Александр Блок - Критика и публицистика - В. Н. Орлов. Гамаюн. Жизнь Александра Блока - Часть первая - рождение поэта - Талант растет в тиши уединенья... -Гете - Глава первая - Глухие времена

 

1
Медленно, тяжко и скучно тянулись -- один за другим, один за другим -- одинаковые восьмидесятые годы. Безвременье. Реакция. Онемение. Темные годы -- стоячие воды...
Крамола задушена. Народная Воля обезглавлена и разгромлена: одни повешены, другие выданы предателем Дегаевым, уцелевшие ушли в подполье или оказались за рубежом. Народничество распадалось и вырождалось, новые революционные силы еще созревали.
"Все заволакивается... -- напишет потом Блок. -- Победоносцев бесшумно садится на трон, как сова". Вот имя, ставшее знамением эпохи. Самый облик обер-прокурора Святейшего Синода был зловещим: в пятьдесят четыре года казался старцем, высохшим, как мумия, с лысым черепом, пергаментным ликом, узкими, крепко сжатыми губами и торчком стоявшими громадными ушами.
Как только разорвалась бомба на Екатерининском канале, в тот же день, поздно вечером, Победоносцев пришел в Аничков дворец к новому царю со всеподданнейшей мольбой: нужно спасать Россию и первым делом уволить Лорис-Меликова, не уберегшего самодержца и подрывающего самодержавие своими безумными проектами. Александр III, оглушенный разразившимся событием, сразу на это не решился.
Правящие круги охватила растерянность. Вокруг Зимнего и Аничкова дворцов рыли канавы -- искали якобы заложенные революционерами мины. Возникла Священная дружина -- тайная охранительно-террористическая организация. Придворная знать взяла на себя черную работу -- охранять престол и священную особу государя путем сыска, провокаций и физического истребления революционеров из-за угла.
В то же время даже насчет судьбы цареубийц у сановников не было единого мнения.
Лев Толстой написал Александру, что нельзя проливать кровь за кровь. Передать письмо он попросил Победоносцева -- как человека религиозного и переводчика книги Фомы Кемпийского "О подражании Христу". Тот отказался наотрез: "Наш Христос -- не ваш Христос" -- не милосердный заступник, но грозный каратель. Письмо все же дошло до царя (через близкого ему генерала Черевина) и произвело впечатление. Александр задумался: а не приведет ли казнь первомартовцев к новым, уже непоправимым последствиям? Для обсуждения вопроса призвали Победоносцева. У того был один ответ: "Смерть!"
Восьмого марта в заседании Государственного совета под председательством царя в последний раз обсуждался проект Лорис-Меликова, -- говорили, собственно, о созыве Земского собора. Этот день стал днем торжества Победоносцева.
Живой мертвец и оборотень, как никто другой умевший прятать свои чувства и мысли, на сей раз дрожа от волнения, поминутно вздымая руки к небу, произнес взвинченную речь, провозгласил анафему всему, что было сделано в шестидесятые годы, настоял на повешении цареубийц и на долгие годы оплел своей липкой паутиной всю Россию.
В те годы дальние, глухие,
В сердцах царили сон и мгла:
Победоносцев над Россией
Простер совиные крыла,
И не было ни дня, ни ночи,
А только -- тень огромных крыл;
Он дивным кругом очертил
Россию, заглянув ей в очи
Стеклянным взором колдуна;
Под умный говор сказки чудной
Уснуть красавице не трудно, --
И затуманилась она,
Заспав надежды, думы, страсти...
Таким первый человек в империи навсегда остался в памяти народа: колдун, кощей, паук, упырь-кровосос... Победоносцев -- это синоним застоя, неподвижности, мертвенности, могильного успокоения, ненависти ко всему живому и творческому -- к мысли, к слову, к достоинству и независимости личности.
Затуманилась, оцепенела и замолчала Россия.
Тем более сильно прозвучал одинокий голос молодого философа Владимира Соловьева. В публичной лекции, прочитанной 28 марта, худущий, гривастый, с горящими глазами на бледном лице, он призвал нового царя последовать христианскому завету всепрощения и тем самым свершить величайший нравственный подвиг. Оратору устроили овацию.
Через пять дней первомартовцы были повешены. А Соловьев заплатил за свой христианский призыв академической карьерой.
В тот самый день, когда в Петербурге выступил Соловьев, в Москве, в Славянском обществе, произнес речь Иван Аксаков. Это было тоже предупреждение, но уже в другом роде: "Мы подошли к самому краю бездны. Еще шаг... и -- кровавый хаос".
