавшееся кровью лицо Гит-
лера. В нужный момент он извлекал из портфеля папку и  зачиты-
вал целые  пассажи  из  подстрекательской  речи или церковного
послания. После таких эпизодов  Гитлер  часто  бывал  в  таком
раздражении, что  -  верный  признак  гнева  - начинал щелкать
пальцами, переставал есть и грозил расквитаться. Ему легче бы-
ло примириться  с хулой и возмущением за рубежом,  чем с непо-
корностью внутри. Невозможность обрушиться на нее карающим ме-
чом доводила  его  до  белого каления,  хотя вообще-то он умел
владеть собой.
     У Гитлера  не было чувства юмора.  Он предоставлял другим
шутить, сам же смеялся громко и раскованно,  он мог  от  смеха
буквально сгибаться пополам,  вытирая с глаз слезы. Смеялся он
охотно, но, в сущности, всегда за чужой счет.
     Геббельс умел лучше всех развеселить каким-нибудь анекдо-
том Гитлера и одновременно унизить  кого-либо  из  соперников:
"Вот недавно,  - рассказывал он, Гитлер - югенд потребовала от
нас, чтобы мы распространили для печати заметку по случаю  25-
летия со  дня  рождения  их  начальника штаба Лаутербахера.  Я
распорядился направить ему небольшой текстовый набросок, в ко-
тором отмечалось,  что он встречает свой день рождения "в пол-
ной физической и умственной ясности". Больше мы ничего от него
не слышали".  Гитлер  согнулся  пополам от хохота,  а Геббельс
своей цели - дискредитировать занессшегося молодежного  фюрера
- достиг лучше, чем сделай он пространный доклад. Гитлер охот-
но и часто рассказывал за обеденным столом о своих молодых  го-
дах и особо подчеркивал строгость воспитания: "Я частенько по-
лучал от отца здоровую взбучку.  Сегодня я думаю, что это было
необходимо и что это пошло напользу".  Вильгельм Фрик, министр
внутренних дел,  как-то раз встрял тут своим блеющим  голосом:
"Да, уж сегодня по всему видать, что Вам, майн фюрер, это пош-
ло  напользу".  Всеобщий  парализующий  ужас.  Фрик  пытается
спасти ситуацию:  "Я хотел сказать, майн фюрер, что поэтому Вы
так далеко и пошли". Геббельс, считавший Фрика за полного бол-
вана, саркастически  заметил:  "Я  полагаю,  что Вас,  дорогой
Фрик, секли в молодости совершенно недостаточно!"
      Вальтер Функ, министр хозяйства и одновременно президент
Рейхсбанка, рассказывал о совершенно безумных выходках  своего
заместителя Бринкмана,  который тот беспрепятственно устраивал
на протяжении многих месяцев,  пока его официально не признали
сумасшедшим. Функ  не  просто  хотел позабавить Гитлера,  но и
подготовить его таким безобидным способом к  слухам,  которые,
скорее всего, так или иначе до него дойдут: незадолго до этого
Бринкман пригласил на роскошный обед в большой зал самого  фе-
шенебельного берлинского   отеля  "Бристоль"  всех  уборщиц  и
посыльных мальчишек Рейхсбанка, и сам играл им на скрипке. Это
еще как-то вписывалось в официальную линию режима - демонстра-
ция народной общности.  Сомнительнее прозвучало то,  что Функ,
под всеобщий  хохот собравшихся,  поведал дальше:  "Недавно он
встал перед входом в министерство на Унтер-ден-линден, вытащил
из кармаша большой пакет свежеотпечатанных ассигнаций,  как Вы
знаете, с моей подписью,  и начал раздавать прохожим, пригова-
ривая: "Кому нужны новые функи?" А вскоре, - продолжал Функ, -
его душевное заболевание стало совершенно очевидным. Он созвал
всех служащих банка и скомандовал:  "Кто старше пятидесяти,  -
налево! Остальные - направо!" И обращается  к  одному  справа,
"Так сколько  Вам лет?" - "Сорок девять,  господин вице-прези-
дент! -"Тогда - налево!  Итак,  все по левую руку  увольняются
немедленно и  с удвоенной пенсией".  У Гитлера от смеха слези-
лись глаза.  Когда он снова собрался с собой, он выдал длинный
монолог о  том,  как  по временам сложно распознать психически
ненормального. Этой историей Функ попытался окольным  и  безо-
бидным путем подстелить себе соломку:  Гитлер еще не знал, что
Рейхсбанкдиректор, имеющий право  подписи,  выправил  в  своей
невменяемости чек  на  несколько миллионов марок,  а "диктатор
экономики" беззаботно инкассировал  его.  Теперь  Герингу  уже
пришлось всей силой своей власти опровергать тезис, что Бринк-
ман ненормальный.  И следовало ожидать, что именно в этом духе
он проинформирует Гитлера.  Тот, кому удавалось раньше создать
у Гитлера определенное мнение,  уже, как показывал опыт, напо-
ловину выигрывал игру: Гитлер очень неохотно менял свои сужде-
ния. Но Функу пришлось нелегко, чтобы получить назад оприходо-
ванные Герингом миллионы.
     Излюбленной мишенью шуток Геббельса был Розенберг,  кото-
рого он  иначе,  чем "Имперский философ" и не называл и унижал
всякими анекдотами.  В этом случае Геббельс  всегда  мог  быть
уверенным в  успехе  у Гитлера.  И он так часто эксплуатировал
эту тему, что его рассказы походили на настоящий театр - с за-
ученными ролями и актерами,  ожидающими выхода.  Заранее можно
было быть уверенным, что Гитлер в конце скажет: "Фелькишер бе-
обахтер" -  такая  же скукотища,  как и ее издатель Розенберг.
Есть у нас и партийная сатирическая газета "Крапива"  -  самое
безутешное издание,  какое только можно себе представить!  А с
другой стороны, - "ФБ" - ни что иное, как юмористическая газе-
тенка". К  удовольствию  Гитлера,  объектом насмешек Геббельса
был и владелец крупной типографии Мюллер. Он изо всех сил ста-
рался помимо  партийных  изданий  издавать  еще что-то,  чтобы
удержать старых подписчиков  из  строго  католических  районов
Верхней Баварии.  В  результате  у него печатались и церковные
календари и розенберговские антиклерикальные пасквили.  Он мог
себе это позволить, потому что в 20-е годы частенько продолжал
печатать "Фклькишер беобахтер",  несмотря на просроченные пла-
тежи.
     Многие шутки Геббельса очень тщательно  подготавливались,
привязывались к отдельным эпизодам целой серии событий, с каж-
дым из которых Гитлер получал текущую информацию. И в этом от-
ношении Геббельс далеко превосходил всех,  а Гитлер своими ап-
лодисментами вдохновлял его на все новые повороты.
     Старый партейгеноссе  Ойген  Хадамовский получил когда-то
на радио ключевую должность Имперского  руководителя  основной
программы, а  теперь прямо сгорал от желания стать руководите-
лем всего Рейхсрадио.  Министр пропаганды,  у которого была на
примете другая кандидатура, опасался, что Гитлер может поддер-
жать Хадамовского,  потому что до 1933 г. тот весьма умело ор-
ганизовывал прямые  трансляции предвыборных выступлений Гитле-
ра. Ханке,  статс-секретарь министерства пропаганды, пригласил
Хадамовского к себе и официально объявил ему, что Гитлер толь-
ко что назначил его "Имперским руководителем радиосети". Взрыв
радости Хадамовского  по  поводу давно вожделенного назначения
был вечером же - вероятно,  огрубленно и с добавлениями -  ра-
зыгран перед Гитлером,  так что он все это воспринял как вели-
колепный розыгрыш. На следующий день Геббельс приказал отпеча-
тать несколько  экземпляров газеты с лже-извещением о состояв-
шемся назначении и с гротеско-преувеличенными поздравлениями.
Да, в  этом Геббельс знал толк.  Было что рассказать Гитлеру о
всех стилистических красотах и заверениях в  верности,  содер-
жавшихся в поздравлении. А как Хадамовский был радостно взвол-
нован! Этот эпизод был встречен новым раскатом смеха Гитлера и
всех присутствующих  за столом.  В тот же день Ханке пошел еще
дальше и устроил и еще один подвох:  он уговорил вновь  назна-
ченного обратиться  по  случаю  вступления  в должность с при-
ветственной речью к радиослушателям перед ... выключенным мик-
рофоном. И  это стало новым поводом для безграничного веселья,
особенно, когда было рассказано и показано,  с какой безмерной
радостью, с  каким тщеславием выражал свою благодарность обма-
нутый. Теперь Геббельс уже мог не опасаться чьего-либо  вмеша-
тельства в поддержку кандидатуры Хадамовского. Дьявольская иг-
ра, в которой обсмеянный был абсолютно безоружен.  Он, вероят-
но, даже и не подозревал,  что вся эта шутка только для того и
затевалась, чтобы сделать его кадидатуру неприемлемой для Гит-
лера. И  никто  не  был в состоянии проверить,  то ли Геббельс
преподносил действительные факты, то ли просто давал волю сво-
ей фантазии.
     Не такой  уж,  возможно,  неверной  была  бы  мысль,  что
собственно обманутым в конечном счете был сам Гитлер, что инт-
риган Геббельс вертел им. По моим наблюдениям, Гитлер на самом
деле не  мог  в подобных случаях тягаться с Геббельсом.  Столь
утонченная низость не была свойственна его прямолинейной нату-
ре. Мне  и  тогда с моральной точки зрения казалось сомнитель-
ным, что Гитлер своими аплодисментами поддерживал эту скверную
игру и даже провоцировал ее.  А ведь достаточно было всего од-
ного недовольного замечания,  чтобы надолго отбить охоту к та-
ким розыгрышам.
     Я часто спрашивал себя, возможно ли было влиять на Гитле-
ра? Да,  конечно,  - и в очень высокой степени, особенно - кто
это умел. Гитлер хотя и был недоверчив, но в каком-то довольно
примитивном смысле: изощренные ходы фигур или очень осторожное
ориентирование его мнения он не всегда улавливал. Для разобла-
чения методично  организованного,  осмотрительно  реализуемого
шулерства у него не хватало интуиции. Мастерами такой игры бы-
ли Геринг,  Геббельс,  Борман и, далеко уступая им, - Гиммлер.
Поскольку же прямым разговором добиться перемены взглядов Гит-
лера по какому-то крупному вопросу было невозможно, эти навыки
еще более упрочивали власть этих людей.
     Рассказом об  еще  одном  розыгрыше  столь же изощренного
свойства можно и завершить повествование об обеденных застоль-
ях у  Гитлера.  На этот раз объектом атаки стал шеф зарубежной
пресс-службы Путци Ханфштенгль, который благодаря тесному лич-
ному контакту  с  Гитлером  был весьма подозрительным в глазах
Геббельса. Больше всего ему доставалось от  Геббельса  за  его
якобы особую скаредность. Однажды тот попробовал с помощью ан-
глийской пластинки доказать,  что Ханфштенгль даже мелодию со-
чиненного им  популярного  марша  содрал с какой-то английской
песенки.
     Итак, на  шефа  зарубежной  пресс-службы уже была брошена
тень, когда во время гражданской войны в Испании Геббельс  по-
ведал компании  за обеденным столом,  что Ханфштенгль позволил
себе презрительные высказывания о боевом  духе  воевавших  там
немецких солдат.  Гитлер возмутился:  этого труса, не имеющего
никакого права судить о мужестве  других,  следует  хорошенько
проучить. Через  несколько  дней у Ханфштенгля появился курьер
Гитлера с запечатанным в конверте приказом, который полагалось
вскрыть только после взлета поджидающего его самолета. Самолет
взял старт, Ханфштенгль вскрыл конверт и, к своему ужасу, про-
читал, что  его высадят в "красной" части страны и что он дол-
жен будет вести там агентурную  работу  для  Франко.  Геббельс
рассказал Гитлеру  это  во  всех  подробностях за столом.  Как
Ханфштенгль отчаянно просил пилота повернуть назад, потому что
все это  -  всего  лишь  какое-то  недоразумение,  как самолет
несколько часов кружил в облаках над территорией  Германии,  а
пассажиру сообщались  названия  мест,  из чего следовало,  что
Испания неумолимо приближается,  как,  наконец,  пилот заявил,
что придется  сделать  вынужденную посадку и спокойненько при-
землился в аэропорту Лейпцига. Ханфштенгль, который понял, что
стал жертвой  скверного  розыгрыша,  вдруг возбужденно заявил,
что на его жизнь замышляется покушение и исчез бесследно.
     Все повороты  этой  истории вызывали взрывы смеха за сто-
лом, тем более,  что на этот раз шутка была срежесирована Гит-
лером и Геббельсом вместе.  Когда же через несколько дней Гит-
лер узнал,  что шеф пресс-службы нашел убежище за рубежом,  он
испугался, что Ханфштенгль,  польстившись на высокие гонорары,
начнет работать с западной прессой и поделится своей  информа-
цией о внутренней жизни окружения Гитлера. Вопреки приписывав-
шейся ему жадности он не сделал ничего подобного.
     Со своей  склонностью разрушать жестокими шутками репута-
цию и самоуважение даже близких сотрудников и верных товарищей
по борьбе Гитлер нашел "определенный отклик" и у меня. Пусть я
все еще был им захвачен,  но в моей увлеченности уже давно  не
было того восхищения, которое владело мной в первые годы нашей
совместной работы.  В повседневном общении я постоянно обретал
способность видеть его как бы со стороны, а тем самым - к кри-
тическим наблюдениям.
     Кроме того, моя тесная к нему привязанность была всегда и
прежде всего привязанностью к заказчику.  Служить ему всем, на
что я способен, претворять в жизнь его идеи - это меня все еще
воодушевляло. Потом - чем более крупные и значительные  задачи
вставали передо мной,  тем с большим уважением и даже восхище-
нием ко мне относились. Я стоял на пороге - мне верилось в это
- создания  основного  творения своей жизни,  которое поставит
меня в  ряд  величайших  зодчих  истории.  Это  позволяло  мне
чувствовать, что  я  не  просто принимаю блага,  которыми меня
осыпает Гитлер,  а что как архитектор я за доверие расплачива-
юсь с заказчиком полновестным творчеством.  И еще один момент:
Гитлер относился ко мне,  как к коллеге, и все время подчерки-
вал, что в области архитектуры я выше его.
     Обеды у Гитлера отнимали много времени;  ведь  за  столом
сидели по половины пятого. Конечно, кто-то мог и позволить се-
бе такое расточительство.  Я появялся там не более двух раз  в
неделю, чтобы не запускать свою работу.
     Но, с другой стороны,  бывать в гостях у Гитлера было не-
обходимо для поддержания престижа.  Кроме того, почти для всех
допущенных к трапезам было важно иметь представление об  отно-
шении Гитлера к текущим проблемам. Да и для Гитлера эти сбори-
ща были полезны, они позволяли в неформальной обстановке, без
какого-либо труда,  ознакомить определенный круг людей с поли-
тическими установками,  главным лозунгом дня.  В то  же  время
Гитлер, как правило,  не позволял заглянуть за двери, за кото-
рыми, собственно, и шла его работа, поделиться, к примеру, ре-
зультатами какого-нибудь важного совещания.  А если он иногда
делал это,  то с единственной целью -  пренебрежительно  отоз-
ваться о собеседнике.
     Некоторые гости прямо за едой,  как заправские  охотники,
закидывали наживку,  стараясь  заполучить у Гитлера аудиенцию.
Якобы невзначай упоминались фотографии нынешнего состояния ка-
кой-либо стройки  или  (и  это  было  очень удачной наживкой),
снимки театральных декораций нового спектакля - особенно хоро-
шо срабатывали  оперы Вагнера или оперетты.  Но все-таки самым
безошибочным средством всегда оставалась фраза:  "Мой фюрер, я
принес Вам  новые чертежи строительства".  В этом случае гость
мог быть вполне уверен,  что услышит:  "Прекрасно, покажите их
мне сразу же после обеда". По негласному мнению обеденной ком-
пании это был не  очень  честный  способ,  но  иначе  угрожала
перспектива многомесячного ожидания приема.
     По окончании обеда гости быстро прощались,  а  тот,  кому
выпало счастье,  направлялся  с  хозяином  дома  в примыкающий
холл, именуемый почему-то "зимним садом".  Гитлер частенько на
ходу обращался  ко  мне:  "Задержитель на минутку,  я хотел бы
кое-что с Вами обсудить".  Минутка превращалась в час и  более
того. Наконец,  меня просили пройти. Теперь он держал себя со-
вершенно свободно, поудобнее усаживался напротив меня в кресле
и расспрашивал о ходе моих строек.
     Тем временем дело шло к шести.  Гитлер прощался и  подни-
мался наверх в свои личные апартаменты,  и я заскакивал,  хотя
бы ненадолго, в свое бюро. Если раздавался звонок от адъютанта
с приглашением на ужин, то через два часа я снова оказывался в
жилище канцлера.  Но нередко, если мне нужно было срочно пока-
зать какие-нибудь планы, эскизы, я появлялся и без приглашения.
     На эти    вечерние    посиделки    собиралось     человек
шесть-восемь: адъютанты, лейб-медик, фотограф Гофман, один-два
из знакомых по Мюнхену,  часто - пилот Бауэр со своим радистом
и борт-механиком  и  как  непременный сопровождающий - Борман.
Политические соратники,  например,  - Геббельс, были вечерами,
как правило,  нежелательны.  Общий  уровень разговоров был еще
попроще, чем за обедом,  говорилось как-то вообще и ни о  чем.
Гитлер с  удовольствием выслушивал рассказы о новых премьерах,
интересовался он и скандальной хроникой.  Летчик рассказывал о
всяких летных казусах, Гофман подбрасывал какие-нибудь сплетни
из жизни мюнхенской богемы,  информировал Гитлера об охоте  на
аукционах за  картинами  по его заказам,  но в основном Гитлер
снова и снова рассказывал разные истории из своей  жизни  и  о
своем восхождении.
     Еда была,  как и днем,  самая простая. Домоправитель Кан-
ненберг иногда  пытался  в  этом небольшом кругу подать что-то
поизысканнее. Несколько недель Гитлер ел с  аппетитом  ложками
даже икру и похваливал это новое для него блюдо. Но ему пришло
в голову спросить Канненберга о ее цене,  он возмутился и зап-
ретил ее  раз  и  навсегда.  Правда,  дешевая красная икра еще
несколько раз подавалась,  но и она была отвергнута по причине
дороговизны. Конечно,  по  отношению  ко  всем расходам это не
могло играть абсолютно никакой роли. Но для собственной самоо-
ценки Гитлеру был невыносим фюрер, поедающий икру.
     После ужина общество направлялось в гостиную, служившую в
остальном для  официальных  приемов.  Рассаживались в покойные
кресла, Гитлер расстегивал пуговицы своего френча,  протягивал
ноги. Свет  медленно гаснул.  В это время через заднюю дверь в
комнату впускалась наиболее близкая прислуга,  в том  числе  и
женская, а также личная охрана.  Начинался первый художествен-
ный фильм.  Как и на Оберзальцберге, мы просиживали в молчании
три-четыре часа,  а  когда  около  часа ночи просмотр заканчи-
вался, мы подымались утомленные,  с затекшими  телами.  Только
Гитлер выглядел все еще бодрым, разглагольствовал об актерских
удачах, восхищался игрой своих особо любимых актеров,  а затем
переходил и к новым темам. В соседней, меньшей комнате, беседа
еще как-то тянулась за пивом, вином, бутербродами, пока часа в
два ночи  Гитлер  не прощался со всеми.  Нередко меня посещала
мысль, что круг этих  столь  посредственных  людей  собирается
точно в  тех  же  самых стенах,  где некогда вел свои беседы с
знакомыми, друзьями и политическими деятелями Бисмарк.
     Я несколько  раз  предлагал,  чтобы  хоть как-то развеять
скуку этих вечеров,  пригласить какого-нибудь знаменитого пиа-
ниста или ученого.  К моему удивлению, Гитлер отвечал уклончи-
во: "Люди искусства совсем  не  столь  охотно  последовали  бы
приглашению, как они в этом заверяют".  Конечно, многие из них
восприняли бы такое приглашение как награду.  Повидимому, Гит-
лер не хотел нарушить скучноватое и туповатое,  но привычное и
им любимое завершение своего рабочего дня.  Я  часто  замечал,
что Гитлер чувствовал себя скованным в общении с людьми,  пре-
восходящими его как профессионалы в своей области. От случая к
случаю он принимал их, но только в атмосфере официальной ауди-
енции. Может,  этим отчасти объяснялось,  что он поручил  мне,
еще совсем  молодому  архитектору столь ответственные проекты.
По отношению ко мне он не испытывал этого  комплекса  неполно-
ценности.
     В первые годы после 1933 г.  адъютант мог приглашать дам,
в основном из мира кино и по выбору Геббельса.  Но вообщем до-
пускались только замужние и чаще - в сопровождении мужей. Гит-
лер следил за соблюдением этого правила, чтобы пресечь всякого
рода слухи,  которые могли  бы  повредить  выработанному  Геб-
бельсом имиджу фюрера, ведущего добродетельный образ жизни. По
отношению к этим дамам Гитлер вес себя,  как  выпускник  школы
танцев на  выпускном  балу.  И в этом прогладывалась несколько
робкая старательность;  как бы ни допустить какой промах,  как
бы не  обойти  кого комплиментом,  не забыть по-австрийски га-
лантно поцеловать ручки при встрече и  прощании.  После  ухода
дам он  еще недолго сидел в своем узком кругу,  делясь растро-
ганными впечатлениями о них, и больше - от их фигур, чем от их
очарования или ума - и немножно,  как школьник, навсегда уве-
ровавший в недостижимость  своих  желаний.  Гитлера  влекло  к
высоким полноватым женщинам.  Ева Браун,  скорее невысокая и с
изящной фигуркой, отнюдь не отвечала его идеалу.
     Если память мне не изменяет, где-то году в 1935, с такими
приемами, без всяких видимых причин,  было раз и навсегда  по-
кончено. Почему  -  мне это так и осталось неизвестным.  Может
быть, сыграла свою роль какая-то сплетня или  еще  что-то.  Во
всяком случае,  Гитлер однажды резко объявил,  что впредь дамы
допускаться не будут,  а он отныне ограничится  комплиментами
кинозвездам на ежевечернем экране.
     Лишь много позднее,  году в 1939, Еве Браун была отведена
спальная комната в Берлинской квартире, непосредственно примы-
кающая к его спальне, с окнами на узкий дворик. Здесь она вела
еще более замкнутый, чем на Оберзальцберге, образ жизни, неза-
метно прокрадывалась через запасной вход  и  боковую  лестницу
наверх; она  никогда  не спускалась в помещения нижнего этажа,
даже если там собирались старые знакомые,  и очень радовалась,
если я, часами, ожидая беседы с Гитлером, мог составить ей об-
щество.
     Если не считать оперетт,  в театры Гитлер ходил редко. Но
он не мог пропустить новую постановку уже ставших классически-
ми "Летучей мыши" или "Веселой вдовы". Я не ошибусь, если ска-
жу, что "Летучую мышь" мы с ним в разных городах Германии слу-
шали не менее пяти-шести раз.  Для ее новых роскошных постано-
вок он обычно выуживал немалые средства из  бормановской  шка-
тулки.
     Кроме того,   ему   доставляло    удовольствие    "легкое
искусство", несколько  раз бывал он в берлинском варьете "Зим-
ний сад".  И если бы не опасался ненужных разговоров, ходил бы
туда почаще.  Бывало, что он отправлял в варьете своего домоп-
равителя с тем,  чтобы поздно  вечером,  следя  по  программе,
выслушать подробный  рассказ  о представлении.  Хаживал он и в
театр "Метрополь",  где давались оперетты-ревю  с  обнаженными
"нимфами" и совершенно никчемным содержанием.
     Ежегодно он был гостем Байрейтских фестивалей и  не  про-
пускал там ни одного премьерного спектакля.  Мне, полному про-
фану в музыке, казалось, что в беседах с госпожой Винфред Ваг-
нер он  обнаруживал  изрядное понимание музыкальных тонкостей.
Но больше его все же захватвывала постановочная сторона.
     За этими пределами,  однако, он посещал оперу крайне ред-
ко, а позднее его интерес к театру заметно понизился. Даже его
любовь к музыке Брукнера была все же скорее поверхностной. Хо-
тя перед каждой его речью "о культуре" на партийных съездах  в
Нюрнберге и проигрывался отрывок из брукнеровской симфонии.  В
остальном же он проявлял заботу только о том,  чтобы в  соборе
св.Флориана не  угасал огонь дела всей жизни композитора.  Для
общественного же мнения  он  старался  поддерживать  видимость
своей очень насыщенной культурной жизни.
     Совершенно не ясным для меня так и осталось,  насколько и
в каком  объеме  Гитлер интересовался художественной литерату-
рой. Обыкновенно он рассуждал о военно-научных  произведениях,
о флотских календарях или о книгах по архитектуре,  которые он
с большим интересом изучал по ночам. Ни о чем другом я от него
не слыхивал.
     Я по натуре своей был трудягой и не мог  поначалу  понять
расточительство Гитлером  рабочего времени.  Я еще мог понять,
что Гитлер заканчивал свой рабочий день скучным и пустым  вре-
мяпрепровождением. Но  эти примерно шесть часов представлялись
мне непозволительно долгими,  тогда как его собственно рабочий
день - довольно кратким.  Когда же,  - спрашивал я себя,  - он
работает? Ведь времени-то оставалось совсем  немного.  Вставал
он поближе к полудню,  проводил одно-два совещания, но начиная
с обеденного времени, он более или менее просто расточал время
вплоть до раннего вечера. (1) Редкие назначенные на вторую по-
ловину дня официальные встречи постоянно оказывались под угро-
зой из-за  его  любви  к строительным проектам.  Его адъютанты
часто просили меня:  "Пожалуйста,  не показывайте ему  сегодня
Ваши планы и чертежи". Принесенные с собой рулоны упрятывались
у входа в помещении телефонного узла. На вопросы Гитлера я да-
вал уклончивые ответы.  Иногда он раскрывал эти хитрости и сам
отправлялся искать мои бумаги в передней или в гардеробе.
     В народном представлении Гитлер был фюрером, который ден-
но и нощно печется об общем благе. Человеку, знакомому со сти-
лем работы  импульсивных  художественных  натур,  бессистемное
распределение Гитлером своего порядка дня, напомнило бы богем-
ный стиль  жизни.  Насколько я мог наблюдать,  иногда в нем на
протяжении недель,  заполненных какими-нибудь пустяшными дела-
ми, шло вынашивание какой-либо проблемы, чтобы затем, по "вне-
запному озарению",  придти  к  ее  окончательному,  в  течение
нескольких очень  напряженных  рабочих дней,  оформлению.  Его
застольное общение служило ему, возможно, средством опробывать
в почти игровой форме новые мысли,  попытаться подойти к ним с
различных сторон, обкатать их перед невзыскательной аудиторией
и довести до окончательного вида.  Приняв какое-то решение, он
снова впадал в свое ничегонеделание.
                           Глава 10
                   Империя сбрасывает оковы
     У Гитлера я бывал обычно раза два в неделю,  по  вечерам.
Где-то около полуночи,  после окончания последнего кинофильма,
он нередко требовал листы с моими эскизами и погружался  в  их
детальнейшее обсуждение,  затягивавшееся  до двух - трех часов
утра. Остальные гости  удалялись  пропустить  бокал  вина  или
расходились по  домам,  зная по опыту,  что с Гитлером сегодня
вряд ли еще удастся переговорить.
     Гитлера прямо-таки завораживал наш макет города, установ-
ленный в бывших выставочных залах Академии искусств.  Он  даже
приказал проложить  прямую удобную дорожку между Рейхсканцеля-
рией и нашим зданием,  для чего понадобилось пробить  двери  в
стенах, разделявших  сады  нескольких  министерств.  Бывало он
прихватывал с собой в нашу мастерскую  и  небольшую  компанию,
отужинавшую у него. Вооружившись карманными фонариками и связ-
кой ключей,  мы пускались в  путь.  Лучи  фонарей  выхватывали
из темноты  макеты.  Я мог вообще воздерживаться от каких-либо
пояснений, потому что Гитлер с сияющими глазами сам  рассказы-
вал сопровождавшим его о каждой детали.
     Всякий раз нас  охватывало  напряженное  волнение,  когда
монтировался новый макет и его заливал яркий свет прожекторов,
имитирующих естественное  под  определенным  углом   солнечное
освещение. Обычно  макеты  изготовлялись в масштабе 1:50;  над
ними трудились высококлассные краснодеревщики, передавая мель-
чайшие детали,  фактуру  и цвет будущих отделочных материалов.
Так постепенно удалось скомпоновать  крупные  фрагменты  новой
величественной улицы;  перед  нами возникал пластический образ
сооружений, которым  десятилетием  позднее  предстояло  вопло-
титься в  жизнь.  Примерно на тридцать метров простиралась эта
улица-макет в бывших выставочных помещениях Берлинской  Акаде-
мии искусств.
     В особый восторг приводил Гитлера генеральный  общий  ма-
кет, изображавший Великолепную улицу в масштабе 1:1000.  Смон-
тированный на столах с колесиками он всегда мог быть  разъеди-
нен на  отдельные  фрагменты.  Гитлер вступал в "свою" улицу с
самых разных сторон, стараясь прочувствовать будущее впечатле-
ние: то он любовался ею глазами путешественника, прибывшего на
Южный вокзал, то окидывал взглядом всю перспективу изнутри ог-
ромного павильона или со срединной части улицы,  налево и нап-
раво. При этом он,  рассуждая с необычайной горячностью, почти
становился на колени так, чтобы глаз оказывался всего несколь-
кими миллиметрами выше края макета  и  схватывал  бы  истинное
впечатление. Это были редкие часы, когда он сбрасывал свою на-
пыщенность. Никогда  не  видел  его  таким   оживленным,   не-
посредственным, раскованным,  как в эти часы, тогда как я сам,
часто усталый и,  даже после многих  лет  знакомства,  все  же
несколько почтительно- скованный, по большей части помалкивал.
Один из моих ближайших сотрудников выразил свое впечатление от
этих по-своему  своеобразных взаимоотношений следующими слова-
ми:"Вы знаете, кто Вы? Вы - несчастная любовь Гитлера!"
     Лишь редким  счастливцам удавалось проникнуть в эти поме-
щения, зорко охранявшихся от любопытствующих. Без личного раз-
решения Гитлера никто не имел права осматривать общий градост-
роительный план Берлина. Когда Геринг как-то посетил макет Ве-
ликой улицы,  он  пропустил вперед сопровождавших его и сказал
мне взволнованно:  "На днях фюрер имел со мной разговор о моих
задачах после  его  кончины.  Он все полностью передает на мое
усмотрение. Он потребовал от меня пообещать только одно: что я
никогда не заменю Вас кем-либо другим на вашем посту, что я не
буду вмешиваться в Ваши планы и предоставлю Вам полную  свобо-
ду. А также, что я должен буду предоставлять в Ваше распоряже-
ние на строительство те денежные средства,  которые Вы от меня
потребуете". Геринг взволнованно помолчал. "Это обещание фюре-
ру я скрепил торжественным рукопожатием, а сейчас я это обещаю
и Вам", - он медленно и патетически протянул мне руку.
