Ревизия мужественности: (раз)влечение различения
К оглавлению1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 1617 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84
85 86 87 88 89 90 91
В своем выступлении мне бы хотелось остановиться на тех формах и стратегиях поведения, которые приобрели статус «мужских» в работах отечественных исследователей. Точнее, на тех предпосылках, благодаря которым в российских исследованиях мужского, стало возможным появление таких концептуальных формаций как «архетипы мужской идентичности» (cм. Е. Мещеркина), «гегемонная мужественность» (напр. у Ж. Черновой) или идея «кризиса советской маскулинности» (см.: Е. Здравомыслова А. Темкина; А. Синельников).
Используя концеции плюралистичной мужественности, относительной мужественности и показательной мужественности, я попытаюсь показать, что остается в ходе анализа сложившихся или складывающихся практик за пределами выбранного концептуального круга.
Вместо попыток воспринимать и анализировать «мужское» (и «мужественное») как отдельный и отделённый феномен, мне бы хотелось сконцентироваться на контекстах, благодаря которым «мужское», собственно, и становится видимым. Подобное смещение фокуса аналитического зрения с «объекта» на его контекст, на мой взгляд, позволяет продемонстрировать то, что многообразные знаковые формы мужественности, призванные выступать частичным проявлением «более общего» явления, есть ни что иное как стратегическая фантазия, иллюзорная попытка скрыть фундаментальный факт отсутствия этого самого общего явления.
Пристальное внимание к оформлению — в прямом смысле этого слова — поверхностей «мужественности» позволяет установить те «цветовые» компоненты и комбинации, с помощью которых графический знак-контур оказывается в состоянии производить разнообразные смысловые эффекты.
Подобная принципиальная зависимость от другого, вернее, cамо наличие принципиально другого, как мне кажется, становится определяющим для формирования «относительной мужественности». Индивидуальность (от лат. individualis — ‘неделимый’) мужественности оказывается в принципе невозможной и относительность превращается в постоянное условие ее существования.
Как мне кажется, этот диалогизм идентичности, ее — идентичности — ориентированность вовне, ее постоянная формообразующая зависимость от Другого, короче — именно эта исходная разделённость, эта изначальная, так сказать, дивидуальность, заставляет несколько настороженно относиться к попыткам видеть в (женском) Другом лишь отражение кризиса (мужской) идентичности, своего рода параноидальные фантазии, призванные компенсировать собственные фобии и комплексы неполноценности, своего рода собственную несамодостаточность.
Преодоление исходной не-достаточности и не-полноценности, исходной фрагментированности и расчлененности является «внутренним импульсом» любой идентичности. Точнее — любая идентичность, понятая как та или иная социальная форма существования, при помощи которой субъект может рассчитывать на определенное узнавание / признание со стороны общества, призвана не столько восполнить и возместить эту не-полноценность, сколько скрыть это наличие отсутствия. И Другой, с принципиальной недостижимостью и непостижимостью его позиции, в этом процессе занимает не столько противоположный, запредельный фланг спектра идентификационных возможностей, сколько находится в основе самого процесса идентификации. Аппеляция к Другому становится способом ограничить собственное поле возможных идентичностей и придать им осмысленный («свои»/»чужие») характер, вне зависимости от исходного «анатомического материала» субъекта. В процессе этой ограничивающей аппеляции половая идентичность оказывается в тесной связи с остальными — «сексуальными», «национальными», «возрастными», «классовыми», «образовательными» и т.п. — нитями, собственно и составляющими ткань идентификационного материала.
Речь, конечно же, не о том, что формирование (негативного) образа Другого в процессе идентификации не зависит от половой принадлежности индивида. Речь о том, что в отсутствие Другого, способного обозначить пределы и лимиты субъекта, оказывается невозможной и (ретроспективная) локализация самого субъекта идентификации. Именно эта постоянная потребность в Другом, именно эта радикальная (или радикализованная?) оппозиционность «женственности», с помощью которой «мужественность» поддерживает видимость своей категориальной само-стоятельности, и превращает ее в «муже(N)ственность», где неизвестность N одновременно является и источником постоянного беспокойства и источником постоянной потребности к иллюзорной реставрации никогда не существовавшей «целостности», будь то целостность понятия или целостность идентичности.