А потом наступила паучья тишина. В гатчинском затворе сидел "хозяин земли русской", неповоротливый огромный бородач. Всюду торчали нетопырьи уши Победоносцева. У кормила стояли главный распорядитель внутренних дел Дмитрий Толстой, ведавший просвещением Делянов и мастер полицейского сыска Плеве. В печати тон задавали идеологи режима -- осатанелый Катков и боголюбивый Константин Леонтьев, убежденный, что полезно маленько "подморозить" Россию.
Восьмидесятые годы -- это сочиненный Победоносцевым манифест 29 апреля 1881 года о неуклонном обережении начал самодержавия и "положение об усиленной и чрезвычайной охране"; это "временные правила о печати", зажавшие в тиски русское слово; это новый университетский устав и драконовские "правила для студентов", грозившие непокорным отдачей в солдаты; это введение института земских начальников -- опоры престола в деревне; это ограничение суда присяжных, иссушающая мозги "классическая система" гимназического образования, передача низшей школы в ведение Синода в целях укрепления духовно-нравственного воспитания и много чего другого в том же сусально-елейном, православно-полицейском охранительном духе.
Все было несообразно с временем и нелепо-уродливо, вроде нововведенной военной формы в "русском стиле", которая делала генерала неотличимым от городового: извозчичий кафтан, широкие штаны в сборках, сапоги бутылками.
Востока страшная заря
В те годы чуть еще алела...
Чернь петербургская глазела
Подобострастно на царя...
Народ толпился в самом деле,
В медалях кучер у дверей
Тяжелых горячил коней,
Городовые на панели
Сгоняли публику... "Ура"
Заводит кто-то голосистый,
И царь -- огромный, водянистый --
С семейством едет со двора...

2
В эти сонные и мглистые годы растет мальчик. Растет без отца, окруженный обожанием и нежной заботой матери, бабушки, теток. "Золотое детство, елка, дворянское баловство, няня, Пушкин..." Обо всем этом Блок хотел рассказать в "Возмездии", но не успел, -- остались только наметки плана.
Жизнь шла своим чередом. При всей ее монотонности, было в ней и то, что Блок назвал "апухтинской ноткой".
Апухтин -- поэт, необыкновенно характерный для эпохи безвременья. Он был общедоступен, подкупал открытой эмоциональностью своего лиризма, и нота его звучания -- это не только элегическая грусть, но и кипение страстей, мелодраматическая патетика, поэзия ямщицких троек, шампанского, цыган, "ночи безумные, ночи бессонные, речи несвязные, взоры усталые"...
Гитарная струна вообще сильно звучала в поэзии тех медленно тянувшихся лет. От духоты и скуки люди очертя голову бросались в цыганщину, и, как Феде Протасову из "Живого трупа", какая-нибудь "Канавэла" или "Не вечерняя" переворачивала им душу, "открывала небо",
И жаль мне ночи беззаботной,
В которой, на один хоть час,
Блеснула гостьей мимолетной
Жизнь, не похожая на нас...
Вот она -- апухтинская нотка...
В ректорском доме продолжала собираться молодежь -- и кудлатые "идейные" студенты, и "мыслящие" офицеры милютинской закваски, и среди них -- девически юная мать, соломенная вдова. Расставшись с Александром Львовичем, Аля пришла в себя -- поправилась, похорошела и повеселела.
Молодежь развлекалась, а на другом конце дома, в тихой детской, под боком у прабабушки, "ребенок -- не замешан, спит в кроватке, чисто и тепло". А утром, в кабинете деда, сидя на полу, рассматривает картинки в тяжелых томах Бюффона и Брема, и "няня читает с ним долго-долго, внимательно, изо дня в день:
Гроб качается хрустальный..
Спит царевна мертвым сном".
Все это вспомнилось через много лет:
И пора уснуть, да жалко,
Не хочу уснуть!
Конь качается качалка,
На коня б скакнуть!
Луч лампадки, как в тумане,
Раз-два, раз-два, раз!..
Идет конница... а няня
Тянет свой рассказ...
Внемлю сказке, древней, древней
О богатырях,
О заморской, о царевне,
О царевне... ах...
Когда старика Бекетова отстранили от ректорства и семье пришлось покинуть гостеприимный старый дом на берегу Невы, начались переезды с квартиры на квартиру -- с Пантелеймоновской на Ивановскую, оттуда -- на Большую Московскую. Блок смутно запомнил "большие петербургские квартиры с массой людей, с няней, игрушками, елками...". С Пантелеймоновской его водили гулять в Летний сад -- как примерно лет за семьдесят перед тем monsieur l'Abb водил Евгения Онегина.