     Осмотрел работы своего ставшего  знаменитым  сына  и  мой
отец. Он только пожимал плечами, разглядывая макеты:"Вы совер-
шенно сошли с ума!" Вечером того же дня мы пошли  на  какую-то
комедию в театр с Хайнцем Рюманом.  Случайно на спектакле ока-
зался и Гитлер.  В антракте он  через  адъютантов  поинтересо-
вался, не  мой ли отец,  почтенный господин,  сидящий рядом со
мной. Затем он пригласил  нас  обоих  к  себе.  Когда  Гитлеру
представили моего  отца,  который,  несмотря на свои семьдесят
пять лет отличался неизменной выправкой и  самообладанием,  им
овладела сильная дрожь,  которой я никогда,  ни раньше, ни по-
том, у него не видел.  Он побледнел,  никак не отреагировал на
хвалебные гимны, в которых Гитлер воспел его сына и молча отк-
ланялся. Впоследствии отец никогда не вспоминал об этой встре-
че, и я также избегал его спрашивать о причинах волнения,  ко-
торое столь очевидно охватило его при виде Гитлера.
     "Вы совершенно сошли с ума". Когда сегодня я перелистываю
многочисленные фотографии макетов нашей тогдашней Великолепной
улицы, я  вижу:  это  было  бы не только безумно,  но и просто
очень скучно.
     В принципе  мы  отдавали себе отчет в том,  что застройка
новой улицы исключительно административными зданиями неизбежно
даст эффект  безжизненности,  а  потому  и зарезервировали две
трети ее общей протяженности  для  частных  застройщиков.  При
поддержке Гитлера мы сумели отбить попытки административно-уп-
равленческих инстанций вытеснить  торговые  здания.  Роскошный
кинотеатр для  премьер  новых фильмов,  кинотеатр для массовой
публики на две тысячи мест,  новое оперное здание, еще три те-
атра, новый  концертный  зал,  здание  для  всякого рода конг-
рессов, поименованный "Дом наций",  гостиница в двадцать  один
этаж на полторы тысячи гостей, несколько варьете, рестораны, в
том числе - и особо большие,  даже крытый  бассейн  в  римском
стиле и по пропорциям времен императоров - все это сознательно
закладывалось в проект,  чтобы наполнить новую улицу городской
жизнью. (1) Тихие внутренние дворики с колоннадами и маленьки-
ми ухоженными магазинчиками должны были как  бы  приглашать  к
прогулке. Предполагалось широко использовать световую рекламу.
Улица в целом была задумана  мной  и  Гитлером  как  сплошная
выставка -  продажа немецких товаров,  особенно притягательная
для иностранцев.
     Когда я сегодня просматриваю фотографии и планы, то и эти
отрезки улицы представляются мне безжизненными и какими-то ра-
ционалистично заорганизованными. Когда в день моего освобожде-
ния, утром, направляясь в аэропорт,  я проезжал мимо одного из
этих зданий  (2),  за несколько секунд я понял то,  чего мы не
замечали годами:  мы строили,  не задумываясь над  масштабами.
Даже для построек частного сектора мы считали возможными комп-
лексы протяженностью от 150 до 200  м;  мы  жестко  определяли
высоту строений, высоту фасадов магазинов, загоняли многоэтаж-
ные дома за постройки, определявшие красную линию и перспекти-
ву улицы  и  тем самым опять же лишали себя одного из способов
оживления, преодоления монотонности.  Рассматривая  фотографии
зданий учреждений  торговли,  я  всякий раз испытываю испуг от
монументальной застылости,  которая разрушила бы все наши уси-
лия по возвращению столичной жизни на эту улицу.
      Относительно удачное решение мы нашли  для  Центрального
железнодорожного вокзала, от которого на юге должна была брать
начало гитлеровская Великолепная улица.  Вокзал выгодно бы от-
личался от  всех  иных чудовищ своим раскрыто-видимым стальным
каркасом, облицованным  медными  пластинками  и   распахнутыми
стеклянными поверхностями. В нем предусматривались четыре воз-
вышаюшихся друг над другом  уровня  для  движения  транспорта,
связанных между  собой  лифтами и эскалаторами.  Он должен был
затмить нью-йоркский Грэнд Сентрал Терминал.
     Официальные иностранные    делегации   должны   были   бы
спускаться по огромной внешней лестнице.  Предполагалось,  что
они, да и простые пассажиры, выходящие из здания вокзала, сра-
зу же должы были пережить потрясение - быть буквально "раздав-
леными" -  градостроительной  панорамой  и  могуществом Рейха.
Вокзальная площадь длиной в тысячу и шириной в  триста  трид-
цать метров, по подобию аллеи от Карнака к Луксору должна была
быть обрамлена трофейным оружием.  Последнее  было  предписано
приказом Гитлера после похода во Францию и еще раз подтвержде-
но поздней осенью 1941 г., после первых его неудач в Советском
Союзе.
     Площадь эта должна была на расстоянии восьмисот метров от
вокзала завершаться и увенчиваться Великой аркой Гитлера,  или
- как он раз-другой ее назвал - Триумфальной  аркой.  Наполео-
новская Триумфальная арка в Париже на Плас д-этуаль, высотой в
пятьдесят метров,  хотя и  представляет  собой  монументальное
сооружение, придает Елисейским полям, протянувшимся на два ки-
лометра, весьма импозантное завершение.  Наша же  триумфальная
арка с ее масштабами (ширина - 170 м,  глубина - 110 м, высота
-117 м) высоко торчала бы над всеми  постройками  южной  части
этой улицы и просто раздавливала бы их.
     После нескольких тщетных попыток  я  уже  не  осмеливался
склонять Гитлера  к каким-либо изменениям в проекте.  Это была
самая сердцевина его замысла. Зародившись задолго до облагора-
живающего влияния  профессора  Троотса,  он  с  наибольшей (по
сравнению с другими сохранившимися источниками) полнотой отра-
жает градостроительные  идеи,  которые  Гитлер  развил в своем
утерянном эскизком альбоме 20-х гг.  Он начисто  отвергал  все
предложения по изменению пропорций или упрощению, но, кажется,
испытывал удовлетворение, когда я на законченных планах вместо
имени архитектора проставлял три крестика. Через восьмидесяти-
метровый пролет "Великой арки"  должно  было  просматриваться,
слегка размываясь  в  городском  мареве,  -  как  мы  это себе
представляли - второе  триумфиальное  сооружение  этой  улицы,
удаленное на  пять  километров - здание для массовых собраний,
величайшее в мире, увенчанное куполом высотой в 290 м.
     Одиннадцать министерских зданий должны были прерывать те-
чение нашей улицы. В дополнение к зданиям министерств внутрен-
них дел,  путей сообщения, юстиции, министерства по делам эко-
номики и продовольствия я получил после 1941 г.  заказ спроек-
тировать еще и здание министерства по делам колоний (3).  Оче-
видно, что и во время войны с Россией Гитлер отнюдь еще не от-
казался от надежд на немецкие колонии. Тем из министерств, ко-
торые надеялись, что благодаря нашим планам они смогут собрать
под одну крышу свои многочисленные конторы, рассеянные по все-
му Берлину,  пришлось  пережить  разочарование,  когда  Гитлер
распорядился о  том,  что  новые  здания  должны будут служить
главным образом представительным целям,  а не местом  для  игр
чиновничьего аппарата.
     Монументальная срединная часть улицы  еще  раз  сменялась
отрезком, с   выраженным  торгово-развлекательным  характером,
протяженностью примерно  в  один  километр,  и   заканчивалась
"Круглой площадью",  на пересечении с Потсдамерштрассе. Отсюда
и далее к Северу улица снова должна была приобретать  торжест-
венный облик:   справа  возвышался  разработанный  Вильгельмом
Крайзом Мемориал солдатской славы,  гигантский куб, о предназ-
начении которого Гитлер никогда публично не высказывался.  По-
видимому он имел в виду нечто среднее между цейгхаусом  и  па-
мятником. Во  всяком случае после перемирия с Францией он при-
казал выставить здесь в качестве первого  экспоната  вагон-са-
лон, в котором в 1918 г.  было подписано поражение Германии, а
в 1940 г.  - разгром Франции.  Предполагалось также, что здесь
же будет  своего  рода  крипта для усыпальниц самых выдающихся
немецких фельдмаршалов прошлого, настоящего и будущего (4). За
этим павильоном  должен  был простираться на Запад,  вплодь до
Бендлерштрассе комплекс зданий для Верховного командования су-
хопутных сил  (5).  Ознакомившись с этим проектом,  Геринг по-
чувствовал себя и свое министерство воздушного флота  ущемлен-
ными. Он  привлек меня в качестве архитектора (6),  и напротив
Мемориала солдатской славы, на границе с Тиргартеном, мы нашли
идеальную строительную площадку для его целей.  Мои разработки
для этого нового здания,  которое после 1940 г.  собрало бы  в
себе массу  различных подчиненных Герингу учреждений под общим
названием Ведомство рейхсмаршала, он нашел превосходными, тог-
да как  Гитлер высказался достаточно категорично:  "Здание для
Геринга слишком велико,  он зарывается.  И вообще  мне  не  по
вкусу, что он использует для этого моего личного архитектора".
Хотя он потом и не  раз  выражал  свое  неудовольствие  герин-
говскими планами,  он  однако,  не  отважился поставить его на
место. Геринг хорошо знал Гитлера и успокаивал меня:  "Оставим
все как есть и не берите себе ничего в голову.  Мы это все так
отгрохаем, что в конце-концов фюрер сам будет в восторге".
     Гитлер нередко  обнаруживал такого рода снисходительность
в частном кругу;  так он закрывал глаза на семейные скандалы в
своем окружении,  до тех пор,  пока они, как, например, в деле
Бломберга внезапно не становились полезными  для  определенных
политических целей.  Так  он  мог посмеиваться над тягой своих
соратников к роскоши, делать в самом тесном кругу ядовитые за-
мечания, не  намекая прямо на того,  кого он имел в виду и чье
поведение считал неправильным.
     Проектом здания  для  Геринга  предусматривались  длинные
корридоры, холлы и залы, на которые в общей сложности приходи-
лось больше  объема,  чем  для  собственно  рабочих помещений.
Центр той части здания,  что должна была служить чисто  репре-
зентативным целям, образовывала помпезная взбегающая через все
четыре этажа лестница,  которой никто никогда бы не стал поль-
зоваться, предпочитая,  естественно, лифт. Все в целом било на
внешний эффект.  В моем собственном развитии этот проект обоз-
начил решающий шаг от сознательного следования неоклассицизму,
который, вероятно, еще чувствовался в новом здании Рейхсканце-
лярии, к звучной и новаторской архитектуре парадно-репрезента-
тивного стиля.  В календарной летописи  моего  учреждения  за-
фиксировано, что 5 мая 1941 г. макет проектируемого здания был
представлен рейхсмаршалу и доставил ему большое удовольствие.
     В особый  восторг он пришел от холла лестницы.  На ней он
будет ежегодно провозглашать перед офицерами люфтваффе главный
девиз момента. "За эту величайшую в мире лестницу, - продолжал
Геринг, и как это буквально записано в нашей летописи,  - Бре-
кер должен  соорудить  Генеральному инженерному инспектору па-
мятник. И он будет установлен здесь же для творца этого  вели-
колепия".
     Эта часть министерского  комплекса  с  фасадом  протяжен-
ностью в 240 м вдоль "Великой улицы", сопрягалась с равновели-
ким крылом, развернутым в сторону Тиргартена, где разместились
бы затребованные Герингом парадные залы,  которые одновременно
должны были служить и его личными жилыми помещениями. Спальным
аппартаментам я отвел верхний этаж.  Выдвигая в качестве аргу-
мента соображения противовоздушной обороны,  я собирался засы-
пать крышу четырехметровым слоем земли с тем,  чтобы там могли
пустить корни самые рослые деревья.  На высоте в 40 м над Тир-
гартеном предстояло  возникнуть  парку в 11800 кв.  м с плава-
тельным бассейном и теннисным кортом, а также с фонтанами, во-
доемами, колоннадами,  беседками,  увитыми плющом, помещениями
для буфетов и,  наконец, с летним театром на 240 мест над кры-
шами Берлина.  Геринг  был  совершенно  покорен и уже мечтал о
праздненствах, которые он будет устраивать в  этом  парке.  "Я
прикажу украсить  купол  бенгальскими  огнями  и  покажу  моим
гостям грандиозный фейерверк".
     Не считая  подземных  помещений.  геринговское сооружение
имело бы объем в 580000 кубических метров. Кубатура только что
законченной строительством  Новой  рейхсканцелярии  была всего
лишь 400000 метров.  Тем не менее Гитлер не считал, что Геринг
его переиграл.  В своей речи от 2 августа 1938 г.,  весьма су-
щественной для понимания его градостроительных идей,  он  Зая-
вил, что в соответствии с генеральным планом развития Берлина,
только что отстроенная Рейхсканцелярия будет им лично  исполь-
зоваться по назначению всего лет десять-двенадцать. Предусмот-
рено возведение новой,  во много раз более грандиозной  прави-
тельственной и  личной  резиденции.  Внезапное и окончательное
решение о новом строительстве на Фоссштрассе он  принял  после
нашего осмотра ведомства Гесса. В здании Гесса он увидел лест-
ничный холл, выдержанный в интенсивных красных тонах, и гораз-
до более  сдержанную  и простую отделку,  чем излюбленную им и
элитой рейха роскошь трансатлантических параходов.  По возвра-
щении в  Рейхсканцелярию Гитлер возмущенно раскритиковал эсте-
тическую бездарность своего заместителя: "Гесс абсолютно лишен
чувства прекрасного.  Я никогда не дам ему возможности строить
что-то новое.  Позднее он получит в свое распоряжение нынешнюю
Рейхсканцелярию, и  ему будет запрещено производить в ней даже
самые незначительные переделки, потому что он в этом ровно ни-
чего не смыслит".  Такого рода критика, да еще об эстетической
несостоятельности, нередко обрывала карьеру,  и в случае с Ру-
дольфом Гессом  была воспринята всеми в подобном духе.  Только
самому Гессу Гитлер едва дал почувствовать  свое  неудовольст-
вие. Лишь  по сдержанному отношению придворного окружения Гесс
мог заметить, что его акции значительно пошли вниз.
     Как и на Юге, будущий городской центр начинался на Севере
Центральным вокзалом.  Взгляд  устремлялся  -   поверх   глади
бассейна размером 1,1 км в длину и 350 м в ширину - на виднев-
шиеся почти  двухкилометровой  перспективе  центральный  купол
Дворца конгрессов.  Этот  водоем  не  должен был быть связан с
загрязненной городскими   нечистотами   Шпрее.   Как   заядлый
спортсмен-пловец я  хотел  иметь  в  этом водоеме чистую воду.
Раздевалки, помещения для хранения лодок и взбегающие ступеня-
ми солярии  должны были обрамлять в самом центре огромного го-
рода бассейн под открытым небом,  что,  вероятно, создавало бы
своеобразный контраст к крупномасштабным зданиям, отражавшимся
на его водной поверхности.  Замысел,  из которого родилось мое
озеро был очень прост: болотистая почва была малопригодной для
строительных целей.
      На западной  стороне  озера должны были разместиться три
крупных сооружения. В центре - новая берлинская ратуша, протя-
женностью почти в километр. Мы с Гитлером разошлись при отборе
проектов. После многократных дискуссий я сумел своими аргумен-
тами преодолеть  его  сопротивление.  По обеим сторонам ратуша
композиционно усиливалась новым зданием Верховного  командова-
ния военно-морского флота и новым Полицейским управлением Бер-
лина. По восточному берегу озера, утопая в зелени, должно было
возникнуть новое здание военной академии.  Планы для всех этих
построек были уже готовы.
     Простор и  масштабы улицы между двумя центральными желез-
нодорожными вокзалами были  призваны,  вне  всякого  сомнения,
продемонстрировать средствами архитектуры концентрацию полити-
ческой, военной и экономической мощи Германии.  В самом центре
находился неограниченный правитель Рейха, и как наивысшее воп-
лощение его всесилия в непосредственной близости от его  рези-
денции было предусмотрено величественное сооружение с куполом.
Оно и должно было стать архитектурной доминантой будущего Бер-
лина. Высказывание Гитлера,  что "Берлин должен приобрести об-
лик, достойный своей великой новой миссии" (7)  получило  свое
воплощение хотя бы на стадии плана.
     Пять лет прожил  я  в  мире  грандиозного  архитектурного
творчества и  не могу полностью порвать с моими представления-
ми, несмотря на все пороки и  фанфаронство.  Подчас,  когда  я
спрашиваю себя  о  мотивах  моей антипатии к Гитлеру,  мне ка-
жется, что наряду со всем тем ужасным, что он натворил или за-
мышлял, вероятно, должно быть упомянуто и личное мое разочаро-
вание, вызванное его игрой в войны и катастрофы.  Но я  сознаю
также, что все эти планы могли воплотиться в жизнь только в ре-
зультате безрассудной игры властью.
     Градостроительные проекты  подобных  масштабов,  конечно,
наводят на мысь о хронической мании величия, тем не менее было
бы несправедливо,  с  легкостью списывать вообще весь план оси
Север-Юг. Эта широкая улица,  эти новые центральные железнодо-
рожные вокзалы с подземными транспортными средствами по сегод-
няшним меркам не представляются такими уж циклопическими,  как
впрочем, и  намеченные нами торговые предприятия,  которые се-
годня во всем мире  перекрыты  небоскребами-оффисами  и  комп-
лексами министерских зданий.  Если наши замыслы взрывали чело-
веческие измерения,  то связано это было скорее с их  назойли-
востью, чем  с  их масштабами как таковыми.  Здание с куполом,
будущая Рейхсканцелярия Гитлера, роскошный дворец для Геринга,
Мемориал солдатской славы и Триумфальная арка - эти сооружения
я видел политическими глазами  Гитлера,  который  однажды  при
осмотре города-макета взял меня за руку и с повлажневшими гла-
зами доверительно произнес: "Ну, теперь-то Вы понимаете, поче-
му так величествен наш замысел?  Ведь это - столица Германской
империи, если только здоровье меня не подведет..."
     Гитлер особенно  спешил с претворением в жизнь ядра свое-
го градостроительного замысла,  общей протяженностью в семь ки-
лометров. После тщательных расчетов я пообещал ему весной 1939
г., что к 1950 г.  все постройки будут возведены. Я, собствен-
но, надеялся  его  этим  сильно  обрадовать,  и  поэтому я был
несколько разочарован,  когда  он  этот  срок,  предполагавший
очень интенсивное строительство,  принял к сведению всего лишь
с удовольствием. Вероятно, он одновременно размышлял над свои-
ми военными  планами,  которые должны были сделать иллюзорными
все мои расчеты.
     По временам он,  однако, настолько зацикливался на точном
соблюдении сроков и,  казалось,  был совершенно не в состоянии
дожидаться 1950 г., что это могло бы и производить впечатление
лучшего из всех его обманных маневров,  если градостроительные
фантазии должны  были в самом деле маскировать его агрессивные
намерения. Частые замечания Гитлера  о  политическом  значении
его планов  должны были бы настроить меня скептически,  но по-
добные высказывания вообщем как-то уравновешивались  той  уве-
ренностью, с которой он,  как казалось, подходил к нормальному
завершению в намеченные сроки моих берлинских строек. Я привык
к тому,  что иногда он делал какие-то странные, близкие к гал-
люцинациям замечания - позднее легче уловить нити,  связываю-
щие их друг с другом и с моими планами  строительства.
     Гитлер бдительно следил за тем, чтобы наши проекты не по-
падали в  печать.  Достоянием гласности становились только от-
дельные фрагменты,  поскольку мы не могли работать при  полном
игнорировании общественности: подготовительными разработками и
так было занято слишком много людей.  Время от времени мы поз-
воляли ей  заглянуть  в  поданные в безобидной форме отдельные
части плана и даже напечатали написанную мною с одобрения Гит-
лера статью  о генеральной концепции развития столицы (8).  Но
когда кабаретист Вернер Финк позволил себе высмеять эти проек-
ты, то  (хотя могли быть и дополнительные причины) он был отп-
равлен в концлагерь.
     Наша осторожность  проявлялась даже в мелочах.  Когды мы
подумывали, не снести ли башню берлинской ратуши,  то мы орга-
низовали через  статс-секретаря Карла Ханке "письмо" в одну из
берлинских газет,  чтобы прощупать общественное мнение. После
разъяренных протестов  населения  я  переменил свои намерения.
При реализации наших планов мы вынуждены  были  вообще  щадить
чувства общественности.  Так мы размышляли над тем,  не разоб-
рать ли и не перенести  ли  в  парк  Шарлоттенбургского  замка
столь симпатичный замок Монбижу,  на месте которого планирова-
лось построить здание музея (9). По подобным же причинам оста-
лась на  своем месте даже радиобашня и не была снесена колонна
победы, мешавшая нам.  Гитлер видел в нем  монумент  немецкой
истории, который  он,  воспользовавшись случаем,  для усиления
впечатления приказал надстроить на одну секцию. Сохранился да-
же набросанный  им эскиз;  при этом он поиронизировал над ску-
постью прусского государства даже в часы триумфа, экономившего
на высоте обелиска победы.
     Общие расходы на строительство я  оценил  в  четыре-шесть
миллиардов рейхсмарок,  что  по нынешним ценам на строительные
работы составляло бы от 16 до 24 миллиардов немецких марок. До
1950 г.  должны были бы ежегодно осваиваться примерно 500 мил-
лионов рейхсмарок - отнюдь  не  утопический  рекорд  в  строи-
тельстве: ведь  это была всего 1/25 часть общего объема строи-
тельной отрасли (10).  Для очистки совести и самоуспокоения  я
произвел для сравнения еще один,  хотя и довольно сомнительный
расчет. Я вычислил в процентах долю от общей  суммы  налоговых
поступлений прусского  государства, которую потребовал на свои
берлинские постройки король Фридрих Вильгельм 1, отец Фридриха
Великого, известный  своей  скаредностью.  Эта  доля оказалась
многократно большей, чем наши расходы, которые составляли все-
го три  процента  от  15700000000  марок налоговых поступлений
рейха. Впрочем,  эти подсчеты были сомнительными,  так как не-
возможно сравнивать  поступления  от налогов того времени с их
долей в наши дни.
     Профессор Хетлаге, мой консультант по бюджетным вопросам,
резюмировал наши идеи относительно финансирования в  саркасти-
ческом замечании:"Город   Берлин  должен  сообразовывать  свои
расходы с доходами,  у нас же - прямо наоборот"(11).  Эти еже-
годно необходимые 500 миллионов должны были,  по нашему общему
с Гитлером мнению,  быть раскиданы по возможно большему  числу
различных бюджетов. Каждое министерство, как и любое предприя-
тие публичного права должно было упрятать приходящуюся на  них
долю в   своих   бюджетах  среди  своих  нужд,  как  например,
Рейхсбанк - для реконструкции берлинской железнодорожной  сети
или город  Берлин  - для дорожного строительства или подземки.
Частные промышленные  предприятия  и  вовсе  несли  сами  свои
расходы.
     Когда мы в 1938 г.  уже все до деталей утвердили,  Гитлер
заметил по поводу этого, как он полагал, хитрого обходного пу-
ти скрытого финансирования:"Если все разбросать таким образом,
то и  не бросается в глаза,  сколько все вместе стоит.  Только
Здание конгрессов и Триумфальную арку мы  будем  финансировать
напрямую. Мы  призовем народ к пожертвованиям;  кроме того ми-
нистр финансов обязан ежегодно отпускать на это 60  миллионов.
Что Вы не израсходуете немедленно,  мы припрячем". В 1941 г. я
собрал уже 218 миллионов марок (12);  в 1943 г. по предложению
министра финансов  и  с моего согласия наш счет,  тем временем
возросший до 320 млн марок,  был просто и без шума,  даже  без
информирования Гитлера, аннулирован.
     Обеспокоенный расточительством общественных  средств  ми-
нистр финансов фон Шверин-Крозинг все время спорил и возражал.
Чтобы избавить меня от этих забот,  Гитлер сравнил себя с  ба-
варским королем  Людвигом П:  "Если бы министр финансов только
мог себе представить,  каким  источником  средств  станут  мои
строения через полсотни лет!  Ведь как было с Людвигом П. Ведь
его считали просто сумашедшим из-за  его  расходов  на  строи-
тельство замков.  А сегодня? Многие иностранцы только ради них
и отправляются в Верхнюю Баварию.  Замки себя давно  полностью
окупили только из входных билетов.  А что Вы думаете? Весь мир
повалит в Берлин,  чтобы посмотреть наши постройки.  Стоит нам
только сказать  американцам,  какова стоимость Большого здания
конгрессов. Мы может быть прибавим и скажем, что его стоимость
не миллиард, а полтора миллиарда марок! Вот тогда им захочется
взглянуть: еще бы - самое дорогое сооружение в мире!"
     Сидя за этими планами,  он часто повторял:  "Единственное
мое желание,  Шпеер,  самому еще увидеть эти постройки. В 1950
г. мы  устроим  всемирную выставку.  До сих пор все сооружения
будут стоять пустыми и послужат как выставочные помещения.  Мы
пригласим весь  мир!" Так говорил Гитлер,  и нелегко было уга-
дать его истинные мысли.  Своей жене, которая должна была сми-
риться с  отсутствием всякой нормальной семейной жизни на бли-
жайшие одиннадцать лет,  я в качестве утешения  пообещал  кру-
госветное путешествие в 1950 г.
     Расчет Гитлера распределить  стоимость  строительства  на
возможно большее количество плечей,  и в самом деле, сработал.
Расцветающий, богатый Берлин притягивал вследствие централиза-
ции администартивного  аппарата  все новых чиновников;  с этим
должны были считаться и промышленные фирмы, расширяя и перест-
раивая на  широкую  ногу свои центральные правления в Берлине.
Для такого рода строительных замыслов до сих пор годилась  как
"витрина Берлина"  только  Унтер-ден-линден  и несколько менее
значительных улиц.  Поэтому новая, шириной в 120 метров улица,
привлекала уже  хотя  бы  только тем,  что там не предвиделись
транспортные муки, типичные для старых центральных улиц; к то-
му же  цены на строительные участки в этой,  до сих пор все же
относительно удаленной местности,  были довольно  невысоки.  В
самом начале своей деятельности я столкнулся с многочисленными
прошениями об отводе строительных площадок, беспорядочно разб-
росанных по всему городу.  Вскоре после того,  как Гитлер стал
канцлером, огромное новое здание Рейхсбанка  выросло  в  одном
совершенно ничем непримечательном квартале, да еще и с большим
сносом жилья.  Впрочем, в один прекрасный день Гиммлер за обе-
дом у Гитлера выложил на стол чертеж этого здания и совершенно
серьезно заговорил о том,  что продольный и поперечный корпуса
внутри прямоугольного  блока  образуют крест,  что является ни
чем иным,  как замаскированным прославлением христианской веры
католическим архитектором  Вольфом.  Гитлер  достаточно разби-
рался в строительстве, чтобы развеселиться по этому поводу.
     Уже через  несколько месяцев после окончательного утверж-
дения планов, даже еще до окончания работ по переносу железно-
дорожных путей,  территория,  отведенная под застройку первой
очереди улицы протяженностью в 1200 метров  оказалась  роздан-
ной. Заявки на получение стройплощадок,  которые могли бы быть
предоставлены лишь через несколько лет,  посыпались таким дож-
дем, что была не только обеспечена застройка всей семикиломет-
ровой магистрали,  но мы начали распределение участков и к югу
от Южного  вокзала.  Лишь  ценой  огромных  усилий нам удалось
удержать д-ра Лея,  руководителя Немецкого трудового фронта, с
его огромными,  составленными  из трудовых взносов средствами,
удержать от захвата для  его  собственных  целей  одной  пятой
части общей протяженности улицы.  И все же он заполучил запро-
ектированный блок длиной в триста метров,  в котором он  соби-
рался открыть огромное увесилительное заведение.
     Естественно, что среди мотивов разразившейся строительной
лихорадки не последним было желание сооружением крупных объек-
тов ублажить Гитлера.  Поскольку расходы на сооружения  такого
рода должны были бы быть выше, чем на нормальных площадках, я
посоветовал Гитлеру за все эти дополнительно вкладываемые мил-
лионы награждать  застройщиков,  что он импульсивно и одобрил.
"Почему бы даже и не ввести особый орден для тех,  кто  оказал
услуги искусству? Награждать им мы будем очень редко и главным
образом тех,  кто финансировал строительство крупных  сооруже-
ний. Орденами  тут  можно  многого дабиться".  Даже британский
посол рассчитывал - и не без оснований - на успех  у  Гитлера,
предложив в рамках нового генерального плана Берлина построить
новое посольство, да и Муссолини проявлял исключительный инте-
рес к этим планам (13).
     Если сам Гитлер о своих подлинных замыслах в области  ар-
хитектуры хранил  молчание,  то уж о том,  что становилось из-
вестным, говорилось и писалось вдоволь.  В результате в  архи-
тектуре воцарилась  высокая  конъюктура.  Если бы Гитлер увле-
кался коневодством, то можно с уверенностью сказать, что среди
правящего слоя  разразилась бы мания разведения породистых ло-
шадей. А так возникло серийное производство всякого рода эски-
зов в  "гитлеровском  стиле".  Хотя  невозможно говорить о ка-
ком-то архитектурном стиле третьего рейха,  а - только лишь  о
получившем предпочтение  общем направлении,  несущем отпечаток
определенных, эклектичных элементов,  но оно  заполонило  все.
При этом  Гитлер  отнюдь  не был доктринером.  Он разбирался в
том, что павильон для отдыха на автобане или сельский дом Гит-
лер -  югенд не должны выглядеть как городские постройки.  Ему
также никогда не пришло в голову построить фабричное здание  в
парадном стиле; он по-настоящему мог загореться строительством
промышленного объекта из стали и стекла.  Но общественные соо-
ружения в  государстве.  которое намеревается создать империю,
должны, как он полагал, нести вполне определенный отпечаток.
     Бесчисленные эскизы,  появившиеся в других городах,  были
прямым продолжением берлинского проектирования.  Отныне  любой
гауляйтер стремился  увековечить себя в своем городе.  Почти в
каждом из этих проектов угадывался берлинский эскиз креста  из
пересекающихся осевых линий, даже сориентированных по сторонам
света. Берлинский образец превратился в схему.  На  совещаниях
по тем или иным планам Гитлер неустанно набрасывал собственные
эскизы. Они были сделаны ловкой рукой,  точны  в  перспективе:
контуры, разрезы  и общий вид - все им выдерживалось в масшта-
бах. Лучше не мог бы сделать  и  профессиональный  архитектор.
Нередко в  первой половине дня он показывал добротно выполнен-
ный эскиз,  над которым он проработал всю ночь. Но большинство
его рисунков   в  несколько  штрихов  возникли  в  ходе  наших
дискуссий.
     До сих пор я храню все наброски,  которые Гитлер сделал в
моем присутствии, я надписывал на них дату и сюжет. Интересно,
что из  имеющихся у меня ста двадцати пяти эскизов добрая чет-
верть посвящена его градостроительным замыслам в Линце,  кото-
рые были  ему  ближе всего.  Столь же часто среди его рисунков
можно обнаружить эскизы театральных зданий.  Однажды утром  он
ошеломил нас эскизом,  начисто выполненным за одну ночь, изоб-
ражавшим "колонну движения" для Мюнхена,  которая  в  качестве
городского символа  обрекла бы знаменитые башни собора богоро-
дицы на убогое прозябание лилипутов.
     Этот проект,  как  и  берлинскую  триумфальную  арку,  он
рассматривал как свою личную собственность и поэтому  не  сму-
щался вносить детальные улучшения в проекте своего мюнхенского
архитектора Германа Гислера. Я и сегодня полагаю, что при этом
речь шла  о  действительных улучшениях,  которые выразительнее
передавали переход от статики цоколя к динамике колонны, чем в
замысле Гитлера, который, впрочем, тоже был самоучкой.