А.В. Фролова (Москва)
В своем выступлении мне бы хотелось остановиться на тех формах и стратегиях поведения, которые приобрели статус «мужских» в работах отечественных исследователей. Точнее, на тех предпосылках, благодаря которым в российских исследованиях мужского, стало возможным появление таких концептуальных формаций как «архетипы мужской идентичности» (cм. Е. Мещеркина), «гегемонная мужественность» (напр. у Ж. Черновой) или идея «кризиса советской маскулинности» (см.: Е. Здравомыслова А. Темкина; А. Синельников).
Используя концеции плюралистичной мужественности, относительной мужественности и показательной мужественности, я попытаюсь показать, что остается в ходе анализа сложившихся или складывающихся практик за пределами выбранного концептуального круга.
Вместо попыток воспринимать и анализировать «мужское» (и «мужественное») как отдельный и отделённый феномен, мне бы хотелось сконцентироваться на контекстах, благодаря которым «мужское», собственно, и становится видимым. Подобное смещение фокуса аналитического зрения с «объекта» на его контекст, на мой взгляд, позволяет продемонстрировать то, что многообразные знаковые формы мужественности, призванные выступать частичным проявлением «более общего» явления, есть ни что иное как стратегическая фантазия, иллюзорная попытка скрыть фундаментальный факт отсутствия этого самого общего явления.
Пристальное внимание к оформлению — в прямом смысле этого слова — поверхностей «мужественности» позволяет установить те «цветовые» компоненты и комбинации, с помощью которых графический знак-контур оказывается в состоянии производить разнообразные смысловые эффекты.
Подобная принципиальная зависимость от другого, вернее, cамо наличие принципиально другого, как мне кажется, становится определяющим для формирования «относительной мужественности». Индивидуальность (от лат. individualis — ‘неделимый’) мужественности оказывается в принципе невозможной и относительность превращается в постоянное условие ее существования.
Как мне кажется, этот диалогизм идентичности, ее — идентичности — ориентированность вовне, ее постоянная формообразующая зависимость от Другого, короче — именно эта исходная разделённость, эта изначальная, так сказать, дивидуальность, заставляет несколько настороженно относиться к попыткам видеть в (женском) Другом лишь отражение кризиса (мужской) идентичности, своего рода параноидальные фантазии, призванные компенсировать собственные фобии и комплексы неполноценности, своего рода собственную несамодостаточность.
Преодоление исходной не-достаточности и не-полноценности, исходной фрагментированности и расчлененности является «внутренним импульсом» любой идентичности. Точнее — любая идентичность, понятая как та или иная социальная форма существования, при помощи которой субъект может рассчитывать на определенное узнавание / признание со стороны общества, призвана не столько восполнить и возместить эту не-полноценность, сколько скрыть это наличие отсутствия. И Другой, с принципиальной недостижимостью и непостижимостью его позиции, в этом процессе занимает не столько противоположный, запредельный фланг спектра идентификационных возможностей, сколько находится в основе самого процесса идентификации. Аппеляция к Другому становится способом ограничить собственное поле возможных идентичностей и придать им осмысленный («свои»/»чужие») характер, вне зависимости от исходного «анатомического материала» субъекта. В процессе этой ограничивающей аппеляции половая идентичность оказывается в тесной связи с остальными — «сексуальными», «национальными», «возрастными», «классовыми», «образовательными» и т.п. — нитями, собственно и составляющими ткань идентификационного материала.
Речь, конечно же, не о том, что формирование (негативного) образа Другого в процессе идентификации не зависит от половой принадлежности индивида. Речь о том, что в отсутствие Другого, способного обозначить пределы и лимиты субъекта, оказывается невозможной и (ретроспективная) локализация самого субъекта идентификации. Именно эта постоянная потребность в Другом, именно эта радикальная (или радикализованная?) оппозиционность «женственности», с помощью которой «мужественность» поддерживает видимость своей категориальной само-стоятельности, и превращает ее в «муже(N)ственность», где неизвестность N одновременно является и источником постоянного беспокойства и источником постоянной потребности к иллюзорной реставрации никогда не существовавшей «целостности», будь то целостность понятия или целостность идентичности.
А.В. Фролова (Москва)