С фотографий тех лет на нас глядит очаровательный нарядный мальчик, "маленький лорд Фаунтлерой", ясноглазый и русоволосый, весьма благонравного вида. На самом же деле он рос живым, шаловливым, обожал шумные игры -- в конку, в войну, с беготней и криками, в картонных латах и с деревянным мечом.
И еще была "благоуханная глушь маленькой усадьбы", без которой непредставимы ни жизнь, ни поэзия Александра Блока.
После "эмансипации" дворянские земли, перешедшие в руки маклаков, подешевели. В 1874 году Андрей Николаевич Бекетов, получивший небольшое наследство, по примеру и совету своего друга Дмитрия Ивановича Менделеева, который уже девять лет владел именьем в Подмосковье, в Клинском уезде, нашел в тех же местах усадьбу и для себя. Бекетовское Шахматово лежало в семи верстах от менделеевского Боблова.
Усадьба была и в самом деле невелика: скромный, еще начала века, помещичий дом со службами и садом и сто двадцать пять десятин земли, почти сплошь под лесом, который не успели свести до конца.
Местность кругом была холмистая, изрезанная крутыми оврагами. Горбились серые деревни, белели церкви, поставленные, как всегда, с тонким расчетом -- то на холме, то под холмом. Неподалеку были расположены старинные усадьбы Татищевых, Батюшковых, Фонвизиных (здесь в свое время живал автор "Недоросля").
От ближайшей железнодорожной станции Подсолнечная (по Николаевской дороге) с большим торговым селом, земской больницей, постоялыми дворами -- семнадцать верст, сначала по шоссе, потом -- ухабистым проселком, через болота, гати, поемные луга и раскинувшийся на много верст казенный Прасоловский лес. После глухого ельника как-то вдруг, неожиданно на пригорке возникало Шахматово: несколько крыш, тонувших в густых зарослях. Деревни рядом не видно. Дорога упиралась прямо в ворота.
К дому подъезжали широким двором, заросшим травой и с большой куртиной шиповника посередине. При самом въезде стоял флигелек с крытой галерейкой, обнесенный маленьким садиком, где жарко цвели прованские розы. По краям двора располагались изрядно обветшавшие службы.
Другой стороной дом выходил в сад. С террасы, смотревшей на восток, открывалась необозримая русская даль -- лучшее украшение Шахматова. Перед террасой были разбиты цветники. Чуть подальше, под развесистыми липами летом ставили длинный стол, за которым происходили все трапезы, шумел вечный самовар и варилось бесконечное варенье.
Тенистый сад спускался с холма. Вековые ели, березы, липы и серебристые тополя вперемежку с кленами и орешником составляли кущи и аллеи. Много было старой сирени, черемухи, тянулись грядки белых нарциссов и лиловых ирисов. Боковая дорожка выводила к калитке, а за нею прямая еловая аллея круто спускалась к пруду. По узкому оврагу, заросшему елями, березами и ольшаником, бежал ручей. За прудом возвышалась Малиновая гора. Со всех сторон усадьбу обступал густой лес.
Усадьба была куплена со всем хозяйственным обзаведением, оставшимся еще от прежнего помещика. Старый деревянный одноэтажный с мезонином дом был невелик, но крепок и довольно наряден со своими белыми ставнями, белыми же столбиками и перилами террасы и зеленой крышей. Стены в комнатах оставались не окрашенными и не оклеенными обоями, а вощеными, с орнаментом перепиленных суков. Стояла старинная ореховая и красного дерева мебель и "пьяно-каррэ" (нечто вроде клавесина), в каретнике -- рессорная коляска. Выездная тройка буланой масти, рабочие лошади, коровы, свиньи, куры, гуси, утки, собаки -- все перешло к новым владельцам.
Бекетовы хозяйничали плохо, неумело, убыточно, но дорожили поместной обстановкой Шахматова, в значительной мере уже иллюзорной. В этом тоже сказывалась живая память старины, неодолимая власть стародворянских традиций. В семье всегда подчеркивалось, что живут они не на даче, а "в деревне", -- дачная жизнь считалась синонимом мещанской пошлости.
Жили в Шахматове очень уединенно. Старики, устав за зиму от обязательных и необязательных встреч, стремились к полному одиночеству. Гости были редкостью, с соседями почти не знались.
Блока привезли в усадьбу младенцем. Он проводил там каждое лето, -- в последний раз приехал на несколько дней в июле 1916 года. Он нежно любил этот "угол рая", в котором пережил лучшие дни, часы и минуты. И уже в самом конце, умирая, думал о своем Шахматове, о своей "возлюбленной поляне" и слабеющей рукой набросал жившую в его воображении картину прошлого.