     Гислер великолепно изображал несколько  заикающегося  ра-
бочего вождя  д-ра Лея.  Гитлер был в таком восторге от этого,
что снова и снова  просил  показать,  как  чета  Лей  посетила
выставку макета  генерального  плана  Мюнхена.  Сначала Гитлер
рассказывал, как вождь немецких рабочих, в элегантнейшем лет-
нем костюме, в белых простроченных перчатках и шляпе из солом-
ки, в сопровождении не менее претензиозно одетой  супруги  пе-
реступил порог  мастерской и как он,  Гислер,  представлял ему
генеральный план развития Мюнхена, пока Лей не прервал его:
     - Вот  тут  я  застрою весь блок.  Что будет это строить?
Несколько сотен миллионов? Да, это будем строить мы...
     - А что Вы хотели бы здесь построить?
     - Огромный дом моды ...  Вся мода создается мной! Эти за-
нимается моя жена!  Для этого нам нужно большое здание. Да, мы
создаем. Моя жена и я,  мы определяем направление немецкой мо-
ды...И... И...  И  девки  нам тоже нужны.  Много,  полный дом,
по-современному оборудованный.  Мы все возьмем  в  свои  руки,
несколько миллионов  на  строительство - это не играет никакой
роли.
     Гитлер, уже к неудовольствию Гислера,  заставлял его пов-
торять эту сцену бесчетное количество раз и  смеялся  до  слез
над умонастроением своего распустившегося рабочего вождя.
     Гитлер непрестанно и не одного меня подгонял в строитель-
ных хлопотах. Он постоянно занимался утверждением проектов фо-
румов для столиц гау,  он поощрял партийный  руководящий  слой
активно выступать  в  роли  инициаторов строительства парадных
сооружений. При этом меня часто раздражало его стремление раз-
жечь среди  них  беспощадную конкуренцию.  Он верил,что только
таким образом можно добиться высоких результатов.  Он не хотел
понимать, что наши возможности были небезграничны. На мое воз-
ражение, что скоро начнут срываться все сроки, так как гауляй-
торы израсходуют  все находящиеся у них строительные материалы
на собственные объекты, он никак не отреагировал.
     На помощь  Гитлеру пришел Гиммлер.  Прослышав о надвигаю-
щемся дефиците кирпича и гранита,  он предложил привлечь к  их
производству заключенных.  Он предложил Гитлеру построить мощ-
ный кирпичный завод под Берлином,  в Заксенхаузене,  под руко-
водством и  в  собственности СС.  Гиммлера всегда интересовали
разного рода рационализаторские идеи, так что очень скоро объ-
явился некий  изобретатель со своей оригинальной установкой по
производству кирпича.  Но поначалу обещанная продукция не пош-
ла, так как изобретение не сработало.
     Подобным же образом кончилось дело и со вторым обещанием,
которое дал  неутомимый  охотник до новых проектов Гиммлер.  С
помощью заключенных в концлагерях он собирался наладить произ-
водство гранитных блоков для строек в Нюрнберге и Берлине.  Он
тотчас же организовал фирму с непритязательным названием и на-
чал вырубать  блоки.  Как  результат  немыслимого  дилетанства
предприятия СС блоки оказывались со сколами и трещинами,  и СС
пришлось, наконец,  признать,  что  они могут поставить только
лишь небольшую часть обещанных гранитных  плит.  Остальную  же
продукцию забрала  себе дорожно-строительная фирма д-ра Тодта.
Гитлер. который возлагал большие надежды на обещания Гиммлера,
все больше огорчался, пока в конце-концов не заметил саркасти-
чески, что уж лучше бы СС удовольствовалось изготовлением вой-
лочных тапочек  и  пакетов,  как  это  традиционно  делалось в
местах заключения.
     Из большого  числа  запланированных  строек  я по желанию
Гитлера должен был сам разработать проект площадки перед Боль-
шим дворцом  конгрессов.  Помимо  этого  я взял под свое кура-
торство стройку Геринга и Южного вокзала.  Это было более, чем
достаточно. Тем более, что я же должен был работать и над про-
ектом форму для партийных съездов в Нюрнберге.  Поскольку реа-
лизация этих  проектов должна была растянуться примерно лет на
десять, я мог после сдачи технического обоснования, обходиться
небольшой мастерской с восьмью-десятью сотрудниками. Мое част-
ное бюро располагалось на Линденалле в  Вестенде,  недалеко  о
площади А.Гитлера,   бывшей   площади  рейхсканцлера.  Однако,
вплоть до позднего вечера я систематически занимался  градост-
роительной работой на своем служебном месте у Парижской площа-
ди. Здесь я распределял самые ответственные заказы  среди,  по
моему мнению,  лучших  архитекторов  Германии.  Пауль  Бонатц,
после целой серии эскизов мостов,  получил свой первый надзем-
ный строительный объект (заказчик - Главное командование воен-
но-морского флота),  его талантливый проект был удостоен апло-
дисментов Гитлера. Бестельмайер получил работу над проектом но-
вой ратуши, Вильгельм Крайс - над зданием Верховгного командо-
вания сухопутных   сил,  над  Мемориалом  солдатской  славы  и
несколькими музеями;  Петеру Беренсу,  учителю Гропиуса и Миса
ван дер Роэ, были по предложению концерна АЭГ, его традицион-
ного заказчика,  поручена работа  над  новым  административным
зданием фирмы на Великой улице. Само собой разумеется, что эта
работа вызвала протест Розенберга и его блюстителей  культуры,
считавших недопустимым,  что  такой застрельщик архитектурного
радикализма увековечивает себя на "улице фюрера".  Однако Гит-
лер, высоко ценивший здание немецкого посольства в Петербурге,
оставил все же этот заказ за ним.
     Не раз приглашал я к участию в конкурсах и своего учителя
Тессенова. Но он не хотел изменить своему скромному  ремеслен-
но-провинциальному стилю  и упорно уклонялся от искуса крупно-
масштабного зодчества.
     Для скульптурных  произведений я приглашал чаще всего Йо-
зефа Торака, работам которого генеральный директор музеев Бер-
лина Вильгельм  фон  Боде посвятил целую книгу,  также ученика
Майоля Арно Брекера. В 1943 г. он от моего имени передал свое-
му учителю  предложение  изваять  скульптуру  для памятника на
месте Грюнвальдской битвы.
     У историков сложилось мнение, что я в частной своей жизни
держался несколько в стороне от партии (14); надо сказать, что
крупные партийные функционеры сами сторонились меня; в их гла-
зах я был посторонний выскочка. Меня мало заботили чувства ру-
ководителей гауляйторского  или даже имперского ранга,  ведь я
пользовался доверием Гитлера.  За исключением Карла Ханке, ко-
торый меня  "открыл",  я  ни с кем не сошелся ближе и никто из
них не бывал у меня в доме.  У меня был свой  круг  друзей  из
творческих людей, с которыми я сотрудничал, а также из их дру-
зей. В Берлине я ,  насколько это вообще позволяло время,  об-
щался с Брекером и Крайсом,  к которым частенько присоединялся
пианист Вильгельм  Кемпф.  В Мюнхене я  поддерживал  дружеские
связи с Йозефом Тораком и художником Германом Каспаром,  кото-
рого поздними вечерами с трудом удавалось удерживать  от  гро-
могласных изъявлений своих чувств к баварской монархии.
     Близким для меня человеком остался  мой  первый  заказчик
д-р Роберт Франк,  которому я еще в 1933 г., до работы на Гит-
лера и Геббельса, я перестраивал имение в Зигрене под Вильсна-
ком. Всей  семьей мы нередко проводили конец недели у него,  в
130 км от Берлина.  До 1933 г. Франк занимал пост генерального
директора Прусских  электростанций,  но после прихода к власти
НСДАП был с него отстранен и с тех пор жил уединенно как част-
ное лицо.  Подвергаясь  притеснениям со стороны партии,  он как
мой друг был все же огражден от прямого преследования.  В 1945
г. я  доверил ему свою семью,  когда я отправил ее подальше от
эпицентра катастрофы, в Шлезвиг.
     Вскоре после  моего  назначения  на высокий пост я убедил
Гитлера в том,  что бы поскольку ревностные партейгеноссен уже
все давно  заняли  прочное  положение  -  я  мог иметь в своем
распоряжении членов партии невысокого  уровня.  Не  колеблясь,
Гитлер дал мне свободу в подборе кадров.  Постепенно стали по-
говаривать, что в моей конторе можно найти надежное и  спокой-
ное пристанище, и к нам повалили архитекторы.
     Как-то один из моих сотрудников попросил меня о  рекомен-
дации для вступления в партию.  Мой ответ обошел в Генеральной
инспекции по  делам  строительства  все  закоулки:  "А  зачем?
Достаточно того,  что в партии я сам".  Мы хотя и относились к
градостроительным планам Гитлера со всей серьезностью, но - не
к бьющей  на  эффект помпезности гитлеровского Рейха,  как все
прочие. В последующие годы я почти не ходил на партийные  соб-
рания и почти не поддерживал контактов с партийными инстанция-
ми, например, с руководством берлинского гау (и весьма халатно
относился ко всякого рода порученным мне партийным должностям,
хотя я мог бы без труда превратить их в позиции  власти.  Даже
руководство Управлением "Эстетика труда" я из-за нехватки вре-
мени постепенно передал своему постоянному представителю. Этой
сдержанности способствовало, впрочем, мои нелюбовь к публичным
выступлениям.
     В марте 1939 г.  я в компании моих ближайших друзей (Виль-
гельм Крайс,  Йозеф Торак,  Герман Каспар, Арно Брекер, Роберт
Франк, Карл  Бранд с женами) предпринял путешествие по Сицилии
и Южной Италии.  К нам присоединилась по нашему приглашению  и
супруга министра  пропаганды Магда Геббельс с паспортом на чу-
жое имя.
     В ближайшем окружении Гитлера не было недостатка в любов-
ных приключениях,  на которые он закрывал  глаза.  Так  Борман
нагло,  наплевав на всех (что, впрочем не могло быть неожидан-
ностью у столь безнравственной личности) пригласил в свой  дом
в  Оберзальцберге одну киноактрису,  где она провела несколько
дней в кругу его семьи. Скандал удалось замять только благода-
ря непостижимой для меня мягкой терпимости фрау Борман.
     Бесконечные любовные истории числились и  за  Геббельсом.
Статс-секретарь его  министерства  Ханке,  полу-забавляясь,по-
лу-возмущаясь, рассказывал,  как его шеф  обычно  шантажировал
киноактрис. Чем-то  гораздо  большим,  чем  любовная интрижка,
оказалась его связь  с  чешской  кинозвездой  Лидой  Бааровой.
Госпожа Геббельс  отреклась тогда от своего мужа и потребовала
от министра,  чтобы он оставил ее и их детей.  Ханке и я  были
всецело на  ее  стороне.  Но Ханке еще более обострил семейный
кризис, влюбившись в жену министра, на много лет старше его. Я
пригласил ее в путешествие на юг,  чтобы помочь ей в столь не-
ловком положении.  Ханке готов был последовать за нею, засыпал
ее в  поездке любовными письмами,  но она решительно отклонила
все.
     Госпожа Геббельс  оказалась  в поездке любезной уравнове-
шенной дамой.  Вообще жены высокопоставленных лиц режима  были
не в  пример  их мужьям куда более устойчивы к искусу властью.
Они не заносились в мир фантазий, наблюдали за иногда прямота-
ки гротескным  взлетом  своих  мужей  с  некоторой  внутренней
настороженностью, не были в такой мере  захвачены  политическим
вихрем, высоко  и  круто возносившим их мужей.  Госпожа Борман
оставалась скромной,  даже несколько запуганной  домохозяйкой,
впрочем в  равной мере слепо преданной своему мужу и партийной
идеологии. Фрау Геринг, казалось, была способна и поиронизиро-
вать над  болезненной  склонностью  своего мужа к пышности.  В
конце-концов, Ева Браун также доказала  свое  внутреннее  пре-
восходство; во  всяком  случае  она  никогда не использовала в
личных целях власть, которая прямо просилась в руки.
      Сицилия с  руинами дорических храмов в Сегесте,  Сираку-
зах, Селинунте и Агригенте очень обогатила и дополнила впечат-
ления нашей первой поездки в Грецию.  При осмотре храмов в Се-
линунте и в Агригенте я снова, и не без внутреннего удовлетво-
рения, отметил, что и античность не была свободна от приступов
гигантомании; греческое население колоний  определенно  отошло
от столь высоко ценимых на родине принципов меры.
     В сравнении с этими храмовыми сооружениями  бледнели  все
известные нам  образцы  мавританско-норманского зодчества,  за
исключением великолепного охотничьего замка Фридриха П и  Ото-
гона в  Кастель-дель-Монте.  Пестум я воспринял как нечто вер-
шинное. Помпейя же,  напротив,  показалась мне гораздо  дальше
отстоящей от  чистых форм Пестума,  чем наши постройки от мира
дорийцев.
     На обратном  пути  мы еще на несколько дней задержались в
Риме. Фашистское правительство раскрыло псевдоним нашей знаме-
нитой спутницы,  и  итальянский  министр  пропаганды  Альфиери
пригласил нас всех в оперу.  Никто из нас был не  в  состоянии
внятно объяснить,  почему вторая дама Рейха одна разъезжает по
заграницам и поэтому мы, как можно скорее, отправились домой.
     Пока мы  как  в  полусне  странствовали  в мире греческой
истории Гитлер повелел оккупировать Чехословакию и присоеднить
ее к Рейху. В Германии мы застали довольно подавленное настро-
ение. Всеобщая неуверенность в ближайшем  будущем  переполняла
нас. Странным образом и сегодня меня волнует мысль о том,  ка-
ким точным предчувствием надвигающегося может обладать  народ,
не поддающийся влиянию официальной пропаганды.
     Несколько успокаивающе,  впрочем,  подействовало то,  как
Гитлер возразил  Геббельсу,  когда  последний во время обеда в
Рейхсканцелярии отозвался о бывшем  министре  иностранных  дел
Константине фон Нейрате несколькими неделями ранее назначенном
Имперским протектором Богемии  и  Моравии  следующим  образом:
"Фон Нейрат известен как тихоня.  А в протекторате нужна жест-
кая рука, обеспечивающая порядок. Этот господин не имеет ниче-
го общего с нами,  он совсем из другого мира". Гитлер поправил
его: "Только фон Нейрат мог быть подходящей  фигурой.  В  анг-
ло-саксонском мире у него репутация благородного человека. Его
назначение будет иметь успокаивающее международную  обществен-
ность воздействие,  так  как в нем просматривается мое желание
не лишать чехов их народной самобытности".
     Гитлер потребовал  у  меня  отчета о моих впечатлениях об
Италии. Там мне бросилось в глаза,  что все стены,  вплоть  до
маленьких деревень,  были  размалеваны воинственными пропаган-
дистскими призывами.  "Нам это ни к чему,  - заметил Гитлер. -
Если дойдет до войны,  немецкий народ достаточно для этого за-
кален. Для Италии,  может,  такой вид  пропаганды  и  уместен.
Только поможет ли это чему, вот вопрос". (15)
     Гитлер уже не раз предлагал мне  произнести  вместо  него
речь при  открытии ежегодной архитектурной выставки в Мюнхене.
До сих пор мне всегда удавалось под тем или иным предлогом ук-
лониться от  этого.  Весной 1938 г.  дошло даже до своего рода
торга: я заявил о готовности нарисовать эскизы  для  картинной
галереи и  стадиона в Линце,  если мне не вменят в обязанность
речь на выставке.
     А тут  как  раз накануне 50-летия Гитлера открывалась для
движения часть "оси Восток-Запад", и он согласился лично пере-
резать ленточку. Дебюта в качестве оратора было не избегнуть -
и сразу же в присутствии главы государства,  на весь  мир.  За
обеденным столом Гитлер провозгласил:  "Большое событие. Шпеер
будет держать речь! Любопытно, что он скажет".
     У Бранденбургских ворот,  посредине магистрали, на специ-
ально возведенной трибуне возвышались почетные лица,  я на  их
правом фланге; теснилась в отдалении, на тротуарах, за каната-
ми густая толпа.  Издалека доносилось, нарастало, как шквал, -
по мере  приближения  машины  с Гитлером - народное ликование,
вылившееся в оглушительный рев. Машина остановилась прямо про-
тив меня.  Гитлер вышел, пожал мне руку, ответив коротким под-
нятием руки на приветствия высокопоставленных лиц. Передвижные
киносъемочные камеры  начали  съемки чуть не в упор,  Гитлер в
двух метрах от меня смотрел с ожиданием.  Я  набрал  в  легкие
воздуха и затем произнес буквально следующее: "Мой фюрер, док-
ладываю о завершении строительных  работ  "оси  Восток-Запад".
Пусть дело говорит само за себя!" Тут возникла затяжная пауза,
прежде чем Гитлер произнес несколько фраз. Затем я был пригла-
шен в  его  автомобиль и вместе с ним объехал семикилометровую
щпалеру берлинцев,  чествовавших Гитлера по случаю его  50-ле-
тия. Это было, вероятно, одно из самых крупных массовых мероп-
риятий министерства пропаганды.  Но аплодисменты казались  мне
искренними.
     Уже в Рейхсканцелярии,  в ожидании обеда,  Гитлер заметил
вполне дружески: "Своими двумя предложениями Вы поставили меня
в довольно неловкое положение.  Я ожидал более длинной речи, я
привык, пока говорят,  обдумывать свой ответ. А Вы кончили, не
начав, и я не знал, чем ответить. Но я Вам это прощаю: это бы-
ла хорошая речь,  одна из лучших, которые я когда-либо в своей
жизни слышал".  В последующие годы этот эпизод прочно вошел  в
его репертуар, и он часто рассказывал его.
     В полночь собравшиеся за  столом  поздравили  Гитлера.  А
когда я  сказал,  что  по случаю этого дня в одном из соседних
залов я выставил почти четырехметровый макет Триумфальной  ар-
ки, он немедленно предложил гостям подняться и устремился впе-
ред. Долно,  заметно растроганный, обозревал он макет, в кото-
ром обрели  материальный облик мечты его молодых лет.  Глубоко
взволнованный, он молча протянул мне руку, чтобы затем в эйфо-
рических тонах высоко поднять значение этого произведения зод-
чества в будущей истории Рейха. На протяжении этой ночи он еще
несколько раз подходил к своему макету. На пути туда и обратно
мы каждый раз проходили мимо зала заседания,  в котором в 1878
г. Бисмарк возглавлял Берлинский конгресс.  Сейчас на длинных
столах громоздились подарки ко дню рождения фюрера - по  боль-
шей части  огромное собрание китча,  поднесенного его рейхс- и
гаулейтарами: беломраморные обнаженные фигуры, излюбленные ма-
лоформатные бронзовые копии, что-нибудь вроде римского мальчи-
ка, вытаскивающего занозу из пальца,  писанные маслом полотна,
по уровню соответствующие выставкам в "Доме искусств". Некото-
рые подарки вызывали у Гитлера аплодисменты,  над  другими  он
потешался, а вобщем-то они едва отличались друг от друга.
     Тем временем дела между Ханке и госпожой Геббельс продви-
нулись настолько,  что, к ужасу всех посвященных, они задумали
пожениться. Очень неравная пара:  Ханке был молод и  неопытен,
она существенно старше, элегантная дама из общества. Ханке до-
бивался у Гитлера разрешения на развод,  но  Гитлер  по  госу-
дарственным соображениям отказывал. В самом начале Байройтско-
го фестиваля 1939 г.  Ханке как-то утром заявился в  мой  бер-
линский дом  в  полном отчаянии.  Супруги Губбельс помирились,
сообщил он,  и вместе отбыли в Байройт.  Я-то считал,  что для
Ханке это самый удачный выход.  Но отчаявшегося влюбленного не
утешить поздравлениями по такому поводу.  Поэтому  я  пообещал
ему разведать в Байройте, что же произошло, и тотчас же отбыл.
     Семья Вагнеров пристроила к дому Ванфрида просторное кры-
ло, в  котором  в  эти дни остановился Гитлер и его адъютанты,
тогда как приглашенные фюрером гости были размещены в  частных
квартирах. Между прочим здесь своих гостей Гитлер отбирал тща-
тельнее, чем в Оберзальцберге, не говоря уж о Рейхсканцелярии.
Не считая несущих службу адъютантов,  он ограничивался пригла-
шением нескольких знакомых с их женами, в отношении которых он
мог быть уверенным,  что они будут приятны семейству Вагнеров;
в сущности,  постоянными гостями были только д-р  Дитрих,  д-р
Брандт и я.
     В дни фестиваля Гитлер производил более раскованное  впе-
чатление, чем  обычно.  В  семействе  Вагнеров  он определенно
чувствовал себя уютно и избавленным от  необходимости  олицет-
ворять собой власть,  необходимости,  подчиняться которой,  он
иногда считал  себя  обязанным  даже  при  небольшом  вечернем
застолье в Рейхсканцелярии.  Он был весел, по-отечески общался
с детьми; по отношению к Винифру Вагнер держался по-дружески и
предупредительно. Без  его финансовой поддержки фестивали едва
ли смогли бы продержаться.  Каждый год Борман отсыпал из своих
фондов сотни  тысяч,  чтобы фестивали достойно увенчивали оче-
редной сезон немецкой оперы.  Быть патроном этих фестивалей  и
другом семьи Вагнеров - возможно это было осуществление мечты,
в которую Гитлер едва ли отваживался верить в дни своей  моло-
дости.
     Геббельс с женой прибыли в Байройт в тот же день.  что  и
я, и заняли квартиру в пристройке дома Ванфрида. Фрау Геббельс
была, судя по всему, глубоко подавлена, она откровенно расска-
зала мне: "Ужасно, как мой муж запугивал меня. Я только собра-
лась отдохнуть в Гаштайне, как он без всякого приглашения поя-
вился в отеле. Три дня он непрерывно уговаривал меня; больше я
вынести не могла. Он шантажировал меня нашими детьми - он при-
кажет их  у меня отнять.  Что я могла поделать?  Мы помирились
только внешне.  Альберт,  это чудовищно! Мне пришлось дать ему
слово никогда не встречаться более приватным образом с Карлом.
Я так несчастна, но у меня нет выбора".
     Что могло  бы  лучше  всего соответствовать этой семейной
трагедии, чем "Тристан и Изольда", которую мы, Гитлер, супруги
Геббельс, госпожа  Винифрид  Вагнер  и  я,  как раз слушали из
большой центральной ложи.  Госпожа Геббельс, справа от меня во
время всего спектакля тихонечно плакала. В антрактах она сиде-
ла в углу одного из салонов,  сломленная и всхлипывающая, в то
время как  Гитлер  и Геббельс показывались через окно народу и
старались не замечать неприятную ситуацию.
     На следующее  утро я раскрыл Гитлеру,  которому поведение
фрау Геббельс накануне осталось непонятным, подоплеку состояв-
шегося примирения.  Как  глава  государства  он,  хотя  и при-
ветствовал такой  поворот  событий,  но  тотчас  же,  в   моем
присутствии вызвал Геббельса и немного - словно и сухо сообщил
тому, что будет лучше,  если он со своей супругой  в  этот  же
день покинет Байройт.  Не дав возможности какого-либо возраже-
ния, даже не протянув руки,  он попрощался с министром и после
этого повернулся в мою сторону:  "С женщинами Геббельс циник".
Он и сам был циником, на другой манер, впрочем.
                           Глава 11
                          Земной шар
     При осмотрах моих берлинских макетов  Гитлера  прямо-таки
магнетически притягивал один участок плана:  будущая централь-
ная точка всей Империи,  которая призвана будет на столетия в-
перед служить  воплощением могущества,  завоеванного в гитле-
ровскую эпоху. Как резиденция французских королей с градостро-
ительной точки зрения охватывает Елисейские поля, так же долж-
ны были неизменно находиться в поле зрения с любого конца  Ве-
ликолепной улицы те сгрупированные вместе сооружения,  которые
Гитлер хотел бы как олицетворение своей политической  деятель-
ности иметь  непосредственно  около себя:  Рейхсканцелярия для
управления государством,  Верховное командование вермахта  для
осуществления приказной власти над тремя родами войск, затем -
по канцелярии для партии (Борман),  для протокольного управле-
ния (Майсснер)  и для личных нужд (Боулер).  То,  что на наших
планшетах к архитектурному центру относилось  также  и  здание
Рейхстага, не должно было давать повода для мысли,  что парла-
менту отводится сколь-либо важная роль в системе власти. Ста-
рое здание рейхстага просто случайно оказалось на этом месте.
     Я было предложил Гитлеру снести вильгельмовский  рейстаг,
построенный Паулем Вало, но неожиданно встретил жесткое сопро-
тивление: ему нравилось здание.  Правда,  Гитлер  отводил  его
только для общественных целей. Относительно своих конечных на-
мерений Гитлер был немногословен.  Если в беседах со  мной  он
высказывался без всякой оглядки,  то это объясняется той дове-
рительностью, которая почти всегда окрашивает взаимоотношения
заказчика и архитектора.
     "В старом помещении мы можем разместить читальные залы  и
комнаты для депутатов. Я не возражаю против размешения библио-
теки в зале пленарных заседаний. 580 мест - он для нас слишком
мал. А совсем рядом мы построим новое здание. Нужно предусмот-
реть в нем места для тысячи двухсот депутов!" (1). Это предпо-
лагало народонаселение  примерно в 140 млн.  и позволяло полу-
чить представление в масштабах, которыми он мыслил; причем от-
части он  имел  в  виду естественный быстрый прирост немецкого
населения, частично - включение других германских народов, но,
конечно же,  не население покоренных наций,  за которыми он не
признавал избирательных прав.  Я предложил Гитлеру,  не  теряя
времени, пересмотреть  в  сторону  повышения  норму представи-
тельства с тем,  чтобы сохранить пленарный зал  рейхстага.  Но
Гитлер не захотел трогать унаследованное от Веймарской респуб-
лики число избирателей,  приходящегося на одного депутата - 60
тыс. О  своих  соображениях  он не распространялся.  Он упорно
настаивал на этом,  как и на формальном сохранении  устаревшей
избирательной системы,  с ее обязательными сроками, бюллетеня-
ми, урнами и тайной подачей голосов.  В этих  вопросах  Гитлер
вполне определенно  хотел сохранить традицию,  которая привела
его к власти, хотя она и стала совершенно несущественной с тех
пор, как он ввел однопартийную систему.
     Постройки, которым предстояло  обрамлять  будущую  Адольф
Гитлер-плац, затмевались величественным Дворцом с куполом, ко-
торый по объему должен был быть в пятьдесят  раз  больше,  чем
здание, запроектированное  для  народного  представительстава.
Как если бы Гитлер хотел тем самым наглядно в пропорциях  про-
демонстрировать всю несущественность последнего.
     Решение приступить к разработке строительной документации
Дворца с куполом было принято им уже летом 1936 г.  (2) В день
его рождения,  20 апреля 1937 г.  я представил ему общий план,
чертежи, изображение поперечных сечений, первый макет. Он воо-
душевился, упрекнул только, что я снабдил планы надписью "Раз-
работано по замыслу фюрера" - ведь архитектором выступаю я,  и
мой вклад в создание этого сооружения куда  значительнее,  чем
его эскиз-замысел 1925 г. Но эта формула осталась, Гитлер, по-
видимому, с удовлетворением воспринял мой  отказ  предендовать
на авторство.  Затем  были изготовлены макеты фрагментов,  а в
1939 г. уже и очень детализированный макет всего дворца почти
в три метра и макеты интерьеров. У них можно было вытащить дно
и на уровне глаз прочувствовать будущее впечатление.  Во время
своих частых визитов Гитлер никогда не упускал случая подольше
постоять у этих обоих макетов, впадая в своего рода мечтатель-
ный транс. Что полутора десятилетиями ранее представлялось ему
и его соратникам полетом взвинченной фантазии, он мог теперь с
триумфом предъявить  всему  миру:  "Кто бы мог подумать тогда,
что это будет когда-то построено!".
     Величайшее из  всех,  ранее  когда-либо задуманных зданий
для собраний состояло из единственного  помещения,  способного
вместить одновременно от 15 до 18 тысяч стоящих участников. По
существу речь шла,  несмотря на сдержанное отношение Гитлера к
мистическим настроениям Гиммлера и Розенберга о культовом соо-
ружении, которое в течение последующих столетий, в силу тради-
ции и духовного почтения должно было преобрести примерно такое
же значение,  как собор святого Петра в Риме для католического
христианства. Не  будь  этой  культовой подоплеки,  расходы на
возведение и роскошь этого главного для Гитлера здания были бы
бессмысленны и непонятны.
     Круглый внутренний зал был по своему сечению  трудновооб-
разим - в 250 м. На высоте в 220 м можно было бы видеть завер-
шение колоссального свода,  начинавшего свой легкий  параболи-
ческий взлет на высоте 98 м от пола.
     Прообразом для нас в известной мере служил римский панте-
он. Берлинский купол должен был также сохранить в своей верши-
не круглое отверстие для света;  уже только оно имело бы попе-
речник в 46 м и тем самым превосходило бы размеры всего купола
пантеона (43 м) и собора Петра (44 м).  Кубатура  зала  должна
была бы быть в 17 раз больше объема собора Петра.
     Внутренняя отделка   помещения   задумывалась   предельно
скромной: вокруг центрального свободного круглого пространства
(поперечное сечение в 140 м) взбегали трехступенчатые  трибуны
до высоты 30 м.  Обрамление из ста прямоугольных колонн, высо-
той в 24 м еще имели вполне человеческие размеры,  прерывалось
напротив входа  нишой  размером в 15 м высотой и 28 м шириной,
выложенной золотой мозаикой.  На ее фоне, как единственное об-
разно украшение, должен был возвышаться на 14-метровом мрамор-
ном цоколе имперский орел со свастикой в когтях,  увитый дубо-
выми листьями. Этот символ высшей власти был одновременно вен-
цом Великолепной улицы Гитлера и ее завершением.  Где-то внизу
под этой  эмблемой  должно было располагаться место фюрера на-
ции, который оттуда бы возвещал народам будущей  Империи  свои
послания. Я  все старался по возможности приподнять это место
архитектурными средствами.  Но тут-то и давали себя знать  из-
держки архитектуры,  вырвавшейся  из всяких масштабов:  Гитлер
исчезал в ней, растворялся до оптического нуля.
     Снаружи купол  напоминал бы зеленую гору высотой в 230 м,
так как его должны были покрыть патинированные  медные  плиты.
На вершине ее предполагался застекленный фонарь из максимально
легкой металлоконструкции. На фонаре восседал на свастике орел.
     Восприятие гигантской  массы  купола  должно  было облег-
чаться колоннадой у его основания (каждая колонна высотой в 20
м). Я надеялся,  что рельефность этого венка из колонн придаст
куполу все же охватываемые взором масштабы;  конечно,  тщетная
надежда. Купол  - гора покоился на кубическом блоке из свет-
лого гранита, 315 м в длину и 74 м в высоту. Тонко проработан-
ный фриз,  четыре мощных с продольными бороздами башни - опоры
по углам и вынесенный площади со стороны вперед входной тамбур
с колоннами  должны были еще выразительнее подчеркнуть величие
мощного куба.  (3). По обеим сторонам тамбура должны были быть
воздвигнуты две скульптуры по 15 м высотой.  Их аллегорический
смысл был определен лично Гитлером:  одна  изображала  Атласа,
подпирающего своими плечами небосвод,  другая - Теллуса, несу-
щего земной  шар.  Небосвод  и  Земля  предполагалось  покрыть
эмалью, а звезды и контуры континентов - золотом.
     Внешний общий объем этого сооружения превышал 120 млн ку-
бических метров (4).  Вашингтонский Капитолий просто затерялся
бы в таком объеме. Настоящая инфлация цифр и величин.
     Но Дворец  для  собраний  отнюдь не был безумным замыслом
без шансом на осуществление.  Наши планы не  могли  быть  при-
числены к тем, тоже помпезным и превосходящим всякое воображе-
ние фантазиям,  которыми развлекались,  например,  французские
архитекторы Клод Никла Леду и Этьен Л.Булле,  создавшие эскизы
памятников, которые должны были изображать оплакивание империи
Бурбонов и апофеоз революции и не помышлявшие о их воплощении.
В своих замыслах они оперировали  величинами,  не  уступавшими
гитлеровским (5).  Для нашего Дворца для собраний и для прочих
построек, долженствовавших образовывать будущую площадь Адоль-
фа Гитлера  были  еще  до 1939 г.  снесены бессчетные мешавшие
старые постройки вокруг рейхстага,  а также проведены геологи-
ческие исследования стройплощадки, выполнены детально прорабо-
танные эскизы,  построены макеты отдельных фрагментов в  нату-
ральную величину.  Уже были истрачены миллионы на покупку гра-
нита для облицовки фасада, причем не только в Германии, но и -
несмотря на  острый валютный дефицит - по распоряжению Гитлера
также в Южной Швеции и Финляндии. Как и все остальные построй-
ки Великолепной улицы, строительство Дворца для собраний долж-
но было завершиться через одиннадцать лет, в 1950 г. Поскольку
для Дворца планировались самые длительные сроки строительства,
торжественная закладка первого камня намечена на 1940 г.
     С точки зрения технической несоставляло проблемы возвести
безопорное перекрытие над помещением в  250  м  в  поперечнике
(6). Мостостроители 30- гг. без труда освоили возведение сход-
ных, статически безупречных конструкций из стали и железобето-
на.
     Ведущие немецкие специалисты рассчитали даже,  что перек-
рываемое пространство  могла бы иметь и более массивный купол.
Я предпочел бы обойтись без стальных конструкций,  но в данном
случае Гитлер выразил сомнение:  "Ведь может случиться,  что в
купол угодит авиационная бомба и повредит купол.  Как Вы  себе
представляете восстановительные работы при угрозе обвала".  Он
был прав.  Поэтому заказали конструкцию - скелет из стали,  на
которую должен был крепиться внутренний свод.  Стены же, как и
в Нюрнберге,  предстояло построить очень толстые. Вместе с ку-
полом это  создавало  чудовищное давление,  которое должен был
принять на  себя  исключительно  мощный  фундамент.   Инженеры
высказались за  бетонную  подушку объемом в три миллиона куби-
ческих метра.  Для проверки наших расчетов о проседании основы
на несколько  сантиметров  к берлинском песке под Берлином был
построен экспериментальный блок (7).  не считая рисунки и  фо-
тографии, сегодня  это единственный свидетель грандиозного за-
мысла.
     Работая над  проектом,  я  внимательно рассматривал собор
Петра в Риме.  Я был разочарован;  его масштабы совершенно  не
соответствовали впечатлению  на зрителя.  Я понял важную вещь:
даже уже при таких размерах впечатление не возрастет пропорци-
онально масштабам  строения.  У меня возникло опасение,  что и
впечатление от нашего Дворца окажется ниже ожиданий Гитлера.
     Слухи о  проектируемом  грандиозном сооружении дошли и до
консультанта по ПВО в имперском министерстве авиации, министе-
риального советника Книпфера. Именно от него исходили инструк-
ции по всем новостройкам,  которые - для  снижения  эффектив-
ности бомбовых налетов предлагалось по возможности рассредота-
чивать по всему городу.  А тут,  в самом центре города и Рейха
возникало сооружение,  возносившееся  выше низкой облачности и
представлявшее собой идеальный ориентир  для  бомбардировщиков
противника, прямо-таки  дорожный указатель к правительственным
учреждениям на Севере и Юге от купола.  Я доложил Гитлеру  эти
опасения, но он был настроен оптимистично. "Геринг заверил ме-
ня, что ни один вражеский самолет не прорвется в Германию. Мы
не дадим помешать нашим планам".
     Эта постройка с куполом,  задуманная им вскоре после  тю-
ремного заключения  и  вынашивавшаяся им все последующие пят-
надцать лет,  была его идеей - фикс. Когда он уже после завер-
шения разработки наших планов, узнал, что в Советском Союзе во
славу Ленина в Москве также проектируют здание для конгрессов,
высота которого  будет  свыше трехсот метров,  он отреагировал
чрезвычайно злобно.  Его вывело из равновесия, что не он будет
творцом высочайшего монументального произведения мира. На него
действовала угнетающе сама невозможность  разрушить  намерения
Сталина простым приказом.  В конце концов он утешился тем, что
его детище останется уникальным:  "Что значит какой-то небоск-
реб: выше  - ниже,  больше - меньше.  Купол - вот что отличает
нашу постройку от всех остальных!" Уже после  начала  войны  с
Советским Союзом я как-то заметил, что мысль о строительстве в
Москве дворца - конкурента расстроила его сильнее,  чем он хо-
тел тогда  в  этом  признаться.  "Теперь,  - сказал он,- с той
стройкой будет покончено навсегда".
     С трех  сторон  Дворец с куполом окружался водной поверх-
ностью, отражение его в которой должно было еще  более  усили-
вать впечатление.  В  связи  с этим подумывали расширить русло
Шпрее до размеров озера, правда, в этом случае пришлось бы под
площадью сооружать два туннеля для водного транспорта. Четвер-
тая, южная сторона Дворца господствовала над Великой площадью,
будущей "Адольф Гитлер-плац".  Здесь предполагалось проведение
ежегодных демонстраций в день первого мая, до того проводивши-
еся на Темпельхофском поле (8).
     Для проведения подобных массовых мероприятий министерство
пропаганды разработало  специальную  организационную схему.  В
1939 г.  Карл Ханке рассказывал мне о четкой градации массовых
мероприятий в  зависимости  от  значения  тех или иных полити-
ко-пропагандистских акций.  Начиная от  торжественной  встречи
школьниками какого-нибудь  важного  иностранного  гостя  и  до
массовой мобилизации миллионов рабочих - для каждого мероприя-
тия своя схема.  Статс-секретарь иронически говорил о "мобили-
зации ликования".  Для того,  чтобы  заполнить  площадь  перед
Дворцом с куполом наверняка потребовалось бы наивысшая ступень
"мобилизации восторгов" - ведь она была рассчитана на  миллион
человек!
     Площадь ограничивалась с одной стороны комплексом Верхов-
ного командования вермахта, а с другой - бюро Рейхсканцелярии,
посредине же мы оставили пространство  для  свободного  обзора
купола с  Великолепной  улицы.  Это  был единственный разрыв в
ансамбле зданий, окружавших огромную площадь.
     К Дворцу для собраний вплотную примыкала самая важная и с
психологической точки зрения самая интересная постройка - Дво-
рец Гитлера.  В  данном  случае без всякого преувеличения речь
шла не о жилище или апартаментах канцлера,  а  о  дворце.  Как
свидетельствуют сохранившиеся наброски,  Гитлер начал им зани-
маться с ноября 1938 г.  (9) Замышлявшийся новый дворец фюрера
позволяет проследить,  как мощно нарастала жажда самоутвержде-
ния: от использования канцелярской резиденции  Бисмарка  -  до
воведения дворца, превосходящего его по объему в 150 раз. Гит-
леровский будущий дворец вполне мог потягаться с известным  по
легендам "Золотым домом" Нерона, занимавшим площадь свыше мил-
лиона квадратных метров: в центре Берлина он, вместе с окружа-
ющим его парком, Дворец Гитлера должен был занять два миллиона
квадратных метра.  Из приемных покоев несколько анфилад  залов
вели в банкетный зал,  где за стол могли бы одновременно сесть
тысячи человек. Для приемов по особо торжественным случаям от-
водились восемь огромнейших залов.  (10).  Для театра на четы-
реста мест , в стиле барокко и рококо, как в княжеских замках,
предусматривалось самое современное оборудование сцены.
     Из своих приватных покоев Гитлер мог по системе переходов
попасть в  Дворец  с  куполом.  По другую сторону располагался
комплекс его рабочих помещений с залом-кабинетом в центре.  По
своим размерам  он  далеко  превосходил зал для приемов амери-
канского президента (11).  Гитлеру настолько нравился  длинный
коридор в  только что отстроенной Рейхсканцелярии,  предназна-
ченный специально для прохода дипломатических  представителей,
что и для нового дворца он пожелал такого же решения. Я удвоил
его протяженность вдвое - до полукилометра.
     По сравнению  со  зданием Рейхсканцелярии,  сооруженным в
1931 г,и о котором Гитлер отозвался презрительно как о конторе
какого-нибудь мыловаренного предприятия, его претензии выросли
в семьдесят раз (12).  Такие вот масштабы принимала его гиган-
томания.
     Посреди всей этой роскоши,  в довольно скромной по разме-
рам спальне  Гитлер мог бы поставить и свое,  покрытое светлым
лаком, ложе.  Как-то в разговоре со мной он заметил:  "Терпеть
не могу в спальне какую бы там ни было роскошь.  Лучше всего я
себя чувствую в своей обычной, скромной кровати".
     В 1939  г.,  когда  эти  планы обретали зримые очертания,
геббельсовская пропаганда все еще продолжала укреплять веру  в
ставшие нарицательными скромность и простоту фюрера. Дабы не
поколебать этот образ, Гитлер почти никогда не посвящал в пла-
ны своего  личного дворца и будущей Рейхсканцелярии.  Однажды,
когда мы  в  сильный  снегопад  отправились  на  прогулку  он,
обосновывая свои требования, сказал мне: "Видите ли, я бы лич-
но вполне удовольствовался совсем простым  небольшим  домом  в
Берлине. У меня достаточно власти и уважения; мне вся эта пыш-
ность не нужна для их поддерживания. Но поверьте: те, кто при-
дут мне  на  смену,  будут  очень  нуждаться  в  такой  пышной
представительности. Многие из них будут в состоянии удержаться
у власти  только таким образом.  Трудно даже представить себе,
какую власть над миром обретает нищий духом, если он выступает
в столь величественной обстановке.  Такие помещения, с великим
историческим прошлым возвысят даже малозначительного преемника
до исторического уровня.  Теперь Вы видите,  почему мы все это
должны возвести еще при моей жизни:  чтобы я  успел  пожить  в
этих помещениях и чтобы мой дух придал бы им традицию.  Доста-
точно, если я проживу в них года два.
     Уже в  своих выступлениях перед строителями Рейхсканцеля-
рии в 1938 г. Гитлер развивал подобные мысли ( конечно, ничего
не говоря  о к тому времени уже довольно далеко продвинувшихся
планах). Как фюрер и рейхсканцлер германской нации он не  уда-
ляется в старые дворцы; именно поэтому он отклонил предложение
расположиться в дворце рейхспрезидента,  как и не живет в доме
бывшего оберст-гофмейстера. Однако и в этом смысле государство
должно получить внешнюю представительность,  ни в чем не усту-
пающую иностранным королям или императорам (13).
     В те времена Гитлер запрещал общую калькуляцию  стоимости
этих сооружений и мы послушано выдавали планы, даже не подсчи-
тывая их кубату. И только сейчас, четверть века спустя я впер-
вые произвел эти подсчеты. Из них видно:
     1. Дворец с куполом           21 млн куб. м
     2. Личный дворец фюрера       1,9 млн куб. м
     3. Комплекс рабочих помещений,
        включая Рейхсканцелярию    1.2 млн куб. м
     4. Относящиеся к п.3 прочие
        канцелярии                 0,2 млн куб. м
     5. Верховное командование
        вермахта                   0,6 млн куб. м
     6. Новое здание рейхстага     0,35 млн куб. м
                               ------------------------
                     Итого:       25,25 млн куб. м
     Хотя при   грандиозных  объемах  относительно  небольшого
числа объектов стоимость кубического метра несколько бы и  по-
низилась, общие  расходы вырастали в трудно вообразимую сумму.
Уже хотя бы потому, что эти огромные сооружения требовали мощ-
ных стен и,  соответственно, глубоких фундаментов. Кроме того,
для внешней отделки предусматривался дорогой гранит, для внут-
ренней - мрамор.  Двери, окна, потолки и прочее - из самых до-
рогостоящих материалов.  Оценка расходов в пять миллиардов ма-
рок только на Адольф Гитлер-плац, скорее всего занижена (14).
     Определенный поворот в массовых настроениях по всей  Гер-
мании в  1939 г.  проявился не только в том,  что "мобилизация
ликований" становилась необходимой и там, где двумя годами ра-
нее Гитлер  мог  полагаться на стихийное изъявление чувств.  К
тому времени он сам начал отдаляться от обожавшего его народа.
Чаще, чем прежде, он станосился раздражительным и грубым, если
собравшаяся на Вильгельм-плац толпа требовала  его  появления.
Еще два года назад он частенько шел к "историческому" балкону,
а сейчас нередко набрасывался на своих адъютантов,  когда  они
просили его выйти к народу: "Оставьте меня с этим в покое!"
     Это как бы постороннее наблюдение имеет, тем не менее от-
ношение к истории разработки Адольф Гитлер-план. Как-то Гитлер
дал следующее указание:"Нельзя считать исключением,  что в ка-
кой-то момент я буду вынужден прибегнуть к непопулярным мерам.
Возможны волнения.  К такому повороту событий следует быть го-
товым. Окна  всех  зданий на этой площади должны иметь тяжелые
стальные, пуленепробиваемые жалюзи,  двери - также из стали  и
мы должны  быть  в состоянии блокировать единственный подход к
площади массивной железной решеткой.  Центр Рейха должен  быть
готов к обороне, как крепость".
     Это замечание выдало беспокойство, которое было ему ранее
несвойственно. Оно снова проглянуло, когда обсуждался вопрос о
размещении личной охраны,  которая разрослась к этому  времени
до полностью моторизованного, оснащенного новейшим вооружением
полка. Он переместил его расположение в непосредственную  бли-
зость от  южного  конца большой оси.  "А что Вы думаете,  если
дойдет до беспорядков!" И показывая на улицу в 120 м  шириной:
"Если они со своими бронированными машинами помчатся ко мне по
всей ширине,  ни один человек не устоит". Услышала ли армия об
этом указании и захотела опередить СС,  дал ли Гитлер сам пря-
мой приказ,  во всяком случае, по настоянию командования сухо-
путных сил  и  с  одобрения  Гитлера  берлинскому полку охраны
"Гроссдойчланд" был отведен участок для строительства казарм в
еще большей близости к гитлеровскому центру руководства (15).
     Неосознанно я отразил это отдаление  Гитлера  от  народа,
Гитлера, полного  решимости  стрелять  в собственный народ,  в
фасаде его дворца. Он должен был быть абсолютно глухим, только
большие стальные въездные ворота и дверь на балкон, с которого
он мог показываться толпе.  И балкон этот должен был  нависать
над ней,  на 14-метровой высоте,  т.е. на уровне пятого этажа.
Мне и сегодня кажется,  что этот недвусмысленно всех  от  себя
отвергающий фасад  удачно  передавал  тогдашнее впечатление от
фюрера, прочно обосновавшегося в эмпиреях самообожествления.
     Пока я  отбывал заключение этот проект с красноватыми мо-
заиками, колоннами, бронзовыми львами и позолоченными профиля-
ми оставался в моей памяти жизнерадостным,  почти милым по ха-
рактеру. Когда же после перерыва в двадцать один год  я  снова
увидел цветные  фотографии  макета,  то  неволько  вспомнил об
постройках сатрапов в одном из  фильмов  Сесиля  Б.  де  Мийя.
Вместе с  фантастическим  я почувствовал жестокость этой архи-
тектуры, очень точное выражение в ней тирании.
     Еще до  войны  меня позабавила одна чернильница,  которую
архитектор Бринкман ( как и Троост,  в прошлом специлизировав-
шийся на  внутреннем оформлении трансантлантических пароходов)
преподнес Гитлеру. Этот утилитарный предмет Бринкман превратил
в нечто высокоторжественное - с обилием украшений, завитушек и
ступеней, и посреди всего этого великолепия - одинокая,  всеми
покинутая "чернильница для главы государства":  крошечное чер-
нильное озерцо.  По-моему,  до этого я не видывал ничего столь
же противоествественного.  Однако Гитлер, не отклонил как сле-
довало бы ожидать, этот подарок, а напротив, нашел это бронзо-
вое чернильное сооружение выше всех похвал. Не меньшего успеха
добился Бринкман и с  эскизом  рабочего  кресла  для  Гитлера,
кресла прямо-таки  геринговских  пропорций,  своего рода трон,
увенчанный по верхему краю спинки двумя огромными позолоченны-
ми шишками.  В обоих этих напыщенно-вычурных предметах я улав-
ливал дурной тон парвеню.  Этой склонности к  пышности  Гитлер
начал потворствовать после 1937 г., поддерживая ее аплодисмен-
тами. Он как бы снова вернулся на венский Ринг,  с  восхищения
которым он начал свое эстетическое развитие,  и постепенно, но
неуклонно все больше удалялся от уроков Трооста.
     А вместе с ним и я сам, потому что мои работы того време-
ни все менее были отмечены тем,  что я считал "своим  стилем".
Отход от  моих  истоков проявлялся не только в помпезных сверх
масштабах моих построек. В них уже ничего не оставалось от до-
рического начала,  к которому я всегда тянулся;  они превраща-
лись в  "упадническое  искусство".  Богатство,  неограниченные
средства в  моем  распоряжении,  а также и партийная идеология
Гитлера столкнули меня к стилю,  который опирался прежде всего
на эстетику роскошных дворцов восточных деспотов.
     К началу войны я выдвинул теорию,  которую в 1941  г.  за
ужином в парижском "Максиме" изложил перед кружком французских
и немецких деятелей искусства,  среди  которых  были  Кокто  и
Дкспио. Французская   революция   после  позднего  барокко,  -
рассуждал я,  - сформулировала новое чувство стиля. Даже самая
утилитарная мебель была выдержана в прекрасных пропорциях. На-
иболее законченное выражение это новое нашло свое выражение  в
проектах Булле. За стилем реолюции последовал "директуар", ко-
торый осваивал более богатые выразительные  средства,  но  еще
непринужденно и со вкусом.  Стиль ампир означал поворот: можно
проследить по годам,  как еще классические формы глушились все
новыми и  новыми  элементами,  эффектными украшениями;  в кон-
це-концов "поздний ампир"  достиг  непревзойденных  богатсв  и
пышности. В этом нашло свое завершение развитие стиля, которое
столь многообещающе началось с Консульством,  в этом отразился
также и переход от революции к наполеоновской империи.  В эво-
люции этого  стилевого  направления  угадывается  и  сигнал  к
распаду, и возвещение конца наполеоновской эры.  Здесь, на от-
резке точно в два десятилетия,  можно наблюдать то, что обычно
происходит на протяжении столетий:  например, движение от ран-
неантичных дорических построек до иссеченных барочных  фасадов
позднего эллинизма (как в Баальбеке).  Или другой пример - ро-
манские постройки в начале  средневековья  и  обесценивавшаяся
поздняя готика в его конце.
     Для последовательного развития этих идей я должен был ид-
ти дальше,  а именно,  что, как в позднем ампире, так и в моих
разработках для Гитлера возвещается конец режима,  что,  стало
быть, падение  Гитлера  до  известной  степени предвосхищается
этими проектами.  Но тогда я этого не видел. Точно также, как,
вероятно, окружение  Наполеона  в  избыточно  пышных позднеам-
пирских салонах видело всего лишь выражение величия  и  только
последующие поколения  смогли  открыть  в них предчувствие его
краха, так и окружение Гитлера воспринимало  бронзовое  нагро-
мождение вокруг  чернильницы  как  достойную  кулису для госу-
дарственного гения, купол- гору - как символ гитлеровского мо-
гущества.
     Последние постройки,  над которыми мы работали в 1939 г.,
были, в  самом деле,  чистейшим неоампиром,  родственным стилю
125-летней давности,  перед самым концом Наполеона - те же пе-
регруженность, пышность,  страсть к позолоте и ... тот же упа-
док. В этих постройках, не только в их стилистической трактов-
ке, но  и в их гигантомании обнаружились без прикрас намерения
Гитлера.
     В один  из весенних дней 1939 г.  он ткнул пальцем на им-
перского орла со свастикой в когтях,  который должен был  вен-
чать на высоте в 290 м Дворец с куполом:  "Это нужно изменить.
Теперь тут орел должен быть не над свастикой,  он должен побе-
дительно держать  в когтях весь мир.  Венцом этого величайшего
творения зодчества в мире должен быть орел над земным  шаром".
На фотографиях макета, выполненных по моему заданию, еще и се-
годня можно видеть смену гитлеровских помыслов.
     Через несколько месяцев началась Вторая мировая война.
                           Глава 12
                    Начало скольжения вниз
     Примерно в начале августа 1939 г. беззаботной компанией с
Гитлером направлялись  мы  в  чайный домик на скале Кельштайн.
Длинная кавалькада машин взбиралась по извилистой дороге, про-
битой по  приказу  Бормана в горе.  Через высокий,  отделанный
бронзой портал мы вошли в одетый мрамором влажный холл,  а за-
тем - в лифт из отполированной до блеска меди.
     Во время 50-метрового подъема Гитлер  как-то  вне  всякой
связи, словно  продолжая какой-то внутренний монолог,  сказал:
"Вероятно вскоре произойдет нечто огромное.  Даже если бы я  и
должен был послать туда Геринга.  В крайнем случае я и сам мог
бы поехать туда.  Я ставлю все на эту карту". Этот намек повис
в воздухе.
     Ровно через три недели мы услышали,  что  германский  ми-
нистр иностранных дел ведет переговоры в Москве. Во время ужи-
на Гитлеру передали записку.  Он пробежал ее глазами, какое-то
мгновение, краснея на глазах,  он окаменел, затем ударил кула-
ком по столу так, что задрожали бокалы и воскликнул: "Я поймал
их! Я их поймал!" Но через секунду он овладел собой,  никто не
отваживался задавать какие-либо вопросы, и трапеза пошла своей
обычной чередой.
     После нее Гитлер пригласил лиц из своего окружения к  се-
бе: "Мы заключаем пакт о ненападении с Россией.  Вот, читайте.
Телеграмма от Сталина".  Она  была  адресована  "Рейхсканцлеру
Гитлеру" и  кратко информировала о состоявшемся единении.  Это
был самый потрясающий,  волнующий поворот событий,  который  я
мог себе  представить  - телеграмма,  дружественно соединявшая
имена Гитлера и Сталина.  Затем нам был показан фильм о параде
Красной армии  перед Сталиным с огромной массой войск.  Гитлер
выразил свое удовлетворение тем,  что такой военный  потенциал
теперь нейтрализован  и повернулся к своим военным адъютантам,
собираясь, обсудить с ними  качества  вооружения  и  войск  на
Красной плошади.  Дамы оставались попрежнему в своем обществе,
но естественно тут же узнали новость от  нас,  которая  вскоре
была обнародована и по радио.
     Вечером 23 августа после того, как Геббельс прокоментиро-
вал сенсационное  известие  на пресс-конференции,  Гитлер поп-
росил связать его с ним. Он хотел знать реакцию представителей
зарубежной печати.  С  лихорадочно блестящими глазами Геббельс
сообщил нам услышанное:  "Сенсация не могла быть грандиознее. А
когда снаружи долетел звон колоколов, представитель английской
прессы произнес:  "Это похоронный звон по британской империи".
На эйфорически  упоенного  Гитлера  это высказывание произвело
самое сильное впечатление в этот вечер.  Теперь он верил,  что
воззнесся над самой судьбой.
     Ночью мы вместе с Гитлером стояли на террасе  и  восхища-
лись редкостной игрой природы. Очень интенсивное полярное сия-
ние (1) в течение целого часа заливало красным светом располо-
женный напротив, овеянный сказаниями Унтерсберг, тогда как над
ним полыхало небо всеми цветами радуги.  Невозможно было  себе
представить более эффектную постановку финала "Сумерек богов".
Наши лица и руки казались  неествественно  красными.  Внезапно
Гитлер сказал  одному  из  своих военных адъютантов:"Похоже на
поток крови. На этот раз без применения силы не обойтись".
     Еще несколькими  неделями  ранее  центр интересов Гитлера
заметно переместился в военную область.  Часто в  многочасовых
беседах с одним из четырех своих военных адъютантов (полковник
Рудольф Шмундт от руководства вермахта, капитан Герхард Энгель
от сухопутных  сил,  капитан Николаус фон Белов от люфтваффе и
капитан Карл-Йеско фон Путкаммер от  военно-морского  флота  -
Гитлер стремился  добиться ясности в своих собственных планах.
Молодые и не скованные казармой офицеры  были,  повидимому,  к
нему особенно приближены, тем более что он, все время искавший
поддержки своих планов, находил ее среди них легче, чем в кру-
гу скептических генералов, отвечавших за конкретные участки.
     В те же дни, сразу же после обнародования германо-русско-
го пакта, адъютанты, однако, были заменены политическими и во-
енными ведущими лицами Рейха, включая Геринга, Геббельса, Кей-
теля и Риббентропа. Геббельс первым заговорил открыто и с оза-
боченностью о вырисовывающейся военной опасности. Странным об-
разом этот, в остальном столь радикальный пропагандист, считал
риск очень серьезным и пытался рекомендовать окружению Гитлера
мирную политическую линию,  он позволял себе весьма несдержан-
ные высказывания  о  Риббентропе,  которого   считал   главным
представителем партии войны.  Мы, из частного окружения Гитле-
ра, видели в нем,  как и в Геринге,  выступавшим также за под-
держание мира,  слабых  людей,  разложившихся  в благоденствии
власти, просто не желающих ставить на карту приобретенные при-
вилегии.
     Хотя именно в эти дни под откос  была  пущена  реализация
главного дела моей жизни,  я полагал, что решение вопросов на-
ционального масштаба должны иметь приоритет над частными инте-
ресами. Мои  сомнения перекрывались самоуверенностью,  которую
излучал в те дни Гитлер. Он казался мне героем античной леген-
ды, который  без колебаний,  сознавая свою силу,  пускается на
самые рискованные приключения и с гордой независимостью  прео-
долевает все преграды (3).
     Собственно военная партия,  кто бы помимо Гитлера и  Риб-
бентропа к ней ни принадлежал,  оперировала следующей аргумен-
тацией:"Допустим, что сейчас мы, благодаря нашему быстрому пе-
ревооружению, имеем соотношение сил 4 к 1.  Со времени оккупа-
ции Чехословакии  противная  сторона  сильно  вооружается.  Но
прежде, чем  ее  военное  производство  полностью развернется,
пройдет полтора - два года.  Только начиная с  1940  года  она
начнет ликвидировать наше солидное превосходство. И лишь когда
она выйдет на наш количественный уровень нашей военной продук-
ции, начнется  постепенное  ухудшение  превосходства немецкого
потенциала. Ибо,  для того,  чтобы сохранить его, нам пришлось
бы учетверить объемы производства. Но это нам не по силам. Да-
же если противник выйдет на половину  нашей  продукции,  общее
соотношение постепенно будет меняться не в нашу пользу. К тому
же именно сейчас у нас во всех родах войск поступает  вооруже-
ние нового  типа,  тогда  как у противной стороны - устаревшая
техника" (4).
     Соображения такого рода вряд ли подействовали на принятие
Гитлером решений как главный  аргумент,  но  они,  несомненно,
повлияли на выбор момента. Поначалу он говорил: "Я задержусь в
Оберзальцберге возможно дольше,  чтобы набраться  энергии  для
надвигающихся тяжелых дней. Только когда дело дойдет до приня-
тия роковых решений, я поеду в Берлин".
     Но уже несколькими днями позднее колонна автомашин Гитле-
ра двинулась по автобану в Мюнхен.  Десять машин с большими, в
целях безопасности, интервалами. Моя жена и я где-то в середи-
не. Было прекрасное безоблачное  воскресение  уходящего  лета.
Население необычно  тихо реагировало на проезд Гитлера.  Почти
никто не махал приветственно руками.  И в Берлине,  в  окрест-
ности Рейхсканцелярии  было  на редкость спокойно.  Обычно же,
как только над зданием поднимался личный штандарт Гитлера, из-
вещавший о его прибытии, здание осаждалось людьми, приветство-
вавшими его при въезде и выезде.
     От дальнейшего хода событий я, естественно, оказался иск-
люченным; тем более,  что в эти напряженные дни распорядок ра-
боты Гитлера существенно смешался.  С переездом двора в Берлин
все его время было занято сменявшими  одно  другим  совещания.
Совместные трапезы  по большей части выпадали.  Среди наблюде-
ний, которые удержались в моей памяти, со всей свойственной ей
прихотливостью, сохранилась четкая, в чем-то комическая карти-
на: итальянский посол Бернардо Аттолико за несколько дней  пе-
ред нападением на Польшу,  хватая воздух на бегу,  врывается в
Рейхсканцелярию. Он примчался с известием,  что Италия на пер-
вых порах не сможет выполнить своих союзнических обязательств.
Дуче облек этот отказ в  невыполнимые  требования  немедленных
поставок такой  массы  военных и народнохозяйственных товаров,
следствием которых могло быть только резкое ослабление  воору-
женных сил Германии.  Гитлер высоко оценивал военный потенциал
Италии, особенно ее военного флота, реорганизованного и распо-
лагавшего большим количеством подводных лодок; того же мнения
он был и относительно итальянских ВВС. На какой-то момент Гит-
леру показалось,  что  гибнет вся его стратегия,  поскольку он
исходил из того,  что решимость Италии вступить в войну допол-
нительно припугнет  западные  державы.  Заколебавшись,  он  на
несколько дней отложил нападение на Польшу,  о котором уже был
отдан приказ.
     Отрезвление тех дней уже вскоре сменилось,  однако, новым
эмоциональным подъемом  и  интуитивно  Гитлер пришел к выводу,
что даже и при выжидательном поведении Италии объявление войны
Западом отнюдь не предрешено.  Предложенная Муссолини диплома-
тическая инициатива была им отвергнута:  он не позволит  более
удерживать себя  от  решительных действий.  Войска,  уже давно
приведенные в боевую готовность нервничают,  сезон благоприят-
ной погоды  быстро промелькнет,  следует помнить и о том,  что
при затяжных дождях соединениям будет угрожать  опасность  за-
вязнуть в польской грязи.
     Произошел обмен дипломатическими нотами с Англией по  по-
воду Польши.  Гитлер выглядел переутомленным,  когда в один из
вечеров в зимнем саду канцлерской резиденции он в узком  кругу
с убежденностью  заявил:  "На  этот  раз мы не повторим ошибки
1914 года. Теперь все дело в том, чтобы свалить вину на сторо-
ну противника.  В  1914  году это было сделано по-дилетантски.
Сейчас все бумаги министерства иностранных дел  просто  никуда
не годятся. Я сам пишу ноты лучше". При этом у него в руке бы-
ла исписанная страница, возможно - проект ноты из министерства
иностранных дел.  Торопливо он попрощался,  не приняв участия в
ужине, и исчез в верхних помещениях.  Впоследствии, в заключе-
нии я прочитал этот обмен нотами; при этом у меня не сложилось
впечатления, что Гитлер преуспел в своих намерениях.