Огромный тополь серебристый
Склонял над домом свой шатер,
Стеной шиповника душистой
Встречал въезжающего двор.
Он был амбаром с острой крышей
От ветров северных укрыт,
И можно было ясно слышать,
Какая тишина царит.
Навстречу тройке запыленной
Старуха вышла на крыльцо,
От солнца заслонив лицо
(Раздался листьев шелест сонный);
Бастыльник покачнув крылом,
Коляска подкатилась к дому --
И сразу стало все знакомо,
Как будто длилось много лет, --
И серый дом, и в мезонине
Венецианское окно,
Свет стекол -- красный, желтый, синий,
Как будто так и быть должно.
Ключом старинным дом открыли
(Ребенка внес туда старик),
И тишины не возмутили
Собачий лай и детский крик.
Они умолкли -- слышно стало
Жужжанье мухи на окне,
И муха биться перестала,
И лишь по голубой стене
Бросает солнце листьев тени,
Да ветер клонит за окном
Столетние кусты сирени,
В которых тонет старый дом...
И дверь звенящая балкона
Открылась в липы и в сирень,
И в синий купол небосклона,
И в лень окрестных деревень...
И по холмам и по ложбинам,
Меж полосами светлой ржи,
Бегут, сбегаются к овинам
Темно-зеленые межи...
Белеет церковь над рекою,
За ней опять -- леса, поля...
И всей весенней красотою
Сияет русская земля...
Далее были лишь едва намечены черты одного шахматовского дня -- осенние работы, обмолот хлеба, цепы и веялки, мужики-рязанцы, бабушка с плетеной корзинкой для грибов и неугомонный внук, которому доверили править старым Серым, что шажком везет с гумна до амбара тяжело нагруженную телегу.
Эти стихи -- последние, что написал Блок. Он ушел из жизни со словами о русской земле, прелесть которой узнал и почувствовал в раннем детстве в благоуханном Шахматове.
... Сперва ему много читали -- сказки, любимого "Степку-Растрепку", которого он запомнил наизусть. К пяти годам научился читать сам, и научила его (тайком от матери) все та же прабабка, Александра Николаевна Карелина, пушкинская современница.
А года через два он уже и сам стал сочинять -- стишки про зайца и про кота, крохотные "рассказы", "повести" короче воробьиного носа, ребусы. Все это аккуратно, но кривовато переписывалось печатными буквами в маленькие альбомчики или самодельные тетрадочки и сопровождалось цветными рисунками и обязательным оглавлением. Альбомчики и тетрадочки составлялись, главным образом, для матери ("Моей милой мамочке", "Для моей маленькой кроши", "Мамулин альбом"). А еще позже, примерно на девятом году, возник "Корабль" -- "ежемесячный журнал, получается двенадцать раз в год", уместившийся в одной школьной тетрадке. Корабли вообще увлекают воображение мальчика -- он рисует их во множестве, развешивает по стенам, дарит родным. Эта любовь к кораблям осталась у него на всю жизнь. Сюжетный репертуар все расширяется: пишутся батальные сцены, кратчайше перелагается "Робинзон Крузо"; прочитана пушкинская "Полтава" -- и немедленно появляется собственная:
Разбиты шведы. И бегут.
Ползут, как тараканы.
И у Петра звенят стаканы.
Мазепа с королем
Встречают праздники с печальным днем.
Они зовут бегущих
Среди костров большущих.
В этой столь рано проявившейся страсти к сочинительству не было, конечно, ничего из ряда вон выходящего: мало кто из ребят не любит сочинять. Но тем более естественным было это в бекетовском доме, где стихи звучали постоянно, где все, начиная с деда и бабки, сами писали их -- то в шутку, а то и всерьез.
"С раннего детства я помню постоянно набегавшие на меня лирические волны, еле связанные еще с чьим-либо именем", -- заметил Блок в автобиографии. Раньше других запомнились имена Жуковского и Полонского с его смело-изысканным: "От зари роскошный холод проникает в сад..."
Но до того, как самому отдаться во власть лирических волн, было еще бесконечно далеко.

3
Сашуре шел девятый год, как в жизни его наступила серьезная перемена.
Александра Андреевна вовсе не собиралась смириться с горькой долей безмужней жены. Ей нравились легкий флирт, круживший голову угар цыганщины, ресторанная обстановка. Вокруг нее увивались многие. Она и сама увлекалась, -- однажды влюбилась в женатого человека из артистического мира, талантливого и привлекательного (известного певца Тартакова), но вовремя одумалась.
Мысль о новом замужестве между тем ее не оставляла, хотя найти мужа было нелегко -- без приданого и с сыном на руках. Сын был для нее всем, но ей казалось, что мальчик не должен расти без отца.
Тут и явился на сцену Франц Феликсович Кублицкий-Пиоттух, молодой гвардейский офицер из обрусевших родовитых литовцев. Знакомство было давнее: еще в начале 1882 года сестра Али, Софья Андреевна, вышла за старшего Кублицкого -- Адама Феликсовича.
Гвардеец сразу полюбил Алю, но, будучи человеком застенчивым, долго лишь молчаливо вздыхал по ней, пока сама Аля не поощрила своего робкого поклонника. Между прочим, ей по душе были блеск и звон военного, особливо гвардейского, обихода и антуража. В конце концов в 1888 году они решили пожениться -- как только Франц "получит роту". Старик Бекетов особенно поддерживал дочь в ее решении.
В августе 1889 года по указу Синода был расторгнут брак Александры Андреевны с Александром Львовичем, и менее чем через месяц отпраздновали ее новую свадьбу,
На людей, встречавшихся с Францем Феликсовичем, он производил прекрасное впечатление: тишайший, добрейший, деликатный, отлично воспитанный, достаточно образованный. Это был человек долга, честный служака, целиком отдававшийся своему нелегкому делу, несмотря на слабое здоровье. Он дослужился до чина генерал-лейтенанта, в годы первой мировой войны командовал дивизией, и, нужно думать, неплохо командовал, потому что приехал с фронта в отпуск в шинели, забрызганной кровью.
Но в бекетовской семье он пришелся, что называется, не ко двору. Семейный биограф Мария Андреевна Бекетова постаралась не то чтобы очернить Франца Феликсовича, но всячески обесцветить его образ. В ее изображении это человек, которого бог обделил и красотой, и темпераментом, скучный и неинтересный, "совершенно лишенный воображения и поэзии". Признавая, что Франц Феликсович "исключительно и нежно любил жену", Мария Андреевна считает, что второй брак ее сестры оказался решительно неудачным из-за полного духовного несоответствия соединившихся людей: жена -- "сложная женщина с эстетическими наклонностями и порываниями ввысь", а муж -- скромный обыватель, неспособный понять высшие запросы своей спутницы.
Все это изрядно преувеличено. Как бы там ни было, Александра Андреевна с Францем Феликсовичем прожили вместе тридцать лет, хотя внутренней близости у них, по-видимому, в самом деле, могло бы быть и побольше. Но можно ли было требовать от гвардейского офицера, чтобы он разделял бодлерианские настроения нервной жены и тем более разбирался бы в мистических вдохновениях гениального пасынка? Достаточно, пожалуй, что в этих недоступных ему сферах он оставался благожелательно-лояльным.
Строгий семейный летописец утверждает, будто Франц Феликсович был настолько равнодушен к Сашуре, что во время жениховства даже "ни разу не поиграл с ним, не попробовал заговорить с ним, не поинтересовался его играми и занятиями". Бог знает, может быть, так оно и было, но в дальнейшем отношения между отчимом и пасынком наладились. Во всяком случае, детские письма Блока пестрят самыми добрыми и сердечными упоминаниями о Францике: "Поцелуй Францика и скажи ему, что я о нем также страшно соскучился...", "Поцелуй хорошенько Францика..." -- и все в том же духе. Сашура был душевно открытым мальчиком -- и заподозрить его в неискренности невозможно. Ну, а что касается отношений в будущем, то о них -- в своем месте.
(Здесь заметим лишь, что, рисуя внешний облик любимого своего героя драмы "Роза и Крест" -- честнейшего, человечнейшего и глубоко несчастного Бертрана, Блок, по собственному признанию, отчасти списал его с Франца Феликсовича. Это, во всяком случае, свидетельствует о заинтересованности и сочувствии.)
Семнадцатого сентября 1889 года Александра Андреевна, забрав сына, покинула родительский дом и переселилась к новому мужу -- в казармы лейб-гвардии Гренадерского полка.
Здесь мальчик очутился в совершенно новой обстановке. Даже самый пейзаж, окружавший его, изменился разительно. Это был тоже Петербург, но какой-то особый, ничуть не похожий на тот, что можно было рассматривать из окон ректорского дома: никакого державного течения, никакого берегового гранита...