     Ожидание Гитлера,  что  после капитуляции в Мюнхене Запад
снова проявит уступчивость было подкреплено секретной информа-
цией, согласно  которой  некий офицер британского генерального
штаба проанализировал потенциал польской армии и пришел к  вы-
воду, что  сопротивление Польши будет быстро сломлено.  С этим
Гитлер связывал надежду,  что генеральный штаб сделает все для
того, чтобы  отсоветовать  своему  правительству  ввязываться в
столь бесперспективную войну. Когда же 3-го сентября за ульти-
матумами западных  держав все же последовало объявление войны,
Гитлер, после короткого  замешательства,  утешал  себя  и  нас
мыслью, что Англия и Франция,  очевидно, объявили войну только
для видимости, чтобы не потерять лица перед всем миром. Он со-
вершенно уверен,  что, несмотря на объявление войны, до боевых
действий дело не дойдет.  Поэтому он приказал вермахту придер-
живаться оборонительной линии и, приняв это решение, мнил себя
чрезвычайно умным и тонким.
     За суматошностью  последних  дней августа последовало ка-
кое-то странное затишье.На некоторое время Гитлер  вернулся  к
своему обычному дневному ритму,  он даже вновь заинтересовался
архитектурными делами.  В своем кругу за столом  он  объяснял:
"Мы хотя и находимся с Англией и Францией в состоянии войны, но
если мы с нашей стороны уклонимся от активных боевых действий,
то все  уйдет в песок.  И напротив,  если мы пустим на дно ка-
кое-нибудь судно и будут многочисленные жертвы,  то  там  уси-
лится партия войны.  Вы понятия не имеете, каковы эти демокра-
ты: они были бы рады как-нибудь выпутаться из этой истории.  А
Польшу они просто бросят в беде!" Даже когда немецкие подлодки
оказались в выгодной позиции против военного французского  ко-
рабля "Дюнкерк", Гитлер не дал разрешения на атаку. Британский
налет на Вильгельмсхафен и гибель "Атении" ничего не  оставили
от его расчетов.
     Ничему не наученный,  он оставался при своем: Запад слиш-
ком жидок,  слишком дрябл и упадочен для серьезной войны. Воз-
можно, ему было очень неприятно признаться себе и своему  бли-
жайшему окружению в том,  что он ошибся. У меня свежо воспоми-
нание о том удивлении,  с которым было  встречено  известие  о
вступлении Черчилля  в качестве военно-морского министра в во-
енный кабинет.  Со злосчастным сообщением прессы в руке Геринг
появился на  пороге из апартаментов Гитлера,  плюхнулся в бли-
жайшее кресло и сказал устало: "Черчилль в кабинете. Это озна-
чает, что война действительно начинается.  Теперь у нас с Анг-
лией война".  Поэтому и некоторым иным наблюдениям можно  было
понять, что  такое начало войны не соответствовало предположе-
ниям Гитлера.  Временами он заметно  терял  так  успокоительно
действовавшую ауру непогрешимого фюрера.
     Иллюзии и принятие желаемого за действительное связаны  с
нереалистическим складом ума и способом работы Гитлера. На де-
ле он ничего не знал о своих противниках и отказывался пользо-
авться той  информацией,  которая была в его распоряжении.  Он
больше полагался на свои спонтанные озарения,  как бы ни  были
они, взятые по отдельности,  противоречивы.  В соответствии со
своей поговоркой,  что всегда существуют две  возможности,  он
хотел войны  в этот как-будто бы самый благоприятный момент ив
то же время не готовился к ней должным образом. Он видел в Анг-
лии, как он однажды выразился, (5) "Нашего врага номер один" и
все же надеялся на мирное урегулирование" с ним.
     Я не верю, чтобы Гитлер в те первые сентябрьские дни пол-
ностью отдавал себе отчет в том,  что он непоправимо  развязал
мировую войну. Он просто хотел сделать еще один шаг вперед; он
был готов,  как и год назад,  во время чехословацкого кризиса,
рискнуть, но  он  только  и  готовил  себя  к  риску,  а  не к
собственно большой войне.  Его программа перевооружения  флота
была намечена  на  более поздний срок,  боевые корабли,  как и
первый авианосец еще только строились.  Он знал,  что эти суда
смогли бы  в  полной  мере  показать  противнику  свои  боевые
свойства, действуя только в примерно равноценных по составу  и
силе соединениях. К тому же он также столь часто говорил о не-
дооценке подводного оружия в первой мировой войне, что он вряд
ли бы сознательно начал Вторую,  не выставив сильный флот под-
лодок.
     Но все тревоги, казалось, рассеялись в первые же дни сен-
тября, когда польский поход принес немецким  войскам  ошеломи-
тельный успех. Вскоре к Гитлеру как будто бы вернулась его бы-
лая уверенность, а позднее, в самый разгар войны я неоднократ-
но от него слышал, что польскому походу обязательно нужно было
быть кровавым:  "Вы что думаете,  это было бы счастьем для ар-
мии, если  бы  мы заняли Польшу снова без борьбы,  после того,
как мы заполучили Австрию и  Чехословакию  без  боя?  Поверьте
мне, этого не вынесет и самая лучшая армия.  Победы без проли-
тия крови деморализуют.  Так что это было не  просто  счастье,
что дело пошло по-другому, но мы должны были бы видеть тогда в
бескровной победе и известную ущербность и поэтому я  в  любом
случае нанес бы удар" (6).
     Впрочем, не исключено,  что подобными  высказываниями  он
хотел замаскировать  свой  дипломатический  просчет  в августе
1939 г.  Генерал-полковник Хайнрици рассказывал мне  где-то  в
конце войны  об одной давней речи Гитлера перед генералитетом,
имевшей ту же направленность: "Он, Гитлер, - как я записал для
памяти примечательное сообщение Хайнрици,  - впервые со времен
Карла Великого снова сосредоточил в одних руках неограниченную
власть. И он не растратил ее понапрасну и сумеет употребить ее
во благо Германии.  Если же война не  будет  выиграна,  значит
Германия не выдержала противоборства и тогда она должна погиб-
нуть и погибнет" (7).
     Население воспринимало  положение  с  самого начала войны
гораздо серьезнее,  чем Гитлер и его окружение. Из-за всеобщей
нервозности в один из первых дней сентября в Берлине была объ-
явлена ложная воздушная тревога.  Вместе со многими берлинцами
я отсиживался в общественном бомбоубежище. Они с испугом смот-
рели в будущее, настроение в помещении было подавленным (8).
     Совсем иначе,  чем при начале Первой мировой войны, полки
не засыпали цветами.  Улицы оставались пустыми. На Вильгельмп-
лац не  собирались  толпы людей,  которые вызывали бы Гитлера.
Вполне в соответствии с общим распустившимся настроением  Гит-
лер однажды ночью приказал запаковать его чемоданы и погрузить
их в машину, чтобы выехать на Восток, на фронт. Три дня спустя
после нападения на Польшу я был через одного из его адъютантов
призван для прощания в Рейхсканцелярию и застал там,  во  вре-
менно затемненном  жилом  помещении Гитлера,  взрывавшегося по
пустякам. Подъехали машины,  он коротко попрощался  со  своими
остающимися придворными. Никто на улице не обратил внимания на
это историческое событие - Гитлер уезжал на им  же  инсцениро-
ванную войну.  Конечно, Геббельс мог бы организовать ликование
масс в любом объеме, но, видать, и ему было не до того и не по
себе.
     Даже во время мобилизации Гитлер не забыл своих  деятелей
искусств. В  конце лета 1939 года адъютант Гитлера по сухопут-
ным войскам затребовал из военных округов военно-учетные доку-
менты, разорвал  их  и  выбросил.  Таким  весьма  оригинальным
способом они как бы перестали существовать для армейских  сто-
лов учета. В списке, составленном Гитлером и Геббельсом, архи-
текторы и скульпторы занимали, впрочем, скромное место: основ-
ную массу  освобожденных от воинской службы составляли певцы и
актеры. Открытие, что для будущего очень важны молодые ученые,
было сделано с моей помощью только в 1942 г.
     Еще тогда, из Оберзальберга я отдал моему бывшему началь-
нику, а в то время секретарю моей приемной Вилли Нагелю распо-
ряжение подготовить создание группы срочной технической помощи
под моим руководством.  Мы собирались наш хорошо сработавшийся
аппарат строительных управлений использовать для  восстановле-
ния мостов,  расширения  шоссейных  дорог  или для иных надоб-
ностей в районах боевых действий.  Впрочем, наши представления
были весьма смутными.  Поначалу все ограничилось тем, что при-
готовили спальные мешки и палатки,  да перекрасили мою  БМВ  в
защитный цвет. В день объявления всеобщей мобилизации я отпра-
вился в Верховное командование сухопутных войск  на  Бендлерш-
трассе. Генерал-полковник Фромм, как это и следовало ожидать в
прусско-немецком учреждении,  сидел спокойно в своем кабинете,
тогда как  вся  машина крутилась по плану.  С охотой он принял
мое предложение; мой автомобиль получил военный номер, а я сам
- военное удостоверение личности.  На этом, впрочем, на первый
раз и закончилась моя воинская служба.
     Гитлер сам  без  долгих  разговоров запретил использовать
меня во вспомогательных частях  армии  и  потребовал  от  меня
дальнейшей работы над его планами.  Тогда я,  по крайней мере,
предоставил в распоряжение армии и ВВС рабочих  и  технические
службы с  моих строек в Берлине и Нюрнберге.  Мы взяли на себя
строительство экспериментального ракетного центра в  Пенемюнде
и срочные объекты авиапромышленности. Я проинформировал Гитле-
ра о столь,  на мой взгляд, само собой разумееющее использова-
ние наших возможностей.  К своему изумлению,  однако, я вскоре
получил необычно резкое письмо от Бормана: как мне могло прид-
ти в  голову подыскивать себе новые задачи,  приказа на это не
было дано. Гитлер поручил ему передать мне распоряжение о про-
должении всех строек без всякого ограничения.
     Этот приказ тоже показывает,  насколько  нереалистично  и
двусмысленно было мышление Гитлера:  с одной стороны, он неод-
нократно рассуждал о том,что Германия бросила вызов  судьбе  и
ведет борьбу не на жизнь, а на смерть, с другой же - он не хо-
тел отказаться от своей грандиозной игрушки.  Не  учитывал  он
при этом и настроения людей, взиравших на возведение роскошных
зданий с тем меньшим пониманием,  что именно сейчас экспансио-
нистские устремления  Гитлера  в  первый  раз начали требовать
жертв. Хотя и я видел Гитлера в первый год  войны  значительно
реже, но  если он появлялся на несколько дней в Берлине или на
несколько недель в Оберзальцберге,  то всегда  требовал  планы
строительства, настаивал на их дальнейшей разработке.  Однако,
с консервацией строек он,  как я думаю,  вскоре,  молча прими-
рился.
     Примерно в начале октября германский посол в Москве  граф
фон Шуленберг сообщил Гитлеру,  что Сталин лично проявил инте-
рес к нашим стройкам.  Серия  фотографий  наших  макетов  была
выставлена в Кремле. Но наши самые масштабные объекты по указа-
нию Гитлера остались в тайне, чтобы, как он выразился, "не на-
вести Сталина  на  вкус".  Шуленберг  предложил  мне слетать в
Москву для пояснений к фотографиям.  "Он может Вас там  задер-
жать", -  заметил  Гитлер  полушутя  и  не  разрешил  поездку.
Несколько позднее германский посланник Шнурр сообщил мне,  что
Сталину понравились мои проекты.
     29 сентября  из  Москвы  вернулся  Риббентроп  со  второй
московской встречи  с  германо-советским договором о границе и
дружбе, которым закреплялся четвертый раздел Польши. За столом
у Гитлера  он рассказывал,  что еще никогда не чувствовал себя
так хорошо,  как среди сотрудников Сталина: "Как если бы я на-
ходился среди старых партейгеноссен,  мой фюрер!" Гитлер с ка-
менным лицом промолчал на этот взрыв энтузиазма  обычно  столь
сухого министра иностранных дел. Сталин казался, как рассказы-
вал Риббентроп,  довольным соглашением  о  границе,  а  после
окончания переговоров  собственноручно  обвел  карандашом  на
приграничной, теперь советской территории  район,  который  он
подарил Риббентропу  под  огромный  охотничий заказник.  Этот
жест тут же вызвал реакцию Геринга, который не мог согласиться
с тем,  чтобы  сталинская  прибавка  досталась  лично министру
иностранных дел и выразил мнение,  что она должна отойти Рейху
и, следовательно,  ему,  Имперскому егерьмайстеру. Из-за этого
разгорелся яростный спор  между  обоими  господами-охотниками,
окончившийся для  министра иностранных дел тяжелым огорчением,
так как Геринг оказался более напористым и пробивным.
     
                          Глава 13.
                         Сверхмера.
     Еще во время разработки планов похода  на  Россию  Гитлер
уже был озабочен тем,  с какими режиссерскими деталями будут в
1950 г., по завершении Великолепной улицы и большой Триумфаль-
ной арки,  проводиться парады побед  ( 1).  Но  пока он преда-
вался мечтам о новых войнах,  новых победах и  торжествах,  он
потерпел самое  тяжелое  поражение в своем восхождении.  Через
три дня после беседы,  в которой он изложил мне свои представ-
ления о  будущем,  я  был вызван с моими проектами в Оберзаль-
цберг. В холле я увидел двух адъютантов Гесса,  Лейтгена и Пи-
ча, с  бледными лицами.  Они попросили меня пропустить их впе-
ред, потому что они  должны  передать  Гитлеру  личное  письмо
Гесса. Как  раз в этот момент из своих верхних помещений вышел
Гитлер. Одного из адъютантов пригласили наверх. Пока я еще раз
пролистывал свои эскизы, я вдруг услышал слитный, не разделяю-
щийся на отдельные слова, почти животный вопль. Затем раздался
рык: "Немедленно  Бормана!  Где  Борман?" Борман должен срочно
связаться с Герингом,  Риббентропом,  Геббельсом и  Гиммлером.
Всех личных гостей попросили удалиться в их комнаты на верхнем
этаже. Прошло еще немало часов, прежде чем мы узнали, что про-
изошло: заместитель Гитлера в разгар войны улетел во вражескую
Англию.
     Внешне Гитлер  уже скоро обрел обычный тонус.  Его только
беспокоило, что Черчилль может воспользоваться случаем,  чтобы
представить союзникам  Германии этот эпизод как зондаж возмож-
ностей мира: "Кто мне поверит, что Гесс полетел туда не от мо-
его имени,  что все это не шулерская игра за спиной моих союз-
ников?" Это может даже изменить политику Японии,  заметил он с
беспокойством. От начальника технических служб люфтваффе, зна-
менитого военного летчика Эрнста Удета Гитлер приказал узнать,
сможет ли  долететь двухмоторный самолет Гесса до своей цели в
Шотландии и какие метеорологические условия он  там  застанет.
Вскоре Удет дал по телефону справку, что Гесс уже в силу толь-
ко навигационных причин должен разбиться,  вероятно,  что  при
крепчайшем боковом  ветре  он  пролетит мимо Англии в пустоту.
Гитлер моментально воспрянул духом:  "Если бы только он утонул
в Северном море!  Тогда считалось бы,  что он просто бесследно
исчез, и у нас было бы время для безобидного  объяснения".  Но
через несколько  часов  им снова овладели сомнения и,  чтобы в
любом случае упредить англичан, он решился дать по радио изве-
щение, что Гесс потерял рассудок.  Оба же адъютанта были схва-
чены, как было принято поступать с гонцами,  прибывшими с пло-
хой вестью, при дворах деспотов.
     В Бергхофе началась суета.  Кроме  Геринга,  Геббельса  и
Риббентропа прибыл и Лей,  а также гауляйтеры и другие партий-
ные руководители. Лей в качестве ответственного за организаци-
онную работу в партии вознамерился прибрать к себе компетенции
Гесса и предложил - с организационной точки зрения, несомненно
правильное решение. Но тут Борман впервые всем показал,  какое
влияние он уже успел приобрести на Гитлера. Без труда он отра-
зил эти  поползновения и вышел из этой аферы неоспоримым побе-
дителем. Черчилль сказал тогда, что этот перелет раскрыл гниль
внутри имперской  державы.  <$F Игра слов:  держава по-немецки
буквально "имперское яблоко" - прим.  переводчика> Вряд ли  он
мог предполагать,  насколько  эти  слова были точными примени-
тельно к преемникам Гесса.
     В окружении Гитлера с тех пор имя Гесса почти не упомина-
лось. Только Борман еще долго возился с этим  делом.  Он  тща-
тельно копался в жизни своего предшественника, с особо придир-
чивой подлостью преследовал его жену. Ева Браун пробовала, хо-
тя и   безуспешно,   заступиться  за  нее  перед  Гитлером,  а
впоследствии оказывала ей некоторую поддержку за  его  спиной.
Через несколько  недель  от своего врача,  профессора Каоуля я
услышал, что отец Гесса лежит при смерти.  Я послал ему  букет
цветов, правда, анонимно.
     По моим тогдашним представлениям Гесса к этому шагу отча-
яния подтолкнуло честолюбие Бормана. Гесс, тоже очень честолю-
бивый, видел, что постепенно его от Гитлер оттирают. Так, нап-
ример, Гитлер говорил мне в 1940 г. после какого-то многочасо-
вого совещания с Гессом:  "Когда я разговариваю с Герингом, то
для меня это все равно,  что железистая ванна. Я себя чувствую
свежим. У рейхсмаршала захватывающая манера подачи вопросов. С
Гессом же каждый разговор превращается в невыносимую муку.  Он
приходит всегда с неприятными вещами и не отстает".  Возможно,
Гесс своим перелетом попытался,  после нескольких лет пребыва-
ния в тени, снова добиться всеобщего внимания и успеха. У него
не было необходимых качеств для того,  чтобы самоутвердиться в
болоте интриг и борьбы за власть.  Он был  слишком  для  этого
чувствителен, слишком открыт,  слишком подвижен и нередко сог-
лашался со всеми группировками по мере их  возникновения.  Как
человеческий тип  он  вполне соответствовал большинству высших
партийных руководителей,  немногим из которых удавалось сохра-
нить почву реальностей под ногами.
     Гитлер связывал измену Гесса с разлагающим влиянием  про-
фессора Хаусхофера.  Спустя четверть века Гесс со всей серьез-
ностью уверял меня в тюрьме Шпандау,  что идея  надземных  сил
была ему  ниспослана во сне.  Он отнюдь не собирался выступить
оппонентом Гитлера или хотя бы просто поставить его в  трудное
положение. "Мы гарантируем Англии ее мировую империю, а она за
это дает нам свободу рук в Европе,"-  таково  было  содержание
послания, с  которым он прибыл в Англию.  Это была одна из де-
журных формулировок Гитлера до, а иногда и во время войны.
     Как я понимаю,  Гитлер никогда не оправился от "нарушения
верности" своим заместителем.  Даже после  покушения  20  июля
1944 г. он еще некоторое время в своих фантастических анализах
ситуации среди своих мирных условий упоминал выдачу  "предате-
ля". Его следует повесить.  Гесс,  когда я ему позднее об этом
рассказывал, заметил:  "Он бы помирился со мной.  Наверняка! А
не полагаете ли Вы, что в 1945 г., когда приближался конец, он
по временам думал: "А ведь Гесс-то был прав"?
     Гитлер потребовал,  чтобы во время войны не только форси-
ровалось со всей настойчивостью возведение берлинских  постро-
ек. Он кроме того, под влиянием своих гауляйтеров прямо-таки в
инфляционных масштабах расширил круг городов,  подлежащих  ко-
ренной реконструкции.  Поначалу это были только Берлин,  Нюрн-
берг, Мюнхен и Линц,  теперь же своими личными указами он объ-
явил еще   двадцать  семь  городов,-  в  том  числе  Ганновер,
Аугсбург, Бремен и Веймар - так называемыми "городами  перест-
ройки" (  2).  Ни  меня,  ни кого-либо еще при этом никогда не
спрашивали о целесообразности подобных решений. Я просто полу-
чал копию  очередного указа,  подписанного Гитлером после того
или иного совещания. По моим тогдашним оценкам, как я писал об
этом 26 ноября 1940 г. Борману, общая стоимость этих планов, и
прежде всего замыслов партийных инстанций в  "городах  перест-
ройки", должна  была бы составить сумму в 22-25 миллиардов ма-
рок.
     Мне казалось,  что все эти заявки ставят под угрозу сроки
моих строительных объектов.  Сначала я попытался особым распо-
ряжением Гитлера  прибрать все эти градостроительные планы под
свой контроль.  Когда же это было сорвано  Борманом,  я  после
долгой болезни,  которая дала мне возможность поразмышлять над
многими проблемами,  заявил 17 января 1940 г. Гитлеру, что бу-
дет лучше,  если  я  сосредоточусь  на  доверенном мне  строи-
тельстве в Берлине и Нюрнберге. Гитлер моментально согласился:
"Вы правы.  Было бы жалко, если бы Вы растворились в общей те-
кучке. В крайнем случае разрешаю Вам от моего  имени  заявить,
что я, фюрер, не желаю вашего подключения к этим планам с тем,
чтобы Вас не слишком отвлекали  от  собственно  художественных
задач" ( 3).
     Я очень широко воспользовался этим и уже в  ближайшие  же
дни сложил  с себя все партийные должности.  Возможно,- если я
сегодня верно оцениваю комплекс моих тогдашних  мотивов,-  мое
решение было направлено и против Бормана, который с самого на-
чала относился ко мне холодно.  Впрочем, я чувствовал себя не-
уязвимым, поскольку Гитлер часто отзывался обо мне как о чело-
веке незаменимом.
     Бывало, я подставлялся,  и Борман, конечно, к своему глу-
бокому удовлетворению, давал мне из своей партийной штаб-квар-
тиры резкие выговоры.  Как,  например,  в случае, когда я сог-
ласовал с руководством евангелической и  католической  церквей
вопрос о  возведении храмов в наших новых берлинских районах (
4). Он в резкой форме запретил отведение  стройплощадок  церк-
вям.
     После того,  как 25 июня 1939 г. своим указом "об обеспе-
чении необратимости  победы" Гитлер распорядился о немедленном
возобновлении работ на берлинских и нюрнбергских  стройках,  я
спустя несколько  дней  поставил рейхсминистра д-ра Ламмерса в
известность, что "я не намерен на основе указа фюрера  еще  во
время войны снова приступить к практической реконструкции Бер-
лина". Однако, Гитлер не согласился с таким толкованием и при-
казал продолжать  строительные работы,  даже если общественное
мнение и было в основном негативным.  Под его  давлением  было
решено, что  несмотря  на  военное  время,  берлинские и нюрн-
бергские объекты должны быть готовы к ранее установленным сро-
кам, т.е. самое позднее в 1950 г. Под его нажимом я подготовил
"Срочную программу фюрера" и Геринг сообщил мне затем, в сере-
дине апреля 1941 г.,  что ежегодная потребность в 84 млн т ме-
таллоконструкций будет обеспечена.  Для маскировки от  общест-
венности эта  программа  шла  под названием "Военная программа
работ по развитию водных путей и рейхсбана Берлина". 18 апреля
я обсуждал  с Гитлером увязанные с этой программой сроки сдачи
Дворца для собраний,  зданий Верховного командования вермахта,
Рейхсканцелярии, дворца фюрера - короче, средоточия его власти
вокруг Адольф Гитлер-плац, к возможно более скорому завершению
всего этого ансамбля он, несмотря на войну, сохранял пламенный
интерес. Одновременно было основан трест для производства этих
работ, в  который  были  сведены семь наиболее мощных немецких
строительных фирм.
     Несмотря на предстоящий поход на Советский Союз, Гитлер с
присущим ему упрямством продолжал лично отбирать  полотна  для
художественной галереи  в Линце.  Он разослала своих торговцев
предметами искусства в оккупированные области,  чтобы обшарить
там рынок  живописи и развязал таким образом "картинную войну"
между своими торговцами и людьми  Геринга.  Война  эта  начала
быстро принимать все более острые формы, пока Гитлер не поста-
вил своего маршала на место,  чем и  была  отныне  установлена
строгая субординация и среди торговцев антиквариатом.
     Большие, переплетенные в кожу каталоги прибыли в 1941  г.
в Оберзальцберг;  в них - сотни фотографий с полотен,  которые
Гитлер лично распределял между галереями  Линца,  Кенигсберга,
Бреслау и других городов на Востоке.  На Нюрнбергском процессе
я снова увидел эти коричневые тома как улики обвинения; карти-
ны по большей части были изъяты парижским ведомством Розенбер-
га из еврейского имущества.  Гитлер пощадил  знаменитые  госу-
дарственные художественные собрания Франции. Впрочем, действо-
вал так он не без корыстного расчета,  потому что  он  не  раз
подчеркивал, что по мирному договору лучшие произведения долж-
ны будут быть переданы Германии в счет репараций.  Свою власть
для личных  целей  Гитлер  в данном случае не использовал.  Из
картин, купленных или конфискованных в оккупированных  странах
он ни одной не оставил у себя.
     Для Геринга же хороши были любые средства,  чтобы как раз
во время войны пополнить свою художественную коллекцию. Теперь
уже в три-четыре этажа в холлах и иных  помещениях  Каринхалле
висели ценнейшие полотна.  Когда же на стенах не осталось сво-
бодного места,  он использовал для размещения  картин  потолок
вестибюля. Даже на внутренней стороне полога над своим роскош-
ным ложем он приказал укрепить изображение обнаженной  женской
фигуры в натуральную величину, изображавшей Европу.
     Он и сам не чурался торговлей картинами. На верхнем этаже
его обиталища  стены  большого холла были сплошь увешаны живо-
писью. Они поступили из собственности одного  известного  гол-
ландского торговца  антиквариатом,  который вынужден был усту-
пить Герингу свою коллекцию по смехотворной цене. Эти картины,
как он сам рассказывал со смехом,  он во много раз дороже про-
дает гауляйтерам,  требуя при этом еще наценку за честь приоб-
ретения картины в "знаменитой коллекции Геринга".
     Однажды, примерно в 1943 г. с французской стороны обрати-
ли мое  внимание  на то,  что Геринг нажимает на правительство
Виши, требуя одну из жемчужин Лувра в обмен на несколько поло-
тен из своего собрания.
     Ссылаясь на позицию Гитлера,  что государственная коллек-
ция Лувра неприкосновенна,  я заявил французскому представите-
лю, что он не обязан поддаваться этому давлению и что в  край-
нем случае  он может обратиться ко мне.  Геринг отступился.  С
незамутненной совестью он мне несколько позднее  продемонстри-
ровал в Каринхалле знаменитый штерцингский алтарь, который ему
подарил зимой 1940 г. Муссолини после достижения соглашения по
Южному Тиролю.  Гитлер и сам подчас возмущался методами, кото-
рые "второй человек" пускал в ход при пополнении своей коллек-
ции ценнейшими  художественными произведениями,  но не отважи-
вался привлечь Геринга к ответу.
     Уже ближе к концу войны Геринг - что бывало редко - приг-
ласил моего друга Брекера и меня на обед в Каринхалле. Еда бы-
ла не слишком обильной; на меня произвело неприятное впечатле-
ние, когда к завершению трапезы нам подали  обычный  коньяк, а
Герингу слуга  весьма  торжественно  наполнил бокал из старой,
покрытой пылью бутылки.  "Этот специально только  для  меня",-
сказал он нам, своим гостям, и поведал, в каком из французских
замков был конфискован этот редкостный клад. Затем, пребывая в
радушном настроении,  он показал нам, какие сокровища были уп-
рятаны в подвалы Каринхалля.  В том числе - ценнейшие античные
экспонаты из Неаполитанского музея, прихваченные при эвакуации
в конце 1943 г. С все той же гордостью хозяина он приказал от-
переть шкафы,  чтобы  дать  нам полюбоваться его запасом фран-
цузского мыла и парфюмерии, которых должно было хватить на го-
ды вперед.  И  в заключение осмотра он велел принести его кол-
лекцию бриллиантов и драгоценных  камней,  которая  на  взгляд
стоила многие сотни тысяч марок.
     Закупки Гитлером картин прекратились,  после того как  он
произвел руководителя  Дрезденской  галереи д-ра Ханса Поссе в
своего уполномоченного для развертывания художественной  гале-
реи в Линце. До этого Гитлер сам выбирал экспонаты по аукцион-
ным каталогам.  В данном случае он пал жертвой своего принципа
в любом  деле  организовывать  конкурентную  борьбу между дву-
мя-тремя лицами.  Независимо друг от друга он дал одновременно
разрешение торговаться на аукционах без ограничения своему фо-
тографу Хофману и еще одному антиквару.  Они бойко  продолжали
торговаться и набавлять еще и тогда,  когда все другие покупа-
тели уже отпадали.  Так дело и шло,  пока берлинский аукционер
анс Ланге однажды не обратил на это мое внимание.
     Вскоре после нового назначения Поссе Гитлер продемонстри-
ровал ему  свои  прежние приобретения,  в том числе и собрание
картин Грютцнера.  В бомбоубежище, где он хранил свои сокрови-
ща, были принесены кресла для Поссе,  Гитлера и меня.  Обслуга
из СС выносила к нам картину за картиной.  К своим любимым по-
лотнам Гитлер давал беглые хвалебные комментарии.  Но Поссе не
поддавался ни этим оценкам Гитлера,  ни его покоряющей  любез-
ности. Компетентно  и  неподкупно  он отверг многие из дорогих
покупок: "Едва ли приемлемо" или "Не отвечает уровню  галереи,
как она  мне  представляется".  Как это обычно и бывало,  если
Гитлер имел дело с действительным экспертом,  он и на этот раз
принял критику  без  возражений.  А ведь Поссе не принял боль-
шинство картин столь любимой Гитлером мюнхенской школы.
     В середине ноября 1940 г. в Берлин прибыл Молотов. Гитлер
посмеялся в кругу своего обычного застольного кружка над  пре-
небрежительным сообщением своего врача д-ра Карла Брандта, что
сопровождавшие советского  Председателя  совета  народных  ко-
миссаров и  наркома  иностранных  дел лица попросили из страха
перед инфекцией все тарелки и обеденные приборы тщательно про-
кипятить.
     В жилом покое фюрера в Бергофе,  в Оберзальцберге,  стоял
огромный глобус.  Несколькими месяцами позднее я увидел на нем
пометки этих неблагоприятно проходивших переговоров. Со значи-
тельным выражением  лица один из адъютантов от вермахта указал
на небольшую, проведенную карандашом линию - с Севера на Юг по
Уралу. Она  была проведена Гитлером в качестве будущей границы
разграничения сфер влияния с Японией. 21 июня 1941 г., накану-
не нападения  на Советский Союз,  Гитлер пригласил меня в свое
берлинское жилье и приказал проиграть для меня несколько  так-
тов из  "Прелюдий"  Листа.  "В ближайшее время Вы будете часто
это слышать, это - наши победные фанфары, позывные для русско-
го похода. Как Вам они нравятся? ( 5 )... Уж гранита и мрамора
мы оттуда получим, сколько потребуется."
     Теперь уже Гитлер не скрывал своей мании величия; то, что
уже давно проглядывало в его  строительных  прожектах,  должно
было теперь  быть  закреплено  войной,  или  как он выражался,
"кровью". Аристотель писал в своей "Политике": "Истина в  том,
что величайшие несправедливости исходят от тех,  кто стремится
к сверхмере, а не от тех, кого нужда давит."