Гренадерские казармы -- это целый городок, выстроенный в самом начале XIX века итальянцем Луиджи Руска на тогдашней окраине столицы -- там, где тихая Карповка вытекает из Большой Невки. Тут были, собственно, казармы, офицерский корпус, полковой госпиталь, полковая школа, манеж, конюшни, кузница, помещение хозяйственной роты, полковая церковь (ныне не существующая). Громадный трехэтажный офицерский корпус, украшенный дорическими колоннами, выходил фасадом на Большую Невку. Здесь Александр Блок прожил семнадцать лет -- сперва в третьем, потом во втором этаже, -- квартиры менялись соответственно повышению Франца Феликсовича в чинах (1891 -- поручик, 1897 -- капитан, 1902 -- полковник).
В девяностые годы место это было удаленным и глухим, куда редко, разве по делу, забредали даже коренные петербуржцы. Конка доходила только до Сампсониевского моста. Подводившая к казармам от Невы Петербургская набережная по вечерам была настолько темной и пустынной, что не каждый извозчик отваживался пускаться по ней в длинный и небезопасный путь.
Гренадерские казармы были окружены заводами, фабриками и трущобными домами, заселенными беднотой, рабочим людом. За рекой лежала Выборгская сторона с частоколом вечно дымящих труб крупных предприятий -- мануфактурных, машиностроительных, орудийных, в том числе знаменитых заводов Лесснера и Нобеля.
Эта фабрично-казарменная окраина Петербурга была по-своему живописной. По широкой, многоводной Невке с весны и до глубокой осени сновали пароходы, барки, ялики, катера. Неподалеку от казарм широко раскинулся тенистый Ботанический сад, заложенный еще Петром.
Блок любил эти места и за долгие годы исходил их вдоль и поперек. Черты здешнего пейзажа сквозят во многих его стихах -- и дружный ледоход на весенней реке, и бегущие по ней барки, и тускло освещенные окна фабрик, и глухие переулки, и поющие заводские гудки...
И доныне бок о бок с бывшим офицерским корпусом Гренадерских казарм стоит высокое, смахивающее чем-то на средневековый замок, мрачное краснокирпичное здание старой тюлево-гардинной фабрики (основанной еще в 1837 году) -- то самое, которое видел Блок из своего окна, и все так же наглухо заперты тяжелые железные ворота в опоясавшей фабрику толстой каменной стене...

4
Отсюда, из Гренадерских казарм, с осени 1891 года Сашура стал ходить в гимназию -- на Большой проспект, который в ту пору все еще отдавал уездным захолустьем. Среди низеньких деревянных домиков с садами и дощатыми мостками, вдоль которых стояли редкие керосиновые фонари, одиноко возвышалось трехэтажное здание Введенской гимназии. Потеряв былую импозантность, затертое новыми постройками, оно и теперь стоит на углу проспекта и Шамшевой улицы.
Сашуру отдали сразу во второй класс. Много лет спустя он так вспомнил об этом событии в незаконченной "Исповеди язычника":
"Мама привела меня в гимназию; в первый раз в жизни из уютной и тихой семьи я попал в толпу гладко остриженных и громко кричащих мальчиков; мне было невыносимо страшно чего-то, я охотно убежал бы или спрятался куда-нибудь; но в дверях класса, хотя и открытых, мне чувствовалась непереходимая черта. Меня посадили на первую парту, прямо перед кафедрой, которая была придвинута к ней вплотную и на которую с минуты на минуту должен был взойти учитель латинского языка. Я чувствовал себя как петух, которому причертили клюв мелом к полу, и он так и остался в согнутом и неподвижном положении, не смея поднять голову... Рядом со мной сидели незнакомые мне и недоверчиво оглядывающие меня мальчики. За дверями я чувствовал длинный коридор, потом большой рекреационный зал, потом еще какой-то переход за колоннами и широкую лестницу в два поворота; там где-то уже шел, приближаясь с каждой секундой, страшный учитель; если я побегу, он все равно поймает меня где-то там, вернет в класс, и будет еще хуже. Главное же чувство заключалось в том, что я уже не принадлежу себе, что я кому-то и куда-то отдан и что так вперед и будет. Проявить свое отчаяние и свой ужас, выразить их в каких-нибудь словах или движениях или просто слезах -- было немыслимо. Мешал ложный стыд".
Дальше идет характеристика самой гимназии: "Времена были деляновские; толстовская классическая система преподавания вырождалась и умирала, но, вырождаясь, как это всегда бывает, особенно свирепствовала: учили почти исключительно грамматикам, ничем их не одухотворяя, учили свирепо и неуклонно, из года в год, тратя на это бесконечные часы. К тому же гимназия была очень захолустная, мальчики вышли по большей части из семей неинтеллигентных, и во многих свежих сердцах можно было, при желании и умении, написать и начертать что угодно. Однако никому из учителей и в голову не приходило пробовать научить мальчиков чему-нибудь кроме того, что было написано в учебниках "крупным" шрифтом ("мелкий" обыкновенно позволяли пропускать)... Учителя и воспитатели были, кажется, без исключения люди несчастные: бедные, загнанные уроками, унижаемые начальством; все это были люди или совсем молодые, едва окончившие курсы учительских семинарий, или вовсе старые, отупевшие от нелюбимого труда из-за куска хлеба, озлобившиеся на все и запивающие втихомолку".
Гимназия в самом деле была захолустная. Духовные интересы товарищей Блока были, как правило, самые примитивные. Не случайно в списках участников петербургских гимназических кружков девяностых годов не встречается ни одного воспитанника Введенской гимназии.
Сашуру новая обстановка оглушила. Когда в первый же день родные расспрашивали, что больше всего поразило его в гимназии, он ответил тихо и коротко: "Люди".
Двое из введенских гимназистов, учившихся вместе с Сашурой, запомнили его как очень воспитанного и аккуратного, тщательно одетого мальчика, молчаливого и несколько вялого. Он долго держался в стороне от своих по большей части буйных товарищей, но в этом отчуждении не было и тени высокомерия. Просто он туго сходился с чужими. Только в старших классах у него завелись приятели. Однако хождение в гимназию до самого конца он отбывал как тяжелую повинность.
Единственной жизненной средой оставалась семья, и только среди близких покидала его скованность и застенчивость. Известный наш поэт-переводчик Михаил Леонидович Лозинский (дальний родственник Блока) рассказывал, как на семейной елке Сашура, наряженный в костюм Пьеро, непринужденно показывал фокусы и декламировал французские стихи.
В детских письмах Блока отражены его впечатления -- и шахматовские и петербургские. В Шахматове все было мило и прелестно -- серебрянка в полном цвету, множество собак, каждая со своим норовом, смирная лошадь, на которой Сашура учился ездить верхом, длинные прогулки с дедом, шумные игры с двоюродными братьями...
В играх он заводила и коновод. Бабушка переводит книгу Стэнли "В дебрях Африки" и переведенные куски дает читать внуку, -- шахматовский сад немедленно превращается в африканские дебри. А рассказы студента-репетитора пробуждают бурное увлечение Древним Римом. Как-то приезжают гости -- профессор Менделеев с маленькой дочкой Любочкой, а Сашуры нет как нет. Наконец его находят в овраге, перепачканного с ног до головы. Весь в поту, он кричит: "Мне еще нужно в стороне от терм Каракаллы закончить Via Appia... сейчас приду".
А в Петербурге -- ранние зимние сумерки, толстый снег за окнами, мирный свет лампы, любимые книги (зачитывается Фенимором Купером и Марком Твеном), рождественские и пасхальные праздники с обязательным обменом подарками (Францик подарил складной нож, -- он стоит дорого, но зато поистине великолепен: два лезвия, пилка, шило и штопор для откупоривания клея!), увлекательнейшие занятия -- то он выпиливает, то переплетает, -- и марки, и рисование, и устройство выставки картин, и первый в жизни театр ("Спящая красавица" показалась так себе, а вот "Плоды просвещения" -- "ужасно понравились")...
Перелистаем записную книжку Сашуры, которую он вел на четырнадцатом году жизни. Содержание пестрое: экспромты бабушки, матери и тетки, "Призрак" -- ироническое "сочинение А.Блока", четверостишие Жуковского, начало итальянской серенады, правила спряжения французских глаголов, греческий текст надписи на могиле Леонида, шуточные стихи, переписанные из журнала, "Местоположение дома, служб и окрестностей Шахматова. Составлено по компасу А.Блоком".
Тут же -- дневниковые записи, еще совершенно детские. Описаны зоологический сад и цирковое представление, ловля жуков, пускание змея и игрушечной лодки (все это при активном участии деда), разные происшествия с собаками (всякое зверье он обожает), поведение муравьев (со слов деда)... Упоминаются первые опыты работы с косой и топором, поездка с дедом в близлежащее большое село Рогачево ("Там очень весело. Мы купили пряников и орехов")... Пойман и выпущен заяц... Найдено два белых гриба... Скоро поедут на ярмарку в тарантасике на Графчике -- и ему обещано, что он сам будет править... И все в том же духе.