     К 50-летию Риббентропа в 1943 г. группа близких сотрудни-
ков поднесла  ему  великолепную,  украшенную  полудрагоценными
камнями шкатулку,  в которой они собрали фотокопии всех заклю-
ченных министром иностранных дел договоров и  соглашений.  "Мы
оказались в  затруднительном положении,- рассказывал за ужином
посол Хевел,  связной Риббентропа при Гитлере,- при заполнении
шкатулки. Оказалось,  что  почти нет договоров,  которые бы мы
тем временем не нарушили." Гитлер смеялся до слез.
     И опять, как в начале войны, меня угнетала мысль, что те-
перь, в самой решающей стадии мировой войны,  любой ценой сле-
довало продолжать  осуществление  столь масштабных градострои-
тельных замыслов.  30 июля,  1941,  т.е.  пока еще развивалось
стремительное продвижение немецких войск в России, я предложил
д-ру Тодту, "генеральному уполномоченному по делам германского
строительства", законсервировать все строительные объекты,  не
являющиеся абсолютно необходимыми с военной точки зрения ( 6).
Тодт высказался в том духе, что при нынешнем благоприятном хо-
де операций этот вопрос может быть отложен  на  несколько  не-
дель. И он был отложен, поскольку мои ходатайства перед Гитле-
ром оставались напрасными. Он не давал согласия на какое бы то
ни было  сокращение и столь же скупо делился с военной промыш-
ленностью рабочей силой и материалами со своих личных  строек,
как это  бывало  уже,  когда затрагивались объекты его особого
пристрастия - автобаны, партийные сооружения и берлинские про-
екты.
     В середине сентября 1941 г., когда вторжение в Россию уже
заметно отставало от высокомерных прогнозов, по приказу Гитле-
ра были существенно расширены наши договоры о поставках грани-
та из Швеции, Норвегии и Финляндии для моих берлинских и нюрн-
бергских объектов.  Ведущим норвежским,  финским, итальянским,
бельгийским, шведским и голландским фирмам были розданы заказы
на тридцать миллионов рейхсмарок (7). Для доставки грандиозных
объемов гранита в Берлин и Нюрнберг мы учредили 4 июня 1941 г.
свой собственный  транспортный  флот  и  собственные  верфи  в
Висмаре и Берлине для строительства тысячи барж с грузоподъем-
ностью по 500 т.
     Мое предложение  приостановить  гражданское строительство
оставалось даже тогда без внимания,  когда в России уже начала
вырисовываться зимняя катастрофа 1941 г. 29 ноября Гитлер зая-
вил мне напрямик:  "Еще в ходе этой войны я  начну  возведение
зданий. Я не допущу,  чтобы война помешала мне осуществить мои
планы" (8).
     Гитлер не  просто  настаивал на выполнении планов.  После
первых успехов в России он еще и увеличил число трофейных тан-
ков, которые  предстояло  выставить на гранитных постаментах и
которые должны  были  служить  дополнительным   художественным
средством убранства улиц, придавая им высокогероическое звуча-
ние. 20 августа 1941 г.  я по поручению Гитлера сообщил немало
изумившемуся адмиралу  Лорей,  опекуну  берлинского цейгхауса,
что между Южным вокзалом и  Триумфальной  аркой  ("Стройобъект
Т") намечается установить около тридцати тяжелых орудий. "Гит-
лер собирается также разместить их,- продолжал я,- и в некото-
рых точках  Великой  улицы и Южной оси.  Так что общая потреб-
ность в экспонатах тяжелого вооружения достигает двух сотен. А
у входа  в  наиболее  важные  общественные  здания должны быть
выставлены танки особенно тяжелых типов.
     Представления Гитлера о государственно-правовой конструк-
ции его "Германского Рейха немецкой  нации,  хотя  в  общем, и
представлялись довольно расплывчатыми,  но в одном пункте была
полная ясность: в непосредственной близости от норвежского го-
рода Дронтхайм  должна,  учитывая благоприятное стратегическое
местоположение, была  возникнуть  самая  крупная  база   воен-
но-морских сил; помимо верфей доков и прочего предстояло пост-
роить город на 250 тыс.  немецкого населения и включить его  в
Рейх. 1  мая 1941 г.  я получил от вице-адмирала Фукса из Вер-
ховного командования военно-морских сил  необходимые  исходные
данные о  размерах  площади под крупную государственную верфь.
21 июня гросс-адмирал Редер и я сделали  Гитлеру  в  помещении
Рейхсканцелярии соответствующий доклад. В итоге Гитлер опреде-
лил общие контуры города.  Даже год спустя,  13 мая 1942 г. он
во время одного из совещаний по вопросам вооружений вернулся к
проекту этой базы (9).  На специальных картах  он  внимательно
подобрал наилучшее расположение для дока и приказал при помощи
взрывов построить в огромной гранитной горе подземную базу для
подводных лодок. В целом Гитлер исходил из того, что Сен-Назер
и Лориан во Франции,  а также британские острова в силу своего
исключительно благоприятного  географического положения должны
войти в систему баз  военно-морского  флота.  По  совершенному
произволу он распоряжался базами,  правами, интересами других.
Его концепция мирового господства поистине не знала границ.
     В этой  же связи находилась и его идея основать в занятых
нами областях Советского Союза немецкие города. 24 ноября 1941
г., т.е.  уже во время зимней катастрофы, гауляйтер Майер, за-
меститель рейхсминистра по делам оккупированных восточных тер-
риторий Альфреда Розенберга, сделал мне предложение возглавить
отдел "градостроительство" и разработать  планы  изолированных
городов со  всем  необходимым  для  оккупационных гарнизонов и
гражданского населения. Мне в конце января 1942 г. все же уда-
лось отказаться от предложения,  потому что у меня были опасе-
ния, что   разработка   градостроительных   планов   в   одном
единственном ведомстве поведет к обезличенной унификации буду-
щих городов и поэтому предложил доверить  эту  задачу  каждому
крупному немецкому городу ( 10).
     С того времени как я в начале войны взял на себя  стройки
армии и  ВВС наша организация значительно выросла.  По масшта-
бам, которыми мне пришлось  оперировать  несколькими  месяцами
позднее, 26 тыс.  строительных рабочих, занятых на наших воен-
ных объектах,  в конце 1941 г. были, конечно, величиной незна-
чительной. Но тогда я  очень гордился своим скромным вкладом в
общее дело. Это и успокаивало мою совесть - я работал не толь-
ко над планами Гитлера для мирных времен. Наиболее важной была
"Программа Ю-88",  которая должна была  обеспечить  расширение
производства нового двухмоторного пикирующего бомбардировщика.
Три крупных завода  каждый  больше,  чем  "Фольксваген",  были
построены в Брюнне,  Граце и Вене,  впервые в нашей практике -
из сборного железобетона и всего за восемь месяцев.  Но уже  с
конца 1941 г. наша работа осложнялась нехваткой горючего. Даже
для нашей,  особой срочности, программы снабжение горючим было
в сентябре 1941 г.  сокращено до трети, а с 1 января 1942 г. -
даже до одной шестой потребности (11).  Типичный пример  того,
как Гитлер,  предпринимая поход на Россию, зарвался по сравне-
нию с нашими возможностями.  Попутно мне были поручены  работы
по устранению  последствий  бомбардировок  в  Берлине и строи-
тельство бомбоубежищ.  Тем самым я, еще не зная этого, уже го-
товился к моей будущей деятельности на посту министра по делам
вооружения. И не только в том смысле,  что я на низовом уровне
разглядел те  узкие места,  из-за которых произвольно менялись
программы и пересматривались категории срочности производства,
но и  получил представление о механизме власти и взаимных пре-
тензиях внутри руководства.
     Так как-то  я принимал участие в одном заседании у Герин-
га, во время которого генерал Томас выразил неудовольствие за-
вышенными экономическими требованиями руководства. Геринг бук-
вально наорал на заслуженного генерала:  "Да каким образом это
Вас вообще касается?  Я делая это, я! Или, может быть Вы, а не
я, являетесь уполномоченным за четырехлетку? Вам вообще надле-
жит помалкивать,  потому  что решение всех этих вопросов фюрер
всецело доверил мне." При решении такого рода вопросов генерал
Томас никак не мог рассчитывать на поддержку своего шефа гене-
рал-полковника Кейтеля,  поскольку Кейтель и  сам  бывал  рад,
если его  миновали  такие наскоки Геринга.  Хорошо продуманный
экономический план Управления по делам экономики  в  Верховном
командовании вермахта  из-за  таких вот вещей и не выполнялся.
Но и Геринг,  как я тогда уже это понял,  ничего не предприни-
мал. А если он все же что-то и делал, то привносил совершенную
неразбериху, так как он никогда не утруждал  себя вниканием  в
проблемы и его решения были по большей части чисто импульсивны.
     Несколько месяцев спустя,  27 июня 1941 г.,  я в качестве
уполномоченного по  строительству  промышленных  объектов  для
производства вооружений участвовал в совещании между Мильхом и
Тодтом. Гитлер уже был уверен,  что русские полностью разгром-
лены и поэтому дал распоряжение  срочно  форсировать  развитие
авиапромышленности для следующей своей акции, покорения Англии
( 12).  Мильх настаивал - и это был его долг -  на  соблюдении
установленной Гитлером приоритетности, что приводило д-ра Тод-
та ввиду военного положения в отчаяние. Ведь и у него было за-
дание -  срочно нарастить производство вооружений для сухопут-
ных войск,  но у него не было специального  указания  Гитлера,
которое давало бы его заданию зеленый свет.  Под конец совеща-
ния Тодт так признал свое  бессилие:  "Лучше  всего,  господин
фельдмаршал, если  Вы  меня возьмете в Ваше министерство в ка-
честве сотрудника."
     Осенью 1941 г.  я отправился в Дессау, на предприятия Юн-
керс, чтобы скоординировать с генеральным  директором  Коппен-
бергом планы строительства и производства. В конце переговоров
он провел меня в закрытое помещение и показал мне  графическое
изображение, сопоставлявшее  выпуск бомбардировщиков в ближай-
шие годы американцами и нами.  Я спросил его,  что думает наше
руководство относительно столь удручающих цифр. "Да в том-то и
дело, что они не хотят им верить",- ответил он.  Не владея со-
бой, он расплакался.  Вскоре после этого Коппенберг был смещен
с поста директора заводов Юнкерс. Геринг же, главнокомандующий
люфтваффе, ведущего  тяжелые бои,  нашел предостаточно времени
23 июня,  на второй день нападения на Советский Союз,  чтобы в
полной униформе осмотреть выставленный в Трептов-парке макет в
натуральную величину своего рейхсмаршальского ведомства.
     Моя последняя  за  последующую четверть века командировка
по делам искусства привела меня в Лиссабон,  где 8 ноября отк-
рывалась выставка "Новое немецкое зодчество".  Сначала предпо-
лагалось, что мы полетим на личном самолете Гитлера,  когда же
выяснилось, что  в Лиссабон захотели отправиться и такие пьян-
чуги из гитлеровского окружения как адъютант Шауб  и  фотограф
Хофман, то  я  постарался  отделаться от такой компании и поп-
росил разрешения Гитлера ехать на своей машине.  Я повидал та-
кие старые  города как Бургос,  Сеговия,  Толедо,  Саламанка и
осмотрел Эскориал,  сооружение по масштабам сопоставимое разве
что только с дворцом Гитлера,  но с совершенно иным,  духовным
предназначением: Филипп II окружил ядро своего дворца монасты-
рем. Какой  контраст  к  архитектурным идеям Гитлера:  здесь -
исключительная экономность выразительных  средств  и  чистота,
прекрасные внутренние  помещения,  неповторимо  сдержанные  по
формам, там - раздутая диспропорциональность  парадности.  Вне
всякого сомнения, это почти тоскующее творение архитектора Ху-
ана де Эррере ( 1530 - 1597 ), куда больше соответствовало на-
шему невеселому   положению,   чем   триумфальное  программное
искусство Гитлера.  В эти часы одинокого созерцания в моей го-
лове впервые забрезжило,  что я со своими архитектурными идеа-
лами встал на ложный путь.
     Из-за этой  поездки  я  не  смог  навестить некоторых па-
рижских знакомых - Вламинка,  Дерэна,  Деспио (13), которые по
моему приглашению осмотрели макеты нашего берлинского градост-
роительства. По-видимому,  они приняли наши планы и сооружения
к сведению молча:  во всяком случае, наша учрежденческая лето-
пись не упоминает ни единого слова об их впечатлениях.  Я поз-
накомился с ними во время своих поездок в Париж и неоднократно
оказывал им поддержку заказами своего ведомства. Курьез заклю-
чался в том,  что у них было больше свободы, чем у их немецких
коллег. Когда я уже во время войны  как-то  посетил  парижский
Осенний салон, то увидел стены, увешанные полотнами, которые в
Германии были бы заклеймлены как вырожденческие.  Гитлер  тоже
слышал об этой выставке. Его реакция была столь же поразитель-
ной, сколь и логичной:  "Да разве нам нужен  духовно  здоровый
французский народ?  Да  пусть себе вырождается!  Тем лучше для
нас."
     Пока я находился в Лиссабоне, на восточном театре военных
действий разразилась настоящая транспортная катастрофа. Немец-
кая войсковая  организация  не справлялась с русской зимой.  К
тому же советские войска основательно разрушали при  отступле-
нии все локомотивные депо, водокачки и другие технические соо-
ружения своих железных дорог.  В опьянении  летних  и  осенних
успехов, когда казалось, что "русский медведь уже убит", никто
всерьез не озаботился восстановлением этих служб.  Гитлер тоже
не понял, что для того, чтобы справиться с трудностями русской
зимы, следовало бы своевременно предпринять транспортно-техни-
ческие меры.
     Я услышал об этих трудностях  от  руководящих  чиновников
Рейхсбана, от  генералов  сухопутных  войск и ВВС.  Сразу же я
предложил Гитлеру использовать 30 тыс.  из подчиненным мне  65
тыс. строительных   рабочих  под  руководством  инженеров  для
восстановления путевого хозяйства.  Непостижимо, но факт: лишь
после двухнедельного  промедления,  27 декабря 1941 г.  Гитлер
согласился, отдав соответствующее распоряжение.  Вместо  того,
чтобы еще  в начале ноября самому настаивать на подобном реше-
нии, он,  исполненный  решимости   не   капитулировать   перед
действительностью, несмотря  на катастрофу,  все еще требовал,
чтобы его триумфальные сооружения были сданы к намеченным сро-
кам.
     В тот же день я встретился с д-ром Тодтом в его  скромном
доме на Хинтерзее под Берхтесгаденом. В качестве поля деятель-
ности мне была отведена вся Украина.  Технические службы и ра-
бочие все еще беззаботно продолжавшихся строительством автоба-
нов брали на себя Центр и Север России.  Тодт только что  вер-
нулся из  инспекционной  поездки  по восточному театру военных
действий. Он видел замерзшие на  путях  санитарные  поезда,  с
насмерть замерзшими  ранеными,  видел беды частей в отрезанных
от всего мира  снегами  маленьких  деревнях  и  городках,  по-
чувствовал недовольство и отчаяние среди немецких солдат.  По-
давленно и пессимистично звучал его вывод:  мы не только физи-
чески не способны переносить такие нагрузки,  но и духовно по-
гибнем в России.  "Это борьба,- продолжал он,- в которой  пре-
восходство за  примитивными  людьми,  которые способны вынести
все, даже злую игру природы. Мы слишком чувствительны и потому
обречены. В  конечном счете победителями будут русские и япон-
цы. Гитлер также, еще в мирное время и, очевидно, под влиянием
Шпенглера, развивал  схожие идеи,  говоря о биологическом пре-
восходстве "сибиряков и русских".  Когда же начался  поход  на
Восток, он отбросил свой аргумент в сторону, поскольку он про-
тиворечил его намерениям.
     Несокрушимая тяга  Гитлера  к строительству,  его эйфори-
ческая приверженность своим увлечениям вызвали у его  обезъян-
ничавших палладинов  волну похожих прожектов и соблазнили их в
большинстве своем к стилю жизни победителей. Здесь, в решающем
пункте, как я это обнаружил уже тогда, система Гитлера показа-
ла свою несостоятельность по сравнению с демократическими  ре-
жимами. Коль скоро отсутствовала публичная критика этих безоб-
разий, то никто и не требовал вмешательства.  29 марта 1945 г.
в своем  последнем  письме  Гитлеру я напоминал ему об отрица-
тельном опыте: "Тяжело было у меня на сердце, когда в победные
дни 1940 г. я увидел, что мы в широком руководящем кругу утра-
чиваем внутренний стержень.  Это было время,  когда мы  должны
были бы  выдержать  пробу  перед провидением,  пробу на досто-
инство и внутреннюю скромность."
     Эти строчки  подтверждают,  даже если они и были написаны
пять лет спустя,  что я уже тогда видел ошибки, страдал от бе-
зобразий, критически относился ко многому, что я терзался сом-
нениями и скепсисом;  правда, все это переживалось под опреде-
ленным углом  зрения:  я боялся,  что Гитлер и его руководство
могут проиграть победу.
     В середине  1941  г.  Геринг  осматривал наш город-макет,
установленный на Паризер-плац.  Покровительственно  он  сделал
весьма необычное замечание: "Я сказал фюреру, что после него я
считаю Вас величайшим человеком,  какой только есть  у  Герма-
нии." Но тут же он, второй человек в иерархии счел необходимым
одновременно и несколько ослабить эти слова: "В моих глазах Вы
вообще самый великий архитектор.  Я хотел бы так сказать:  как
высоко я ставлю фюрера по его  политическим  и  полководческим
способностям, так же высоко я ценю Вас в Вашем зодческом твор-
честве."
     После девяти  лет работы в качестве архитектора Гитлера я
занял вызывавшее восхищение и неуязвимое положение.  Последую-
щие три года указали мне совсем иные задачи, которые по време-
нам и впрямь делали меня самым важным человеком вслед за  Гит-
лером.
                      Часть вторая.
                        Глава 14.
               Прыжок в новую должность.
     Зепп Дитрих, один из самых старых приверженцев Гитлера, а
в описываемое время командующий танкового корпуса СС, находив-
шегося под  сильным  давлением  русских  в  Южной  Украине под
Ростовым ( так у автора - В.И. ) вылетал 30 января на самолете
из личной авиа-эскадрильи фюрера в Днепропетровск.  Я попросил
прихватить и меня. Мой штаб уже находился в этом городе, чтобы
подготовиться к  ремонтным  работам  в  Южной  России.  Вполне
естественная мысль попросить в свое  распоряжение  самолет  не
приходила мне  в  голову.  Небольшой  штрих,  показывающий как
скромно я оценивал свою роль в военных действиях.
     Тесно прижатые друг к другу,  мы сидели в бомбардировщике
"Хейнкель", оборудованном под пассажирскую машину.  Под нами -
унылые заснеженные равнины Южной России.  В крупных хозяйствах
мы видели сожженные амбары и коровники. Чтобы легче ориентиро-
ваться, мы  летели вдоль железнодорожной линии.  Составов было
почти не видно,  чернели  обгоревшие  здания  станций.  Произ-
водственные постройки разрушены, редко можно было увидеть про-
езжие дороги,  но и они были пусты.  Просторы, над которыми мы
летели, пугали смертельной тишиной, проникавшей, казалось, и в
наш самолет. Полосы мокрого снега, через которые мы пролетали,
нарушали монотонность;  нет,- наоборот, они ее только усилива-
ли. Этот полет заставлял остро осознать,  какой опасности под-
вергались войска,  почти  отрезанные  от  поставок из тыла.  В
предвечерние сумерки мы приземлились в Днепропетровске,  круп-
ном русском ( так у автора - В.И.) промышленном центре.
     "Стройштаб Шпеера",  как многие специалисты в  духе  того
времени, связывая  практические  задачи  с  определенной  лич-
ностью, называли нас,  с грехом пополам размещался в  спальном
вагоне. Время от времени паровоз давал немного пару,  чтобы не
допустить замерзания отопительной системы. Столь же убога была
обстановка и в вагоне-ресторане,  который служил рабочим поме-
щением и  местом  отдыха.Восстановление  полотна  шло  гораздо
труднее, чем  можно  было предполагать.  Русские разрушили все
разъезды; нигде не было ремонтных мастерских, нигде - незамер-
зающих водокачек,  нигде  -  станционных  зданий и действующих
стрелок. Простейшие вещи,  для решения которых дома достаточно
было бы телефонного звонка одного из служащих, вырастали здесь
в проблему, даже если речь шла всего лишь о костылях или стро-
ительном лесе.
     Снег валил и валил.  Железнодорожное и шоссейное движение
было полностью парализовано,  сугробы завалили взлетную полосу
аэродрома. Мы были отрезаны от мира,  мой отлет домой приходи-
лось откладывать.  Время  заполняли  приходы  моих строителей,
устраивались товарищеские вечера, распевались песни, Зепп Дит-
рих витийствовал и горячо воспринимался присутствующими.  Я же
при этом помалкивал,  не отваживаясь,  при  моей  риторической
бездарности, сказать несколько слов своим людям. Распечатанные
командованием группы войск песни все были какие-то  печальные,
о тоске по родине и унылости русских просторов. В этом неприк-
рыто проглядывало то душевное напряжение,  которое  давило  на
наши аванпосты. И все же это были, сами по себе довольно выра-
зительные, полюбившиеся в армии песни.
     Тем временем  общее  положение  давало пищу для невеселых
размышлений. Небольшая танковая колонна русских прорвала фронт
и приближалась  к Днепропетровску.  На заседаниях обсуждалось,
что мы можем двинуть против них.  У нас почти ничего  не  было
для обороны: несколько винтовок и одно брошенное кем-то орудие
без снарядов.  Русские подошли на 20 километров и беспорядочно
кружили по степям.  Произошла одна из обычных на войне ошибок:
они не использовали  свое  преимущество.  Небольшой  бросок  к
длинному мосту  через Днепр и его поджог - он был ценой тяжких
трудов восстановлен из дерева - на все зимние  месяцы  отрезал
бы от снабжения армию, стоявшую юго-восточнее Ростова.
     Я отнюдь не расположен к геройству, а поскольку я за семь
дней своего пребывания все равно ничего бы не мог наладить,  а
только проедать скудные запасы моего  инженерного  состава,  я
решил отправиться с поездом,  собиравшимся прорваться на Запад
через все снежные заносы. Мой штаб устроил мне дружеские - и я
думаю, не без чувства облегчения - проводы. Всю ночь мы ползли
со скоростью десяток-другой километров в час, потом останавли-
вались, расчищались пути, двигались дальше. Мы должны были уже
бы быть намного западнее,  когда под утро наш состав прибыл на
какой-то заброшенный вокзал.
     Странным образом мне все показалось знакомым:  обгоревшие
пакгаузы, дымок  над  несколькими спальными вагонами и вагона-
ми-ресторанами, солдатские патрули.  Оказывается, мы вернулись
в Днепропетровск,  вынудили  заносы.  В подавленном настроении
прибрел я к вагону-ресторану с моим штабом. Мои сотрудники бы-
ли не только ошарашены, но на их физиономиях читалось, пожалуй
даже раздражение.  Разве они не опустошили по  случаю  отъезда
шефа, а затем и до раннего утра все свои запасы спиртного?
     В тот же день - это было 7 февраля 1942 г.  - в  обратный
полет должна была отправиться машина,  с которой Дитрих прибыл
сюда. Командир Найн, ставший вскоре пилотом моего персонально-
го самолета,  готов был забрать меня. Уже только дорога до аэ-
родрома была тяжелой.  При температуре много ниже нуля и ясном
небе бушевал  буран,  гоня  огромные снежные массы.  Русские в
ватниках тщетно пытались расчистить метровые сугробы.  Мы  уже
были более  часа  - шагали по снегам,  когда несколько русских
окружили меня и стали мне что-то возбужденно объяснять.  Нако-
нец, видя,  что я не понимаю ни единого слова, один из них на-
чал растирать мое лицо снегом.  "Обморозился,"-  сообразил  я.
Благодаря путешествиям  в  горах  настолько я разбирался.  Мое
изумление еще больше возросло,  когда другой вытащил из своего
грязного ватника  белоснежный  и  тщательно  сложенный носовой
платок, чтобы обтереть меня.
     Не без  трудностей  около  одиннадцати  вечера  мы все же
взлетели с кое-как расчищенного аэродрома.  Пунктом назначения
машины был  Растенбург  в Восточной Пруссии,  где базировалась
авиа-эскадрилья фюрера. Мне то нужно было в Берлин, но самолет
был не  мой,  и  я  был  рад,  что меня подбросят на приличное
расстояние. Благодаря  этой  случайности  я  впервые  попал  в
восточно-прусскую ставку Гитлера.
     В Растенбурге я дозвонился до кого-то из его  адъютантов.
Не доложит  ли  он  Гитлеру  о моем местопребывании на случай,
если тот захочет переговорить со мной. Я не видел его с начала
декабря, и  для меня было бы большой наградой услышать от него
лично несколько приветственных  слов.  Машина  из  гаража  при
ставке доставила  меня  в нее.  Прежде всего я досыта наелся в
столовой, в которой вместе садились за стол Гитлер,  его гене-
ралы, политические  сотрудники  и  адъютанты.  Гитлера не было
видно. В это время ему делал доклад д-р Тодт, министр вооруже-
ния и  боеприпасов,  и  они обедали вдвоем в личных помещениях
фюрера. Не теряя времени,  я обсудил с начальником  транспорта
сухопутных сил  генералом Герке и командующим железнодорожными
войсками наши проблемы на Украине.
     После ужина,  на котором на этот раз присутствовал и Гит-
лер, совещание с Тодтом  продолжилось.  Последний  освободился
лишь поздно вечером,  выглядел,  после долгого и, по-видимому,
нелегкого совещания,  напряженным и очень усталым.  Он казался
просто подавленным.  Мы  посидели  вместе несколько минут,  он
молча тянул бокал вина, ни словом не упоминая о причинах свое-
го огорчения.  Из вяло текущего разговора выяснилось, что Тодт
на следующий день утром летит в Берлин и что в  самолете  есть
одно свободное место. Он охотно согласился взять меня с собой,
и я был рад избегнуть долгого железнодорожного пути.  Мы дого-
ворились о времени вылета ранним утром,  и д-р Тодт попрощался
в надежде сколько-нибудь поспать.
     Ко мне подошел адъютант Гитлера.  Было около часа пополу-
ночи, время в которое мы и в Берлине  нередко  обсуждали  наши
планы. Гитлер выглядел не менее переутомленным и расстроенным,
чем Тодт.  Обстановка его кабинета была подчеркнуто скупой; он
не позволил себе здесь даже удобных мягких кресел.  Мы загово-
рили о  берлинском  и  нюрнбергском  строительстве,  и  Гитлер
как-то сразу приободрился, оживился. На его землистом лице по-
явились краски. В конце беседы он попросил меня поделиться мо-
ими южно-русскими впечатлениями и, заинтересованно подбрасывая
вопросы, помогал мне. Трудности восстановительных работ на же-
лезнодорожном транспорте, снежные бураны, непонятное поведение
русских танков, товарищеские посиделки с их горестными песнями
- все это постепенно выливалось из меня.  При упоминании песен
он насторожился и осведомился об их  содержании.  Я  вынул  из
кармана подаренную  мне  брошюрку  с текстами.  Я видел в этих
песнях вполне понятное выражение общей депрессивной  ситуации.
Гитлер же  моментально углядел в них сознательную и злокознен-
ную вражескую работу. Он почувствовал, что мой рассказ выводит
его прямо на след.  Много позднее после войны,  я слышал,  что
лицо, ответственное за издание песенника,  предстало перед во-
енным трибуналом.
     Этот эпизод очень показателен для постоянной подозритель-
ности Гитлера.  Старательно  избегая правды,  он полагал,  что
способен делать важные выводы из таких вот частных наблюдений.
Поэтому он всегда охотно расспрашивал нижестоящих, даже если у
них заведомо не могло быть широкого угла зрения.  Подобная по-
дозрительность, лишь отчасти оправданная,  была у Гитлера пря-
мо-таки в крови,  она окрашивала многое,  вплоть до мелочей, в
его поведении. Здесь был, вне всякого сомнения, один из корней
его отрыва от событий и настроений на фронте,  потому что  его
окружение по  возможности не позволяло пробиться нежелательной
информации.
     Когда часа  в три утра я доложил Гитлеру о своем убытии в
Берлин, то я все же отказался от самолета Тодта,  который дол-
жен был вылететь через пять часов (2).  Я слишком устал и сна-
чала хотел выспаться.  В маленькой спальне я размышлял,  а кто
из окружения Гитлера не делал этого после двухчасовой, с глазу
на глаз, беседы ?), какое впечатление у него осталось от меня.
Я был  доволен:  я снова уверился в том,  что удастся возвести
вместе с ним задуманные постройки,  в чем я уже подчас  сомне-
вался перед  лицом  положения на фронтах.  В эту ночь мы снова
воплотили в жизнь наши планы минувших дней,  еще раз  взвинти-
лись до галлюцинаторного оптимизма.
     Утром меня разбудил телефон. Д-р Брандт возбужденно доло-
жил: "Доктор  Тодт только что погиб в авиационной катастрофе."
С этой минуты все для меня переменилось.
     За последние годы мое отношение к д-ру Тодту стало намно-
го теснее.  В его лице я потерял старшего вдумчивого  коллегу.
Нас многое  объединяло:  оба  мы  происходили из состоятельных
буржуазных семей,  были земляками из  Бадена  и  оба  получили
высшее техническое образование. Мы оба любили природу, жизнь в
крестьянских домах,  прогулки на лыжах, нас объединяла и силь-
ная нелюбовь к Борману. Тодт рассорился с ним уже из-за одного
того, что партсекретарь Гитлера своим дорожным  строительством
изуродовал весь ландшафт вокруг Оберзальцберга. Частенько мы с
женой бывали у него в гостях. Тодты жили в маленьком, скромном
доме, чуть  в  сторону  от  озера Хинтерзее в берхтесгаденской
местности. Никто из тамошних жителей не  подозревал,  что  это
знаменитый дорожно-строительный инженер и создатель автобанов.
     Д-р Тодт был одним из немногих скромных, ненавязчивых лю-
дей в правительстве,  человеком, на которого всегда можно было
положиться, от которого невозможно было ожидать интриг.  С ха-
рактерным для него сочетанием тонкокожести и трезвости,  столь
частым именно среди  инженерной  интеллигенции,  он  с  трудом
вписывался в  руководящий  слой  национал-социалистского госу-
дарства. Он вел одинокий,  уединенный образ жизни,  без личных
контактов с  партийными кругами.  Даже к трапезам у Гитлера он
появлялся чрезвычайно редко,  хотя ему там всегда  были  рады.
Именно его  сдержанность придавала ему особый авторитет;  куда
бы он ни пришел,  он всегда оказывался в центре всеобщего вни-
мания. Даже  Гитлер демонстрировал ему и его деятельности свое
высочайшее уважение,  доходившее до обожания,  тогда как  Тодт
сохранял по отношению к нему личную независимость,  оставаясь,
конечно, лояльным партейгеноссе из первой когорты.
     В январе 1941 г.,  когда у меня возникли трудности с Бор-
маном и Гисслером, Тодт написал мне необычно откровенное пись-
мо, в котором проглядывалось разочарование методами работы на-
ционал-социалистских руководящих кругов: "Возможно, мой опыт и
горькие разочарования, вынесенные из общения с людьми, с кото-
рыми, собственно,  следовало бы тесно сотрудничать,  позволили
бы Вам  взглянуть  на  Ваши  неприятности как на преходящие и,
возможно, Вам внутренне могла бы помочь точка зрения,  к кото-
рой я постепенно пробился:  а именно,  что в столь великих де-
лах... любая активность вызывает  и  противодействие;  всякий,
кто не сидит сложа руки, сталкивается со своими соперниками и,
к сожалению,  со своими противниками. Но это происходит не по-
тому, что люди просто хотят враждовать друг с другом,  а пото-
му, что в основе всего этого лежат поставленные перед ними за-
дачи и обстоятельства,  вынуждающие других людей занимать иные
позиции. Возможно,  что Вы еще в юные годы сумели избрать луч-
ший путь,  т.е.  все это стряхнуть с себя,  тогда как я с этим
мучаюсь"(3).
     В столовой ставки за завтраком оживленно обсуждалось, кто
мог бы наследовать Тодту. Все сходились на том, что его не за-
менишь: ведь  д-р  Тодт занимал сразу посты трех министров.  В
ранге министра он  был  начальником  всего  дорожного  сторои-
тельства, начальником  всех  водных  путей рек и мелиоративных
сооружений, а также всех электростанций и кроме того -  личным
уполномоченным Гитлера, министром по производству вооружений и
боеприпасов. В рамках четырехлетнего плана Геринга он возглав-
лял строительную отрасль и сверх того создал Организацию Тодт,
которая возвела Западный вал,  строила на побережье  Атлантики
базы-бункеры для подводных лодок,  да еще - и дороги в оккупи-
рованных странах - от Северной Норвегии  до  Южной  Франции  и
России.
     Таким образом Тодт сосредоточил в последние годы жизни  в
своих руках важнейшие технические программы. Поначалу еще сох-
раняя видимость различных ведомств,  его создание представляло
собой будущее министерство по делам техники,  тем более, что в
партии он возглавлял главный отдел техники и одновременно  еще
и председательствовал  в головном объединении всех технических
объединений и союзов.
     Уже в первые часы после гибели Тодта мне стало ясно,  что
на меня падает какая-то из важных областей всеобъемлющих задач
Тодта. Потому  как еще весной 1939 г.  во время одной из своих
поездок к Западному валу Гитлер заметил вскользь,  что, если с
Тодтом что случится, то он подумывает о передаче мне его задач
по строительству.  Позднее,  летом 1940 г.,  Гитлер официально
принял меня  в своем кабинете в рейхсканцелярии и поведал мне,
что Тодт перегружен.  Поэтому он решил передать мне все строи-
тельные программы, включая и строительство на побережье Атлан-
тики. Тогда мне удалось убедить Гитлера, что будет лучше, если
строительство и вооружение останутся в одних руках,  поскольку
они тесно связаны друг с другом.  Гитлер к  этому  вопросу  не
возвращался, а я ни с кем не поделился.  Это предложение могло
не только чувствительно  задеть  Тодта,  но  и  повредить  его
престижу (4).
     Поэтому я был подготовлен к поручению такого рода,  когда
примерно в  час дня меня пригласили к Гитлеру.  Выражение лица
его шеф-адъютанта Шауба было  особо  многозначительно.  Гитлер
принял меня,  в  отличие от вчерашнего вечера,  официально как
фюрер Империи.  Стоя, серьезно и протокольно он принял мои со-
болезнования, ответил на них немногими словами, а затем произ-
нес напрямик:  "Господин Шпеер,  я назначаю Вас преемником ми-
нистра Тодта  во всех его должностях." Я был ошарашен.  Он уже
протянул мне руку и хотел отпустить меня.  Я подумал,  что  он
неточно выразился и ответил,  что приложу все усилия для того,
чтобы заменить д-ра Тодта в его обязанностях по строительству.
"Нет, во всех его должностях, включая и вооружение."
-"Но ведь я ничего не понимаю...,"- вставил я. "Я верю, что Вы
потянете,- перебил  меня  Гитлер,-  кроме того,  у меня никого
другого нет!  Немедленно свяжитесь с министерством и принимай-
тесь за  дело!"  - "Тогда,  мой фюрер,  Вы должны облечь это в
форму приказа,  потому что я не могу поручиться,  что я справ-
люсь с этой задачей." Гитлер отдал краткий приказ, выслушанный
мной молча.
     Не произнеся ни единого неформального слова, столь до сих
пор между нами обычных,  он принялся за свои бумаги.  Это было
проверкой нового  рабочего  стиля,  который  отныне должен был
установиться между нами.  До этой минуты Гитлер как архитектор
дарил мне  свое,  в  известном смысле коллежское расположение.
Теперь же начинался совсем другой этап, с первого же мгновения
которого он возводил дистанцию служебных отношений с подчинен-
ным ему министром.
     Когда я направился к двери,  вошел Шауб: "Прибыл господин
рейсмаршал и хотел бы,  мой фюрер, срочно с Вами переговорить.
Вы его  не вызывали." Гитлер взглянул на него с раздражением и
тоской: "Пригласите".  И,  обращаясь ко мне:  "Задержитесь". В
энергичном порыве  в кабинет вступил Геринг и после нескольких
слов соболезнования сказал с большим  запалом:  "Лучше  всего,
если функции д-ра Тодта в рамках четырехлетнего плана я возьму
на себя. Это снимет шероховатости и проблемы, которые возника-
ли из-за  его  вмешательства."  По-видимому,  Геринг прибыл на
личном поезде из своего охотничьего имения в  Роминтене,  уда-
ленного километров на сто от ставки.  Учитывая,  что несчастье
произошло в половине десятого, он, вероятно, весьма поспешал.
     Гитлер ни словом не откликнулся на инициативу Геринга: "Я
уже назначил преемника Тодта.  Вот господин имперский  министр
Шпеер с  этой  минуты  принял на себя все функции д-ра Тодта."
Сказанное было настолько недвусмысленно,  что исключало всякие
возражения. Геринг  казался  испуганным  и озадаченным.  Через
несколько секунд он собрался с собой, но, расстроенный и сразу
какой-то отчужденный, ни единым словом не прореагировал на но-
вость, сообщенную Гитлером: "Вы мой фюрер, разумеется, не воз-
ражаете, если  я не приму участия в похоронах д-ра Тодта?  Вам
известно, какие острые расхождения у нас с ним были.  Для меня
невозможно присутствовать  при  сем."  Теперь  я уже не могу с
полной отчетливостью вспомнить ответ Гитлера, поскольку я, во-
обще был  ошеломлен этой первой дискуссией о моей министерской
стезе. Насколько  помню,  Геринг  в  конце-концов   согласился
участвовать в церемонии с тем,  чтобы его конфликт с Тодтом не
вышел наружу.  При том значении, которое система придавала де-
корациям, было бы в высшей степени необычно и заметно, если бы
второй человек в государстве не  появился  на  государственном
акте в честь погибшего министра.
     Не может быть ни малейших сомнений в том,  что Геринг по-
пытался с налету взять Гитлера на абордаж, и я тогда уже пред-
полагал, что Гитлер этого ожидал и потому провел мое  назначе-
ние в столь спешном порядке.
     Выполнять свои, Гитлером ему доверенные задачи в качестве
министра вооружений д-р Тодт мог только прямыми приказами про-
мышленности. Геринг же как уполномоченный фюрера по делам  че-
тырехлетки считал  себя ответственным за военный хозяйственный
комплекс в целом.  Он и его аппарат поэтому всегда принимали в
штыки самостоятельные  действия Тодта.  В середине января 1942
г., недели за две до гибели,  Тодт участвовал в одном из сове-
щаний по  военно-экономическим вопросам;  Геринг набросился на
него тогда настолько резко,  что Тодт еще в тот же самый  день
заявил Функу о невозможности сотрудничества. В подобный ситуа-
циях Тодту очень вредила его униформа генерал-майора  люфтваф-
фе, из-за  которой он,  несмотря на свой министерский пост,  в
военной иерархии оказывался в подчинении Геринга.
     После этого  краткого обсуждения мне ясно было только од-
но:- Геринг не будет моим союзником, а Гитлер, казалось, скло-
нен был  поддержать  меня,  если  у  меня с Герингом возникнут
трудности.
     Внешне Гитлер  демонстрировал после катастрофы стоическое
спокойствие человека, который в своей деятельности должен быть
готов к подобным неожиданностям.
     Не упоминая конкретно  о  каких-либо  доказательствах,  в
первые же дни он высказал подозрения,  что с этой аварией дело
нечисто; он не исключает возможности того, что это была успеш-
ная акция секретных служб.  Эти предположения,  однако, смени-
лись вскоре раздраженной, по временам прямо-таки нервной реак-
цией на всякое упоминание в его присутствии этой темы. В такие
минуты он мог очень резко сказать:  "Я ничего не желаю об этом
слышать. Я запрещаю копаться в этом." А иногда он еще и добав-
лял: "Знаете меня и сегодня еще слишком огорчает  эта  потеря,
чтобы я мог о ней разговаривать."
     По приказу Гитлера Имперское министерство авиации провело
расследование по   версии  террористического  акта.  Следствие
установило, что из самолета на высоте  в  20  метров  вырвался
язык пламени и он взорвался.  Заключение военно-полевого суда,
в котором по столь важному случаю председательствовал генерал,
пришло к оригинальному выводу:  "В частности, устранено подоз-
рение в акте саботажа. Поэтому дальнейшее расследование излиш-
не и не предполагается" (5). Между прочим, не очень задолго до
гибели д-р Тодт положил в  свой  служебный  сейф  значительную
сумму денег, предназначенную для его многолетней личной секре-
тарши. На случай, если что приключится, очевидно, думал он.
     Какой риск  и  какое легкомыслие заключались в спонтанном
выборе и назначении меня Гитлером в качестве руководителя трех
или даже  четырех министерств,  от которых зависела судьба его
государства! Я был типичный аутсайдер,  как для армии,  так  и
для партии и экономики, я никогда в своей жизни не имел ни ма-
лейшего отношения к вооружению,  я даже не служил  солдатом  и
ни разу не применял,  хотя бы в качестве охотника, огнестрель-
ное оружие.  Только особой склонностью Гитлера к  дилетантизму
можно объяснить подбор им непрофессиональных сотрудников. Ведь
еще ранее он назначил виноторговца министром иностранных  дел,
своего партфилософа - министром по делам восточных территорий,
а военного летчика - хозяином над всей экономикой. А теперь он
еще сделал архитектора министром вооружений!  Совершенно ясно,
что Гитлер предпочитал доверять ключевые посты любителям. Спе-
циалистам, как например, Шахту, он не доверял всю жизнь.
     То, что накануне меня занесло в ставку и что я  отказался
от совместного полета с Тодтом, а также и то, что второй раз в
моей жизни - как ранее в связи с кончиной профессора Троотса -
моя карьера определялась уходом предшественника,  имело в гла-
зах Гитлера значение особо примечательного  поворота  проведе-
ния. Когда  мне  впоследствии удалось добиться первых успехов,
он нередко подчеркивал,  что несчастье должно было  постигнуть
Тодта, чтобы производство вооружений вышло на новый уровень.
     По сравнению с не очень удобным д-ром Тодтом Гитлер запо-
лучил в свои руки очень,  особенно на первых порах,  послушный
инструмент. В этом смысле происшедшая  смена  вполне  отвечала
закону негативного  отбора,  которым  и определялось окружение
Гитлера. Поскольку каждое противоречие решалось им через выбор
более услужливого кандидата,  постепенно,  в ходе многолетнего
процесса, он создал себе окружение, которое со все большей го-
товностью отзывалось  на  его  предначертания  и все бездумней
претворяло их в жизнь.
     Историки уделяют  моей деятельности на посту министра оп-
ределенное внимание и склонны рассматривать мои  берлинские  и
нюрнбергские стройки  по  сравнению с ней как нечто очень вто-
ростепенное. Для меня же моя  архитектурная  работа  и  впредь
оставалась задачей  жизни.  Свое  ошеломительное  возвышение я
рассматривал как невольный перерыв в ней на время  войны,  как
своего рода воинскую службу. Я надеялся как архитектор Гитлера
добиться признания и даже славы, тогда как значение даже очень
важного министра  должно было без остатка раствориться в лучах
славы, исходящей от Гитлера.  Поэтому я  скоро  потребовал  от
Гитлера обещания, что после войны он назначит меня своим архи-
тектором (6).  Тот факт, что я посчитал необходимым заручиться
такого рода  обещанием,  показывает,  в  какой  зависимости мы
чувствовали себя от Гитлера,  даже при решениях самого личного
характера. Гитлер  ответил  положительно без всяких колебаний,
высказав свою уверенность в том, что я как его первый архитек-
тор окажу еще немало ему и его Рейху ценнейших услуг. Говоря о
своих планах на будущее,  он часто выражался мечтательно: "Вот
тогда мы  уединимся на пару месяцев,  чтобы пройтись еще разок
по всем нашим градостроительным планам." Однако,  вскоре такие
замечания стали чрезвычайно редкими.
     Первой реакцией на мое назначение на  пост  министра  был
прилет 9  февраля  в ставку из Берлина личного референта Тодта
обер-регирунгсрата Конрада Хааземана.  У Тодта  имелись  более
влиятельные и высокопоставленные сотрудники,  поэтому я истол-
ковал направление личного референта  как  попытку  подвергнуть
мой авторитет  испытанию.  Хааземан с самого же начала обратил
мое внимание на то, что с его помощью я мог бы познакомиться с
качествами моих будущих сотрудников. На это я коротко ответил,
что намереваюсь сам составить себе о них впечатление. В тот же
вечер я отправился ночным поездом в Берлин.  Охота к полетам у
меня была на некоторое время отбита.
     Когда на  следующее утро мы проезжали окраины столицы Им-
перии с их заводами и железнодорожным хозяйством,  меня мучила
тревога, справлюсь ли я с этими мне чуждыми и огромными техни-
ческими задачами.  У меня были немалые сомнения,  гожусь ли  я
для новой должности, осилю ли содержательные  проблемы,  соот-
ветствую ли я личным качествам,  требуемым от министра.  Когда
наш поезд  вползал  на Силезский вокзал,  у меня сильно билось
сердце и мне было не по себе.
     Нужно же было так случиться чтобы именно я во время войны
занял один из ключевых постов,  хотя в общении  с  незнакомыми
людьми был скорее скован,  у меня не было дара легко выступать
на собраниях, и даже на заседаниях мне нелегко было формулиро-
вать свои  мысли точно и понятно для всех.Что скажут армейские
генералы, когда я,  несущий клеймо несолдата и художника, дол-
жен буду быть их партнером?  И правда,  в начале вопрос о том,
как я выгляжу со стороны и  не  роняю  ли  я  свой  авторитет,
доставлял мне не меньше забот, чем собственно деловые проблемы.
     Серьезная трудность ожидала меня в управленческом аппара-
те моей новой сферы работы. Я отдавал себе отчет, что в глазах
старых сотрудников Тодта неизбежно должен был выглядеть самоз-
ванцем. Им, хотя и было известно, что я был добрым знакомым их
шефа, но они знали меня и как просителя, который иногда загля-
дывал к ним по вопросам снабжения стройматериалами.  На протя-
жении многих лет они самым тесным образом были связаны с д-ром
Тодтом.
     Сразу же после прибытия в министерство я  обошел  комнаты
всех ответственных  сотрудников,  избавив  их таким образом от
необходимости формального визита-представления. Я также распо-
рядился, чтобы  в  кабинете д-ра Тодта,  хотя его обстановка и
была не совсем в моем вкусе, за время моего пребывания на этом
посту ничего не менялось (7).
     Утром 11 февраля 1942 г.  я должен был участвовать в тор-
жественной встрече останков д-ра Тодта на Анхальтском вокзале.
Меня эта церемония,  так же как и состоявшаяся  в  построенном
мной мозаичном  зале Рейхсканцелярии панихида с прослезившимся
Гитлером потрясли.  Во время скромного  прощания  над  могилой
Дорш, один из ближайших сотрудников Тодта,  торжественно заве-
рил меня в лояльности. Двумя годами позднее, когда я был тяже-
ло болен, он ввязался в интригу, затеянную Герингом против ме-
ня.
     Работа началась немедленно.  Статс-секретарь министерства
авиации, генерал-фельдмаршал Эрхард Мильх  приглашал  меня  на
совещание, которое  должно  было состояться в большом зале его
министерства 13 февраля и на котором предстояло с частями всех
трех родов войск вермахта,  а также с представителями экономи-
ческих кругов обсудить общие вопросы производства  вооружений.
На мой вопрос,  нельзя ли это совещание чуть отодвинуть, чтобы
я мог хоть немножко оглядеться,  Мильх ответил в  свойственном
ему несколько задиристом тоне,  впрочем, соответствовавшем на-
шим хорошим отношениям: промышленники со всей страны уже съез-
жаются и  не  собираюсь ли я праздновать труса.  Пришлось сог-
ласиться. За день до совещания меня вызвали к Герингу. Это был
мой первый  визит  к нему в ранге министра.  Он начал с теплых
слов о своем отношении ко мне,  своему бывшему архитектору. Он
надеется, что в этом ничто не изменится.  Геринг,  если хотел,
мог быть покоряюще,  хотя и несколько преувеличенно, любезным.
А затем вдруг он выложил свое требование:  с моим предшествен-
ником у них было письменное соглашение.  Аналогичный  документ
заготовлен и для меня и будет мне переслан для подписи.  В нем
записано, что я, отвечая за армию, не вмешиваюсь в вопросы че-
тырехлетнего плана.  Нашу  беседу  он закончил довольно темным
намеком, что дальнейшее я узнаю на совещании у Мильха. Я ниче-
го на  все это не ответил и завершил разговор в том же сердеч-
ном тоне.  Поскольку четырехлетний план охватывал всю экономи-
ку, то с подписанием заготовленного Герингом соглашения я ста-
новился бы просто недееспособным.
     Я предчувствовал,  что на совещании у Мильха меня ожидает
что-то необычное.  Чувствуя себя еще далеко неуверенно,  я  не
скрыл своих  опасений  и сомнений от Гитлера,  находившегося в
Берлине. По тому впечатлению,  которое Геринг должен был оста-
вить у  Гитлера  в связи с моим назначением я мог рассчитывать
на понимание.  "Хорошо,- сказал Гитлер,- если против Вас будет
что-то затеваться  или Вы столкнетесь с трудностями,  прервите
заседание и пригласите его участников в зал заседаний  кабине-
та. Я скажу господам необходимое."
     Зал заседаний считался "святым местом", быть в нем приня-
тым - это должно было произвести сильное впечатление.  Намере-
ние Гитлера обратиться к кругу людей, с которыми мне предстоя-
ло работать  - лучшего старта я не мог себе пожелать.  Большой
пленарный зал министерства авиации был  полон.  Присутствовали
тридцать участников:  важные  фигуры от промышленников,  среди
них генеральный  директор  Альберт  Феглер,  руководитель  Им-
перского союза германской промышленности Вильгельм Цанген, на-
чальник сухопутных войск резерва генерал-полковник Эрнст Фромм
вместе с подчиненным ему шефом отдела вооружений генералом Ле-
ебом, генерал-адмирал ( так в тексте - В.И.) Витцель,  началь-
ник отдела вооружений ВМФ, генерал Томас в качестве начальника
отдела Верховного командования вермахта  по  вопросам  военной
экономики и вооружений,  а также несколько уполномоченных, от-
вечающих за различные разделы четырехлетнего  плана  и  другие
ответственные сотрудники Геринга.  Мильх по праву хозяина дома
занял место председателя, пригласив Функа сесть справа, а меня
- слева от него.  В кратком вступительном слове он рассказал о
трудностях в экономике вооружения и  неразберихе,  порождаемой
конкуренцией трех родов войск вермахта. За ним выступил Феглер
от "Ферейнигте Штальверке" с очень разумными  рассуждениями  о
том, как  военная экономика страдает от приказов и контрприка-
зов, от споров вокруг степеней срочности той или иной  продук-
ции, от постоянной смены приоритетов. У нас есть еще нераскры-
тые резервы,  которые при таком раздоре просто не  видны,  так
что необходимо  срочно  оздоровить обстановку.  Решения должен
принимать кто-то один, кто этот один - промышленности все рав-
но.
     Следующими взяли слово генерал-полковник Фромм от армии и
генерал-адмирал Витцель  от  ВМФ  и  с  некоторыми  оговорками
присоединились к Феглеру. И другие участники высказались в том
же духе;  при  этом ясно прозвучало желание иметь дело с одним
начальствующим лицом, который взял бы руководство. Еще во вре-
мя моей  работы  на  авиапромышленность  я осознал всю остроту
этого требования.
     Наконец поднялся Имперский министр экономики Функ и обра-
тился непосредственно к Мильху.  Мы все, сказал он, здесь схо-
димся во мнении, ход совещания это показал. Поэтому речь может
лишь идти о том,  кто будет этот руководитель.  "И кто мог  бы
лучше, чем Вы, дорогой Мильх, подойти для этой роли? Вы, поль-
зующийся полным доверием нашего высокочтимого рейхсмаршала.  Я
полагаю что  говорю от имени всех присутствующих,  когда прошу
Вас взять эту задачу на себя",- несколько патетично  для  этой
аудитории воскликнул он.
     Все это было,  несомненно,  обговорено заранее.  Функ еще
продолжал говорить,  когда я прошептал Мильху на ухо: "Совеща-
ние будет продолжено в зале заседаний кабинета.  Фюрер выразил
желание высказаться о моих задачах." Мильх,  человек умный и с
быстрой реакцией,  ответил на предложение Функа, что он высоко
ценит выраженное доверие к нему, но что он не может принять на
себя общее руководство ( 8).
     Тут я в первый раз взял слово:  я передал приглашение фю-
рера и одновременно заявил,  что дискуссия будет продолжена  в
четверг 18  февраля  в  здании  моего министерства,  поскольку
предположительно в зале кабинета речь пойдет о  моих  задачах.
Мильх закрыл заседание.
     Позднее Функ признался мне,  что накануне заседания Билли
Кернер, статс-секретарь Геринга и одна из ключевых фигур в че-
тырехлетнем плане, настойчиво просил его предложить кандидату-
ру Мильха  на роль уполномоченного принимать центральные реше-
ния. Функ считал само собой разумеющимся,  что  Кернер  просил
его об этом не без ведома Геринга.
     Уже приглашение Гитлера само по себе должно было дать по-
чувствовать всем посвященным в прежнее соотношение сил,  что я
получил более сильную позицию,  чем та,  которую мой предшест-
венник когда-либо имел.
     Теперь Гитлер должен был выполнить свое  обещание.  Он  в
своем кабинете предложил мне кратко проинформировать его о со-
вещании, затем попросил меня оставить его на  несколько  минут
одного, так  как ему надо сделать заметки.  Затем он вместе со
мной прошел в зал заседаний кабинета и сразу же взял слово.
     Гитлер говорил  около  часа.  Он пространно порассуждал о
задачах военного сектора экономики, подчеркнул, насколько важ-
но увеличение объемов производства вооружений, упомянул о цен-
ных кадрах,  которые следует активизировать в промышленности и
с удивительной  открытостью  коснулся  конфликта  с  Герингом:
"Этот человек не может в рамках четырехлетнего  плана  разгля-
деть "промышленность  вооружения".  Необходимо,- так продолжал
Гитлер,- вычленить эти задачи из четырехлетнего плана и  пере-
дать мне. Да, посты даются, но посты и берутся, это случается.
Мощности для наращивания продукции налицо, но много просто ха-
латности. В  тюрьме  Функ  мне  рассказал,  что во время Нюрн-
бергского процесса Геринг затребовал из архива  это  заявление
Гитлера, равносильное  смещению,  чтобы отвергнуть обвинения в
использовании принудительного труда.
     Гитлер осторожно  обошел  проблему  единой  инстанции для
всей промышленности вооружений:  он говорил о вооружении армии
и военно-морского флота,  сознательно исключая ВВС. Я бы также
поостерегся отстаивать перед ним иную точку  зрения,  так  как
речь шла  бы  при  этом о политическом решении,  и по порядкам
этой системы это повело бы только к путанице.  Гитлер завершил
свою речь обращением к присутствующим: сначала он расписал мои
организационные достижения в строительстве ( что вряд ли могло
убедить участников совещания ), охарактеризовал мою новую дея-
тельность как личную жертву ( что в  этом  кругу  перед  лицом
критической обстановки на фронте казалось,  наверное,  естест-
венным ) и выразил надежду, что я при решении поставленных за-
дач буду  везде  встречать не только поддержку,  но и спортив-
но-честное отношение:  "Ведите себя по отношению  к  нему  как
джентельмены!"- слова  необычные для Гитлера.  Что же касается
собственно моих задач, то тут он не высказался со всей опреде-
ленностью, а для меня это было даже и к лучшему.
     Так Гитлер еще никогда не вводил нового министра в  долж-
ность. И  в  менее авторитарной системе подобный дебют означал
бы неоценимую помощь.  В нашем же государстве последствия были
просто поразительными,  даже для меня самого. Длительное время
я двигался в своего рода пустом пространстве,  не встречая  ни
малейшего противодействия  и  мог практически делать все,  что
считал необходимым.
     Функ, который вместе со мной провожал Гитлера в его апар-
таменты в Рейхсканцелярии,  по дороге растроганно и  клятвенно
обещал предоставить все в мое распоряжение и оказать любую по-
мощь. И он сдержал свое обещание,  если не принимать во внима-
ние незначительные исключения.
     Борман и я постояли, беседуя уже о пустяках, еще несколь-
ко минут с Гитлером в его жилой комнате.  Прежде чем удалиться
в свои верхние помещения,  он еще раз дал мне совет по возмож-
ности более полно использовать возможности промышленности, по-
тому что именно там я найду ценнейшие силы. Мысль эта была для
меня не нова,  потому что Гитлер и до этого часто подчеркивал,
что крупные задачи лучше всего решаются непосредственно эконо-
микой, а  министерская бюрократия,  против которой у него были
предубеждения, только сковывает ее  инициативу.  Я  воспользо-
вался удобным случаем в присутствии Бормана заверить его,  что
я собираюсь добиваться выполнения своих задач главным образом,
привлекая специалистов из промышленности. Но для этого необхо-
димо, чтобы партийная принадлежность не была бы  предваритель-
ным условием,  потому что,  как известно,  очень многие из них
далеки от партии.  Гитлер согласился,  поручил Борману  учесть
мое пожелание.  И,  в самом деле, по крайней мере до покушения
20 июля 1944 г.  мое министерство было избавлено от неприятных
проверок партканцелярии Бормана.
     Вечером того же дня я договорился с Мильхом, который поо-
бещал мне  перейти  от завистливого соперничества между произ-
водством вооружения для ВВС и армии,  которым до сих пор опре-
делялись отношения "вооруженцев" ВВС к вооружению армии и ВМФ.
Именно в первые месяцы мне были важны  его  советы,  из  этого
вскоре выросла сердечная дружба, длящаяся до сего дня.

                         Глава 15.
                Организованная импровизация.
     До совещания в моем министерстве оставалось пять дней, до
него я  должен  был сформулировать свои представления.  Как ни
странно это может показаться:  самое  главное,  принципиальное
мне было ясно.  С самого первого дня я,  как лунатик,  брел по
направлении к системе, которая только и могла обеспечить успех
в производстве вооружений. Впрочем, как уже говорилось, еще во
время моей двухлетней работы на вооружения  удалось  заглянуть
снизу "во многие принципиальные недостатки,  которые я не уви-
дел бы сверху"(1).
     Я разработал организационный план,  вертикальные линиико-
торого изображали готовую продукцию - танки, самолеты или под-
лодки, т.е.  вооружения всех трех родов войск вермахта. Верти-
кальные столбы были опоясаны многочисленными кольцами,  каждое
из которых  должно  было  изображать  определенный  контингент
поставок, необходимых для всех  орудий,  танков,  самолетов  и
иных видов вооружения.  Здесь,  в этих кружках и я представлял
себе сведенными воедино производство,  например, кованых изде-
лий или подшипников или электротехнического оборудования. Про-
фессиональное мышление в трех измерениях  подтолкнуло  меня  к
изображению этой   новой  организационной  схемы  в  объеме  и
перспективе.
     В бывшем  зале заседаний Академии искусств снова встрети-
лись ведущие фигуры военной  промышленности  и  управленческих
инстанций, ответственных  за вооружение.  После моего часового
доклада моя схема  была  принята  к  сведению  без  каких-либо
дискуссий. Не было также возражений и против полномочий едино-
го руководства производством вооружений. Это закрепляло требо-
вания совещания  13 февраля и замыкало его на моей персоне.  Я
даже осмелился предложить присутствующим пустить по кругу  для
подписи мое  заявление - весьма необычная процедура во взаимо-
отношениях Имперских ведомств.
     Впечатление от речи Гитлера было,  однако, еще достаточно
свежо. Первым о своей полной поддержке моего предложения  зая-
вил Мильх  и не раздумывая долго,  подписал испрашиваемые мною
полномочия. У остальных участников совещания возникли оговорки
формального характера,  которые Мильх, тем не менее, используя
свой авторитет,  быстро развеял.  Только  представитель  воен-
но-морских сил  генерал-адмирал Витцель упорствовал до послед-
него и дал свое согласие только условно.
     На следующий день,  19 февраля,  я вместе с фельдмаршалом
Мильхом, генералом Томасом и генералом  Ольбрихтом,  представ-
лявшим генерал-полковника Фромма,  отправился в ставку фюрера,
чтобы изложить Гитлеру мои организационные  планы  и  доложить
ему о  положительном  ходе  совещания.  Гитлер был согласен со
всем.
     Сразу же после моего возвращения Геринг потребовал меня к
себе, в свой охотничий замок Каринхалл,  удаленный более,  чем
на семьдесят  километров  к северу от Берлина,  в шорфхайдской
пустоши. После того,  как Геринг в 1935 г.  увидел новую рези-
денцию Гитлера "Бергхоф", он распорядился возвести вокруг сво-
его старого,  скромного охотничьего дома  замок,  по  размерам
превосходящий новостройку Гитлера.  Со столь же огромной глав-
ной жилой комнатой,  только с еще  большим  раздвижным  окном.
Гитлер тогда расстроился,  из-за такого размаха.  Однако,  его
архитектор нашел способ как обратить во благо тягу  Геринга  к
роскоши: без долгих слов было решено, что Каринхалль будет од-
новременно и ставкой рейхсмаршала.
     Из-за вызовов  к Герингу всегда терялся полноценный рабо-
чий день. И на этот раз я мог, прибыв после долгой езды своев-
ременно, к 11 часам, еще битый час рассматривать картины и го-
белены в геринговской гостиной.  В отличие от  Гитлера  Геринг
был в вопросах пунктуальности более,  чем вельможен.  Наконец,
он спустился по лестнице из своих личных покоев второго  этажа
в развевающемся зеленом бархатном халате, романтично и картин-
но. Наши приветствия прозвучали довольно холодно.  Мелкими ша-
гами он  впереди  нас  направился  в  свой зал-кабинет и занял
место за гигантским письменным  столом.  Я  скромно  опустился
напротив. Геринг  был в высшей мере раздражен,  горько посето-
вал, что я его не пригласил на заседание в зале  кабинета  ми-
нистров и  протянул мне подготовленное его министериаль-дирек-
тором по четырехлетнему плану Эрихом Нойманом через стол  зак-
лючение о  юридических последствиях возникшего по моей инициа-
тиве документа.  С проворностью,  которой я при его  грузности
никогда в нем не предполагал, он вскочил возмущенно на ноги и,
потеряв от возмущения контроль над  собой,  начал  бегать  ту-
да-сюда по  огромному  помещению.  Все  его  уполномоченные  -
бесхарактерные трусы. Поставив свои подписи, они навеки попали
в подчинение ко мне,  и это - даже не спросив его!  Мне невоз-
можно было вставить и словечко,  что в данной ситуации я почи-
тал за благо.  Косвенно его горькие упреки адресовались и мне,
однако то,  что он не посмел сделать мне упрек в  некорректном
поведении, намеком говорило об ослаблении его позиции.  Подоб-
ное выхолащивание своей власти он не потерпит,-  заявил  он  в
заключение. Он немедленно отправится к Гитлеру и сложит с себя
должность "уполномоченного по четырехлетнему плану" ( 2).