И вдруг -- тут же, тем же корявым детским почерком -- записаны (очевидно, по памяти) популярные в ту пору романсы: апухтинские "Ночи безумные, ночи бессонные..." и красовское "Я вновь пред тобою стою очарован...". Выходит, что Блок ошибся на год, когда заметил в автобиографии: "Лишь около пятнадцати лет родились первые определенные мечтания о любви, и рядом -- приступы отчаянья и иронии".
И еще был "Вестник" -- ежемесячный рукописный журнал, выходивший с января 1894 года по январь 1897-го (всего вышло тридцать семь номеров). Это было солидное предприятие. Все делалось рукой издателя-редактора: Сашура аккуратно переписывал текст, наклеивал картинки, вырезанные из "Нивы" и других журналов, помещал собственные рисунки, вел переговоры с сотрудниками, коими были бабушка, мать, тетка Марья, двоюродные и троюродные братья, некоторые из взрослых друзей семьи. Но главным вкладчиком в журнал был сам редактор, неутомимо поставлявший стихи, прозу, переводы, разного рода мелочи юмористического характера.
Как же писал он в тринадцать-четырнадцать лет? Вот -- чистая лирика:
Цветы полевые завяли,
Не слышно жужжанье стрекоз,
И желтые листья устлали
Подножье столетних берез...
И звон колокольный далеко
Несется, гудит за рекой,
И темное небо глубоко,
И месяц стоит золотой...
Вот -- фантастическая баллада в духе Жуковского, напоминающая по стиху "Смальгольмского барона":
На вершине скалы показался огонь,
Разгораясь сильней и сильней,
Из огня выступал огнедышащий конь,
И на нем -- рыцарь "Мрачных теней".
Он тяжелой десницей на шею коня
Оперся и в раздумья сидел,
Из железа его дорогая броня,
И на землю он мрачно глядел...
Вот -- нечто пародийно-сатирическое:
Благодарю всех греческих богов
(Начну от Зевса, кончу Артемидой)
За то, что я опять увижу тень лесов,
Надевши серую и грязную хламиду...
Читатель! Знай: хламидой называю то,
Что попросту есть старое пальто...
Столь же разнообразна и Сашурина проза, появившаяся в "Вестнике": роман "По Америке, или В погоне за чудовищем", уголовный рассказ "Месть за месть", душераздирающая драма "Поездка в Италию", очерк "Из летних впечатлений", статья "О начале русской письменности", "Рецензия выставки картин императорской Академии художеств".
Петербургские весны с трескающимся льдом и сырым ветром... Шахматовские просторы... "Очаг семейный и уют..." Золотое детство... Так проходили неприметные годы "в глуши победоносцевского периода".
Колдун усыпил Россию.
Но и под игом темных чар
Ланиты красил ей загар:
И у волшебника во власти
Она казалась полной сил,
Которые рукой железной
Зажаты в узел бесполезный...
Эти силы накапливались, дозревали и уже готовились прийти в гигантское движение. Победоносцевский период -- это не только паучья тишина, но и морозовская стачка, и казнь Александра Ульянова, и первая русская маевка, и холерные бунты, и глухое брожение крестьянства в голодные годы. Это также Лев Толстой и Чехов, Менделеев и Сеченов, Суриков и Репин, Чайковский и Римский-Корсаков...
У царизма уже не хватало сил надолго приостановить рост освободительного движения. Ленин говорил, что не приходится отрицать революционную роль реакционных периодов, и в качестве примера назвал как раз эпоху Александра III. Он сравнил ее с тюрьмой, но он же писал, что "...в России не было эпохи, про которую бы до такой степени можно было сказать: "наступила очередь мысли и разума"": "Именно в эту эпоху всего интенсивнее работала русская революционная мысль, создав основы социал-демократического миросозерцания".
Не о том же ли говорил на своем языке и Александр Блок, вспоминая, уже после Октября, "эти давние порубежные времена": "Люди дьявольски беспомощно спали... а новый мир, несмотря на все, неудержимо плыл на нас, превращая годы, пережитые и переживаемые нами, в столетие".
Россия стояла на пороге нового, небывалого, грозного и обнадеживающего.
... в алых струйках за кормами
Уже грядущий день сиял,
И дремлющими вымпелами
Уж ветер утренний играл,
Раскинулась необозримо
Уже кровавая заря,
Грозя Артуром и Цусимой,
Грозя Девятым января...
Здесь кончается все бекетовское, все, что погружало детскую душу в "безмятежный сон", -- кончается мирный пролог одного человеческого существования и начинается драматическая жизнь поэта.