     Впрочем, к этому времени,  это не было бы потерей, потому
что Геринг, который поначалу, вне всякого сомнения, с  большой
энергией продвигал  четырехлетний  план,  к  1942  г  имел уже
устойчивую репутацию сонливого,  питающего отвращение к работе
человека. Даже  чисто внешне он производил какое-то ненадежное
впечатление, без разбору ухватывался за новые и слишком многие
идеи, изливал свою энергию толчками и мыслил нереалистично.
     Бесспорно, что,   принимая   во   внимание   политические
последствия, Гитлер не принял бы отставку Геринга,  а заключил
бы компромисс. Вот это-то и надо было упредить, потому что его
компромиссов боялись  все  стороны:  трудности ими не устраня-
лись, а обстановка становилась еще неопределеннее и сложнее.
     Я понимал,  что я должен что-то сделать, чтобы подкрепить
пошатнувшийся престиж Геринга.  Во всяком случае я, не сходя с
места, стал уверять его,  что нововведения, появившиеся по же-
ланию Гитлера и одобренные его,  Геринга, генеральными уполно-
моченными, ни в коей мере не покушаются на его позиции как ру-
ководителя четырехлетнего плана.  Мое предложение устроило Ге-
ринга: я заявил о своей готовности подчиниться ему и выполнять
свою долю работы в рамках четырехлетнего плана.
     Уже через  три дня я снова был у Геринга и положил ему на
стол проект, в соответствии с которым, я становился "генераль-
ным уполномоченным по вооружениям в рамках четырехлетнего пла-
на". Геринг был согласен,  хотя он и счел необходимым обратить
мое внимание  на то,  что я слишком много на себя беру и что в
моих же собственных  интересах  было  бы  ставить  себе  более
скромные цели. Еще два дня спустя, 1 марта, он подписал распо-
ряжение. Я был уполномочен "обеспечить  производству  вооруже-
ний... в  общехозяйственной  жизни тот приоритет,  который ему
подобает во время войны. (3). Я добился большего, чем докумен-
том от 18 февраля, вызвавшим такой протест Геринга.
     16 марта,  вскоре после того, как Гитлер, очень довольный
тем, что он был избавлен от всяких личных трудностей в отноше-
нии с Герингом, подтвердил эту формулировку, я дал сообщение о
своем назначении в прессу.  Для этого я разыскал старую фотог-
рафию, на которой Геринг в восторге от  моего  проекта  здания
ведомства Рейхсмаршала  дружески  возлагает  свои  руки на мои
плечи. Я хотел тем самым показать, что кризис о котором начали
поговаривать, миновал. Правда, пресс-бюро Геринга обратило мое
внимание на то,  что только Геринг имел право опубликовать фо-
тографию и распоряжение.
     Новые огорчения не заставили себя ждать. Вдруг став очень
тонкокожим, Геринг пожаловался мне,  что от итальянского посла
ему стало известно о комментариях зарубежной прессы, в которых
подчеркивалось, что  новый министр объехал его в четырехлетнем
плане. Подобные публикации могут погубить его авторитет в про-
мышленности. После этого могло считаться тайной Полишнеля, что
Геринг роскошества своего образа жизни покрывал  за  счет  фи-
нансовых поступлений от промышленности; у меня возникло ощуще-
ние, что он опасался в случае ущерба для своего  авторитета  в
этом мире  и соответствующего сокращения поступлений.  Тогда я
предложил пригласить крупнейших промышленников в Берлин на со-
вещание, во  время  которого  я по всей форме признаю свою ему
подчиненность. Это предложение ему необыкновенно  пришлось  по
душе, к нему моментально вернулось хорошее расположение духа.
     Вскоре около полусотни промышленников были вызваны Герин-
гом в Берлин.  Я открыл заседание кратким вступлением, в кото-
ром выполнил обещанное Герингу, тогда как он в своей простран-
ной речи   распространялся   о   важности  вооружений,  вменял
присутствующим в обязанность помогать изо всех сил  и  т.д.  и
т.п. Мои  полномочия  и  задачи не были упомянуты ни в положи-
тельном, ни в отрицательном смысле. Какая-то вялая сонливость,
определявшая поведение  Геринга  в  те  годы,  позволяла мне и
впредь работать свободно,  без помех. Надо полагать, он не раз
ревниво отзывался  у Гитлера о моих успехах,  но в последующие
два года он почти не пытался что-либо изменить  прямым  вмеша-
тельством.
     Полномочия, полученные мной от Геринга,  при его  снижав-
шемся авторитете  представлялись  мне недостаточными.  Поэтому
уже вскоре,  21 марта,  я дал Гитлеру на подпись  документ  со
следующей констатацией:  "Любые  интересы  немецкой  экономики
должны быть подчинены необходимостям производства вооружений."
Этот указ Гетлера в условиях авторитарной системы был равноси-
лен предоставлению мне высшей экономической власти.
     Государственно-правовые формы  нашей  организации  были -
как, впрочем,  и все остальное -  довольно  неопределенными  и
несли черты  импровизации.  Сфера моей деятельности и мои обя-
занности так и не были точно зафиксированы.  Да я и не  считал
это целесообразным  и не без успеха уклонялся от этого.  В ре-
зультате мы могли определять круг нашей компетенции от  случая
к случаю,  по мере надобности и находчивости сотрудников. Юри-
дическое закрепление прав,  которые можно было бы  вывести  из
моей почти  неограниченной  власти,  Гитлером по личной склон-
ности слегка прикрываемой,  только повело бы к спорам о компе-
тенциях с  другими  министерствами,  без  шансов на достижение
удовлетворительного взаимопонимания.
     Неопределенности такого рода были своего рода раковым но-
вообразованием в гитлеровской системе правительственного прав-
ления. Но  я с этим мирился в той мере,  в которой они шли мне
на пользу и до тех пор,  пока Гитлер подписывал все документы,
которые я ему представлял. Когда же он перестал слепо удовлет-
ворять мои требования - а в частных вопросах он  уже  довольно
скоро перестал делать это -, мне ничего не оставалось, как ли-
бо бездействие, либо хитрости.
     Вечером 2  марта  1942 г.,  ровно через месяц после моего
назначения, я пригласил в ресторан "Хорхер" своих коллег-архи-
текторов, работавших в моем подчинении над реконструкцией Бер-
лина. В небольшом обращении к ним я сказал:  то,  чему со всей
силой противишься,  то  в один прекрасный день на тебя и обру-
шится. Своего рода трогательным открытием для меня явилось то,
что новая моя работа,  оказывается,  не столь уж и чужеродная.
"Со студенческих времен,- продолжал я,- мне известно: чтобы во
всем разобраться,  следует  основательно  подходить к делу.  В
настоящее время я вникаю в вооружение бронетанковых войск, по-
тому что  тем  самым я себе расчищаю путь ко многим иным зада-
чам." Как человек осторожный я определил для себя программу на
целых два года вперед! Но я сохраняю надежду и на более скорое
возвращение к нашей работе. И как раз в будущем мне очень при-
годится опыт моей работы на войну: именно мы, технари, призва-
ны решать проблемы будущего.  "А руководство развитием  техни-
ки,- так я заключил несколько экзальтированно,- примет на себя
архитектор" ( 4).
     С предоставленными мне Гитлером полномочиями, с миролюби-
во настроенным Герингом за спиной я смог приступить к построе-
нию задуманной мной "самоответственности промышленности",  ко-
торую я изобразил на своей схеме.  Сегодня практически  общеп-
ризнано, что  неожиданно  быстрый рост производства вооружений
был обеспечен внедрением этой  системы  организации,  принципы
которой сами  по  себе  не  были  новыми.  Генерал-фельдмаршал
Мильх, как и мой предшественник Тодт,  уже начали поручать ру-
ководство отдельными  направлениями  промышленности вооружений
крупным организаторам производства из ведущих предприятий.  Но
и Тодт воспринял уже готовую идею:  подлинным новатором "само-
ответственности промышленности" был выдающийся еврейский орга-
низатор германской  военной  экономики  в Первую мировую войну
Вальтер Ратенау.  Из своего опыта он понял,  что  значительный
рост производства достигается благодаря обмену между предприя-
тиями технологическими новинками, разделению труда между ними,
унификации и стандартизации продукции. Это и позволило ему еще
в 1917 г. прийти к обобщению принципиального характера: созда-
ние вышеуказанных  предпосылок  "обеспечивает  удвоение  роста
продукции на том же оборудовании и неизменных трудовых  затра-
тах" (5).  На чердачном этаже министерства Тодта сидел один из
старых сотрудников Ратенау,  работавший у последнего в  отделе
добычи и поставок сырья и составивший впоследствии отчет о его
структуре и деятельности.  Именно отсюда  почерпнул  д-р  Тодт
опыт.
     Мы сформировали "главные комитеты" по отдельным видам во-
оружений и "главные кольца" для обеспечения поставок.  Тринад-
цать главных комитетов образовали в итоге вертикальные элемен-
ты, "столбы" моей вооруженческой организации. Они были связаны
между собой равным числом главных колец (6).
     Помимо главных  комитетов  и колец я учредил еще комиссии
перспективных разработок, в которых армейские офицеры заседали
вместе с лучшими конструкторами. Эти комиссии должны были дер-
жать под контролем новые конструкторские  разработки,  вносить
предложения по технологии еще на стадии конструирования и при-
останавливать работу над ненужными новшествами.
     Руководителям главных комитетов и главных колец вменялось
в обязанность ( для обеспечения наипервейшей предпосылки раци-
онализации ) наблюдать за тем,  чтобы по возможности на каждом
предприятии производился бы только один вид продукции,  зато в
максимальном количестве.  Постоянная обеспокоенность Гитлера и
Геринга, находившая свое выражение в  непрестанных  и  быстрых
пересмотрах производственных программ,  заставляла предприятия
гнаться за четырьмя или пятью одновременными заказами, по воз-
можности -  еще и от различных родов войск.  Это позволяло при
внезапном аннулировании одного заказа переключать высвобождаю-
щиеся мощности на выполнение остающихся. Часто и вермахт делал
только краткосрочные заказы.  Так, например, до 1942 г. произ-
водство боеприпасов ориентировалось по объемам их расхода, ко-
торый во время серии  блиц-кригов  происходил  рывками.  Соот-
ветственно и  производство - то свертывалось,  то расширялось,
т.е. создавалась  ситуация,   препятствовавшая   специализации
предприятий на  полном и непрерывном производстве боеприпасов.
Мы позаботились об определенных гарантиях под заказы и  стара-
лись загружать  предприятия по возможности меньшим ассортимен-
том продукции.
     Уже одни  только эти меры означали шаг от,  до того в из-
вестном смысле кустарного, изготовления вооружений к индустри-
альному производственному  процессу.  Поразительные  успехи не
заставили себя ждать;  показательно,  что это произошло не  на
современных предприятиях,  где уже перед войной провели рацио-
нализацию, как например,  в автомобильной промышленности и где
вряд ли был возможен рост продукции.  Я усматривал свою задачу
главным образом в том,  чтобы выявлять и формулировать пробле-
мы, скрытые многолетней рутиной.  Решения же их я предоставлял
специалистам. Увлеченный своей задачей,  я стремился не к сок-
ращению дел,  за которые я отвечал, а к их умножению. Тут сош-
лось все - восхищение Гитлером, чувство долга, честолюбие, са-
моутверждение. Как-никак в свои 36 лет я был самым молодым Им-
перским министром.  Вскоре "индустриальная организация" насчи-
тывала более   десяти  тысяч  сотрудников  и  вспомогательного
персонала, в самом же  министерстве  работали  218  чиновников
(7). Такое  соотношение  соответствовало моим представлениям о
подчиненной работе министерства о сравнению с ведущей - "само-
ответственности промышленности".
     Обычный порядок работы министерства  предусматривал,  что
министр получает   основную  информацию  о  текущих  делах  от
статс-секретаря, своего заместителя.  Последний служил  своего
рода ситом,  которое отсеивало информацию по своему усмотрению
и своим представлениям о важности.  Я поломал этот  порядок  и
подчинил непосредственно себе не только свыше десятков руково-
дящих лиц нашей "индустриальной организации",  но и еще десять
руководителей отделов  министерства  (8).  В  принципе они все
должны были сами договариваться между собой, но я зарезервиро-
вал за  собой  право  вмешиваться по серьезным проблемам или в
случае разногласий.
     Столь же нетрадиционен был и сам метод работы.  Те из чи-
новников, которые закостенели в государственно-бюрократической
рутине, презрительно  отзывались  о  "динамичном министерстве"
или о  "министерстве  без  оргплана",   о   "бесчиновном   ми-
нистерстве". За  моей  спиной поговаривали о "методах работы с
засученными рукавами" или об американских методах.  Мое выска-
зывание "Четкое разграничение компетенций прямо-таки подталки-
вает людей ни о чем остальном не  заботиться"  (9)  было  про-
тестом против  поделенного  на касты способа мышления.  В этом
протесте была и некоторая схожесть со взглядами Гитлера на им-
провизационное руководство государства импульсивным гением.
     Неудовольствие многих возбуждал и несколько  провокацион-
ный принцип моего подхода к кадровой политике. Еще в самом на-
чале своей деятельности я постановил,  как это было закреплено
в документе фюрера от 19 февраля 1942 г.,  что к руководителям
на важнейших постах, если они "старше пятидесяти пяти лет при-
крепляется заместитель не старше сорока лет".
     Всякий раз,  когда я докладывал Гитлеру о своих организа-
ционных планах,  он демонстрировал отсутствие всякого интереса
к ним.  У меня складывалось впечатление, что он неохотно зани-
мался подобными  вопросами,  и  что в определенных областях он
был не способен отличить главное от неглавного.  Не  любил  он
также и четкого разграничения компетенций. Иногда он намеренно
давал каким-нибудь инстанциям или лицам аналогичные или схожие
задания: "А там,- нередко и с удовольствием говаривал Гитлер,-
пробьется более сильный".
     Уже через полгода после моего назначения мы увеличили вы-
ход продукции во всех переданных нам областях. Продукция в ав-
густе 1942 г.  согласно "Индексу конечного продукта германской
промышленности вооружений" выросла по сравнению с февралем  по
вооружениям на 27%,  по танкам - на 25%,  а выпуск боеприпасов
почти удвоился - плюс 97%.  Общее производство военной продук-
ции увеличилось за этот отрезок времени на 59,6% ( 10). По-ви-
димому, мы раскрыли до того лежавшие втуне резервы.
     Через два  с  половиной  года,  несмотря на только сейчас
по-настоящему начавшиеся бомбардировки, мы подняли наше произ-
водство вооружений  до  рекордного  уровня - от среднегодового
индекса 98 за 1941 г.  до 322 в июне 1944 г.  При этом занятая
рабочая сила возросла всего лишь примерно на 30%.  Удалось на-
половину сократить расход живого труда на  единицу  продукции.
Мы как  раз достигли того эффекта рационализации,  о котором в
1917 г.  писал Ратенау: "Удвоение продукции на том же оборудо-
вании и при неизменных трудовых затратах".
     Никоим образом перед лицом этих успехов нельзя,  как  это
часто утверждают,  говорить о достижениях гения.  Многие сотни
технарей с организаторской жилкой были бы, бесспорно, более на
месте, уже просто благодаря лучшему пониманию технической сто-
роны дела.  Но ни один из них не добился бы  успеха,  так  как
никто не смог бы,  как я, бросить на чашу весов лучезарный ав-
торитет Гитлера.  Личное уважение Гитлера и власть, им вручен-
ная, решали все.
     Решающим фактором примечательного роста  продукции  были,
оставляя в стороне организационные новшества, примененные мной
демократические методы управления экономикой.  В принципе  они
подразумевали полное доверие к руководителям промышленности до
тех пор,  пока оно не было  чем-либо  основательно  подорвано.
Этим вознаграждалась инициатива, поощрялись сознание своей от-
ветственности и готовность брать решения на себя -  у  нас  же
все эти качества было давно и основательно искоренялись.  Дав-
ление и принуждение,  хотя и обеспечивали  поддержание  уровня
производства, но  закрывали всякий путь нестесненному самораз-
витию. Я подчеркивал,  что "промышленность ни  обманывает  нас
сознательно, ни обкрадывает, ни пытается еще как-нибудь навре-
дить нашей военной экономике" (11).
     Насколько партия  болезненно воспринимала наши новшества,
я почувствовал в полной мере после 20 июля 1944 г. Подвергаясь
со всех сторон нападкам,  я вынужден был тогда отстаивать свою
систему делегированной ответственности в письме Гитлеру (12).
     Было что-то парадоксальное в общих, пошедших в прямо про-
тивоположных направлениях тенденциях,  как они обозначились  с
1942 г.  в  противостоящих друг другу государствах.  Тогда как
американцы, например,  почувствовали необходимость дисциплини-
ровать свои промышленные структуры авторитарными методами,  мы
стремились ослабить  заорганизованность  нашей   экономической
системы. Подавление всякой критики снизу вверх с течением вре-
мени повело к тому,  что ошибки и аварии,  просчеты и паралле-
лизм вообще  не  принимались  во внимание высшим руководством.
Теперь же снова появились органы,  в которых можно  было  спо-
рить, вскрывать недостатки и ошибочные решения и намечать пути
их исправления.  Иногда мы пошучивали,  что еще немного  и  мы
введем у себя снова парламентскую систему (13). Наши новые по-
рядки создавали предпосылки для  некоторого  противовеса  сла-
бостям, присущим  всем  авторитарным режимам.  Важные проблемы
должны были решаться не только военно-приказным путем,  сверху
вниз. Впрочем, для этого были необходимы руководители, способ-
ные выслушать аргументы и контр-аргументы,  прежде чем принять
четкое и обоснованное решение.
     Может прозвучать почти гротескно, но именно среди руково-
дителей предприятий  наша  система  раскрыла  невостребованный
прежде потенциал.  Еще в самом  начале  своей  деятельности  я
призвал их  в  специальном  циркуляре  "доводить  до меня Ваши
основные заботы и наблюдения в  большом  объеме,  чем  до  сих
пор". Я ожидал потока писем - никакого отклика. Я поначалу по-
дозревал, что их от меня скрывают,  но они не поступали на са-
мом деле. Как я позднее узнал, руководители предприятий опаса-
лись карательных мер со стороны гауляйтеров.
     В избытке было критики сверху,  но необходимого ее допол-
нения критикой снизу добиться почти не удавалось. Став минист-
ром, я часто испытывал нечто вроде парения в воздухе, посколь-
ку мои решения оставались без всякого критического отклика.
     Успехом нашей  работы мы обязаны тысячам технических спе-
циалистов, которые и до этого уже  выделились  своими  особыми
достижениями и  на  которых  мы теперь возложили ответственное
руководство крупными подразделениями  промышленности  вооруже-
ний. Это  пробуждало в них придушенный энтузиазм,  мой неорто-
доксальный стиль руководства стимулировал их увлеченность  де-
лом. В  сущности я опирался на часто нерассуждающую,  некрити-
ческую привязанность технического специалиста  к  поставленной
перед ним  задачей.  Кажущаяся моральная нейтральность техники
совершенно исключала осмысление собственных  деяний.  Чем,  на
потребу войне,  более  технизированным  становился наш мир тем
опаснее становились и последствия этого феномена,  который  не
допускал возникновения какого-либо непосредственного отношения
инженера, конструктора к результатам  его  анонимной  деятель-
ности.
     При этом я предпочитал иметь дело с "неудобными сотрудни-
ками, чем с удобными марионетками" (14).  Партия же, наоборот,
затаила глубокое недоверие к аполитичным специалистам.  Прист-
рели мы  парочку руководителей предприятий,  другие уж как-ни-
будь добились больших успехов,- рассуждал  Заукель,-  один  из
самых радикальных партийных фюреров.
     На протяжении двух лет я считался неприкасаемым. После же
генеральского путча 20 июля 1944 г.  Борман,  Геббельс,  Лей и
Заукель воздали мне полной мерой. Я аппелировал письмом к Гит-
леру: я  считаю  свое положение недостаточно прочным для даль-
нейшей работы,  если она будет впредь оцениваться под  полити-
ческим углом зрения (15).
     Беспартийные сотрудники моего министерства находились под
необычной для гитлеровского государства правовой защитой. Воп-
реки протесту министерства юстиции я в самом начале своей  ра-
боты на новом посту добился того,  что уголовное дело по обви-
нению в причинении вреда военной технике могло  быть  заведено
только по  моему  представлению (16).  Это особое установление
служило защитой для сотрудников даже после  20  июля  1944  г.
Глава гестапо Эрнст Кальтенбруннер отдал на мое усмотрение ре-
шение вопроса о том,  следует ли возбуждать дело  против  трех
генеральных директоров (против Бюхера из АЭГ,  Феглера из "Фе-
рейнигте штальверке" и Ройша из "Гутехоффнунгсхютте"),  ведших
между собой "пораженческие" разговоры.  Моя ссылка на то,  что
сам характер нашей работы требует откровенной оценки ситуации,
спасла их от ареста.  С другой стороны, были предусмотрены су-
ровые наказания за злоупотребления введенной мною "системы до-
верия", т.е. если, например, сотрудники давали ложную информа-
цию, которую мы вообще не собирались перепроверять,  и припря-
тывали важное  сырье,  тем  самым  недодавая вооружение фронту
(17).
     С самого первого дня я рассматривал нашу огромную органи-
зацию как временную.  Точно также, как я сам намеривался после
войны вернуться  в архитектуру и поэтому заручился специальным
ручательством Гитлера,  я полагал уместным пообещать  встрево-
женным руководителям промышленности,  что наша организационная
система обусловлена исключительно условиями военного  времени;
нельзя представить  себе,  чтобы в мирных условиях предприятия
отказались бы от своих  наиболее  работоспособных  кадров  или
предавали бы свои технологические новинки конкурирующим фирмам
(18).
     Но в этой организации я не хотел видеть только нечто вре-
менное: я  неустанно  старался  удержать  ее  импровизационный
стиль. Меня угнетала мысль, что в моем собственном детище уко-
реняется бюрократический стиль.  Снова и снова призывал я сот-
рудников не  заниматься бумаготворчеством,  душить в зародыше,
неформальным личным или телефонным разговором,  появление "те-
лег", что на ведомственном языке означало заведение "дела".  К
постоянной импровизации нас вынуждали также и воздушные налеты
на немецкие  города.  Что  я  иногда мог их воспринимать и как
своего рода помощь, засвидетельствовано моей иронической реак-
цией на  частичное  разрушение  здания  нашего министерства во
время налета 22 ноября 1943 г.: "Если нам и повезло в том, что
значительная часть текущей документации министерства сгорела и
избавила нас от лишнего балласта, то мы все же не можем расчи-
тывать на то,  что подобные события будут постоянно привносить
в нашу работу необходимую свежесть" (19).
     Несмотря на весь технический и производственный прогресс,
объем военного производства времен Первой мировой войны не был
достигнут даже на пике военных успехов, в 1940 - 41 гг. В пер-
вый год войны с Россией производилась всего одна четверть  ар-
тиллерийских орудий  и боеприпасов от уровня осени 1918.  Даже
три года спустя,  весной 1944 г.,  когда мы после  всех  наших
успехов приближались  к  наивысшей  точке нашего производства,
выпуск боеприпасов все еще был менее того,  что в Первую миро-
вую войну  давали  вместе  тогдашняя  Германия и Австрия с Че-
хословакией (20).
     Это отставание я всегда,  помимо всего прочего, относил и
на счет сверх-бюрократизма,  против которого я тщетно  боролся
(21). В   управлении  по  боеприпасам,  например,  численность
персонала была в десять раз больше,  чем во времена Первой ми-
ровой войны.  Требование  упростить управление пронизывает мои
выступления и письма с 1942 и до конца 1944 г.  Чем  дольше  я
вел борьбу  с  типично немецкой,  да еще авторитарной системой
дополнительно усиленной,  бюрократией,  тем более моя  критика
государственной мелочной  опеки по отношению военной экономики
приобретала характер политического принципа, исходя из которо-
го я стремился,  в конечном счете, объяснить все происходящее.
Утром 20 июля, за несколько часов до покушения, я писал Гитле-
ру, что американцы и русские научились добиваться большего эф-
фекта более простыми организационными средствами, тогда как мы
не добиваемся соответствующих результатов из-за устаревших ор-
ганизационных форм.  Данная война - это война и двух оргпниза-
ционных систем:  "борьба нашей,  сверх-взлелеянной организации
против искусства  импровизации  на  противоположной  стороне".
Если мы не придем к другой организационной системе, то будущие
поколения сделают вывод, что наша устаревшая, скованная тради-
цией и ставшая громоздкой система организации должна была про-
играть.
     
                           Глава 16.
                    Упущенные возможности.
     Одним из самых поразительных явлений войны  остается  тот
факт, что Гитлер старался оградить свой народ от тягот,  кото-
рые Рузвельт или Черчиль взваливали на свои народы без  всяких
колебаний (1). Разрыв между тотальной мобилизацией рабочей си-
лы в демократической Англии и халатным подходом к  этому  воп-
росу в  авторитарной  Германии отражает обеспокоенность режима
возможным отливом народного благоволения. Руководящие круги не
желали сами приносить жертвы,  но они не ожидали их и от наро-
да, стараясь поддерживать его по возможности в добром располо-
жении духа.  Гитлер  и  большинство  его сподвижников пережили
солдатами революцию 1918 г.  и никогда не забывали.  В частных
разговорах Гитлер часто давал понять,  что, памятуя уроки 1918
г., любая осторожность не будет чрезмерной. Для упреждения не-
довольства расходовались большие,  чем в демократических стра-
нах, средства - на обеспечение населения потребительскими  то-
варами, на  военные  пенсии  или  на пенсии вдовам погибших на
фронте мужчин.  Тогда как Черчилль ничего не обещал своему на-
роду, кроме  "крови,  слез,  тяжелой работы и пота",  у нас на
всех этапах и при всех кризисах войны монотонно звучал  пароль
Гитлера "Окончательная победа будет за нами." Это было призна-
нием политической слабости,  в этом просматривались  серьезные
опасения утраты  популярности,  из  которой  мог  бы развиться
внутриполитический кризис.
     Встревоженный поражениями  на русском фронте,  я в начале
1942 г. подумывал не только о тотальной мобилизации всех вспо-
могательных ресурсов.  Я  настаивал  одновременно на том,  что
"война должна быть завершена в кратчайший срок;  если  это  не
удастся, то  Германия ее проиграет.  Мы должны закончить ее до
конца октября,  до начала русской зимы или мы ее  окончательно
проиграем. И выиграть ее мы можем только тем вооружением,  ко-
торое у нас есть в данный момент, а не тем, которое появится в
будущем году.  "Совершенно  для меня необъяснимым образом этот
анализ ситуации дошел до "Таймс", опубликовавшей его 7 сентяб-
ря 1942 г.  (2).  Статья, действительно, резюмировала позицию,
разделявшуюся мною, Мильхом и Фроммом.
     "Наше чувство  всем нам подсказывает,  что в этом году мы
стоим перед решительным поворотом  нашей  истории",-  публично
заявил я в апреле 1942 г.,  не подозревая, что мы уже вплотную
подошли к нему - окружение Шестой армии в Сталинграде,  гибель
Африканского корпуса,  успешные наземные операции противника в
Северной Африке, а также первые массированные налеты на немец-
кие города. Да и с точки зрения военной экономики мы оказались
на переломе:  вплоть до осени 1941 г. она была приспособлена к
быстротечным войнам  с продолжительными перерывами между ними.
Теперь же шла непрерывная война.
     Я полагал, что верхушке партийной иерархии следует немед-
ленно начать мобилизацию всех резервов. Это представлялось мне
тем более оправданным,  что Гитлер сам 1 сентября 1939 г. тор-
жественно заявил в рейхстаге,  что нет таких лишений,  которые
он не был бы готов разделить лично.
     И в самом деле,  теперь он  согласился  с  замораживанием
всех, опекаемых  им  строек,  даже  в  Оберзальцберге.  На это
распоряжение я сослался через две недели  после  вступления  в
должность в  своем выступлении перед самой трудной аудиторией,
перед гауляйтерами и рейхсляйтерами:  "Недопустимо,  чтобы  на
наши сегодняшние  решения оказывали влияние наши замыслы буду-
щих мирных работ.  У меня имеется указание фюрера  докладывать
ему о всех подобных,  безответственных помехах,  чинимых нашей
промышленности вооружений." Это была неприкрытая угроза, кото-
рую я,  маневрируя,  чуть  смягчил  признанием,  что до начала
последней зимы каждый из нас лелеял свои  особые  желания.  Но
нынешнее военное  положение требует приостановки всех излишних
строительных работ в гау.  Наш долг подать хороший пример и  в
тех случаях,  когда экономия рабочей силы и материалов была бы
и незначительной.
     У меня  была полная уверенность в том,  что,  несмотря на
монотонность, с  которой  я   зачитывал   текст,   каждый   из
присутствующих последует моему призыву. И все же после выступ-
ления меня окружило много гауляйтеров и крайсляйторов, старав-
шихся получить в виде исключения разрешение на какие-то строи-
тельные объекты.  Первым среди них был сам рейхсляйтер Борман,
успевший заручиться  у подверженного колебаниям Гитлера распо-
ряжением противоположного содержания.  Рабочие на  объектах  в
Оберзальцберге, которым  к  тому же требовались автотранспорт,
стройматериалы и горючее, и в самом деле, остались там до кон-
ца войны,  хотя  через три недели после совещания я настоял на
новом приказе Гитлера о консервации этой стройки (4).
     За Борманом   протиснулся  гауляйтер  Заукель,  он  хотел
спасти возведение в Веймаре  своего  "партийного  форума".  Он
также неуклонно продолжал строительство до самого конца войны.
Роберт Лей сражался за свинарник в своей образцово-показатель-
ной усадьбе. Ему я отказал в этой абсурдной просьбе письменно,
позволив себе порезвиться при  выборе  формулировки  исходящих
данных: "Руководителю  Имперской организации НСДАП и Руководи-
телю Трудового фронта. Относительно Вашего свинарника"!
     Да и  сам  Гитлер  уже после моего призыва распорядился (
помимо продолжения работ в Оберзальцберге ) начать перестройку
обветшавшего замка  Клесхайм под Зальцбургом в роскошную рези-
денцию для гостей, проект стоимостью во много миллионов. Гимм-
лер же сооружал для своей любовницы огромную виллу недалеко от
Берхтесгадена в такой тайне,  что  я  об  этом  узнал  лишь  в
последние недели войны. Гитлер сам поощрил одного гауляйтера (
это было уже после 1942 г. ) к перестройке замка Позен, одного
отеля да еще - и к строительству личной резиденции,  и все это
с огромным расходом фондируемых материалов!  Еще в 1942-43 гг.
продолжалось строительство персональных поездов для Лея,  Кей-
теля и прочих,  что требовало немало дефицитных  материалов  и
квалифицированной рабочей  силы.  Индивидуальные  строительные
замыслы партфункционеров оставались мне по большей части неиз-
вестными. При  всевластии  рейхс-  и  гауляйтеров я не мог до-
биться